Антон Фирсов
Девятигранник

Девятигранник (иногда используется название эннеаэдр) – это многогранникс девятью гранями. Существует 2606 видов выпуклыхдевятигранников, каждый из которых имеет свою уникальную конфигурацию вершин, рёбер и граней. Ни один из этих многогранников не является правильным.

Википедия

Случайных совпадений не существует. Совпадения требуют какого-то дополнительного объяснения, кроме утверждения о некой «случайности». За знаменательными совпадениями стоит необъяснимый естественными причинами принцип, название которому синхронистичность.

Карл Густав Юнг

Пролог

Все персонажи этой книги вымышлены, любое совпадение абсолютно случайно.

Сколько раз уже вам доводилось читать подобные строки? Десять? Пятьдесят? Сто? Абсолютно стандартная клишированная фраза, которой автор снимает с себя возможные юридические последствия своей литературной деятельности. Никто никогда в нее не вчитывался, и понять смысл не собирался. Но не в этот раз. Друзья. Давайте начнем читать эту книгу именно с пролога и постараемся вникнуть в скрытый смысл типичных фраз. Кто знает? Возможно, открывая для себя страницу за страницей, вам еще не раз захочется вернуться к самому началу и перечесть эти строки, но уже с новым содержанием. Учитывая знание, которое вы получите в процессе чтения. Я открою вам первый секрет, дорогие читатели. Книга, которую вы держите в руках, не совсем особенная. Скорее даже совсем НЕ особенная. Каждый из вас найдет в ней ответы на давно мучившие вас вопросы. Каждый вынесет из нее новый способ решения старых проблем. Но это будет потом, а сейчас давайте вернемся к первому предложению и разберем его по косточкам.

Все персонажи книги вымышлены. Ответьте, дорогие друзья, у вас тоже бывало ощущение, будто мы с вами персонажи огромной Книги Жизни? День за днем вписываем в нее страницу за страницей своими делами, достижениями, и даже своими мыслями. Все эти мини странички потом вклеиваются, вшиваются, добавляются в огромные тома, которые хранятся в гигантской непостижимой нашему разуму библиотеке. В той, где ничего и никогда не теряется. В той, откуда каждый при желании может взять для изучения нужную страницу и получить важную информацию. Для этого достаточно лишь уметь прикоснуться к этим Вселенским Знаниям.

Все персонажи книги вымышлены. Друзья, а что есть вымысел писателя как не попытка воссоздать возможную цепь развития событий. Неосознанное желание вписать в Книгу Жизни ту страницу, которая так и не была написана, но, тем не менее, возможно могла таковой стать? Ведь ежедневно и ежечасно миллиарды персонажей раз за разом делают выбор в ту или иную сторону и тем самым формируют общую для всех нас реальность. А представьте себе так на минуточку, что в различных сторонах нашего необъятного мира люди вдруг сделали иной выбор? Новый выбор слегка отличный от предыдущего? Эта длинная цепь событий приведет к тому, что текущая реальность изменится кардинально и решительно. И знаете что самое интересное? Мы – живущие здесь и сейчас – даже не поймем, что ситуация могла бы сложиться совершенно иначе. День за днем, минуту за минутой мы с вами, дорогие друзья, своими поступками формируем общую для всех реальность. И что характерно, первичные изменения нашей реальности начинаются с нас самих. Изменения общей картины мира начинаются с наших с вами личных изменений. И в конечном итоге формируют Книгу Жизни, о которой я писал выше.

А из всего вышесказанного можно сделать абсолютно простой вывод. Случайных совпадений не существует. От слова совсем. Все то, что мы с вами называем совпадением, везением либо невезением – всего лишь результаты наших ежечасных выборов. И ничего более. Мы все с вами участвуем в грандиозном по объему и масштабу квесте всех времен и народов. История, которую вы сейчас прочтете – самое яркое тому подтверждение.

Круг первый

Мария

С утра как-то все слишком достало. Я согласна, у меня каждый день совсем не праздник, но сегодня все как то особенно мерзко. Бывает у вас такое, что все ломается, валится из рук и настроение серое как цвет неба в октябре? Вот у меня как раз такой день. Будильник сегодня не зазвенел. Я и в мирное то время от этого обстоятельства завелась бы не на шутку, а тут как назло еще и день особенный. У младшего сына в школе контрольная, причем какая – то особенно важная. Кто их вообще придумывает эти особо важные контрольные. Ведь сидит кто-то и тратит свое время, думая, как бы детей нагрузить особенными контрольными. Как будто им обычных контрольных работ мало. А средняя дочь в Олимпиаде участвует. И везти ее для этой благой цели надо на другой край города. Тоже казалось бы тема для разговора. Вот у вас Олимпиада. Берите детей, организовывайте все и вперед. А по факту то все наоборот. Находят таких родителей как я безотказных и насилуют вволю. Хорошо хоть, что старший уже в том возрасте, кода его возить никуда не надо. Сам готов кого угодно повозить. И кстати возит регулярно. Только и слышишь от него «дай машину» и «дай машину». К отцу, главное, не подходит. А от меня не отлипает, пока ключи не получит. Вот и сегодня явился только под утро. Я еще одним глазом отметила, что четвертый час ночи. Утром хотела с ним, наконец, поговорить серьезно. И проспала. Пока мелкие дети делили ванную, я как могла по кухне побегала, что успела, то собрала на завтрак, чайник включила. У меня вообще этот сценарий до автоматизма отработан. Я всегда ко всему готова. Мама троих детей это в нынешнее время вроде как работник Балда из сказки Пушкина. Все могу, все умею. Дом на мне.

Еле успела себя привести в порядок, выскочили на улицу. Врываемся в машину, рассаживаемся, я поворачиваю ключ, а в ответ – тишина. Точно. Старший мой любитель красивой жизни забыл вчера фары выключить. Тихо ругаюсь, командую детям на выход и вызываю такси. Сейчас мы с ним покатаемся. В кармане куртки дребезжит телефон.

– Алло!

– Мария Степановна?

Этот тихий вкрадчивый голос принадлежит ненавистной мне математичке – той, что затеяла Олимпиаду.

– Да, Юлия Аркадьевна, здравствуйте!

– Как ваши дела? Уже выехали?

– Да вот как раз едем. Не волнуйтесь, будем вовремя.

– Да мне собственно, что волноваться? Это в первую очередь нужно вам, вашему ребенку. Но я не об этом. Вы ведь на машине?

– Да (внутри растет раздражение и предчувствие какой-то очередной подставы)

– Тогда будьте добры, сделайте небольшой крюк. У Сонечки Смирновой мама не может поехать. Захватите ее пожалуйте с собой.

Я испытываю огромное желание выругаться вслух. Небольшой крюк. Да как у нее язык то повернулся. Это мне из Медведково на метро Сокол и потом снова в Медведково. И это утром в час пик. Да мне б тогда просто успеть на Олимпиаду. Но пока я это все в голове кручу, губы сами собой послушно повторяют:

– Конечно, захватим. Дайте маме мой телефон. Мы созвонимся.

– А я уже дала. Я знала, что вы не откажете. Спасибо и удачи на Олимпиаде.

Последние слова она произносит особенно дежурно фальшиво. Вот честное слово, когда-нибудь я этой дамочке все выскажу, что внутри накопилось. А пока что поворачиваюсь к водителю и командую:

– У нас изменение маршрута. Сейчас внесу в телефон.

Тот в ответ флегматично кивает головой. Ему то что? Наши деньги – его время. Кстати! Время!

Лихорадочно быстро меняю в заказе маршрут, выхожу из программы и набираю номер мужа. Послушно жду, пока в трубке нудно и протяжно звучат длинные гудки. Потом наконец-то до боли родной голос неприветливо бурчит в трубку:

– Да. Что-то срочное?

– Нет, не очень, – я внутренне съеживаюсь. Начало разговора не располагает к информации, которую я хотела донести.

– Маша, – муж начинает говорить тихо и быстро, – у меня совещание через пять минут, и тебе об этом очень хорошо известно. (Еще бы мне неизвестно, я когда – то на этих совещаниях присутствовала). Если по делу, то говори, если просто поболтать, то я перезвоню, как только будет свободная минута.

Эх, мне бы сейчас заявить резко в ответ, что этих свободных минут у него с каждым днем для меня все меньше и меньше. Мне бы здесь и сейчас донести до него, что достало меня такое к себе мебельное отношение. Заорать, что я тоже человек и что на данный момент самый близкий ему человек. Вместо этого скороговоркой сообщаю.

– Костик, я буквально два словечка. Сегодня приходи пораньше, пожалуйста. Я мясо приготовлю твое любимое. Ты ведь помнишь, какая сегодня дата?

В ответ тягостное молчание. И чем дольше это молчание длится, тем острее я понимаю, что мой любимый муж и отец троих наших деток попросту забыл о годовщине нашего знакомства. О празднике, который мы исправно отмечали все эти годы нашей непростой совместной жизни.

– Да, Маша, – наконец выдавливает из себя мой благоверный, – конечно помню. Но тут такое дело…

– Не надо, – перебиваю его я, чтоб не дать ему еще и наговорить мне с три короба, – дела они всегда одинаковы. Ты как обычно за полночь? Еду как обычно в микроволновке оставлю. Хорошего тебе дня, милый.

И нажимаю на отбой. Вот ведь. А рука то трясется немного. Быстро набираю еще один номер.

– Алло, Амалия Павловна, вечер у меня освободился, вы все еще на массаж ко мне собираетесь? Ждете, не дождетесь? Ну, вот и отлично. Тогда в шесть часов я у вас. Хорошего дня.

Потом несколько раз моргаю, чтоб не разреветься в такси и начинаю думать об Олимпиаде, которая так нужна моему ребенку. Нет. Так дальше продолжаться не может.

Максим

Я даже не заметил, что окончательно стемнело. Мы со Светкой удрали от всех с выпускного вечера и решили сходить на озеро. Оно неподалеку, всего несколько минут ходу по тропинке через редкий лес. Наши одноклассники как-то очень быстро начали напиваться. Нам подобные компании никогда не нравились. Нет, ребят то чего зря винить. Прощание со школой – такое дело, только раз в жизни бывает. Все через это проходили. И, наверное, я бы тоже присоединился к друзьям, чтоб белой вороной не выглядеть, если б не Светка. Она как обычно незаметно подкралась ко мне сзади, наклонилась к самому уху и тихонько шепнула: – Давай сбежим?

Я никогда не мог спокойно слышать ее шепот. Он у нее какой – то мягкий, вкрадчивый и все же какие – то железные нотки в нем присутствуют. То есть слышать то ее приятно, но волей неволей начинаешь подчиняться. Наверное, вот таким голосом и очаровывали заблудившихся в ночном лесу путников женщины тролли из скандинавских саг. Я кстати очень большой поклонник всех этих древних сказаний. Одно время настолько увлекался, что даже на костюмные вечеринки ездил. Где совсем обычным делом было встретить какого-нибудь пьяного орка, самому при этом представиться в роли эльфа. Как вариант. Светлана почему-то этого моего увлечения не одобряла. Не то чтоб она мне запрещала или сцены закатывала. Ее удивляло, что я вместо того, чтоб с ней на концерт поехать, собирался весь вечер в лесу мечом шишки сшибать, думая, что прорубаю себе путь через копи гномов.

– Дон Кихот, – фыркала она, – такой большой мальчик, а все с мельницами воюешь.

В таких случаях я ехал на концерт какого-нибудь пианиста с мировым именем, а меч меня дожидался на стене в ножнах.

В общем, когда мы вышли из школы, начинало темнеть. Я вообще очень люблю июньские ночи. Они и на ночи то не похожи. Вот, к примеру, зимой. Половина жизни проходит в темноте. А тут не успел отгореть закат, как на другой стороне неба уже начинает колготиться серое невнятное свечение. Тьма рассасывается сама собой и ясно, что уже скоро буквально час максимум два и к нам снова вернется солнце. Да еще какое. Летнее. Ласковое. Жаркое.

– На озеро пойдем, – тихо, но со своими железными нотками произнесла Света, – хочется на воду посмотреть.

Я чуть было не ляпнул, что вроде поздновато уже на что-то смотреть. Темень скоро настанет кромешная. Но промолчал. А она протянула мне руку и крепко ее сжала.

– Пойдем, – добавила она и тряхнула челкой. Она всегда так делала, когда принимала очередное важное для себя решение.

Так мы и шли. Молча и держась за руки. И лишь когда мы буквально вплотную подошли к берегу а ноги стали утопать в мягком песке, Светка резко отпустила почти выдернула свою руку из моей ладони, повернулась ко мне лицом и, глядя на меня своими огромными глазами снизу вверх с вызовом произнесла:

– Хочу купаться. Ты со мной?

У меня отчего-то сразу пересохло во рту.

– У меня плавок нет, – глупо произнес я слегка охрипшим голосом.

– У меня тоже, – доверительно сообщила она и вдруг как то молниеносно выскользнула одновременно из красивого белого платья, сшитого специально для выпускного бала. Затем легко сбросила на песок туфли.

– Холодно, – она чуть поежилась и придвинулась ко мне почти вплотную, – ну, – она взяла двумя руками мою ладонь и прижала к своей щеке, – так и будешь стоять? А, капитан?

Она вдруг начала увеличиваться в росте, голос ее стал грубым и требовательным, она выпустила мою ладонь. Положила свою руку мне на плечо и начала с силой тормошить меня.

– Капитан! Товарищ капитан! Проснитесь!

Я открыл глаза, резко сел на кровати и огляделся. Первые лучи солнца пробивались через окно в палатке. Сильно пахло спиртом и чем-то еще затхлым.

– Товарищ капитан, вы велели разбудить, когда разведка вернется.

Рядом с моей койкой неуверенно мнется на месте молодой солдат. Дневальный. Как там его? Остроухов вроде. У нас только неделю как. Я кивнул головой, нащупал на койке флягу с водой, отвинтил крышку и сделал глоток. Так я всегда помогаю себе проснуться.

– Вернулись?

– Да, – в голосе нотки торжества и настороженности.

– Языка взяли.

С меня мгновенно слетают остатки сна, я набираю в ладонь немного воды из фляги, протираю ей лицо. Это бодрит. Не слишком, но это лучше, чем ничего. Такой радости как спать раздетым я не получал уже целую вечность. Поэтому времени на одевание тратить не приходится. Затем я быстро поднимаюсь с койки, подхватываю одной рукой бронежилет (он висит на металлической спинке), в другую руку беру автомат (он стоит тут же в изголовье) и быстрым шагом иду к выходу из палатки впереди дневального. Тот пытается не отстать, но видимо, это ему дается нелегко. Я слышу его сопенье и тяжелое дыханье. Да, парень. С такой слабой подготовкой тебе у нас придется трудновато.

– Они в медпункте, – слова солдату даются нелегко. Он и так еле за мной успевает. Поэтому я кивком головы показываю ему, что я его услышал и машу ему рукой, чтоб он возвращался на пост, не дожидаясь меня. Солдат замедляет шаг и сворачивает в другую сторону. А я иду в медпункт. Это еще одна палатка в нашем временном лагере. Ну, разве что чуть чище и менее прокуренная. При входе внутрь на пустом ящике сидит один из вернувшихся разведчиков. Автомат на коленях, за кажущейся расслабленностью буквально нутром я чувствую насколько человек, что называется готов к бою.

– Здравия желаю, – он поднимается, увидев меня, и рот его растягивается в довольной улыбке. Еще бы. Такую работу ребята провели. Все дело в том, что мы в этом бутылочном горле уже три с лишним неделе сидим. Наколочка такая поступила начальству, что из этого района будут уходить боевики. А тут рельеф такой, что другой дороги кроме как мимо нас у них попросту нет. Потому что идут они не налегке. Что-то важное с собой провезти собираются. И это непонятное «что-то» настолько всех наверху интересует, что нас по тревоге сюда десантировали, и мы половину ночи на месте укреплялись. И тут тишина. Никаких духов, никаких караванов. И что характерно, почти сразу же пропала связь со штабом. И вот сидим мы тут три недели, едим, что осталось, или что в горах найдем. Хорошо хоть, что родник с водой неподалеку нашли, не то давно бы тут передохли все. Днем вокруг тишина, а вот ночью наблюдается шевеление. Будто кто-то к нам присматривается. Никаких следов не оставляют, что характерно. Но такое ощущение, что нас крепко собираются прижать. Они же о нас тоже, скорее всего, мало знают. Кто мы, что мы сколько нас. Они думают и мы думаем. У кого думалка круче тот и выживет. Две ночи подряд группы уходили проверять, что это за шорохи такие в ночи нам слышатся. Безрезультатно. А сегодня вот притащили кого-то. Ай да разведка. Ай да молодцы. Хлопаю парня по плечу, он, продолжая улыбаться, садится на ящик.

Захожу внутрь. Там еще несколько таких же запыленных и улыбчивых парней, как и тот, с кем я только что поздоровался. Среди них на стуле связанный по рукам и ногам с кляпом во рту сидит еще один человек, одетый в ту же форму, что и на нас. Я удивленно смотрю на командира разведгруппы, тот в ответ, на мой взгляд, протягивает мне автомат. Точный брат близнец тех, что мы носим на себе.

– У него отобрали, – поясняет мне командир, – документов у него никаких. А оружие и обмундирование нашего производства.

Я перевожу взгляд на пленного, тот безучастно смотрит куда-то мимо меня. Такое ощущение, что он вообще где-то в другом месте и нас в упор не видит.

– Мы его на месте не допрашивали, – продолжает рассказывать мне разведчик, – он по тропе как по бульвару топал. Мы его повели немного, а как он за камень отошел по нужде, чуть придушили и сюда. Он вон, какой тощий мы даже не запыхались, пока его несли.

И после паузы спрашивает: – Переводчика будить?

– А зачем? – я в упор смотрю на связанного солдата, – оружие наше, форма наша, так что ж он и по-нашему не разговаривает? Ты ведь нас понимаешь?

Я подхожу вплотную и пристально смотрю в лицо пленному. У него чуть кривится в усмешке уголок рта.

– Понимаешь, – удовлетворенно тяну я, – и сейчас ты мне кое-что объяснишь.

– Вытащите кляп, – командую я.

Один из разведчиков ловко освобождает языка от тряпки во рту. Тот несколько раз прокашливается, потом сплевывает себе под ноги.

– Ну, – говорю я, – я жду.

– А чего ты ждешь? – голос у пленного чуть хриплый. Говорит он без акцента, – что я тебе открою страшную воинскую тайну как тот мальчиш Кибальчиш?

Он вдруг начинает смеяться и кашлять одновременно. Есть в этом что-то похожее на карканье ворона. Причем до того похожее, что я поневоле вздрагиваю.

– Я тебе открою тайну, капитан, – он не перестает смеяться и кашлять. Как же это меня начинает бесить, – вы к рассвету все тут сдохнете. Как собаки сдохнете. Никто вас сюда не звал, явились на нашу землю так в ней и останетесь. Ты думаешь, вас случайно сюда отправили? По доносу по наводке?

