Питер А. Левин
Невысказанный голос. Руководство по трансформации тревоги, страха, боли и стыда

Peter A. Levine

In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness

Copyright © 2010 by Peter A. Levine.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Научный редактор Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Невысказанный голос» – самая крупная работа, в которой он рассматривает представления о нейрофизиологических основах травмы и доказывает решающую и нерушимую связь между психикой и телом.

Его самобытный стиль делает текст не только научным, но и художественным трудом, который дает возможность разобраться в очень сложных вещах, но при этом легко интегрировать их в собственную жизнь.

Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

* * *

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Невысказанный голос»

«Первая книга Питера Левина «Пробуждение тигра» изменила подход к лечению травмы: разработанный им подход – соматическая терапия и, в частности, Соматическое переживание (Somatic Experiencing®) – перестал быть альтернативной периферийной практикой, превратившись в крупного игрока в области психотерапии. Подобно антропологу, знакомящему нас с другой культурой, досконально изученной, Левин в новой книге увлекательно и последовательно знакомит нас с особенностями нашего тела и оживляющей его нервной системы: как оно работает, что заставляет его функционировать, как подружиться с ним, как понять, как с ним общаться и, последнее, но не менее важное, как освободить его (а вместе с ним и нас) от власти посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Больше не остается невысказанного: все, что заключено в теле – в травмах и в здоровье, в психосоматических заболеваниях и в жизнестойкости, – описывается здесь, проговаривается и становится понятным в своих взаимосвязях. В результате получилась мастерски написанная книга, где органично сочетаются эволюция, наука, поливагальная теория, практика взаимодействия разума и тела, страстная защита нашей животной натуры, самораскрытие и конкретное пошаговое руководство по исцелению травмы и восстановлению жизнестойкости. Она полна знаний, страсти, расширяет кругозор и доступна».

Диана Фоша, доктор философии, директор Института AEDP, соредактор книги «Целительная сила эмоций: аффективная нейробиология, разработка и клиническая практика» (The Healing Power of Emotion: Affective Neuroscience, Development and Clinical Practice) и автор книги «Преобразующая сила аффекта: модель ускоренных изменений» (The Transforming Power of Affect: A Model for Accelerated Change)

«Получить психологическую травму – значит быть обреченным на бесконечное повторение невыносимых переживаний. В прекрасно написанной и увлекательной книге Питер Левин объясняет, как травма влияет на тело и разум, а также демонстрирует, как мобилизовать мудрость тела с целью преодолеть и преобразовать ее. Рассказы о его личном и терапевтическом опыте наравне с изложением основ науки о травме и исцелении очень информативны и вдохновляют. Его самобытный голос должен быть услышан не только теми, кто пережил травму, но и клиницистами, и учеными».

Онно ван дер Харт, доктор философии, почетный профессор психопатологии хронической травмы Утрехтского университета, Утрехт, Нидерланды, соавтор книги «Призраки прошлого: структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы»

«Подобно старому мудрому ткачу, Питер Левин кропотливо сплетает нити множества насыщенных цветов в немеркнущие узоры, возникающие благодаря его отточенному интеллекту и богатому воображению. Среди этих нитей – скрупулезные размышления о личном исцелении, работе с другими людьми, выводы из исследований животных, различные взгляды коренных народов мира, идеи различных ученых, исследующих биологию тела, духовные практики и все остальное, что проходит перед его сияющим взором. Первая (ставшая культовой) книга «Пробуждение тигра» теперь одно из учебных пособий для терапевтов. Эта новая крупная работа – долгожданная веха в многолетней истории создания затейливой ткани из переплетения соматической теории и практики».

Дон Хэнлон Джонсон, доктор философии, профессор в области соматических заболеваний Калифорнийского института интегральных исследований, основатель первой аккредитованной программы последипломного образования в этой области и автор книг «Кость, дыхание и жест: практики воплощения» (Bone, Breath, and Gesture: Practices of Embodiment) и «Повседневные надежды, утопические мечты: размышления об американских идеалах» (Everyday Hopes, Utopian Dreams: Reﬂections on American Ideals)

«На протяжении более чем сорока лет Питер Левин мягко, с добрым юмором и потрясающей простотой показывал нам, что реакция на травму – часть блестящей психологической системы самозащиты; системы защиты, которую мы, профессионалы и непрофессионалы, невольно блокируем собственными многочисленными попытками «нормальных» реакций. Если хотите понять суть, как и почему реакция на травму может помочь людям исцелиться, прочтите эту книгу. Если хотите помочь травмированному человеку уменьшить воздействие травмы, прочтите эту книгу. Если хотите понять собственное движение через стресс и травму, прочтите эту книгу. Если вам нужны ориентиры на пути от оцепенения и диссоциации к возрождению глубокой, вибрирующей жизненности и духовных чувств, прочтите эту книгу».