Он начинает смеяться все сильнее. И вместе с его смехом во мне начинает подниматься волна самого настоящего гнева.

– Без связи, без еды, без четкой задачи?

– Заткнись, – говорю вдруг я.

– Зачем заткнись? – удивляется он, – ты же поговорить хотел? Вот и поговори. О себе поговори. О молодой жене поговори. О детях своих поговори? Есть у тебя дети, Максим?

Я вздрагиваю и невольно оглядываюсь по сторонам. Как странно. В палатке не осталось разведчиков. Все они вышли?

Чья-то рука вдруг ложится мне на плечо. Я поворачиваюсь и с ужасом вижу, что пленный уже свободный от веревок стоит рядом со мной лицом к лицу. И это его рука сейчас возле моей шеи.

– Нет у тебя детей, капитан, – злобно шипит он мне, – и не будет. Потому что жена твоя боится тебя. Потому что ты всего лишь жалкий сумасшедший, который до сих пор в плену своей вечной войны. Зачем ты тогда не умер, Максим? Был бы сейчас мертвый герой, как и твой отец…

– Заткнись, – я сбрасываю его руку со своего плеча и в свою очередь хватаю его за горло, – заткнись, слышишь?

– Максим, – он вдруг жалобно смотрит на меня и хрипит, – Максим, Максим…

Голос его вдруг становится тонким и плаксивым. У меня перед глазами все плывет, очертания палатки теряют свою форму, и я вдруг с ужасом понимаю, что нахожусь сейчас в своей квартире. В своей спальне и руки мои сейчас на горле у женщины, которую я люблю больше всего на свете. Она хрипит и бьется, пытаясь вырваться. Я отшатываюсь назад и упираюсь спиной в стену. Светка бессильно сползает с кровати и на четвереньках медленно ползет к двери. А меня начинает трясти. Сначала слегка, потом сильнее и вот меня уже всего колотит, как в самый лютый мороз. Сам не знаю, чего я сейчас хочу больше всего на свете. Разрыдаться или умереть. Нет. Так дальше продолжаться не может.

Маргарита

Вверх. Вниз. Еще раз вверх. Еще раз вниз. Я медленно, смакуя каждый миг, опускаюсь и поднимаюсь. Какое же это удовольствие. Какое же это блаженство. Кто же это все придумал. Дыхание учащается. Где-то внутри начинает расти маленькое пламя, которое постепенно охватывает меня всю. От пяток до макушки. Руки и ноги начинают мелко трястись. Движения я уже не контролирую, и они становятся резкими, порывистыми. Вот сколько раз я уже испытывала подобные ощущения, а они как были для меня новыми и удивительными, так и остались. Вверх. Вниз. Быстрее. Еще быстрее. Голова уже полностью отключается от процесса, сознание где-то там внутри. Вообще нет никакого дела до всего, что происходит вокруг. Кажется, мне сейчас голову отрежь я и не замечу. Быстрее. Еще быстрее. Взрыв. Как будто внутри меня стартовал новогодний салют и меня всю с головы до ног охватили эти разноцветные огоньки. Тело сводит сладкой судорогой, стоны сами собой рвутся наружу, как же мне сейчас хорошо. Я без сил скатываюсь со своего мужчины и на недолгое время замираю.

– Марго, – Паша осторожно трогает меня ладонью, – ты там не совсем уснула?

– Ммм, – мычу я в ответ, – Саврасов, будь человеком, дай отдохнуть. Мне еще в зале сегодня с взрослыми тетками в салочки играть.

– Да мне то что, – фыркает мой сосед по кровати, – спи хоть до утра. Просто если ты сейчас не встанешь, то на работу опоздаем оба. Ты уже два часа как храпишь.

– Как два часа? – я рывком поднимаюсь на кровати, хватаю с тумбочки телефон. На его равнодушном экране время. 17.30.

– Одевайся, – вскакиваю с кровати и начинаю судорожно метаться по комнате в поисках трусов, носков и всего остального, что хаотично разбросано вокруг, – ты вообще с головой дружишь? Сейчас муж вернется. Зачем мне так долго спать дал? Вообще от своих анаболиков отупел?

– А чего сразу я? – Паша тоже одевается набегу, его вещи тоже, где попало. Ох, сколько раз я зарекалась, что буду аккуратнее раздеваться, да видно не судьба. Каждый раз крышу буквально сносит, ничего не соображаю, да и не нравился мне никогда этот педантизм и занудство. Мама помнится, мне в детстве постоянно мозг выклевывала, чтоб я в комнате прибиралась. Даже кукол заставляла по росту выстраивать. Я почему-то еще тогда в детстве себе сказала, что когда вырасту, то перестану вообще в комнате убираться. Наверно, это и мужа то больше всего раздражает сейчас. Муж! У двери предательски пискнул домофон. А это может значить только одно. То, что Сергей уже в подъезде. Паша замер и смотрит на меня. Я закрываю глаза и делаю три глубоких вдоха. Три секунды и решение само приходит в холодную голову.

– В душ! – командую я, и на цыпочках лечу в ванную.

– Прятаться? – уточняет Павел. Он почти уже оделся, только куртку свою спортивную держит в руке.

– Мыться, – огрызаюсь я, – будешь сантехником.

– Кем? – от удивления Паша даже рот приоткрыл. Вот интересно, все спортсмены такие медленно соображающие?

Я влетаю в ванную, открываю кран и слегка разбрызгиваю душем воду, создавая видимость аварии. Потом достаю под ванной чемоданчик с инструментами и вываливаю содержимое прямо на пол. Павла, который застрял в дверях и с интересом наблюдает за моими действиями, я хватаю за шиворот и вталкиваю внутрь.

Потом выскакиваю из ванной сама и бросаю ему через плечо: – Чини.

– Что чинить то? – Павел уже, похоже, понял, что от него требуется и копается в инструментах.

– Что хочешь, то и чини.

В этот самый момент дверь открывается и на пороге возникает мой Сережа. Причем, не один. За его спиной хихикает какая-то крашеная блондинка в более чем коротком платье и на вызывающе высоких каблуках. При виде меня лицо у моего мужа вытягивается.

– Привет, – выдавливает он из себя изо всех сил стараясь сохранять беззаботное выражение, – а ты что это не на работе?

– А у нас кран прорвало, – сухо отвечаю я, разглядывая девушку, которая перестала хихикать и теперь жмется за спиной у мужа, – я сантехника вызвала, сейчас он закончит и поеду.

И в свою очередь задаю встречный вопрос.

– А кто это с тобой, милый?

– Медсестра, – быстро отвечает Сергей. Реакции ему не занимать. Он у меня бывший боксер. Мы с ним познакомились на сборах в спортивном лагере. Кажется, с тех пор уже целая вечность прошла. Какой он тогда был. Какая я тогда была. А теперь…

– Заболел? – я выражаю лицом сочувствие, – а чего только медсестру вызвал, а не доктора?

– Витамины мне назначили, – сухо отвечает муж, – медсестра мне укол поставить пришла.

– Классная форма у нынешних медицинских работников, – я смотрю прямо в лицо девушке.

Та слегка краснеет, но тут же берет себя в руки.

– А у меня все с собой, – с вызовом отвечает она и показывает сумку, которую держит в руке. В ней действительно просвечивается что-то белое, похоже на медицинский халат, – не в спецодежде же мне по улицам разгуливать. Сейчас ваш сантехник ванную комнату освободит, и я переоденусь.

Слова «ваш сантехник» она едва заметно выделяет. Ровно настолько, что я все поняла, а до мужа не дошло. Умная девочка. Эх, дать бы тебе сейчас по рогам. Присматриваюсь к ней внимательней. Молоденькая совсем. Ну, может лет двадцать ей. Держится с вызовом, значит, не просто так на минутку зашла. Скорее всего, это затяжные отношения и на моего мужа у нее серьезные планы.

В эту минуту дверь в ванную открывается и на пороге появляется Павел. На лице выражение человека с честью выполнившего свой долг.

– Все сделал, – радостно отвечает он, – трубу прочистил, можете пользоваться.

– Ты же говорила, что кран прорвало, – язвительно произносит муж и поворачивается к «сантехнику», – я вам что-нибудь должен, товарищ мастер?

– Не, – Павел отрицательно трясет головой, – ваша жена уже рассчиталась.

На этих словах мой муж начинает хохотать. Громко, во всю ширину рта, я давно не видела его в таком веселом расположении духа. Потом я приглядываюсь к нему. Да у него же самая обычная истерика. Девушка медсестра пытается ему что-то негромко сказать, он жестом руки показывает ей, что ничего говорить не надо и продолжает смеяться. Так проходит минута за минутой. А дверь, кстати, еще не закрыта. Они как были на пороге так на нем и застряли. И я даже отсюда слышу, как смех моего мужа эхом разносится по всему подъезду. Решительно подхожу к нему и изо всех сил даю ему пощечину. Он как то хрюкает, перестает хохотать и смотрит на меня со смешанным чувством удивления и ненависти. Да. Самой настоящей ненависти. Потом он поворачивает голову к Павлу и спрашивает:

– Скажите, я не мог вас раньше где-то…

– Видеть? – заканчиваю я за него предложение, – видел наверняка. Он работает в той же поликлинике, что и твоя медсестра.

И уже обращаясь к Павлу, говорю: – За мной на выход.

Выхожу из квартиры, Павел семенит следом. Мы пешком спускаемся по лестнице, я толкаю дверь, выхожу на улицу и с наслаждением вдыхаю свежий майский воздух. Нет. Так дальше продолжаться не может.

Валентин

В офис я обычно прихожу раньше всех. Не потому, что боюсь опоздать. Просто не хочу опаздывать. У нас ведь как бывает – один раз опоздаешь и всю жизнь, потом носом будут тыкать. Так что лучше уж повода не давать. Хотя если быть честным, то кое-кому у нас в компании это постоянно сходит с рук. Вот, к примеру, Юля Розанова. Редкий день бывает у нее без опозданий. И что бы вы думали? Ругал ее кто-нибудь хоть раз? Да никогда. Ей, конечно, многое позволено. Она красивая. На нее многие засматриваются и наш босс в том числе. Интересно спит она с ним или нет? Я часто об этом думаю, особенно по ночам. И тогда эти мысли переходят в мучение. Ворочаюсь, целую ночь не могу заснуть. Иногда такое происходит, что об этом и рассказывать то стыдно. Даже маме. Я и не рассказываю. Это мой маленький секрет. Имею же я право на свои маленькие секреты? Имею. И знаете что? Хранить их внутри себя и иметь знание, доступное только тебе, это очень круто. Это добавляет значимости. Как, например, с тем случаем, когда Брусницкий опозорился перед начальством во время презентации. У него тогда во время выступления так живот схватило, что он прямо мимо стола с приглашенными инвесторами в туалет выбежал. И не добежал. Вот думаю сейчас об этом, и даже хихикать хочется от радости. Никто же не знает, что это я ему слабительного в кофе подсыпал. Да такую дозу, что ей коня можно было бы свалить. Он тогда несколько дней в больнице пролежал.

Я довольно откидываюсь на свой стул и жмурюсь от удовольствия. Как он тогда орал. Как на него тогда начальник злился. А поделом этому хлыщу. Он и в школе меня всегда унижал. Я когда увидел, что он в нашу компанию работать пришел, глазам своим не поверил. Вот надо мне было на другой конец города ездить, чтобы потом Брюса на работе встретить. Брюс – это его школьное прозвище, которым он всегда гордился. В общем, мне и до его прихода здесь несладко жилось, а теперь уж и подавно. Он ведь болтун, каких мало. И обо всех своих гадких приколах надо мной раззвонил на весь офис. И как на крючок в раздевалке меня повесил и сверху куртками прикрыл, и как в женскую раздевалку без трусов затолкал. Обо всем. Сволочь. Да его не пургеном его крысиным ядом надо было травить. Но всему свое время.

Дверь открывается и на пороге с ведром и тряпкой возникает наша уборщица тетя Клава. Она первая приходит в офис. Если не считать меня.

– Опять ни свет, ни заря явился, убогий? – беззлобно спрашивает она, – эх не спится тебе. Спал бы да спал.

– Не спится, тетя Клава, – я пожимаю плечами и на всякий случай улыбаюсь. Мало ли что. Вдруг она наябедничает, что я месяц назад мусор со стола выкинул не в общий контейнер, а в урну перед кабинетом босса? От нее всего можно ожидать. Вон как глазами меня ест. Прямо не уборщица, а прокурор.

Она между тем начинает нехотя елозить влажной тряпкой между столами.

– Жениться тебе надо, чудо ты дивное, – не в первый раз она заводит об этом разговор, – я ж тебе Любку свою сватала еще в позапрошлом году. Надо было тебе соглашаться. А теперь поздно. Замужем Любаша и ребеночка ждет.

Я недовольно морщусь, благо мерзкая бабка от меня отвернулась. Вот еще. Женить меня вздумала. На какой – то деревенской особе. Нам с мамой она не понравилась. Я тогда в позапрошлом году проследил за уборщицей, выяснил, где она живет и по совету мамы просидел в засаде целые выходные, чтоб все узнать о своей возможной невесте. И выяснил, что она, во-первых, толстая. Во-вторых, у нее рыжий цвет волос (а это, как известно, яркий признак вырождения) и в – третьих, совершенно не читает классиков. Ну, об этом я наверняка знать не мог, но мы с мамой пришли к однозначному выводу, что иначе, и быть не может.

Телефонный звонок прерывает ход моих мыслей. Мама звонит. Я беру трубку и говорю: – Алло.

– Валентин, – сегодня голос мамы звучит слабее, чем обычно, или это мне кажется?

– Да, мамочка.

– Ты добрался? Ты уже в учреждении?

Мамочка у меня по образованию филолог. Она преподавала словесность в школе, где я учился.

– Да, мама. Я уже за столом.

– Ты позавтракал и принял свои лекарства?

– Да, мама, не волнуйся все нормально.

– Нормально? Не лги мне, Валентин! Материнское сердце не обманешь! Мне прекрасно известно, что в последнее время ты пренебрегаешь кипяченым молоком, а это верный рак желудка в твои годы!

Я ненавижу кипяченое молоко. С детства. Еще, будучи маленьким мальчиком, я ненавидел его всей своей детской душой. И осторожно спаивал ненавистное питье нашему котенку. Закончилось это плохо для нас обоих. Мама, как обычно, обо всем узнала (она всегда обо всем узнает) и немедленно выставила котенка на улицу. Мои просьбы и слезы она попросту не заметила. И запретила мне впредь держать в доме любых животных. Однажды я ее все же ослушался…

– Мама, ты ошибаешься, – мирно отвечаю я, – я каждое утро выпиваю по половине стакана.

Но не кипячу его. Так и хочется мне добавить. Но я сдерживаюсь.

– Смотри, Валентин, – в голосе мамы появляются угрожающие нотки, – твоя ложь легко может свести меня в могилу. Ты вычистил свой костюм? Не забывай ухаживать за ним, помни, что это выходной костюм твоего отца. Изволь относиться бережно к его памяти.

– Да, мама. Я не забываю, мама.

– А этот ужасный Брусницкий? Он все еще работает с тобой в одном присутствии и постоянно тебя терроризирует? Я решительно настаиваю, чтобы ты переговорил со своим начальником (это слово звучит у нее с оттенком брезгливости) и потребовал прекратить произвол в отношении тебя.

– Я обязательно поговорю с ним, мама.

– Когда, Валентин? Когда ты наберешься духа? К этому времени я уже испущу свой дух, слышишь ты неблагодарное животное? Я, которая все эти годы холила и пестовала тебя, как…

Я опускаю руку с телефоном. Весь дальнейший монолог я знаю наизусть и с точностью до секунды могу спрогнозировать его завершение. Когда я вновь поднимаю телефон к уху, я слышу уже его окончание.

… А впрочем, живи, как знаешь. А я вынуждена прервать этот бесполезный разговор мне нужно принять лекарство. Но к этому диалогу мы еще вернемся.

В трубке короткие гудки.

Я опускаю телефон и вздрагиваю от неожиданности. Прямо на моем рабочем столе, вернее на его краю сидит и улыбается мне самым подлым образом мой школьный товарищ. Мой давний кошмарный сон. Брусницкий.

– Привет, Ляшкин, – дружелюбно обращается он ко мне.

– Я Ляшов, – угрюмо бурчу я в ответ.

– Да какая разница, – Брюс улыбается еще лучезарнее, – у меня к тебе дело на сто миллионов.

Так. Значит, будет о чем-то просить. И уж в этот раз я точно ему откажу. Пора ответить ему за все его оскорбления.

– Денег нет, – предупреждаю его я как можно тверже.

– Да нужны мне твои гроши, – с обидой отвечает он и, пригнувшись ко мне, говорит чуть тише, – ты хоть помнишь, что сегодня за день?

– А какой сегодня день? – я тоже почему-то начинаю говорить шепотом.

– Сегодня у Юли Розановой день рождения, – торжественно говорит Брюс и поднимает вверх указательный палец, – там тоже в курсе и хотят ее поздравить. Ты же заметил, что она у нас на особом положении.

Ах, сука. Значит, точно с боссом спит. Так я и знал. Но вслух говорю:

– Конечно, заметил. И что теперь?

– Надо поздравить, – резюмирует Брусницкий и разводит руками, – а поскольку ты у нас самый аккуратный с точки зрения товаров, то вся надежда только на тебя.

– Да, да, – мямлю я и вдруг меня осеняет, – подожди, у нее ведь в октябре день рождения. Перед днем учителя. Я как раз маму поздравлял и…

– Точно, – хлопает себя по лбу Брюс, – не день рождения, а именины. Теперь модно именины отмечать. Ты ж знаешь?

– Ну да, – отвечаю я.

– Вот и славно, – он хлопает меня по плечу, – значит, в обед дуй в магазин и минут за пять до окончания обеда здесь встречаемся. Встретим ее, когда она от начальства пойдет. Сначала они ее поздравят, потом мы всем отделом. Деньги тебе потом соберем. Ты уж там не жмись. Шампанское там, букет непременно. Можешь игрушку мягкую добавить. В общем, не мне тебя учить.

Он уходит, а я остаюсь думать о том, как все это пройдет. Ведь это конечно здорово, что такой шанс выпал. Вот будем мы поздравлять Юлию, и она обязательно спросит: «Кто же это купил такое хорошее Шампанское из натуральных продуктов как раз, такое как я люблю»? Брусницкий, конечно же, захочет все лавры себе присвоить и скажет, что это он все принес, но все остальные от такой несправедливости загудят и вытолкнут меня вперед. А Юлия тогда подойдет ко мне и скажет: «Валечка, я так ошибалась в отношении тебя. Я очень хочу познакомиться с твоей мамой. Я понравлюсь ей, и мы будем дружно жить втроем». Она переедет к нам с мамой, мы поставим ширму посреди комнаты, чтоб не мешать, когда мама отдыхает, а потом, когда мама увидит какая Юлия чистоплотная и хозяйственная, она разрешит нам переехать в квартиру, напротив, которую сдает мамина подруга Софья Марковна. А летом мы обязательно поедем все вместе на дачу, и нам вдвоем будет легче катать маму по лесу на коляске. Она очень любит лес, но не любит ходить по корням, а одному ее бывает очень тяжело возить. Вот вдвоем это совсем другое дело. А еще можно будет наконец-то поехать на море. Я его еще не видел, только в кино и на картинках. Очень хочется почему-то узнать, как оно пахнет. Нужно только придумать, куда именно в Сочи или в Крым, потому что…

– Заснул что ли?

Я вздрагиваю. Наверное, снова замечтался. Со мной такое бывает. Прихожу в себя только для того, чтобы снова чуть не потерять сознание. Сама Юлия сейчас стоит прямо передо мной и даже мне улыбается.

– Нет, – я пытаюсь, что-то сказать, а язык меня слушается плохо.

– Неважно, – Юлия слегка морщит нос, – Ляшкин, ты мне друг?

– Я Ляшов, – машинально поправляю ее я, и снова замираю, не зная, что ей ответить.

– Друг? – более требовательно спрашивает Юлия.

– Ммм, – я в ответ киваю головой.

– Тогда вот, – Юлия кладет мне на стол ворох бумаг, – у меня дело очень срочное, уехать надо, а за этот отчет с меня сегодня шкуру обещали спустить. Ты уж будь другом, проверь что там и, как и если что подправь, ты же умеешь. Потом его на стол в приемной положи, скажи, что Розанова передала. Ну, – она делается строгой, – справишься?

Я киваю головой и вдруг брякаю: – А к обеду вернешься?

Юлия, которая уже развернулась, чтобы уйти смотрит на меня через плечо с удивлением и непониманием.

– Ляшкин, – говорит она почти ласково, – я же тебе сказала, что неотложное дело. До обеда неотложные дела не заканчивают. Мне бы до вечера справиться. Давай, – она кивает на папку, – действуй. И чтоб мне за тебя потом не краснеть.

Стук ее каблуков отдается у меня в голове, словно удары молотком по крышке моего гроба. Брусницкий. Какой же он все – таки обманщик. Взять Брюса. С наслаждением подумал я. Взять за волосы. С силой ударить лицом о стену. И бить вот так раз за разом, пока лицо его не превратится в сплошное кровавое месиво, пока он не начнет зубы выплевывать один за другим, пока он…

– Чего подходила?

Я снова замечтался и теперь у моего стола снова Брусницкий. Сегодня ко мне просто паломничество какое-то.

– Я все знаю, – с обидой говорю я, – нет никаких именин, она уедет на целый день. А мне, – киваю головой на бумаги, – еще и работу свою подбросила.

– Ляшкин…

– Я Ляшов…

– Нет, – Брюс берет меня за шиворот и смотрит прямо в глаза, – Ты Ляшкин. Ты был и останешься Ляшкин. Тупой, жалкий и трусливый уродец, который сделает все, что ему велено. Пойдешь, как договорились и все купишь. Ты меня понял?

– Но Юлия…

– Она пошутила, – Брюс же сейчас нагло мне врет, я это чувствую, я это знаю, – она приедет, и мы ее поздравим. Если ты, конечно, не подведешь весь отдел и меня лично. А ты ведь помнишь, что бывает с теми, кто меня подводит лично?

Я молчу. Он отпускает мой воротник.

– Вот и умница. Хороший мальчик Валя. Без пяти два ты здесь с бутылкой и букетом. Опоздаешь хоть на минуту…

Я вздрагиваю.

– В общем, ты меня понял.

Он сильно хлопает меня по плечу и уходит. Я закрываю глаза. Нет. Так дальше продолжаться не может.

Эльвира

Хорошо спланированный день – это ключ к успеху. Попробуйте как-нибудь на себе этот простой способ улучшить свою жизнь. Встаньте на час раньше, чем обычно. Примите контрастный душ. И с ясной головой тщательно проанализируйте сегодняшний распорядок. Где в нем слабые места. Где в нем возможность для творческого подхода. Где в нем время для обязательной эмоциональной разгрузки. Отдыхать тоже надо. А то от работы можно и раньше времени в ящик сыграть. И вот когда вы целиком и полностью мысленно пройдете по всему заданному маршруту, считайте, что дело сделано наполовину. Наполовину – это потому, что, как правило, есть винтики, которые могут одним своим тупым поворотом отправить весь ваш наполеоновский план коту под хвост. Есть такие не побоюсь этого слова «уроды», которым и делать то ничего не надо для того, чтобы вам тупо подставить. И сидят они эти бездельники и спят и видят, как бы присвоить себе плоды вашего труда, вашей мозговой активности. И что характерно, им частенько это удается. Но не в моем случае. У меня эта банда проходимцев вышколена, как дворецкие в английских замках. Шаг влево, шаг вправо. Расстрел из рогатки. С ними иначе нельзя. Стоит только на минуту расслабиться – так и норовят соскочить с дела или вовсе его испортить. Строгий контроль с мое стороны и полное подчинение от них.

И сегодня после контрастного душа и обязательной медитации я как обычно начала подтягивать эти винтики. И как оказалось не зря.

– Дронов, здравствуй, родной. Я тут поступления просматривала, что у нас по делу Ивановой? Ты вроде мне еще три дня назад доложил, что вопрос решен. А по бумагам не складывается. Как объяснишь?

– Эльвира Натановна, я же вам докладывал. По основному долгу расчет произведен полностью.

– Это я вижу. Что с процентами, родной мой человек?

– Эльвира Натановна, – замялся мой подчиненный, – там такое дело…

– Слушаю внимательно.

– Ну, по факту заемщик не она.

– Да ты что, – изображаю удивление и скорбь.

– Да, – воодушевляется мой недалекий собеседник. Наверное, я была слишком убедительна в разыгрывании драмы, – кредит ее сын брал, а с ним недавно на стройке несчастный случай произошел и он…

– Дронов, – перебиваю я этот словесный поток, – давай по существу. Страховку он не оформил?

Молчание.

– Я не слышу ответа на поставленный вопрос.

– Нет, – наконец цедит Дронов, – отказался.

– А раз отказался, то пусть это будет уроком для всех хитрецов, которые хотят сэкономить пару тысяч на платеже и при этом не боятся подставить своих родственников. Езжай туда, бери пристава и решай вопрос. У него вроде машина осталась?

– Дочь, – сухо отвечают мне, – дочь у него осталась. Ее тоже описываем?

– Если будут принимать к оплате, то опишем. Даже не беспокойся. С места позвонишь, а сейчас бегом вопрос решать.

Кладу на стол телефон и с чувством выполненного долга потягиваюсь. Эх, как же здорово все-таки жить. За спиной слышу чьи-то неуверенные шаги. Разворачиваюсь на табуретке. И нос к носу сталкиваюсь с моим сыном.

– Доброе утро, мамочка, – он подходит и после какой-то неловкой паузы целует меня в щеку, которую я ему подставила.

– Привет, дефективный, – бодро отвечаю ему я и взъерошиваю ему прическу, – а подстричься то тебе не мешало бы, а то скоро косы заплетать будем.

– Это я для роли отращиваю, – сын осторожно снимает мою руку со своей макушки.

– У нас к выпускному вечеру готовится постановка спектакля «Евгений Онегин», я играю Ленского.

– Неудачника, – констатирую я, – даже тут выбрал, тряпку, а не роль.

– Почему это, – он вспыхивает до корней волос, – Ленский честный и порядочный. Он за любовь…

– Пристрелили его, – отмахиваюсь я от сына, – а остальное все меня не интересует. Если бы он был прав, то убил бы Онегина. А раз его убили, значит, он просто неудачник. Надо будет позвонить твоей классной даме, чтоб роль тебе другую дали.

– Зачем? – теперь он побледнел, – не надо. Ты не можешь…

– Я? – я встаю с табуретки и приближаюсь вплотную к сыну, – я чего-то не могу?

– Ну, мама, – кажется, что сейчас он заноет, – ну не надо ну я очень тебя прошу.

– Тряпка, – презрительно сквозь зубы тяну я, – весь в своего отца. Такой же никчемный. Такой же вечный слизняк. Хорошо, что хоть я у вас есть мужик в этой семейке.

– Очень хорошо.

Это еще один бесполезный член общества вмешался в наш разговор. Пока я с сыном провожу воспитательную работу, подкрался так сказать незаметно. Вот чего он меня так раздражает? Вроде бы выходила за него замуж, был мужчина, как мужчина. Нормальный такой. Что с ним сталось за эти годы, что он скукожился весь как старый башмак. Без слез не взглянешь. Ходит и нудит. Нудит и ходит. На сына не ори. В покое его оставь. Не ругайся. В доме не кури. Да если разобраться, то на самом деле это он воспитанием сына должен заниматься. Если он сам не учит, не воспитывает, то кто должен мужика растить, если не я. Как же он меня бесит иногда. Даже просто своим видом, своей походкой. Одеждой этой своей. Работой своей. Учитель рисования. Я думала, он художником станет. А он как был никто так никто и остался. И на все у него один ответ. «Не ругайся». Да если только захочу, я такой ор подниму, стекла в доме вылетят. На Марс. Я всегда права. И все, что есть мое.

– Тебе чего? – неприветливо гляжу я на суженого.

– И тебе доброе утро, Эльвирочка, – муж идет к раковине, споласкивает грязную чашку и ставит ее под кофе машину.

– Ты одевайся и иди, а то опоздаешь, – это он сыну. Сын словно только и ждал этой команды, буквально исчезает с глаз долой.

– Ну что ты к нему снова прицепилась? – миролюбиво начинает заводить свою шарманку муженек, – учится, по улицам не слоняется без дела, вот занятие любимое нашел. Что ты от него хочешь постоянно?

– Я? – на минуту я даже задыхаюсь от гнева, – да если я его не буду уму разуму учить, из него ничего толкового не выйдет. Будет что-то вроде тебя. Ни два, ни полтора. Ты бы, кстати, вместо того, чтобы вмешиваться, поддержал бы меня. А то от тебя слова умного не дождешься. Так ты если своих мыслей не имеешь, слушай, что другие говорят. И поддерживай.

– Может, мне и поколачивать его начать? – муж явно насмехается и меня это заводит еще сильнее.

– Если для дела, то можно и начать, – огрызаюсь в ответ, – мой папа мог по делу и подзатыльник дать и ничего. Только выросла умнее.

– А счастливее стала?

А вот это уже интересно. Никогда раньше муж в своей философии миролюбия не заходил так далеко? Это что? Рожденный ползать решил хлопать крыльями? Бунт на корабле? Надо в зародыше эту заразу выжечь.

– Ты со мной о счастье решил поговорить? – говорю как можно спокойнее и безмятежнее, – про рай в шалаше? Или мне тебе счета за квартиру отдать? Чтоб ты понял, что с твоей нищенской зарплатой ты можешь мыться раз в неделю, свет включать на полчаса в день и жить на десяти квадратных метрах?

Муж морщится лицом, но молчит. Нечем крыть этому нищеброду.

– Ты мне про мир во всем мире? А что ты сделал для этого мира? Ну, может картину нарисовал, чтоб народ восхитить, или расписал собор какой-нибудь? Что ты вообще сделал для мира, чтоб меня учить жить?

– Я учу детей видеть прекрасное, – тихо отвечает муж, – они на моих уроках познают красоту и имеют дерзновение ее выразить через холст.

– Можно я это запишу? – я складываю руки, и делаю одухотворенное лицо. Делаю вид, что смахиваю слезу умиления и продолжаю.

– Про прекрасное будущее и про холст мне очень понравилось. Холст я тебе регулярно покупаю сама. На средства, заработанные с твоей точки зрения некорректно. И это не мешает тебе на нем писать свои пейзажи. Если хочешь знать…

Звонит телефон. Начальник. С утра? Что-то срочное.

– У меня звонок, – быстро говорю я мужу, – но мы с тобой еще не закончили, – и уже в трубку, – слушаю, Сергей Борисович!

– Эльвира Натановна, у нас проблемы.

– Слушаю еще внимательней.

– Как можно внимательней, пожалуйста. Я тут читаю запрос из прокуратуры как раз по вашему профилю. Фамилия Иванов вам что-то говорит?

– Да, дело в производстве, сегодня как раз…

– Сегодня как раз приезжайте в офис, возьмите у секретаря все необходимые бумаги и поезжайте, голубушка, в прокуратуру. Там очень много всего написано, на месте разберетесь. Угрозы, шантаж, запугивания, превышение полномочий, в общем, есть о чем поразмыслить и вам и мне. Да, юриста с собой захватите обязательно. Ну, а после обеда ко мне, пожалуйста. У нас расширенное заседание Правления, на нем мы все вас и послушаем. Очень много вопросов к вам накопилось, голубушка.

В трубке гудки, а в голове гул. То, что босс меня называл «голубушка» это очень нехороший знак. Это отвратительный признак. В его устах это самое жуткое ругательство.

– Мне надо ехать, позже договорим, – не глядя на мужа, бросаю я и быстрым шагом иду одеваться.

– Что-то случилось?

– Не твое дело, – отрезаю я, – иди и рисуй.

Как же меня все это достало вокруг. Что за жизнь, когда вокруг только козлы и недотепы. Так больше продолжаться не может.

Настя

Больше всего на свете я люблю тишину. Наверное, поэтому и застряла в школьной библиотеке. Потому что ничего здесь нет кроме тишины. Ни денег, ни перспективы. Только книги и плакат «Не разговаривай громко! Ты в читальном зале!» Тишина и книги. Вот и вся моя жизнь. Читать я любила всегда. Читала днем, ночью, на прогулке на лавочке, дома в ванной, даже перед сном под одеялом лежа, тоже с фонариком читала. У меня очень здорово развито воображение. Я, например, очень придирчиво отношусь к фильмам, которые сняты по моим любимым книгам. С девчонками во дворе бывало, что до слез спорила. Они мне пытались доказать, что незачем столько времени над книгами просиживать, достаточно прийти в кино, там за полтора часа все содержание ярко красочно и доступно изложено. Глупые. Им почему-то казалось, что чтение для меня какой-то нелегкий труд, какая-то повинность, которую я сама себе навязала. А это не так. Это же целый мир. Мой собственный совершенно чудесный мир. И еще неизвестно, который из них настоящий. Тот, что вокруг нас или тот, что в моей душе. И в моем воображении артист, который играл де Бюсси, вовсе на него не похож. Ну, какой же Бюсси из Терлинского? Он в лучшем случае Монсоро. А то и вовсе Николя Давид. Почему этого никто не понимает, разве я одна это вижу?

Читать я, кстати, научилась поздно по современным меркам. Я почему-то очень плохо свое детство помню. Первые воспоминания только со второго класса школы приходят, да и те очень смутные. Но вот то, что я читать совсем не умела, я хорошо запомнила. Букв не знала. Это теперь требуют, чтобы ребенок еще до школы был продвинутый, и тесты заставляют проходить. Раньше все проще было. Ребенка приводили в школу за знаниями. И предполагалось, что у него их нет от слова совсем. Вот у меня их и не было. А еще я помню, что меня долго отучали говорить о себе в третьем лице. Настя хочет домой. Настя устала. Настя не хочет есть. Дети меня за это клевали какое-то время. Дети вообще очень сложные и удивительные существа. Способны они всем классом кормить и выхаживать раненого птенца, и с такой же радостью всем миром загоняют своего одноклассника, если он толстый, рыжий или просто не такой, как они. Непохожий. Мне вот за это «Настя хочет» доставалось.

Мама со мной возилась, но она много времени мне уделять не могла. Работала она много, а растила меня одна. Папа мой погиб в какой-то потасовке. Была какая-то драка дурная на железнодорожной станции и его кто-то случайно под проходящую электричку с платформы столкнул. Я тогда только родилась. Мама через два года снова замуж вышла. Но вот отчима я почему-то совсем не помню. Он ушел от нас, когда мне семь лет было как раз перед школой. Совсем вот не помню его, даже лица. Встречу на улице – не узнаю. Единственное, что мне хорошо запомнилось, это то, как мама рыдала после его ухода. Прощения у меня просила. За что? Я ее потом так и не спросила, а мама к этой теме не возвращалась. Даже имени его не упоминала. Вычеркнула из жизни за ненадобностью. А вот классная руководительница мной занималась очень много. Именно она мне любовь к чтению и привила. Читала я сначала сказки. Потом книги о путешествиях. Ну, а когда стала старше, то все любовные истории мира на себя примеряла. В мыслях своих была и Джульеттой, и Констанцией, и даже Дездемоной. И всегда у меня для каждой из героинь книжных наготове был счастливый финал. Отелло вдруг верил своей жене. Д, Артаньян успевал в монастырь до миледи, Монтекки и Капулетти мирились до того, как их дети умирали. Мне было очень жаль, что я так поздно родилась, и не успела сказать авторам книг несколько ласковых слов об их творчестве. Они бы точно свои книги переписали.

Единственное, что меня очень глубоко ранило, это осознание того, что жизнь вокруг нас так сильно отличается от того, что написано в книгах. Иногда у меня бывало такое ощущение, что всех хороших и благородных людей каким-то образом вырвали из нашей реальности для того, чтобы отправить их на книжные полки. И мир без них лишился малой части их тепла, доброты и благородства. Одно время я очень полюбила театральные постановки. Вернее, театральные постановки в одном отдельно взятом театре. Я в то время на втором курсе педагогического университета училась. Хотела стать психологом. Да таким, что будет «чувства добрые» в душах пробуждать. Был у меня такой идеалистический сценарий развития мира. Ну, в общем, не об этом сейчас. Однажды подруга попросила меня помочь ей реквизит в театр наш студенческий донести. А так как раз полным ходом шла подготовка к «Алым Парусам». И так уж получилось, что капитан Грей ну вот всеми родинками был таким, каким я его себе представляла. И говорил так, как я хотела, и двигался. Ну, в общем, простояла я до конца репетиции с открытым ртом за кулисами, да так и повадилась в театр ходить в любую свободную минуту. А уж о премьерах и говорить нечего. На каждую, как восторженная голубка, с букетом цветов и в первый ряд. Три года подряд пропадала в этом театре. Но ни в чем участия не принимала. Тихо, как мышка норушка, сидела в углу зала и любовалась своим Артуром. Его, как и Грея, звали Артур. Веселый. Сильный. Душа компании. Я в его присутствии дар речи теряла. Максимум, что могла вымолвить это «спасибо за игру», когда букет ему вручала. Старалась, как могла, на глаза ему не лезть. Просто им любовалась. Странно, но никаких плотских чувств он во мне не вызывал. Во мне вообще почему-то мужчины никаких эмоций не вызывают, которые в принципе должны вызывать в любой полнозрелой девушке. Я на это внимание обратила случайно, когда начала для себя анализировать, не влюбилась ли я в этого артиста? Нет. Ну, вот никаких фантазий кроме прогулок под луной он у меня не вызывал. Я забеспокоилась, вдруг я, как теперь принято говорить, нетрадиционной ориентации? Нет. Прислушалась к ощущениям, никаких желаний девушки во мне не будят. Пожала плечами, решила не задумываться раньше времени о таких вещах. Время, думаю, само все по местам расставит. Оно и расставило. Как – то вечером после репетиции (а это было как раз перед майскими праздниками) я как обычно домой пошла. Через парк. Вдруг сзади шаги такие быстрые, догоняет меня кто-то. Я обернулась без испуга, кого мне бояться на территории университета. Скорее любопытно стало. Впервые за столько лет я по этой тропинке не одна иду. Обернулась, да так и замерла. Бежит за мной Артур и в руке у него алая роза. Символ любви большой и страстной. Я стою. В ногах сил ровно столько чтоб не упасть. Идти не могу совсем. Так меня он взволновал бегущий с розой, что у меня остатки самообладания куда-то в землю ушли.