Марианна Бентцен, международный тренер по нейроаффективной психотерапии, Копенгаген, Дания

«Эта книга является достойным продолжением новаторской книги Левина «Пробуждение тигра». Здесь он расширяет свои представления о нейрофизиологических основах травмы за счет тщательного обзора науки о травме и собственных новаторских теорий, предлагая богатую информацию для анализа и применения. Ценные тематические исследования дают ответы на многочисленные «почему» относительно поведения жертвы травмы, а полезные практические методики помогают психотерапевту вовлечь в процесс исцеления тело».

Роберт Скаер, доктор медицинских наук, автор книг «Спектр травмы» (The Trauma Spectrum) и «Тело несет бремя» (The Body Bears the Burden)

«Питер Левин передает свое глубокое научное понимание посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) настолько ярко, что читатель может не только легко ощутить и прочувствовать это, но и отождествить себя со многими травмированными детьми и взрослыми, с которыми работал доктор Левин. Он помогает понять всю сложность посттравматического стрессового расстройства, как видимого снаружи, так и ощущаемого изнутри. Он приглашает нас шагнуть в духовное измерение, которое в равной степени опирается на науку и опыт. Благодаря поэтическому стилю читатель проходит путь понимания от встроенных в наш организм реакций нервной системы до глубоких душевных шрамов и того, как опытный психотерапевт – специалист по ПТСР – может направлять радикальные процессы исцеления. Анализ и осмысление Левина весьма масштабны – от эволюционного понимания источника травмы до духовного измерения того, как мы, человеческие существа, можем стать сильнее на пути исцеления от травматического воздействия».

Сюзан Харт, датский психолог, автор книги «Мозг, привязанность, личность: введение в нейроаффективное развитие» (Brain, Attachment, Personality: An Introduction to Neuroaffective Development) и «Влияние привязанности: нейроаффективная психология развития» (The Impact of Attachment: Developmental Neuroaffective Psychology)

«Подход Питера Левина к пониманию и исцелению травмы является инновационным, жизненно важным и бесспорно творческим. Карта терапии, которую он предлагает, полезна любому целителю травмы. Левин еще раз напоминает, что наши эволюционные предки не так уж далеко отстоят от нас. Мы и другие животные – одна семья, и нужно учиться у них, поскольку от этого зависит наше выживание и психическое здоровье. Предложение Левина заменить термин посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) на посттравматическое стрессовое нарушение (ПТСН) гораздо ближе к практической реальности, поскольку мы лечим повреждение, а не расстройство».

* * *

Мира Ротенберг, автор книги «Дети с изумрудными глазами» (Children with Emerald Eyes) и основательница центра Blueberry Treatment Centers

Во всех явлениях природы есть что-то чудесное.

Аристотель (350 г. до н. э.)

* * *

Всему, что отвечает за наше «человеческое существование», мы обязаны анонимному множеству других людей, живших до нас и чьи достижения достались нам в качестве даров.

Х. Хасс (1981)

Благодарности

Местом, где я стою сегодня, я обязан великой научной традиции и родословной этологов – ученых, изучающих животных в их естественной среде обитания, внесших огромный вклад в мое натуралистическое видение человека как животного. Большая личная благодарность нобелевскому лауреату Николаасу Тинбергену, чьи советы и добрые слова поддержки побудили меня придерживаться этого натуралистического мировоззрения. Хотя я никогда не встречался с ними, если не считать знакомства с письменным вкладом в историю, я хотел бы особо почтить Конрада Лоренца, Хайнца фон Холста, Пауля Лейхаузена, Десмонда Морриса, Эрика Зальцена и Иренеуса Эйбл-Эйбесфельдта. Среди других «виртуальных» учителей хотел бы отметить Эрнста Геллхорна, сформировавшего мое раннее нейрофизиологическое мышление, и Ахтера Асена, который помог закрепить мое видение «недифференцированного и неразрывного единства тела и разума».

Великан, на чьих широких плечах я стою, – Вильгельм Райх, доктор медицины. С его монументальным вкладом в понимание «жизненной энергии» меня познакомил Филип Куркуруто, человек немногословный, обладатель безыскусной мудрости. Я в личном долгу перед Ричардом Олни и Ричардом Прайсом, научившим меня тому немногому, что я знаю о самопринятии, за что я бесконечно благодарен. Знакомство с доктором Идой Рольф стало катализатором в формировании моей идентичности как ученого-целителя, она стала моим вдохновителем. Доктор Вирджиния Джонсон, я благодарен за ваш критический подход к пониманию измененных состояний сознания. Эду Джексону – спасибо за доверие к моей только зарождавшейся практике «тело/разум» в 1960-х годах и за то, что направил ко мне Нэнси, мою первую клиентку, страдавшую от последствий травмы.