Он как увидел, что я остановилась, тоже шаг замедлил. Подошел уже совсем не спеша. Уверенной такой походкой.

– Ну, – говорит, – привет тебе, тайная поклонница номер один, – и розу эту мне протягивает.

А у меня настолько шум в голове, что я даже руку поднять не могу. Стою как столб, и глазами хлопаю.

Он засмеялся, розу эту бросил к моим ногам.

– Принцесса, – смеется, – цветы к вашим стопам.

– Прогуляемся вместе под луной?

Вот не так, совсем не так я себе это представляла. И тон у него стал какой-то небрежный. Хозяйский. Мне даже показалось, что я уже когда-то этот тон слышала. И вздрогнула. Он это движение по-своему истолковал.

– Холодно? – спрашивает, да с таким показным участием, что меня чуть не стошнило. Попробовал он меня за плечи обнять, а меня вдруг еще сильнее затрясло. Как в мороз. Он удивился: – Чего трясешься? – спрашивает. И так быстро по сторонам глазами скользнул.

– А ну, пойдем, – говорит, – согреемся сейчас оба.

Мне бы закричать или еще что-то предпринять. Я на него какими-то другими глазами посмотрела и до того он мне мерзким показался, что я даже застонала. Он услышал, приосанился, и совсем осмелел. Руками начал по телу шарить, шептать что-то на ухо, а у меня одна мысль: «Меня сейчас вырвет». Как в тумане я была. Плохо, что соображала. Он меня прямо на траву уложил рядом с тропинкой. Ничего не придумывал. Юбку задрал на живот, трусы так ловко стянул, хоть и помощи от меня не было ему. Я как кукла была. Делала все как в тумане. Не сопротивлялась. А что он говорил уже и не помню. Помню только боль и постоянное чувство тошноты.

Очнулась от холода. Артура рядом нет. Я кое-как оделась, траву и землю отряхнула и побрела куда шла. Домой не рискнула прийти, пошла к подруге в общежитие. Та меня увидела, ахнула и с расспросами. Может, в милицию, говорит? Я головой потрясла и говорю, что все нормально. Никакой милиции не надо. И спать. Артура с тех пор я больше не видела. Он из университета перевелся в другой город. Через три недели я поняла, что беременная. Еле успела до родов университет закончить. С мамой разговор был еще тот. Я ей такую историю слезную выдала, не зря же я столько лет книги до дыр зачитывала. С моих слов отец моего ребенка сразу после первой нашей ночи ушел в армию да там и сгинул при выполнении интернационального долга. А поскольку рос и воспитывался он в детском доме, то никаких родственников у него нет. Фотографию я выпросила у одной своей подруги из университета и предъявила ее маме вместе с кучей написанных собственноручно самой же себе писем.

А потом родилась Полина. А потом умерла мама. На работу мне устроиться нормальную не получилось. Маму с ребенком никто у себя в штате видеть не хотел. Удалось временно устроиться в школу неподалеку библиотекарем да там, и задержалась на долгие годы. По совместительству устроилась, и полы в школе мыть кое-как на жизнь нам хватает. Мужчины на меня заглядываются, на свидания зовут. А я не могу. Как представлю, что кто-то рядом идет и за руку меня держит, сразу тошнота. Одно меня беспокоит. То, что дочка моя так же как я в свое время в книги, сейчас в телефон с головой ушла. А это уже критично. И так дальше продолжаться не может.

Егор

– Ну, как мы сегодня себя чувствуем?

Доктор равнодушно просматривает пухлую пачку с моими многочисленными выписками и анализами. Снова у меня лечащий врач поменялся. Надо будет жалобу написать. Это, какое – то недоразумение жизненное. У меня такое ощущение, что ему вообще до лампады мое состояние. Дежурные вопросы задает и ждет, что я ему так же дежурно отвечать буду. Не дождется. Он просто меня впервые видит и не знает, что мне хорошо известны мои права. Вообще как-то странно. В этой поликлинике точно такая же текучка, как и предыдущей. И в той, что была прежде. И в той, что была до нее. Один врач меня берет, потом почему-то назначают мне другого лечащего врача, потом следующего. Что вообще происходит с нашей медициной? Почему никто не может помочь человеку встать на ноги? И они еще называются носителями благородной профессии. Клятву Гиппократа дают. А на деле полное бездушие и выкачивание денег.

– Сегодня, как и всегда, – неторопливо, как школьнику, начинаю объяснять свое состояние, – доктор, ты вы же читаете, у вас все перед глазами. Как вы думаете, как я вообще могу себя чувствовать с такими проблемами? И, кстати, куда снова подевался мой лечащий врач? Где Антон Борисович? Что за порядки у вас в клинике? Почему я должен каждый раз как школьник пересказывать все заново?

– Да вы успокойтесь, Егор Тимофеевич, – врач перестает копаться в моих бумагах и наконец-то впервые смотрит на меня с каким-то новым интересом, – Антон Борисович ушел в отпуск за свой счет. Мне он передал вас как пациента соответствующего моему профилю. Зовут меня Аркадий Иванович. Я тут просмотрел ваше, – он указывает рукой на папку с документами, – досье. Удивительный случай, доложу я вам.

– А Иван Алексеевич заболел, – язвительно подхватываю я, – а у Ирины Станиславовны переквалификация и она мной заниматься не успевает. Вы что меня за кого принимаете? Думаете, я не понимаю ничего? Да я с детства по врачам хожу, я всех вас насквозь вижу и штучки ваши наизусть знаю. Не можете мне помочь так и скажите. Сейчас, слава Богу, не то время. Можно найти и другую клинику.

– И другую, и следующую клинику, – подхватывает мой энтузиазм Аркадий Иванович, – и в Германию уехать, и в Израиль улететь. Все возможно. Весь мир для вас. Путешествуйте, наслаждайтесь жизнью. А вы вот все лечитесь и лечитесь.

Я даже умолк. У меня просто слов нет. Это какая же наглость с его стороны так глумиться над больным человеком. Но я беру себя в руки. Надо поставить его на место, но без эмоций. Холодными точными фактами. А то хорошо, что я попался этому бездушному роботу. А кто-то другой с более слабыми нервами мог бы и расстроиться.

– Скажите, а вы, правда, врач? – стараюсь сдержать сарказм.

– Вам диплом показать или на слово поверите?

Он полностью копирует мою интонацию. Ну, что ж. Мы принимаем бой? Ну, держись, Айболит. Нашел ты своего Бармалея.

– И вполне себе так допускаете, что болезнь требует лечения?

– Прежде всего, болезнь нужно правильно диагностировать, и лишь потом приступать к ее лечению. Если во время приступа гастрита вы вдруг решите, что у вас астма и начнете ее лечить, никакой пользы от подобного лечения вы не увидите.

– А разрешите уточнить, каким это таким образом этот свой тезис вы относите ко мне?

– А самым прямым, – он открывает папку с моей историей болезни, переворачивает несколько страниц и удовлетворенно кивает головой, – вот. Как наиболее яркий пример. Вам три года назад аппендикс удалили. Так?

– Так, – мне этот врач начинает импонировать, – никто на моей памяти так глубоко в мою проблему не вникал.

– Я, Егор Тимофеевич, взял на себя труд и связался с клиникой, где вы оперировались. Мне показалось интересным то, что записал хирург в ваш анамнез, и я с ним разговаривал. Он очень хорошо вас запомнил. Да и не только он, оказывается. Вы там всю бригаду до колик довели.

– Это чем же я их там зацепил?

– Да никто их них не мог припомнить, чтобы раньше кто-то настаивал на операции при отсутствии явных показаний. Что это у вас за радость такая оперироваться по подозрению?

– Да у меня живот болел! Да если бы у вас так болел…

– Если бы у меня так болел живот, я бы точно сам себе диагнозы не ставил. Гланды вы тоже себе на всякий случай удалили?

– Ну, да. А что? В конце концов, это прогрессивно.… Послушайте, что вы мне все время указываете, что мне делать и что мне не делать? Сюда я обратился совершенно по другому поводу. Я, безусловно, ценю, что вы так глубоко изучили мое личное дело, но к данному случаю это никакого отношения не имеет.

– Еще как имеет, Егор Тимофеевич, все, что я узнал о вас, дает мне возможность с уверенностью говорить, что вы мой и только мой пациент.

– В смысле?

– Ну, ваше лечение это сугубо моя специализация.

– Подождите, – у меня мгновенно пересыхает во рту, – неужели… вы онколог?

У меня даже круги перед глазами поплыли. Вот ведь. Так и знал. Я предчувствовал. Но, надеюсь, все еще на ранней стадии и я успею…

– Нет, – врач поднимает обе руки вверх и улыбается самым добрым образом, – я не онколог. Я…

Он достает из кармана белого халата визитную карточку. Черная визитка с золотом. Очень приятная на ощупь бумага. На ней написано. Душиц Аркадий Иванович. Врач – психотерапевт. Ух. Ну, слава Богу. Я радостно улыбаюсь, потом вдруг до меня доходит процесс осознания.

– Подождите, – я трясу перед собой этим клочком бумаги, – вы меня в сумасшедшие записали?

– Ну, отчего ж так сразу, – врач улыбается, – разница между психотерапевтом и психиатром все же существует. Но ход ваших мыслей мне начинает нравиться, – добавляет он.

– Да я вас, – сказать, что я в ярости, значит не сказать ничего, – да я в суд… да я вас в порошок…вот это, – я трясу у него перед носом визитной карточкой, – я возьму с собой.

И уже от самой двери, оборачиваясь, добавляю: – Для суда.

Ухожу, громко хлопая дверью. Выхожу на улицу, с жадностью глотаю свежий воздух. Потом достаю из кармана куртки телефон и набираю номер.

– Алло, – это мама. Кто же, как не она меня всегда выслушает.

– Мама, это я.

– Да я знаю, что это ты. У меня ж определитель. Как и у всех. Что стряслось на этот раз, горе ты мое луковое?

Она меня так называет, сколько себя помню. Вот всю мою жизнь. Ну, да, так получалось, что от меня больше неприятностей было, чем радостей. Но я – то чем виноват? То ногу сломаю на уроке физкультуры. Там слишком сильно канат раскачали, и я с него упал. То вместе с отрядом в лагере рыбой отравлюсь. То чесотку из строй отряда привезу. И всегда вот такие интонации. «Что случилось, горе луковое».

– Мама, я из клиники. Там тоже отказались обследовать полностью.

– Сынок, – мама вздыхает, – это уж, какая по счету то? Может, хватит ерундой заниматься. Уж жил бы себе. Женился бы и наверняка глупость то из головы и вышла. На работу нормальную устройся. Ты же учился все – таки. А застрял в этих своих электриках.

– Ерундой, – мне вот обидно становится до слез, – и ты меня тоже психом считаешь?

– Это что значит тоже? – мама насторожилась, – ну говори что там у тебя?

Выслушав меня, она вместо того, чтоб возмутиться вместе со мной, неожиданно заявляет: – А это кстати дело. Ты б Егорушка сходил к этому доктору. Он то и поможет.

– И ты, мама, – со слезами в голосе почти кричу я, – и ты с ними всеми заодно. Вы ж меня все ненавидите. Вам же я как бельмо на глазу. Что болею всегда, в истории всякие попадаю. Вам бы только от меня избавиться, чтоб не звонил и не тревожил. Денег вот чтоб не занимал. Вы же все…

В трубке короткие гудки. Мама как всегда меня не выслушала. Конечно, она теперь будет брату моему звонить. Он же уважаемый человек, не то, что я. Я это мусор. С тех самых пор как они второго сына родили, я для них мусор. Нет. Я с силой швыряю телефон на асфальт, он разлетается на кучу осколков. Так дальше продолжаться не может.

Борис

– Здравствуйте, дорогие подписчики моего канала. На связи снова супер папа Боря! К сожалению, некоторое время я был занят и не мог радовать вас своими сюжетами, но сегодня я наконец-то снова с вами и мы совершим увлекательное путешествие по весеннему лесу. Отыщем в нем старое озеро, возможно вода в нем уже настолько теплая, что можно будет искупаться. Проверим, что нового появилось на редких опушках лесной чащи с прошлой осени. И возможно именно в этот раз нам удастся найти следы снежного человека, который непременно обитает именно в нашем лесу. А помогут мне совершить это увлекательное весеннее путешествие как обычно два пирата. Костя и Женя.

Камера берет крупным планом лицо мальчика лет десяти, который спит, уткнувшись лицом в подушку.

– Костя! Костя!

Мальчик хватается обеими руками за подушку и накрывается ей с головой. Рука оператора поднимает подушку и выбрасывает ее далеко в угол комнаты.

– Прекрати спасть! Просто невозможно спать, если впереди нас ждет увлекательный день с прогулками по лесу.

Пауза.

– И разумеется самый настоящий пиратский завтрак с гамбургерами в нашей традиционной пиратской забегаловке.

Мальчик немедленно садится на кровати, таращит заспанные глаза и уточняет: – Про гамбургеры это мне не приснилось?

– Приснится, если немедленно не встанешь.

Ребенок, просияв лицом, вскакивает с кровати (она кстати оформлена как пиратский корабль) влезает ногами в тапочки и бежит со всех ног в ванную с криками «Ура».

– Итак, мои дорогие подписчики и подписчицы, перед нами стоит еще одна задача – разбудить второго пирата, и тут нам нужна будет маленькая хитрость, потому что этот пират не так уж и любит кушать.

Камера перед дверью в комнату. На двери большой плакат с единорогом. Рука толкает дверь, камера вплывает в детскую комнату, сплошь завешанную заставленную самыми различными игрушками единорогов разного цвета и размера. На стенах плакаты с таким же животным. Вновь крупный план берет девочку, которая мирно спит в кровати, обнимая еще одну игрушку. Конечно, это тоже единорог.

– Женя! (голос оператора загадочный) Женя!! Вставай, Женя! Нас ждут пиратские клады!

– Я не хочу клады, – отвечает девочка и становится ясно, что она не спит, а притворяется спящей.

– Но, Женя! – голос становится еще более таинственный, – разве ты не хочешь стать настоящим пиратом и вдохнуть этот воздух приключений?

– Я не хочу быть пиратом, я хочу быть принцессой, – девочка открывает глаза и высовывает язык.

– А может ты хотела бы стать принцессой пиратов? – оператор не теряет надежды.

– Не хотела бы, – отрезает девочка, – принцесс пиратов не бывает.

– Еще как бывает, – оператор не сдается.

– А вот не бывает, – девочка садится на кровати, не выпуская из рук единорога, – потому что принцессы живут в замках в лесу и ждут принцев, а пираты плавают на кораблях, пьют ром, дерутся и плохо пахнут.

– О, – оживляется оператор, – как раз сегодня нам предстоит экспедиция в лес и я, пожалуй, проверю, нет ли там пустующего замка, в котором когда то жила принцесса.

– Серьезно? – девочка делает большие глаза и отпускает единорога.

– Очень серьезно, – доверительно сообщает оператор, – это самая большая тайна, которую сегодня мы попробуем раскрыть. Есть ли в нашем лесу замок принцессы.

– Хочу замок, хочу замок, – девочка начинает прыгать на кровати и хлопать в ладоши, – если мы его найдем, я останусь там жить!

– Безусловно, – обещает оператор, – но надо собираться быстрее, потому что наш замок могут захватить другие девочки, которые тоже хотят стать принцессами.

Девочка убегает в ванную не переставая верещать от радости. Где то на втором плане слышно, как они делят с братом ванную комнату.

– Дорогие зрители, если вам нравится наш канал, ставьте скорее лайки и подписывайтесь на канал супер папа Боря. А мы сейчас пока отправимся к доброй волшебнице, которая спит в своей тайной спальне овеянная ароматами всяких магических зелий и, безусловно, обрадуется нашему сюрпризу – походу в весенний лес.

Оператор заходит в очередную комнату. Здесь все предельно аккуратно, чисто. На язык просится слово «стерильно». Белая спальня, белые легкие шторы. На белой кровати спит женщина, при появлении оператора, она слегка приоткрывает глаза и улыбается краешком губ.

– А… супер папа пришел. Поцеловать перед трудами праведными?

– Нет! – в голосе оператора появляется та же прежняя таинственность, – сегодня мы идем лес искать пиратские сокровища и замок принцессы! В общем, что найдем, то наше. День, какой сегодня солнечный! Красота!

– Подожди! – женщина открывает глаза и резко садится на кровати, – какой сегодня день? Ты почему не на работе?

– Так воскресенье же, – голос оператора все еще таинственный, но в нем появляется беспокойство.

– А ну гаси шарманку, – приказным тоном говорит женщина, рывком садится на кровати и хватает телефон, – ты вообще в курсе супер ты папа, что у тебя с утра сегодня запись до 16.00

Камера выключается. Я непонимающе гляжу на жену.

– Какая запись? Сегодня, какое число?

– Двадцать второе, дубина, – с чувством говорит мне жена, – Ох, Сергеев, ты меня своими приколами в гроб вгонишь.

Она бросает взгляд на часы и чуть смягчается: – Ну, ничего. Оксану я перенесу на понедельник, а Иван Сергеевич тогда в 16.00 приедет, он как раз хотел приехать, чем позже, тем лучше. Так что не все еще потеряно в датском королевстве. Давай, Сергеев, бегом. И в следующий раз давай внимательней.

– Да какой следующий раз? – меня это как то зацепило, – воскресенье же. У меня вообще выходные должны быть?

– Ну, Боря, – жена встает и обнимает меня, – ну, во-первых, они очень просили тебя принять их, а по будним дням к тебе не попасть. А во-вторых, это же твоя работа, твой хлеб. Ты ж у нас один кормилец, вот и давай. Трудись.

– Таня, я же так совсем озверею, – у меня начинает нарастать какое-то глухое раздражение. На свою жену. На свою работу. На себя за то, что я так и не научился отстаивать свою точку мнения. На все вокруг, – что ж мне ни на что нельзя больше смотреть, как на чужие зубы?

– Вечером приедешь, и смотри себе сколько угодно, – успокаивающе отвечает мне Татьяна, – ты сегодня освободишься часов в семь, это не так поздно. И смотри себе на здоровье. А хочешь в лес свой иди. Работа, – она поднимает вверх указательный палец, – это святое.

– Работа может быть разной, – защищаюсь я, но уже как то вяло, без огонька, – вот у меня одноклассник. Он блоггер. У него канал. Так он за рекламу не меньше меня поднимает.

– Каждому свое, – пожимает плечами жена и легонько толкает меня к выходу из комнаты, – давай, блоггер, чеши одеваться, а то не успеешь вовремя.

Выхожу из комнаты жены с какой-то немой обреченностью. Значит, еще один пустой и никакой день. Я, конечно, все понимаю, я умею считать деньги и знаю – раз так у меня все здорово сложилось в стоматологии, то зачем искать что-то другое для заработка? И на самом деле я спокойно на это все смотрел. Ну, работа, значит, работа. И надо работать пока есть заказы. Потому, что тех, у кого этих заказов нет, хоть пруд пруди. А у меня дни расписаны на две недели вперед. Значит, я востребованный и успешный специалист. Только вот при всем этом, почему же мне так грустно? На пороге сталкиваюсь нос к носу с пиратом Костей и принцессой Женей. Они уже собраны, одеты. Только ботинки пока не обували, но уже годны для использования. У Кости с собой наготове кривой пиратский меч, а у Жени подмышкой любимый единорог по имени Жора. Я сажусь на корточки перед ними и развожу руками.

– Не получается лес, друзья, у папы работа срочная.

– Ну, как всегда, – тянет сын, а дочка недовольно подживает губы.

– Но я нашел выход! – я поднимаю вверх палец, дети чуть встрепенулись, – в пиратской забегаловке вас покормит мама, а я по дороге с работы заеду в магазин игрушек и посмотрю, нет ли так чего-нибудь для настоящих принцесс. Чтоб в следующее воскресенье мы были готовы совершить это наше большое путешествие в лес.

Дети с благодарными криками вешаются мне на шею. А я с горечью думаю о том, что живу сейчас совсем не своей жизнью. И что так дальше продолжаться не может.

Юлия

– Вот еще смотри, – Наташа протянула мне телефон. С экрана на меня смотрел жгучий брюнет с пронзительно оливковыми глазами, орлиным носом и острым подбородком.

– Челентано, – победно добавила Наташа, – глянь, что о себе пишет.

– Писать он может что угодно, – засомневалась я, – по факту то не проверишь.

– Еще как проверишь, – подруга громко и вкусно откусила кусок яблока и начала хрустеть им на всю комнату, – у меня сосед Пашка Андреев, он в милиции, в смысле в полиции работает. Подойду к нему с вопросом – он пробьет человечка. Мне точно не откажет.

– Да глупости все это, – отмахнулась я, – весь этот Интернет – это одна большая глупость. Все друг другу врут, сами не знают для чего.

– Как раз знают, – хохотнула Наташка, – но дело тут даже не в этом. Дело в том, с каким настроением ты здесь находишься. Кого ты хочешь найти здесь. Это ведь тоже что-то вроде территории выбора. Я вот тоже со своим познакомилась через Интернет. И ничего. Шестой год живем. И двоих детей родили.

– Ты – особый случай, – вздохнула я, – тебе еще моя бабушка счастливое замужество и троих детей нагадала.

– Эй, – Наташка перестала жевать и посмотрела на меня с удивлением, – тебе грех жаловаться, подруга. Ты два раза за мужем побывала, так что счет у нас с тобой два – один. И мужики вокруг тебя вьются, как пчелы вокруг цветка. А ты все недовольна. Да еще, какие мужики, – восхитилась она, – Генка мой в подметки твоим ухажерам не годится. А ты все нос воротишь…

– Наташа, – я улыбнулась и потрепала подругу по волосам, – ты вот вроде старше меня, а такое ощущение, что совсем еще ребенок. Наверное, это, правда, что счастье нас замораживает в одном возрасте. Типа вечно молодые.

– Вечно молодой, – затянула Наташа, а я подхватила, – вечно пьяный!

– Слушай, – Наташка прекратила петь и пристально посмотрела на меня, – а все-таки что у тебя на этот раз?

– Сама не знаю, – я машинально достала из пачки сигарету, но не закурила, а начала просто вертеть ее в руках. Мне всегда нравился запах табака, но не самого дыма, а вот этот терпкий травяной запах сигарет, когда только достаешь их из пачки. Мне почему-то в этом случае всегда вспоминается отец. Вот и в этот раз я словно увидела перед собой его могучую фигуру. Папа у меня был высокий, красивый, первый парень на деревне. Заглядывались на него все, даже когда он на матери женился. Ну, так мне бабушка рассказывала.

– А подробней, – Наташа вернула меня на землю, – не засыпай, подруга. Ты же мне не чужой человек. Поделись.

– Ну, я, правда, не знаю, чем делиться, – я поднесла незажженную сигарету к носу и с наслаждением втянула аромат своего детства, – пришла утром с работы домой. На столе записка. Вроде как прости и прощай. И все.

– Все – все? – уточнила дотошная подружка, – Юля, не крути мне мозг. Давай, колись, что на самом деле произошло? Ругался? Он что напился и драться полез? Хотя, – она задумалась, – вроде он не пил у тебя совсем. Так в чем дело?

– Наташа, – я вымученно улыбнулась, – не спрашивай, я честно ничего не знаю. Вот вообще ничего.

– Так ты б ему позвонила, – Наташка даже голос повысила, – плюнь ты на гордость эту свою. Узнать то надо в чем дело.

– Да какая там гордость, – я бросила сигарету на стол, поднялась с кресла и подошла к зеркалу. С той стороны на меня смотрела еще привлекательная, хоть и не совсем юная женщина со слегка осунувшимся лицом, – я пыталась с ним связаться. Абонент не абонент. С квартиры он съехал. Где он теперь, я не знаю.

– Слушай, – Наташка сделала большие глаза, – а он не того? Ты счета свои в банке то проверила? А то мало ли что…

– Наташа, – я пожала плечами, – ну какие такие у меня счета. Было бы что проверять. Нет. Дело не в этом. Игорь не такой человек. Поверь, я с ним долго была вместе. И давай уже голову ломать не будем. Показывай еще раз своего Челентано.

– Вот это дело, – обрадовалась подруга и потянулась к телефону.

Она ушла далеко за полночь. Моя добрая и, наверное, единственная подруга, которой так хотелось меня поддержать. Уже давным-давно улеглись дочки, пожелав мне спокойной ночи, замерло все движение в ночном городе, а мы все стояли и болтали вполголоса у открытого окна, вдыхая с улицы ночные запахи весеннего города. Так уж получилось, что с Наташкой мы всегда были вместе еще с института. Она на два года старше меня, но почему-то училась на одном курсе со мной. И после получения диплома вместе решили, что прозябать в родном райцентре мы не будем, а поем покорять столицу. Благо, что у меня в Москве жила моя бабушка по отцу, которая хоть и скрепя сердце, но разрешила нам с подругой какое-то время пожить у нее.

На самом деле, это была очень важная помощь в очень сложное для нас с Наташкой время. На работу хорошую мы сразу устроиться не сумели, денег нам не хватало катастрофически, в родном городе наши с Наташкой родители ничем нам помочь не могли и сами с нетерпением ждали, когда же это их дочки, разжирев на столичных окладах, начнут присылать им помощь в виде денежных переводов. Но время шло, мы набирались опыта, по ночным клубам и сомнительным заведениям не ходили, бабушка Людмила Прокофьевна, убедившись, что опыт древнейшей профессии нас не заинтересовал, постепенно прониклась к нам сочувствием, быстро перешедшим в самую настоящую любовь. Она называла нас обеих «внучки», категорически не разрешала нам съезжать, и как могла нас подкармливала. Работали мы теперь с Наташкой в большой инвестиционной компании, деньги не сразу, но у нас появились, часть из них мы исправно посылали нашим мамам, в ответ, получая длиннющие сообщения, продолжительные звонки в самое неподходящее время и были в курсе всех основных наших мелких городских событий.

Именно от мамы я с удивлением узнала, что Слава Корневич, мой школьный сосед по парте, вдруг начал всерьез считать меня своей невестой и ждет меня, храня верность, словно я солдат, ушедший в армию. Порывшись в памяти, я вспомнила, что на выпускном вечере целовалась с ним на школьном балконе и вроде даже в чем-то ему поклялась под влиянием винных паров. Правда потом я поступила в университет, мне было не до выяснения отношений, да и он, честно сказать, встреч со мной особо не искал. Пару раз созванивались, разговаривали ни о чем. Дежурные поздравления с 23 февраля и 8 марта не считаются. И вдруг такой поворот. Через год, в свой первый отпуск, мы с Наташкой впервые приехали на свою малую родину двумя чемоданами подарков и без каких-либо планов на будущее. И тут я с удивлением узнала, что к нашей со Славиком свадьбе все давно готово. Я была так удивлена, что даже не особо сопротивлялась, когда мой дорогой жених с толпой пьяных товарищей и баяном навестил меня в доме у мамы и нетрезвым голосом просил моей руки. Я что-то лепетала в ответ, мои слова были истолкованы благосклонно, и в Москву я возвращалась уже будучи замужней женщиной.

Бабушка Людмила пришла в ярость, узнав о том, что теперь в ее квартире будет проживать Юлия Корневич. У меня с ней состоялся очень серьезный разговор во время которого она мне рассказала свою версию отношений моих родителей. Если быть точнее, то свою версию причины их разрыва. Она клятвенно меня заверила, что мой отец никогда в жизни не был уличен в том баснословном количестве измен, о которых мне еще с раннего детства рассказывала моя мама. И умер мой папа вовсе не от алкоголизма, а от раннего инфаркта, к которому имел наследственное предрасположение. Бабушка твердо мне заявила, что маму мою за клевету и обиду не простит никогда, что ей слишком дорога память единственного сына, которая подверглась поруганию, и что, общаясь со мной, она поняла, что я к счастью больше дочь ее сына, чем ее снохи. Но, тем не менее, бабушка наотрез отказалась даже в мыслях предположить, что в ее квартире я буду проживать вместе со своим мужем.

– Единственное, что есть достойного в вашей помойке, – это ты и твоя подруга, – заявила мне она, – и больше никакой грязи оттуда мне не надо.

Через несколько недель я поняла, что беременна. Счастливый отец с гордостью высказал намерение приехать в столицу и вместе растить нашего ребенка. Я простилась с бабушкой и сняла небольшую квартиру на окраине Москвы. С работы мне пришлось уволиться, потому что токсикоз у меня был страшенный. На счастье у меня был припасен небольшой запас денег, которые я скопила на прежней работе, да и Наташка помогала, чем могла.

Наш брак распался буквально через месяц после того, как Славик перебрался в столицу. Он был вежлив со мной, корректен, улыбчив. Очень быстро устроился на какую-то денежную работу, а через месяц ко мне в квартиру ввалились омоновцы, перевернули в ней все вверх дном, что-то нашли в присутствии перепуганных соседей, и я долгие три месяца убеждала следователей, что к торговле наркотиками, которую вел мой муж, я лично не имею никакого отношения. В конце концов, от меня отвязались, при этом объявив, что своего мужа я не увижу минимум долгих лет восемь. Развелась я заочно, мысленно себе, пообещав, что никогда больше не выйду замуж.

Людмила Прокофьевна долго мне звонила, предлагала вернуться, предлагала помощь, я благодарила ее, но от помощи категорично отказалась. Причина тут была не в гордости, мне было стыдно перед ней до корней волос, и я для себя решила, что просто не смогу находиться с ней рядом. Я справлялась. Освоила парикмахерское дело и маникюр, Наташка помогала мне с клиентурой, я справлялась.

Бабушка умерла, когда моей дочке исполнилось четыре года. Квартиру свою она завещала мне, позже в нотариальной конторе я узнала, что кроме квартиры мне достается еще и неплохой счет в одном из банков. Я купила крохотное помещение неподалеку от дома и открыла в нем салон красоты. Я назвала его «Людмила» в честь своей замечательной бабушки. Свою старшую дочь я тоже назвала в ее честь.

Постепенно я наняла штат людей, сформировала хороший коллектив и наконец-то смогла больше времени уделять себе и дочери. В салоне я уже лично не работала, и только зорко следила за тем, чтобы качество услуг соответствовало моим ожиданиям. Я очень много времени проводила с Милой. Она рано обнаружила в себе талант к рисованию, и я регулярно водила ее в художественную школу. Однажды после занятий ее учитель вышел из класса лично выразить мне восхищение талантом моей дочки. Так я познакомилась со своим вторым мужем. Я очень не хотела выходить замуж второй раз, предыдущий опыт отбил мне всю охоту, но Эдуард ухаживал за мной так красиво, без настойчивости и развязности, был терпелив и ласков. Я не сразу, но сдалась. Через год у меня родилась Софья. А через два года, Эдуард на этюдах познакомился с художницей из далекой Голландии, всего через три недели этого знакомства он пропал из моей жизни. Уведомление о разводе из самого Евросоюза я получила по почте. В нем долго и нудно было обосновано, почему от моего мужа не следует ждать алиментов. Я спустила это письмо в унитаз.

С тех пор я и обратила внимание на удивительную закономерность. За мной ухаживали, на меня заглядывались, мне завидовали женщины. У меня случались короткие яркие романы. Отношения, которые заканчивались быстро и ничем. Я бы ни за что не задумалась над этим пристально, если бы не Игорь. Его я, пожалуй, успела полюбить по – настоящему. Он стал для меня последней каплей. Каплей, которая показала мне, что так дальше продолжаться не может.

Круг второй

Мария

Амалия одна из самых старейших моих клиентов. Нет, давайте я расскажу с самого начала. Когда – то давно мы с мужем работали вместе в одной клинике. Кстати, до того, как начать вместе работать, мы успели вместе поучиться в одном институте, и даже пожениться там успели. Радостное было время и голодное. Но больше все-таки радостное. Муж у меня мало что красивый и умный, так и еще и невероятно везучий. Вот знаете таких людей? Вечно они в нужное время и в нужном месте оказываются. И если найдут кошелек с деньгами, то обязательно с крупными купюрами. Муж мой как раз такой. В клинику, где мы оказались после института, очень быстро пришли какие-то сомнительные инвесторы, готовые вложить большие деньги за обязательную возможность быстро их вернуть. Старое руководство все как один ветераны из конницы Буденного дружно попадали с инфарктами, чтобы не связываться с «бандитами», и так получилось, что мой супруг оказался единственным человеком, способным взять бразды правления в свои руки. Я, разумеется, стала его первой и главной помощницей и решателем всех неразрешимых ситуаций. Примерно два года ушло на то, чтобы из захудалой клиники, влачившей полунищенское существование мы стали респектабельным и известным в городе заведением. Были у нас, разумеется, разные времена, но общая тенденция была «только вперед». Как только мы встали на ноги, муж заговорил о ребенке. Я с радостью согласилась. С одной стороны мне очень нравилось помогать мужу, нравилась эта постоянная суета и беготня, но в то время я как то остро для себя поняла, что я либо стану мамой сейчас, либо я вообще ей не стану. За первым ребенком последовал второй, потом третий, радость суета и беготня переместились с работы в дом, а потом в один прекрасный ужин я увидела, что мы с моим любимым Костиком существуем в двух параллельных и непересекающихся между собой вселенных. Нет, мы никогда с ним не скандалили, он был вежлив, заботлив, никогда ни в чем мне отказывал, он всего лишь начал жить своей собственной жизнью. Сначала я удивилась, потом испугалась, потом осторожно заговорила с мужем о том, что я хочу вернуться в клинику. В ответ на это он посмотрел на меня с таким удивлением, словно с ним заговорил Сережа – так он называл скелет, который стоял у него в кабинете. «Не надо» – вот все, что он мне тогда ответил. Не надо. И эти два слова, вернее, тон которым они были сказаны, испугали меня по-настоящему. Почему-то я отчетливо увидела, что если я сейчас буду настаивать, то муж встанет и уйдет. Совсем. Исчезнет из моей жизни. Мне сразу вспомнились до мелочей все случаи из нашего прошлого, когда Костик по разным причинам не ночевал дома, я подсчитала, сколько дней в году он проводил на различных симпозиумах, припомнила все телефонные звонки, когда на другом конце провода были женщины. Мне было, что сказать мужу, было о чем его спросить. Но я решила ничего не говорить, ни о чем не спрашивать. Кто знает? Может быть, у меня самая обычная паранойя на почве ревности и случись такой разговор, муж бы рассмеялся, обнял меня и сказал, что дороже меня у него никого нет на свете. А вдруг нет? И я струсила. Прямых доказательств и улик для своих страхов у меня не было. И я постепенно стала успокаиваться настолько, насколько это вообще было возможно. Я искала причины, чтобы муж чаще бывал дома. Придумывала поводы, праздники и прочие торжества, требующие нашего совместного присутствия. Тщетно. Муж мягко, но категорично продолжал заниматься работой, дома почти не находился. Ситуация зашла в тупик. Именно тогда мне захотелось заняться чем-то кроме постоянного домоводства, я вспомнила, что всегда была неплохой массажисткой, и решила, что если я вернусь к работе хоть в таком усеченном виде, нахождение среди людей принесет мне несомненную пользу. Старые подружки быстро по сарафанному радио разыскали мне основную клиентуру, а дальше все покатилось как снежный ком. Меня рекомендовали, хвалили, советовали, и очень скоро я стала что называется «нарасхват».

Амалия Павловна позвонила мне одна из первых. Как сейчас помню ее низкий раскатистый голос, и ни с чем несравнимую манеру разговора и поведения. Она была воспитана в самом полном смысле этого слова. Нет. Дело не в том, что она постоянно даже летом носила перчатки и не в привычке слегка раскланиваться при встрече со знакомыми людьми. В ней было самое настоящее воспитание. Она была невероятно тактична, обладала самым настоящим неподдельным обаянием, в общем, всем тем, что мы привыкли называть словом «шарм». Не было случая, чтобы она отпускала меня, не напоив чаем, заваренным по какому-то особому рецепту, и разлитым в чашки из настоящего поповского сервиза. Она была потомственной дворянкой, по чудному стечению обстоятельств ее семья избежала репрессий, проживала она в роскошной четырехкомнатной квартире в центре города. Из родных у нее никого не осталось, кроме внучки, которая, как я поняла из разговора, доводилась ей не внучкой, а внучатой племянницей и в данное время проживала где-то в Париже. Амалия изредка демонстрировала мне открытки с видами Монмартра, которые приходили к ней два раза в год – на Рождество и на день ее рождения. О том, где и кем она работала, она никогда не упоминала, вообще она крайне неохотно делилась воспоминаниями, которые касались ее лично, зато щедро дарила мне истории из жизни нашей страны в целом. В общем, я любила Амалию, а она любила меня.

В тот вечер, который я надеялась встретить празднично, мы как обычно после традиционного массажа наслаждались традиционным чаем и неторопливой степенной беседой. За легкой болтовней время пролетело быстро, я, было, засобиралась домой, но вдруг Амалия Павловна накрыла своей ладонью мою руку и мягко сказала:

– Машенька, душа моя, верите ли, я никогда не докучала вам излишним вниманием, однако же, сегодня вынуждена нарушить свою обычную манеру не задавать вам глупых и неудобных вопросов. Едва вы ступили сегодня на порог, я тотчас же поняла, что вас гложет какая-то неодолимо зловещая боль. Я, было, отогнала свои мысли прочь, списав их на неизбежную возрастную мнительность, но ваши руки, душенька, сказали мне больше, чем ваши слова и даже ваши глаза. Руки ваши столь явно могут отражать чувства, которые рождаются в вашей душе, что порой мне и слов то ваших не надо. И сегодня во время процедуры я ощутила исходящее от вас самое настоящее и глубокое отчаяние. Доверьте мне свои страхи. Если считаете это возможным.

Она говорила, как-то особенно тепло. Голос был мягким, обволакивающим. Где-то в середине этого долгого монолога я уже начала хлюпать носом и моргать глазами, а к концу речи уже рыдала навзрыд. Амалия не успокаивала меня, она гладила меня по руке и терпеливо ждала, пока я перестану всхлипывать, и смогу начать разговор. Когда я пришла в себя настолько, что смогла изъясняться, я вывалила на нее весь груз, что копила в себе последнее время. Она ни разу меня не прервала, лишь иногда закрывала глаза и слегка покачивала головой. Со стороны казалось, будто пожилая дама ведет с кем-то неслышный постороннему уху диалог. Я закончила говорить, перестала плакать и с интересом теперь смотрела на ее мимику. Она словно продолжала меня слушать и что-то мне отвечать. Лицо ее принимало то скептическое выражение, то вдруг озарялось совершенно отчетливой радостью, то она с сомнением качала головой. Постепенно к мимике добавилось неясное бормотание. Я замерла и изо всех сил пыталась вслушаться в ее слова, чтобы уловить в них хоть каплю смысла. Но говорила Амалия тихо, слова практически не произносила, я очень быстро перестала пытаться ее понять и теперь даже слегка начала скучать. Слезы высохли, настроение чуть выровнялось. Я даже немного пожалела, что втянула немолодую и явно не совсем здоровую женщину в свои переживания. Вдруг Амалия Павловна широко открыла глаза и радостно мне заявила:

– Сегодня.

Я во все глаза смотрела на нее, ожидая продолжения, а она вдруг ни слова не говоря, вышла из комнаты, чтобы вернуться через пару минут с каким-то ярким листом бумаги в руке.

– Сегодня, – значительно глядя мне в глаза, сунула мне в руку этот яркий лист бумаги и начала буквально выталкивать меня в коридор.

– Не мешкайте ни минуты, душенька моя, – она так явно и поспешно меня выпроваживала, что я даже решила, что она отчего-то на меня обиделась, – время позднее, а вам следует нынче же дозвониться до них и записаться тотчас же.

– Куда дозвониться? На что записаться? – непонимающе лепетала я, лихорадочно обуваясь и влезая в ветровку.

– Все поймете, когда изучите брошюру, – отрезала Амалия и, уже закрывая за мной дверь, добавила, – ступайте и да помогут вам Высшие Силы.

Дверь в квартиру с шумом захлопнулась, я вздрогнула и обратила, наконец, взгляд на бумагу, зажатую у меня в руке.

На ярком красном листе бумаги улыбчивая девушка всем своим видом показывала, что сроду не испытывала никаких жизненных проблем. Текст ниже гласил:

Тренинг «Управляй собой – управляй миром». Вы недовольны качеством своей жизни? Не можете выстроить гармоничные отношения? Подвержены раздражению, гневу и депрессии? Ваше финансовое положение оставляет желать лучшего? Лишены свободы выбора? Мечтаете жить совершенно другой жизнью? Пришло время меняться. В рамках нашего замечательного тренинга вы сбросите с себя оковы негативных установок, вернете долгожданный вкус к жизни, начнете с легкостью подниматься по карьерной лестнице и наконец-то обретете счастье и радость настоящей любви. Пять дней полного погружения в увлекательный мир человеческого подсознания. Пять дней, которые навсегда и кардинально изменят вашу жизнь. Пять дней – все, что отделяет вас от мира, которого вы достойны.

Ниже были указаны номера контактных телефонов. С минуту я стояла, всматриваясь в лицо девушки на проспекте, словно ожидая от нее дальнейших инструкций, затем с шумом выдохнула воздух, и набрала номер, указанный для связи.

Максим

Сейчас мы сидим, нет, не сидим, буквально утопаем в мягких кожаных креслах. Вот отчего меня всегда настораживает комфорт? Я поймал себя на мысли, что твердая деревянная скамейка для сидения устраивает меня гораздо больше, чем вся эта ненужная никому роскошь. Светка сидит в соседнем кресле. Она у меня такая маленькая, буквально утонула в этой мягкости и смотрит на меня оттуда большими синими испуганными глазами. Когда мы зашли в фойе, увидели два больших кресла и диван между ними. И мне было очень интересно, куда же именно усядется Светлана. Если на диван, то хочет, чтоб я сел рядом с ней. Она выбрала кресло, а я со вздохом занял место в кресле напротив. Конечно. Она напугана. Довел я ее до ручки. До сих пор перед глазами ужас в ее глазах, когда я проснулся, сдавливая ее шею. Со мной и раньше такое бывало. Сны проклятые. Мучают меня хуже зубной боли. Но чтобы вот так близкого человека чуть в могилу не оправить? Такого никогда не было. Да на самом деле то, что я Свете шею не сломал ничем кроме как чудом не объяснить. Тогда утром она долго ко мне не подходила. Все звонила куда-то. Я подумал, что на развод подает и адвокатов ищет. Да какие адвокаты. Детей нет, развелась бы со мной моментально. Квартиру бы я ей отдал без всяких вопросов. Сам бы, наверное, снова контракт подписал. В общем, я уже всю свою жизнь дальнейшую выстроил в голове, а тут она ко мне подходит и серьезно так говорит:

– Значит так, душегуб, будем тебя лечить пока не выбьем из тебя эту тягу жен душить. Нашелся тут Синяя Борода. Я ему еще детей родить не успела, так он меня прямо пальцами за глотку. Так ведь и от страха помереть недолго.

И знаете что? Разревелся я, как мальчик маленький. Я, капитан российской армии, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, сижу на полу, обхватив голову и реву, как медведь в берлоге. Я ведь даже не помню, когда в последний раз хоть слезу уронил. Даже когда на отца похоронка пришла из военкомата и когда его в закрытом гробу под салют в землю опускали, стоял как на часах и глазом не моргнул. Всегда считал слезы чем-то постыдным, для мужчины настоящего точно неприемлемым.

Хорошо хоть, что Светка меня утешать не стала, просто тихо ушла на кухню я ждала меня там. Не помню, сколько времени я на полу просидел. Сначала в слезах, потом просто задумывался, а когда на кухню пришел, был уже в нормальном состоянии.

– Готов, – говорю, – к труду и обороне. Жду приказаний, товарищ жена.

– Макс, – Света на меня смотрит пристально, – я никогда тебе никаких вопросов не задавала про твои командировки. Условий не ставила, не давила. Сколько надо ждала. Если что не так говорю, ты поправь меня, не стесняйся.

– Нет, – отвечаю, – везде и кругом ты права. Если решила дать мне шанс, я за это тебе благодарен на всю оставшуюся жизнь. Я понимаю. Спасибо тебе, Светик.

– Не в благодарности дело, – она сморщила нос и тряхнула челкой. Совсем как в юности, – врача я тебе нашла. Толкового. Но что именно он тебе предложит, я не знаю. Знаю одно – он лучший в своей области. И давай так. Если он скажет уколы, то будут уколы. Если он предложит больницу, то будет больница. Без вопросов, расспросов и возражений. Годится так, Максим?

Что я на это мог ответить? Да ничего. Прижал я ее к себе крепко и замер. Стою, аромат ее волос вдыхаю, и вот только сейчас пришло мне в голову понимание того, что все в моей жизни наконец-то выровняется. Светка как будто услышала мои мысли. Голову подняла, в глаза заглядывает и вдруг ни с того ни сего говорит:

– А к зиме нас трое будет. Так что ты приводи себя в порядок и готовься дочку нянчить. Отец – герой.

У меня и вовсе дар речи пропал. Глаза выпучил как рак и замер. Должно быть, потешно выглядел. Ну и не каждый день тебе сообщают, что ты скоро станешь папой. Стою и глазами хлопаю. Даже не возмутился словами о дочери, хоть и всегда о сыне мечтал. Светка прыснула и легонько меня тогда по носу щелкнула. Любила она так меня за нос хватать.

– Все хорошо будет. Верь.

Поцеловала меня опять же в нос и пошла. А через пару дней сообщила, что к врачу мы идем на следующий день после обеда. И вот мы в клинике. И начиная с самого утра и до прихода сюда, она держится немного отстраненно от меня. Я так думаю, это она сознательно делает, чтоб на меня не давить. Чтоб решение я принял взвешенное. А я волнуюсь немного. Я очень много слышал разного обо всех этих психиатрах и психотерапевтах, и, как правило, в этих слухах куда больше плохого, чем хорошего.

В кабинет мы зашли вместе. Прямо с порога Света моя поздоровалась с врачом, потом слегка вытолкнула меня перед собой и резюмировала:

– Оставляю вам, Антон Владиславович, своего героя. Помогите ему, пожалуйста. Он хороший.

Она выскользнула за дверь, а у меня в ушах до сих пор звенел ее голос. «Хороший» она произнесла как-то совсем по-домашнему. Мягко так. Как будто перину на кровать постелили.

Кабинет лишь отчасти напоминал медицинский. Скорее он был похож на кабинет писателя или ученого. Одна из стен была сплошь закрыта книжными полками. Напротив другой стены стоял большой удобный диван. Какой-то он был старомодно изящный. С резными ручками красного дерева. Сам по себе он вызывал уважение. Рядом с ним посреди кабинета стоял не менее уважаемый стол. За столом сидел тот самый доктор, который собирался мне помочь. Стоило ли говорить, что кресло тоже было внушительное. Огромное, оно больше походило на небольшой трон. И единственное, что выдавало в этом помещении медицинский кабинет, были анатомические атласы, развешенные над диваном. Причем, атласы эти были странными. Ни нервных окончаний, ни сосудов, ни скелета. Фигуры человека на них были пронизаны какими-то линиями разной степени яркости и множеством разноцветных точек.

Доктор белый халат не носил. Одет он был в строгий костюм глубокого серого цвета, белую сорочку с серым же галстуком. Как и положено человеку, от которого следует ждать гадостей, он лучезарно мне улыбался.

– Да, – сказал он вдруг, согласно кивая головой, – я специально старался все здесь обустроить так, чтобы от врача быть как можно дальше. Только атласы не снимаю. Это моя так называемая постоянная зрительная тренировка. Но вы не волнуйтесь. Я самый настоящий психотерапевт и опасаться меня не надо.

– А с чего вы взяли, что я опасаюсь? – я даже слегка вздрогнул.

– У вас рука на секунду дернулась в сторону пояса. Вы же кадровый военный, Светлана мне по телефону рассказала в общих чертах ваш случай. Вот и чуть что сразу к пистолету. Да вы присаживайтесь. Максим… – он заглядывает в лист бумаги, лежащий перед ним на столе, – Егорович.

– Да вы Шерлок Холмс, – я присаживаюсь на стул напротив докторского стола, но тот отрицательно качает головой.

– Не сюда. Сразу на диван.

Я пересаживаюсь. Снова этот навязчивый комфорт. Даже раздражать начинает.

– А ничего, – доктор выходит на середину кабинета, – раздражайтесь.

Он разворачивает стул, на который я собирался присесть, и садится на него сам. Прямо передо мной.

– У вас все на лице написано, – объясняет он в ответ на мой непонимающий взгляд, – для тренированного взгляда не составит труда прочесть ваши мысли. Как это там, у Стругацких, – он на миг морщит лоб, затем взгляд его вспыхивает, – «наша постель – попона боевого коня?» Какие чувства в вас вызывают бытовые удобства, Максим? И, кстати, ничего, что я к вам без отчества?

– Можно без отчества, – соглашаюсь я, – а про бытовые удобства это вы просто интересуетесь?

– Я редко что делаю просто в этом кабинете, – доктор снова улыбается, а я раздражаюсь еще сильнее, – считайте, что наша терапия уже в самом разгаре.

Мы начинаем диалог на самые разные темы. Кстати, в фильмах это выглядит совсем иначе. Смотрел я как-то давно фильм голливудский о том, как мафиози себе психоаналитика завел, очень смешной, и сейчас стараюсь понять, чего же общего у того кино с моим приемом. Не вижу. Там мужик постоянно в кадре плакал, а психолог его утешал и подбадривал, а здесь такое ощущение, что это Антон… как там его… отчество какое-то незапоминающееся… меня специально на гнев провоцирует. Пару раз я, было, чуть не сорвался, еле себя сдержал. И что характерно, мне показалось, что именно этого он от меня и ждет. По крайней мере, какой-то довольный огонек в его глазах блеснул.

Мы уже больше часа ходим вокруг да около, я уже рассказал доктору обо всем на свете, а конца и края этому словесному потоку нет, и не предвидится. Эх, если бы я Светке не обещал, что все это вытерплю…

– То, наверное, прямо сейчас встал и ушел бы… – вдруг говорит психотерапевт, а я машинально отвечаю: – Да.

Потом словно просыпаюсь и переспрашиваю: – Я что вслух думал?

– Да ты вообще не думал, – сообщает мне врач, – ты вообще думать не умеешь. Ты аппарат, заточенный на то, чтоб долги отдавать. Ты, Максим, вечный и пожизненный должник. У всех встречных ты в долгу, как белка лесу. Маме, жене, Родине. Вот Родине особенно. Откуда на себя этот воз взвалил? Герой ты комнатный.

У меня от такой наглости захватывает дух, я выпучиваю глаза и собираюсь вскочить с дивана, чтобы врезать этому болтуну как следует, но он оказывается проворнее. Мгновенно он соскакивает со стула, оказывается прямо передо мной, лицом к лицу, указательным пальцем тычет мне куда-то в шею и почти кричит мне:

– Кто там? Откуда этот долг? Иди туда! Не уходи из состояния!

Тело у меня вдруг становится ватным, руки бессильно опускаются вдоль плеч. Я мягко валюсь на спинку дивана, глаза затуманиваются. Кабинет вместе со всем содержимым во главе с доктором уносится куда-то в поднебесье, а я оказываюсь морозным ноябрьским утром на кладбище, где только что завершилась церемония прощания с моим отцом. Я прямой как струна стою возле мамы. Мимо нас как мимо мавзолея на параде идут и идут товарищи и сослуживцы моего папы. Те, что пришли выразить ему уважение, и проводить в последний путь. Возле нас они приостанавливаются и говорят несколько слов. Маме, затем мне.

– Соболезную, – возле нас останавливается дядя Игорь, он еще со школы с папой дружил и почти всю службу они вместе, – жизнь продолжается, Нина, – он обнимает маму, ты едва слышно всхлипывает, – мы с Наташкой всегда тебе рады и всегда поможем.

– Спасибо, Игорек, – бормочет мама, а дядя Игорь наклоняется передо мной, – береги мать, солдат, – он жмет мне руку и сморит в глаза как то особенно пристально, – ты должен быть достойным памяти своего отца.

Должен…должен…должен…

Как будто громким эхом слово разлетается по морозному воздуху, оно будто стократно усиливается, подхватывается и разносится по редкому лесу.

«Должен!» – шелестят верхушки деревьев.

«Должен!» – завывает ветер в облаках.

«Должен!» – лает собака возле заброшенной могилы.

– А что будет, если нарушишь долг?

Это знакомый и одновременно незнакомый голос звучит прямо у меня в голове.

– Я не знаю, – я растерянно осматриваюсь по сторонам и вдруг с удивлением отмечаю, что кладбище и все люди, что находились возле меня, исчезли, я вырос и сейчас стою в каком-то непонятном густом облаке. На мне военная форма, выпачканная в крови.

– А долг? – вдруг обращается ко мне кто-то сзади меня.

Я резко оборачиваюсь. Передо мной стоит Саша Привалов. Афган. Год 1986. Сашка одет в песочную полевую форму. При всех своих многочисленных орденах. Он строг и серьезен. И на месте правого глаза у него большая черная дыра.

– Долг в отношении подчиненных, – уточняет он и становится по стойке «смирно», – скажи мне, лейтенант, каково это – людей на смерть посылать?

– Сашка, – шепчу я, – я не виноват.

– А кто виноват? – он делается будто еще ровнее, – если не ты, то кто? Ты и сам это прекрасно понимаешь. Ты ведь живой, лейтенант.

– Живой, потому, что у меня своя судьба, а у тебя своя, – снова тот же голос за меня отвечает моему лучшему другу, – я живой, потому, что у нас у каждого свой выбор. Жить или умереть. Я сделал свой, ты сделал свой. Приказы на войне это обычное дело. И на мне твоей крови нет.

Сашка благодарно кивает головой, потом вдруг его фигура начинает колебаться в волнах тумана. Он исчезает, вместе с ним начинает проясняться туман. Я снова вижу себя в кабинете у психотерапевта. И тот же голос, что отвечал вместо меня моему погибшему товарищу теперь медленно и проникновенно мне шепчет: – В своем ритме, мы возвращаемся сюда в кабинет врача, где только что у нас проходил сеанс психотерапии.

Через полчаса я слегка ошеломленный происшедшим прощаюсь с моим доктором Антоном Владиславовичем. Я даже отчество его выучил. Из уважения.

– Больница вам не нужна, лекарств я вам не назначаю, – говорит он мне, – ко мне вам желательно еще походить, но чуть позже. Я бы рекомендовал вам пройти тренинг у моих хороших знакомых. Там на пять дней полное погружение в проблему. Вам это здорово, у меня, к сожалению возможности, так плотно с вами работать нет. Чрезвычайная занятость. А вот как приедете – то милости прошу. Ну, а сейчас, – он протягивает мне рекламный проспект ярко красного цвета, – изучите и поезжайте.

Я разглядываю, приглашение и вчитываюсь в строки.

Тренинг «Управляй собой – управляй миром». Вы недовольны качеством своей жизни? Не можете выстроить гармоничные отношения? Подвержены раздражению, гневу и депрессии? Ваше финансовое положение оставляет желать лучшего? Лишены свободы выбора? Мечтаете жить совершенно другой жизнью? Пришло время меняться. В рамках нашего замечательного тренинга вы сбросите с себя оковы негативных установок, вернете долгожданный вкус к жизни, начнете с легкостью подниматься по карьерной лестнице и наконец-то обретете счастье и радость настоящей любви. Пять дней полного погружения в увлекательный мир человеческого подсознания. Пять дней, которые навсегда и кардинально изменят вашу жизнь. Пять дней – все, что отделяет вас от мира, которого вы достойны.

– Удачи, – доктор протягивает мне руку, я пожимаю ее и выхожу за дверь, чтобы поделиться ощущениями со Светланой.

Маргарита

В зал я влетаю ровно в назначенное время. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Мимо рецепшен я пронеслась, как пуля, зашвырнула за него сумку, жестом показала Алене за стойкой, чтоб не говорила ни слова, и на ходу срывая с себя куртку, ринулась в зал, где по мне уже скоро начнут скучать мои дамы разных возрастов, комплекции и наружности.

Дальше три события происходят одновременно. На зеленых часах посреди зала загорается цифра 19.00, я, громко хлопнув в ладоши, кричу: – Девочки, встаем!

И из колонки начинает звучать какая-то бодрая ритмичная музыка. Мои орлицы занимают места согласно купленным билетам и на ближайшие сорок минут они полностью в моей власти. Глаз с меня не сводят. У них занятие по аэробике, они пришли ко мне на тренировку, чтобы сбросить лишние килограммы и я для них билет в счастливую жизнь с красивой попой. И кто бы усомнился, глядя на меня, что я могу подвести. У меня классная фигура. Каждая клетка на своем месте. Хоть в модели меня хоть в рекламу нижнего белья. И мои девочки в глубокой убежденности, что все это благодаря тому уникальному комплексу упражнений, которым они овладевают под моим чутким руководством.

– Выше ноги, красавицы мои, – я звонко перекрикиваю музыку, – летим как бабочки. Мы легкие, мы самые красивые, у нас потрясающие фигуры. Мы вызываем завистливые взгляды женщин, а мужчины без ума от нас. Но для этого мы двигаемся, а не сачкуем.

Все это так. И взгляды полные зависти, и мужское внимание. Я этим сыта по горло. Но, если уж быть до конца откровенной перед самой собой, то доля спорта в этом не настолько велика, как думают мои подопечные. Хочешь быть худой? Тогда рот на замок и вкус пива и вина только снится. Куриная грудка с отварным брокколи и травяной чай вместо десерта. Тренировать тело конечно надо, но это как вишенка на торт. Для выразительности мускулатуры и пленительности форм. А главный секрет это все же строгий режим питания. Но дамы мои этот принцип не исповедуют, а всерьез думают, что трех дней в неделю у меня на занятиях им вполне хватит. Я их не разочаровываю. А то перестанут ко мне ходить.

Боковым зрением отмечаю в углу зала новенькую соискательницу. Ничего себе так, фигура вполне ладненькая, выглядит довольно таки сносно. Вот только явно филонит и не скрывает этого. Вообще мне до таких дамочек дела нет, но сегодня у меня настроение в самый раз для того, чтобы с кем-то поспорить. Я делаю несколько шагов в ее сторону и теперь уже я показываю упражнения, стоя прямо перед ней.

– Раз! – командую я, глядя ей прямо в глаза, – Два! Три!

Ноль внимания. Она, разумеется, заметила мой маневр, но темп свой не меняет. Чуть присмотревшись, я с удивлением понимаю, что дама вовсе не отлынивает от моих занятий, а намеренно их игнорирует, заменяя мои тренерские установки своим комплексом всяких разных наклонов и поворотов. Мне кажется или группа с интересом начала за нами следить? Следить, сравнивать и даже кое-кто стал чуть копировать движения этой выскочки? Вот это уже никуда не годится. Так я очень скоро потеряю всю свою паству. Я прекращаю двигаться, подхожу к музыкальному центру и останавливаю музыку. Дамы останавливаются и тяжело дыша, пытаются понять, что у нас происходит. Этот вопрос, кстати, волнует и меня.

– Что происходит? – я возвращаюсь к новенькой девушке и, скрестив руки, на груди останавливаюсь перед ней.

– Здравствуйте, – она спокойно выдерживает мой взгляд способный заморозить весь африканский континент.

– Добрый вечер, – я даже чуть кланяюсь в шутовской манере и снова задаю тот же вопрос, – что происходит?

– Вы о чем? – интересно она издевается или и правда не понимает, что она неправа.

– Девушка, – чуть ли не по слогам говорю я, – вы пришли ко мне на занятия и вместо того, чтобы заниматься как все, придумываете тут какую-то японскую зарядку. Вы понимаете, что это неэтично?

– Нет, не понимаю, – она пожимает плечами – я купила абонемент в этот клуб. Меня устраивает это время для того, чтоб заниматься. К сожалению ни раньше, ни позже я приходить не могу. Занятость, – она с сожалением морщит носик, – я с радостью принимала бы ваши методы тренировки, но мне удобнее тренироваться по своей методике. Она мне кажется более эффективной. От вас мне нужно только немного места в зале и музыкальное сопровождение. А теперь, если мы выяснили все вопросы, связанные с моей зарядкой, которая, кстати, уж скорее китайская, чем японская, то давайте продолжим занятие. У меня мало времени, а я его оплатила. И, – голос ее становится чуть тверже, – если вопросы не прекратятся, я переадресую их руководству клуба.

– Простите, что вмешиваюсь, – одна из моих преданных соратниц вдруг обращается к моей оппонентке, – а что за движения у вас? Я так понаблюдала, это очень необычно выглядит.

– Моя личная методика, – победно блеснув на меня глазом, отвечает эта стерва, – я какое-то время изучала цигун в Китае, потом попробовала переложить определенные движения на другой ритм и на музыку.

– А этот цикл способствует снижению веса? – в разговор вступает еще одна дама, а остальные тесной стайкой обступают героиню этого бала. И как то само собой получается, что в зале образуется тесный круг женщин, в центре которого эта выскочка, а я стою совершенно в гордом одиночестве и полностью никому тут не нужная. Делаю последнюю попытку вернуть себе утраченные позиции и громко хлопаю в ладони:

– Дамы, тренировка еще не закончилась, – стараюсь, чтобы слова звучали как можно бодрее, но меня уже никто не слушает. Девушка охотно отвечает на вопросы. Да. Она автор методики. Да. Она тренер по фитнессу. Да. Она могла бы тренировать нас, если будет собрана группа. Ей в принципе все равно заниматься ли самой или тренировать других. Нужно лишь оговорить условия работы с руководством клуба.

Одна их теток, которым не терпится похудеть по новой методике, тотчас же отправляется в кабинет к управляющему, чтобы утрясти этот небольшой нюанс. Вопросы этой вертихвостке сыплются один за другим, Она уже звезда клубного масштаба. А у меня вдруг начинает сосать под ложечкой. Я отчетливо начинаю понимать, что вот здесь и сейчас мой привычный мир рушится у меня на глазах. Ведь ясно же, как белый день, что Сергей Алексеевич не будет связываться с разохотившимися дамами и то, что он на мое место возьмет по их указке эту китайскую методичку, тут к гадалке не ходи. А мне без работы и в ссоре с мужем будет какое-то время очень непросто. Хотя.… Вдруг, гроза пройдет мимо.

Через два дня я сижу в кабинете управляющего клубом. Он попросил меня зайти. До этого два дня я исправно выходила на работу, только вот народу на моих тренировках было два максимум три человека. Из тех, что пропустили концерт позавчера. А сегодня я приехала за два часа до занятий, уже морально готовая выслушать все, что сама себе накрутила.

– Марго, – серьезно говорит начальник, – ты знаешь, как я к тебе отношусь.

– Как, Сергей Алексеевич? – честно заглядывая ему в глаза, спрашиваю я, – давно хотела об этом узнать.

– Не потеряла чувство юмора, – хмыкает он, – значит, не все потеряно.

– Сергей Алексеевич, – не выдерживаю я, – вы меня увольняете? Так и скажите, чего вокруг кругами ходить.

– Хотел, – управляющий кивает головой, – сначала было решил, что уволю. Уж очень сильно дамы из твоего бывшего кружка меня к этому склоняли. Но потом приземлился. Ты у меня все ж без малого три года проработала, а эту звезду мультфильмов я впервые вижу. И гонор у нее будь здоров.

– И денег она запросила тоже немало? – догадываюсь я.

– Ну и это тоже, – нехотя соглашается босс, и я вижу, что наступила ему на больную мозоль, – хотя, – спохватывается он, – не это самое главное. Но, в общем, я взял эту девочку на месяц с испытательным сроком. За месяц будет видно, что она за птица. А тебя я пока в отпуск отправлю. А там поглядим.

– А чем этот отпуск отличается от увольнения? – спрашиваю я и так мне вдруг стало обидно, что я с трудом сдержала слезы, – через месяц вы мне просто сообщение на телефон пришлете, чтоб за документами пришла и все. Так?

– Думай, что хочешь, – отрезает Сергей Алексеевич и подвигает к себе какие-то бумаги, давая тем самым понять, что разговор окончен, – через месяц жду.

Я выхожу из кабинета. Конечно, обидно. Не так просто будет найти новую работу. Эта и рядом с домом, да и привыкла я тут ко всем. А может через месяц все перемелется? Ведь в конце то концов он же меня не уволил. Я иду по улице, и мысли одна грустнее другой завладевают моей головой. Мимо меня бодро шагает какой-то школьник с кипой рекламных проспектов. Одну бумажку он чуть не силой засовывает мне в ладонь.

– Берите, девушка, – слышу я его звонкий голос откуда-то сзади, – вам это точно надо.

Я опускаю взгляд на яркую красную бумагу и вчитываюсь в текст.

Тренинг «Управляй собой – управляй миром». Вы недовольны качеством своей жизни? Не можете выстроить гармоничные отношения? Подвержены раздражению, гневу и депрессии? Ваше финансовое положение оставляет желать лучшего? Лишены свободы выбора? Мечтаете жить совершенно другой жизнью? Пришло время меняться. В рамках нашего замечательного тренинга вы сбросите с себя оковы негативных установок, вернете долгожданный вкус к жизни, начнете с легкостью подниматься по карьерной лестнице и наконец-то обретете счастье и радость настоящей любви. Пять дней полного погружения в увлекательный мир человеческого подсознания. Пять дней, которые навсегда и кардинально изменят вашу жизнь. Пять дней – все, что отделяет вас от мира, которого вы достойны.

– А что? – вдруг задумываюсь я, – ведь достойна же.

Валентин

Все-таки хорошо, что мой стол находится в самом углу зала. Это только сначала мне думалось, что в этом есть какая-то несправедливость. Что тут самое плохое место на этаже. Ну, вообще-то может оно и не совсем удобное с точки зрения комфорта, потому что далеко от окна, и еще потому, что здесь рядом закуток, в котором тетя Клава постоянно оставляет свои тряпки, а поэтому здесь пахнет хлоркой и еще чем – то ядовитым. Ей кстати выделили специальное место для хранения своих ведер и прочих приспособлений для уборки после того, как моя мама приходила сюда и ругалась с ней. Но тете Клаве неудобно постоянно туда-сюда по офису с ведром бродить (это она так сказала) и постепенно она стала снова все свое имущество сюда складывать. Я, кстати, маме об этом ничего не сказал, чтобы лишний раз ее не волновать. Она и так после первого визита в офис с повышенным давлением три дня лежала. Не хватает еще того, чтобы она окончательно из-за меня заболела. Да и начальник тогда после ее прихода меня вызвал и строго мне запретил ее впредь сюда приглашать, потому что иначе он меня уволит в тот же день. Я пообещал, что больше маме жаловаться не буду, он еще на меня, тогда как то странно посмотрел. Наверное, не одобрил моих с мамой таких доверительных отношений. Я кстати часто встречал у других людей такое непонимание. Для себя я давно догадался, что это самая обыкновенная зависть. Ведь на самом деле другие родители совсем не такие, как моя мамочка. Им и дела никакого нет до своих детей. Моя мама другая. Она заботливая и всегда думает обо мне. Звонит постоянно и интересуется моим здоровьем. И всегда знает, что мне полезно, а что мне вредно. Даже если я иногда обижаюсь на маму, то впоследствии всегда поражаюсь ее мудрости и дальновидности. Насчет моего рабочего места она тоже была не в восторге. И согласилась на то, чтоб я остался в этом углу только потому, что она уверена в моем скором повышении по службе. Вообще она часто говорит, что мне нужно быть активнее, и тогда я займу достойное положение в обществе. Но мне не хватает этой самой напористости. Думаю, что это потому, что у меня очень развиты другие способности. Я очень наблюдательный и очень аккуратный, например. У меня хорошая память. И способность к аналитике такая, что можно позавидовать. И в компьютере я разбираюсь гораздо лучше, чем наш штатный специалист. Сумел же я, например, взломать защиту, которую он поставил на просмотр запретных сайтов с общей линии Интернета. Именно поэтому и хорошо, что мое рабочее место так уединенно. В минуты свободные от работы я люблю посмотреть то, на что мама мне запрещает смотреть. На этих снимках и видео я всегда представляю себя. Какой я могу быть сильный. Какой я могу быть неутомимый. Какой я могу быть…

– Ляшов, – голос звучит прямо у меня над ухом, и я вздрагиваю, понимая, что зовут меня уже не в первый раз. Поднимаю глаза и вижу, что возле моего стола мой непосредственный начальник. Смотрит на меня в упор. У меня по спине бежит тонкая струйка пота, а ладони холодеют. Неужели меня все-таки вычислили? Нет. Я так хорошо все отладил. В случае чего, следы вели бы в кафе, что на первом этаже здания. Я делаю попытку подняться, но начальник жестом показывает мне, чтоб я продолжал сидеть.

– Ляшов, – повторяет он, – рад, что вы проснулись. Я уж думал, так и останетесь в анабиозе до конца рабочего дня.

– Я, – я стараюсь говорить тверже, но голос получается какой-то тихий и невнятный, – я…

– Вы, Ляшов, – начальник как-то по-новому меня разглядывает, – вы, наверное, действительно подойдете. И, возможно, это вам даже нужно больше, чем ей.

Эти непонятные для меня слова он говорит как то вполголоса и как-то больше для себя, чем для меня, а потом уже громче добавляет: – Через полчала потрудитесь зайти в мой кабинет.

Он уходит провожаемый минимум десятком любопытных глаз.

– Эй, – с соседнего стола меня окликает Евгений Матвеевич, наш ветеран. Его держат в штате скорее из жалости, чем для толку. Он в этой конторе практически с самого основания, когда еще вместо компьютеров здесь использовали счеты. И начальником был отец нынешнего босса. В общем, он передался по наследству с четкой установкой дать человеку доработать до пенсии. Об этом отношении к себе он прекрасно осведомлен, условия игры принял, выполняет всякие глупые поручения и тихонько играет на своем компьютере в пасьянс.

– Чего хотел? – он кивает головой в сторону, в которой скрылся начальник, – увольняет тебя наконец-то?

Какой же он все – таки грубый человек. Вот мало того, что он бесцеремонно вмешивается в мою служебную деятельность, так он еще и комментирует ее так, чтоб придать своим словам унизительную для меня оценку.

– Не знаю, – я осторожно улыбаюсь на всякий случай, – просил зайти через полчаса.

– Ну, точно, – Евгений Матвеевич отворачивается от меня и говорит своей соседке с другой стороны, – увольнять видимо собираются нашего чудика. Достал он всех своим видом.

Они начинают шептаться, искоса на меня поглядывая, а я решаю для себя один важный вопрос. Звонить мне домой сейчас или после того, как выйду из кабинета? С одной стороны, перед важным разговором так нужна поддержка мамы и ее мудрые слова, а с другой стороны так не хочется попусту ее волновать. Вдруг, я смогу достойно выйти из положения самостоятельно? И тогда не будет причин ее волновать лишний раз. Я думаю и взвешиваю все ЗА и ПРОТИВ. А тем временем, вдруг у меня на столе вдруг звонит внутренний телефон и секретарь нашего директора равнодушно мне заявляет:

– Ляшов, Герман Львович вам напоминает, что ждал вас через полчаса, а уже прошло сорок минут.

Ах, как неудобно получилось. Я снова задумался, а время уже идти на прием. Вскакиваю из-за стола, и почти бегом спешу к кабинету начальства. Секретарь при виде меня машет рукой, чтоб я сразу заходил внутрь. Я осторожно стучу (хотя едва ли мой стук слышен, уж слишком мягкая дверь в кабинет), и толкаю массивную дверь вперед.

В кабинете кроме начальника за столом сидит Юлия. Глаза у нее влажные. Такое ощущение, что она только что плакала. При виде меня она вспыхивает какой – то надеждой и преданно смотрит на начальника.

– Садись, – начальник Герман Львович показывает мне на стул, сам встает с кресла, обходит стол и присаживается рядом. Таким образом, что он оказывается между мной и Юлией.

– Дело вот в чем, – он пристально смотрит на меня и начинает барабанить пальцами по поверхности стола, – от нашего отдела нужно командировать одного сотрудника для участия в психологическом эксперименте.

При слове эксперимент он слегка морщится, а Юля вполголоса его поправляет: – тренинге, Герман Львович.

– Эксперимент, – упрямо повторяет начальник и смотрит на Юлию осуждающе, – это у вас там, в спортзале тренинги, а эти игры мозга это все большие социальные эксперименты. И участвовать в этом эксперименте планировалось отправить, – он откидывается спиной на стул для того, чтоб я мог видеть Юлию, – вот сотрудницу нашего отдела известную тебе госпожу Розанову. А она вот видишь, уперлась, и ехать отказывается. Ни в какую.

– Герман Львович, – Юлия начинает говорить, а я понимаю, что вот-вот стану свидетелем женских слез. А женские слезы меня не трогают. Меня они почему-то злят. Сам не знаю, отчего я так на них реагирую. С самого детства ловил себя на мысли, что буквально зверею, если слышу, как какая-нибудь особь женского пола начинает выть.

– Я тебя уже выслушал, – перебивает ее начальник, причем весьма бесцеремонным образом, – в общем, – теперь он обращается ко мне, – вместо нее поедешь ты.

У меня при этих словах начинают мелко дрожать кончики пальцев на руках и ногах. Вихрь мыслей проносится в голове. Почему я? Кто это все придумал? Куда и за что меня хотят отправить?

– Не переживай, – видимо я слишком явно поменялся в лице и начальник даже морщится, глядя на меня, – всего лишь неделя, а если быть точным, то пять дней. И не где-нибудь, а в Сочи. Это ж лучше любого отпуска. Понимаешь? Это тебе, Ляшов, вроде премиальных. Неделя на юге, да еще и оплачиваемая предприятием. Ценишь?

И он дружески хлопает меня по плечу.

Я киваю в ответ головой и все же решаюсь спросить: – Герман Львович, а можно вместо меня кого-то другого премировать?

Мне показалось или они быстро переглянулись? Потом Герман Львович сокрушенно вздыхает и говорит:

– Можно. Можно и другого. Но другой не сможет стать моим заместителем. А я тебя вот я хочу после этой командировки повысить.

У меня даже дух захватывает после этих слов. Вот это новость. Все надо сразу рассказать маме.

– Поедешь, – продолжает мой начальник, – пройдешь эти курсы. Потом – повышение. Условие одно.

Я настораживаюсь. Точно. Тут какой-то подвох.

– Никто, – тон делается доверительным, – никто, слышишь, не должен знать, что вместо Юлии в Сочи полетел ты. И ты пообещаешь мне, что никому об этом не скажешь. Таковы мои условия. Мне на посту заместителя нужен преданный человек и это будет твоим первым испытанием.

– И маме нельзя? – уточняю я, и снова этой быстрый обмен взглядами у меня за спиной.

– Маме можно, – после паузы разрешает Герман Львович, – ты ведь ей все равно расскажешь. Но ей ты передашь от меня условие. Если она проболтается о нашем с тобой уговоре – сделка не состоится. И ты у меня за этим столом всю жизнь проведешь. Ты меня хорошо понял?

Я киваю головой.

– Ну, а раз понял, то возвращайся на твой пока еще стол. Материалы о поездке тебе должны принести в папке. Там запечатанный конверт, откроешь, когда рядом никого не будет и изучишь.

Начальник показывает мне на дверь, я встаю и медленно топаю к себе на рабочее место. Папка, о которой меня предупредил Герман Львович, уже дожидается меня возле клавиатуры. Я решаю открыть ее как только уйдут все. Народ уже потихоньку начинает расходиться. Время уже к концу рабочего дня подходит, а у нас тут мало кто засиживается. Пользуясь, случаем, что вокруг никого, я набираю телефонный номер мамы и быстренько пересказываю ей содержание разговора с начальством. Мама после долгих стонов соглашается меня отпустить, но дает мне весьма ценный совет. Она настойчиво мне предлагает еще раз сходить к руководству и вынудить его подписать письменное обязательство принять меня на должность своего заместителя после командировки. Я отнекиваюсь, она настаивает. Я отказываюсь, она начинает задыхаться в приступе кашля. Тогда я как могу ее успокаиваю, и спешу назад в кабинет руководителя. Секретарь уже упорхнула, и я снова стучусь в мягкую дверь. Она тихо открывается и до меня доносится приглушенный звук голосов. Я слышу свою фамилию, замираю и прислушиваюсь.

– Какая же ты у меня трусиха, Юльчик, – мягкий голос начальника, – никто ни о чем не догадается. Для всех мы разъезжаемся в разные места. Ты – на курсы. Я – в профилакторий.

– Ты просто не знаешь моего мужа, котик, – так я и думал. Так я и знал, – он у меня такой ревнивый и если что заподозрит, то точно нас обоих убьет. Уж тебя – то точно.

– Юленька, – я просто кожей ощущаю, как мой начальник улыбается, – об этом я бы с тобой поспорил, но думаю, что это недостойное бахвальство. Но алиби твое совершенно и незыблемо. Впрочем, как и мое. Так что пять роскошных дней мы проведем на берегу океана. Ты видела океан?

– Не видела, – в голосе Юли появляется кокетство.

До меня доносится какое-то невнятное шуршание и звуки поцелуев.

– Подожди, – вдруг говорит Юля встревожено, – ну а этот Ляшов?

– Не переживай, – беспечно отвечает босс, – главное, чтобы он поехал в эти наши Сочи. А потом разберусь.

Я осторожно прикрываю дверь и на цыпочках возвращаюсь к рабочему столу. Там я открывая папку и первое, что мне бросается в глаза это большой яркий проспект с рекламой тренинга.

Тренинг «Управляй собой – управляй миром». Вы недовольны качеством своей жизни? Не можете выстроить гармоничные отношения? Подвержены раздражению, гневу и депрессии? Ваше финансовое положение оставляет желать лучшего? Лишены свободы выбора? Мечтаете жить совершенно другой жизнью? Пришло время меняться. В рамках нашего замечательного тренинга вы сбросите с себя оковы негативных установок, вернете долгожданный вкус к жизни, начнете с легкостью подниматься по карьерной лестнице и наконец-то обретете счастье и радость настоящей любви. Пять дней полного погружения в увлекательный мир человеческого подсознания. Пять дней, которые навсегда и кардинально изменят вашу жизнь. Пять дней – все, что отделяет вас от мира, которого вы достойны.

Ну, что ж, – задумываюсь я, – если надо поехать, то поеду. А когда я вернусь, мы с вами пересмотрим наши отношения. Двуличных людей можно и наказать. Пришло время меняться.

Эльвира

– Все свободны.

Я стою, как громом пораженная. Есть ли вообще предел человеческой подлости и предательству? Видимо, до меня никак не дойдет до сих пор, что люди суть существа жалкие и ненадежные. Ничтожества, возомнившие себя венцом творения. А внутри как были амебы, так амебами и остались.

Только что состоялось расширенное заседание Правления нашего серпентария. Расширенное, это когда взрослые дяди решают свои взрослые вопросы, а потом начинают поочередно приглашать на свой мальчишник разных персонажей и насиловать их до потери бдительности. Или до потери инстинкта самосохранения. Как это было в моем случае.

Вы же наверняка согласитесь со мной, что грязную работу выполнять не хочет никто. Все очень любят делать бизнес в белоснежных перчатках, а работу с всякими неприятностями готовы возложить на кого угодно, лишь бы остаться чистенькими и в стороне от всяких этих страданий и переживаний. Это логично и обоснованно. Люди стоят у руля и готовы платить тому, кто будет за них пачкаться. Но вот в чем парадокс, господа и дамы. Ты для них эту грязную работу делаешь, и они же тебя потом за это и презирают. До абсурда же доходит. У меня знакомая одна была. У нее муж был большой любитель орального секса, но при этом в какой-то семье дурной воспитывался, и для него женщина, которая на такое способна была чем-то средним между ничтожеством и пылью. Так вот свою жену он подобным образом использовал, а получив заветную конфетку, как только ее не унижал. До больницы довел, между прочим. Извращенец. Вот это как раз такой случай подобного маразма. Причем, если все тихо и ровно, то они как будто глаза закрывают на происходящее. Похвалят тебя. По головке погладят при случае. А вот если вдруг какой-то скандал или того хуже судебный иск, то тут все как один включают добрых дедушек и гневно щеки надувают. У меня на минуточку самый высокий процент возвратов. Это моя работа. Я ее выполняю качественно и получаю за это оговоренную заработную плату. Меня наняли специально для того, чтобы разбираться в сложных случаях. Если бы руководство холдинга такие случаи не рассматривало, меня бы не взяли на работу. Просто не учли бы такую штатную единицу. Но они ведь взяли и учли. И я стою на страже их денег. И возвращаю их в случае, если кто-то в кредитном отделе проявил глупость или что еще хуже сострадание. Потому что их сострадание это их личное дело. А они деньги получают за то, чтобы не повестись на всякие байки о том, что деньги я сейчас возьму, а потом как заработаю, то отдам.

Вот, кстати, тоже тема для обсуждения. Приходит человек в кредитную организацию. Он умом понимает, куда и для чего он пришел. И, что самое важное, к кому он пришел. Нет никакого благотворительного фонда, есть только суровые финансисты. Если у тебя созрел финансовый проект и для старта не хватает немного денег, то тебе сюда. Это достойно и понятно. Ты пришел для того, чтобы самому заработать и потом с людьми поделиться. Так ведь нет. Идут толпой всякие голодранцы, жаждущие легких денег получить и в идеале их, потом не возвращать. У кого – то болезнь, у кого – то потоп. Кто-то квартиру залил соседу снизу, да так неудачно, что сосед этот бейсболистом оказался и битой своей все ребра ему пересчитал. Деньги – это универсальная энергия, способная решить оптом все возникающие проблемы. Ну, или почти все. И вот приходят эти бедолаги к нам или в другие организации с надеждой если не решить проблему сейчас, то хоть конец свой отсрочить. А конец при таком подходе все равно неизбежен. Вот только он затронет интересы еще и других влиятельных людей вроде наших учредителей. И колесо завертится еще быстрее и еще неумолимее. И сосед бандит уже нервно курит в углу по сравнению с машиной, которая стоит за нашими плечами. Жаль, что люди, которые приходят к нам за деньгами, понимают это не сразу. А на том этапе, когда в дело вступают мои мальчики. Или я лично.

Но это все часть процесса. Это же все предсказуемо и понятно. Весь мир таков, что удивляться нечему. Соблюдай правила и живи спокойно. И создана эта система, в том числе и теми, кто только что глазки закатывал, ругая мои методы последними словами. У меня от такого лицемерия даже скулы свело. Когда я вошла в зал заседаний, мне даже присесть не предложили. Поставили на ковре как снежную бабу и начали по очереди в меня плевать. Как же я могла. Да где же у меня обычное человеческое сочувствие. Да понимаю ли я, что своим поведением я бросаю тень на всю нашу замечательную организацию. Да могу ли я только представить, что лишь благодаря своевременному вмешательству руководства я избавлена от пристальной прокурорской проверки. В общем, повесили на меня всех собак сразу. А потом еще и дали понять, что отныне и до того времени, которое они сочтут нужным я нахожусь в неоплатном долгу перед холдингом и тружусь теперь не за проценты и другие премиальные начисления, а за жесткий оклад да еще и смехотворно уменьшенный за мою непрофессиональную деятельность. Я стояла, молчала и думала только об одном. Как бы мне не разрыдаться. И как бы мне удержаться от желания саму себя защищать. Я сразу по тону их поняла, что решение принято, оговорено и что мои оправдания их только распалят и разозлят. Поэтому я поступила так, как поступала в детстве, когда учительница меня ругала перед всем классом у доски на несделанные уроки.

Я представляла, что нахожусь на белом песке возле морской глади. Волны ласково и с тихим шелестом набегают на песчаную полоску и медленно откатываются назад. Кричат чайки. Яркое солнце заставляет щурить глаза. В воздухе витает аромат морской соли. Это восхитительное ощущение. Ощущение полной свободы. А там – на ковре – просто кукла. Кукла Эля, которая принимает на себя все лицемерные упреки заевшихся и потерявших чувство страха от полнейшей безнаказанности других кукол. Там вообще сейчас кукольный театр. Надо просто переждать, когда закончится действие, дадут занавес и объявят антракт.

– Эльвира, – голос босса возвращает меня с морского берега в суровый мир кредитов и кредиторов, – присядем и поговорим.

Он рукой указывает мне на свободный стул рядом со своим. Совещание уже закончилось, руководители не спеша собирают бумаги со стола в пухлые объемистые портфели, и сбиваясь в стаи, медленно текут к выходу, на ходу вполголоса обмениваясь какой-то наверняка важной и секретной информацией.

Я старюсь не смотреть в их сторону. Меня тошнит от этих самодовольных пингвинов. Подхожу к длинному столу, буквально выдергиваю на белый свет стул, и сажусь, замерев и уставив невидящий взгляд куда-то вдаль. А боковым зрением пристально слежу за своим непосредственным начальником. Ощущение такое, что разговор со мной еще не окончен.

– Разозлилась, – констатирует Сергей Борисович, – разозлилась на весь белый свет, – он подпирает кулаком подбородок, – я мог бы тебе сказать, чтоб ты сейчас шла домой, а завтра с утра уже была у меня в кабинете, – он делает паузу, – но я так не скажу.

– Боитесь, что сбегу и долг отрабатывать не буду? – не могу удержаться от язвительной ремарки. Уж слишком долго выслушивала о себе гадости, много колючек под языком накопилось.

– Нет, не боюсь, – он пропускает мимо себя мой отточенный сарказм, – мне семью твою жаль. Ты же с ними весь вечер будешь делать то, что только что делали с тобой.

– Вот только не надо, – я резко разворачиваюсь и уже не пытаюсь сдерживать клокочущую во мне ярость, – про семью не надо, и про жалость не надо. Вы же только что меня просто сдали. На съедение сдали. Какая такая жалость? Это первое. И до семьи моей вам вообще никакого дела быть не должно. Не касается вас моя личная жизнь. По крайней мере, до той поры, пока я работу свою выполняю точно и в срок. Хотя да, – я делаю огорченное лицо, – вот работу я свою как раз не делаю. Прокуратуру близко к холдингу подпустила, людей не щажу, облик человеческий потеряла. Благодаря таким монстрам, как я, люди теряют доверие к финансовым организациям. Ничего не упустила?

– Успокойся, – в голосе у начальника чуть звенит металл, – ничего с тобой не произошло ужасного. Постояла на ковре, шоколадную медаль не дали, так это пройдет. От проверки тебя освободили, это плюс явный. Ну, а то, что тебе срезали все твои премиальные выплаты, так это еще бабка надвое сказала.

Эля, – Сергей Борисович развернул стул и подвинулся чуть ближе ко мне, – ни для кого не секрет, что Гиреев болен, и что до следующего созыва он вряд ли протянет. Ты на него сегодня смотрела?

Я отрицательно качаю головой. Мне, похоже, удается чуть успокоиться.

– А зря, – мой руководитель укоризненно качает головой, – вот учишь вас, учишь, при любом раскладе ясность головы не терять, а толку ноль. Ну, хоть кто с кем из зала выходил, ты обратила внимание? Я, конечно, про руководство говорю, а не про мелкую сошку.

Я огладываюсь по сторонам. Зал уже опустел, мы остались вдвоем с начальником. Потом чуть прикрываю глаза и включаю память.

– Карпенко, Максимов и Мальцев втроем выходили, – уверенно говорю я, – а Рахметов, Малышев и Бахтияр чуть задержались возле Гиреева. И он, кажется, что-то им говорил.

Вот, – Сергей Борисович удовлетворенно поднимает вверх палец, – побежали, значит, превентивный удар наносить. Возникло мнение, – он делает паузу, – что у нас в кредитном отделе есть трудности. Ты вот например, обратила внимание, что нагрузка на твой сектор выросла в разы?

Я соглашаюсь.

– А по чьей вине?

– Не знаю, – я пожимаю плечами, – аналитики недорабатывают.

– Недорабатывают, – он снова кивает головой, – или наоборот сверхурочно трудятся. Ведь по факту тебе сейчас досталось за то, что ты попалась на мелочевке. На какой – то мелочи сейчас раздули скандал и стреножили всю работу по твоему направлению. И все для того, чтобы прикрыть своего человека. У нас, Эля – начальник говорит почти шепотом, – полгода назад прошло одобрение огромного транша для компании «Инженер – Инвест».

Да. Это я помню. Об этом все говорили, как о сделке века. Удалось вложиться в серьезный проект, сулящий большую выгоду. Хотя кто-то (и мой начальник в том числе) смотрел на этот вопрос с большим пессимизмом. Тихонько высказывалось мнение, что вся эта сделка большая афера и что мы с ней еще хлебнем. Но эти голоса заглушались быстро и эффективно.

– И вот теперь, похоже, наверху наконец-то призадумались, что мы, скорее всего, влипли, как очкарик в мазут. И вся сегодняшняя возня по твою душу затеяна лишь для того, чтобы на какое-то время парализовать твою работу. Чтоб ни у кого в ближайшие месяцы даже мысли не возникало подключать твоих специалистов к изучению ситуации. Начни ты сейчас работу по этому проекту, сразу кто-то завопит, что мы на прокуратуру нарываемся и так далее. Так что, – он успокоительно касается моего плеча, – вытряхни из головы все, что сейчас услышала.

– Это политика, – он встает, и я тоже поднимаюсь, – сейчас самое правильное будет сделать вот как. Официально, – он морщится, – я сейчас доложу наверх, что провожу проверку твоего сектора, работаю с сотрудниками, увольняю не в меру ретивых умельцев. Спокойно, – он повышает голос, видя, как у меня вспыхнули глаза, – есть у меня пара заявлений по собственному желанию, я проведу это как отсеивание ненужных людей. А с тобой мы вот как поступим, – он берет со стола папку с документами и достает из нее плотный пакет, – здесь командировка с целью повышения квалификации. Я доложу, что отправил тебя на неделю, чтоб ты обучилась новым навыкам работы с людьми, да заодно и тебе не мешало бы отдохнуть. Да ты загляни в пакет-то, – он улыбается.

Я вскрываю пакет с бумагами. Командировочное удостоверение, договор, пачка купюр, билет на самолет, банковская карточка, еще какие-то бумаги. Среди них яркое призывное рекламное обращение просто бросается в глаза. Я вытаскиваю его из вороха бумаг и вчитываюсь.

Тренинг «Управляй собой – управляй миром». Вы недовольны качеством своей жизни? Не можете выстроить гармоничные отношения? Подвержены раздражению, гневу и депрессии? Ваше финансовое положение оставляет желать лучшего? Лишены свободы выбора? Мечтаете жить совершенно другой жизнью? Пришло время меняться. В рамках нашего замечательного тренинга вы сбросите с себя оковы негативных установок, вернете долгожданный вкус к жизни, начнете с легкостью подниматься по карьерной лестнице и наконец-то обретете счастье и радость настоящей любви. Пять дней полного погружения в увлекательный мир человеческого подсознания. Пять дней, которые навсегда и кардинально изменят вашу жизнь. Пять дней – все, что отделяет вас от мира, которого вы достойны.

Я поднимаю удивленные глаза на Сергея Борисовича.

– Вылетаешь завтра, – безапелляционно говорит он, глядя прямо на меня, – готовишь сегодня короткий отчет о пройденной работе, вечер после работы тебе на сборы. Пришло время меняться.

Настя

Сегодня у нас в школе случилось чрезвычайное происшествие. Иначе не назовешь, хоть и нравится мне это казенное словосочетание. Ну, расскажу все по порядку, тем более, что этот случай коренным образом обещает изменить всю мою дальнейшую жизнь.

Начался день, как обычно. Звонок прозвенел, все ученики разбежались по своим классам, всех опоздавших детей дежурный учитель переписал и отругал, в общем, обычное школьное утро и ничего в нем не было из ряда вон выходящего. Я, как обычно, зашла к нашему завхозу Лидии Васильевне чаю попить. Есть у нас такая с ней утренняя традиция. Мы ее называем «чайная церемония». Пока идет первый урок, мы медленно просыпаемся. Дежурный такой у нас обмен новостями. Лениво чай попиваем. Тишина в школе. Но не полная тишина. Если прислушаться, то можно услышать, как в спортивном зале свистит в свисток наш физкультурник Михаил Сергеевич. Школьное прозвище у него «Горбачев». Хороший дядька. Спокойный. А на втором этаже неистово стучит мелом по доске учительница физики Софья Николаевна. У нее такая манера, она будто не пишет мелом, а по кускам его в доску вдалбливает. Из-за чего возникает перерасход мела и на этой почве ее постоянная вялая перебранка с завхозом. А где-то завыл баян. Это начался урок пения. И ведь, что самое удивительное. Для любого посетителя в эти часы покажется, что в школе буквально мертвая тишина. А мы с Лидочкой в этой тишине самые разнообразные оттенки находим. Мы с ней как следопыты в лесу среди индейцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.