Огромная благодарность друзьям за безмерную поддержку и помощь. На протяжении многих лет (с 1978 года) у меня было много продуктивных дискуссий со Стивеном Порджесом, который сейчас является ведущей фигурой в области психофизиологии. В течение последующих десятилетий наши пути продолжали пересекаться, поскольку мы обменивались результатами наших параллельных и переплетающихся исследований и поддерживали дружбу. Моя благодарность и мое восхищение Бесселу ван дер Колку за его ненасытный пытливый ум, всеохватное видение травмы, профессиональную исследовательскую деятельность, способствовавшую тому, что уровень работы с травмой поднялся до ее современного состояния, а также за смелость бросить вызов существующим структурам. Я с теплотой вспоминаю, как мы проводили лето в Вермонте на берегах озера Ист-Лонг, купались, смеялись и говорили о травме до самого рассвета.

В том, что эта книга увидела свет, я в долгу перед Лорой Регалбуто, Мэгги Клайн и Фиби Хосс за творческий подход и огромную редакторскую помощь; также спасибо Джастину Снэйвли за потрясающую техническую помощь. И в который раз хочу подчеркнуть, насколько ценю партнерство с North Atlantic Books; нашу совместную работу с Эмили Бойд, руководителем проекта, и Полом Маккерди, главным редактором.

Я благодарен родителям, Моррису и Хелен, за подаренную мне жизнь – локомотив для продвижения моей работы, и за несомненную поддержку «по ту сторону» физического плана бытия. Спасибо Паунсеру, собаке динго, которая была моим проводником в мир животных, а также постоянным компаньоном: с его помощью я обрел телесные воспоминания, связанные с игрой и добротой. Даже в семнадцать лет (по человеческим меркам, наверное, в возрасте ста лет) он продолжал демонстрировать витальную радость телесной жизни.

И наконец, хочу сказать, что испытываю благоговейный трепет перед многочисленными «совпадениями», «случайными» встречами, судьбоносными синхронностями и обходными путями, которые подталкивали и направляли меня на жизненном пути. Быть благословленным жизнью, полной творческих поисков, а также иметь привилегию вносить свой вклад в облегчение страданий есть драгоценный дар, бесценная жемчужина.

Спасибо всем моим учителям, студентам, организациям и друзьям по всему миру, которые продолжают эту работу.

Питер А. Левин

Предисловие

Перед вами главный труд Питера Левина, итог его многолетних исследований природы стресса и травмы, а также новаторской терапевтической работы. Это также самая интимная и поэтичная из его книг, наиболее полно раскрывающая его личный опыт как человека и целителя. А еще самая научно обоснованная и информационно насыщенная.

Один из подзаголовков в первой главе раскрывает суть учения Питера: «сила доброты». Пострадав в автомобильной аварии, он обнаруживает, что собственный потенциал исцеления раскрывается благодаря его готовности полностью открыться физическому/эмоциональному опыту, которому он позволяет развиваться естественным образом, согласно существующей необходимости. Данному процессу способствует и сострадательное присутствие другого человека. Сила доброты – в данном случае врожденная способность организма восстанавливать собственное здоровье и равновесие – поощряется сторонним наблюдателем, сочувствующим свидетелем, который помогает предотвратить травму за счет проявления доброты и принятия.

Неудивительно, что именно эти качества Питер Левин считает необходимыми для тех, кто выбрал своим призванием терапевтическую работу с травмированными людьми. По его словам, психотерапевт должен «помогать создавать обстановку абсолютной безопасности, атмосферу, предоставляющую страждущему убежище, надежду и возможности». Однако лишь чистой эмпатии и теплых терапевтических отношений недостаточно, поскольку травмированные люди часто не способны понять или полностью воспринять сострадание. Они слишком подавлены, слишком застряли в первобытных защитных механизмах, больше свойственных нашим эволюционным предшественникам – амфибиям или рептилиям.

Итак, что же должен делать терапевт в отношении человека, раненного и подавленного пережитой травмой? Он должен помочь ему прислушаться к бессловесному языку тела, дать возможность почувствовать свои «эмоции выживания» – ярость и ужас, но так, чтобы эти мощные состояния не раздавили его. Травма, как блестяще осознал Питер десятилетия назад, заключается не во внешнем событии, вызывающем физическую или эмоциональную боль, и даже не в самой боли, а в том, что мы застреваем в наших примитивных реакциях на болезненные события. Травма возникает тогда, когда мы не в состоянии высвободить заблокированные энергии и до конца пройти через физические/эмоциональные реакции на болезненный опыт. Травма – это не то, что происходит с нами, а то, что мы держим внутри в отсутствие сочувственного свидетеля.

Таким образом, спасение следует искать и находить в теле. «Большинство людей, – отмечает Левин, – думают о травме как о «психической» проблеме, даже как о «расстройстве мозга». Однако это и то, что случается в теле». На самом деле, как показывает Левин, травма и происходит в первую очередь в теле. Психические состояния, связанные с травмой, важны, но они вторичны. Инициирует тело, говорит он, а разум уже следует за ним. Поэтому так называемые «разговорные методы лечения», задействующие интеллект и даже эмоции, не способны проникать достаточно глубоко, к корням травмы.

Психотерапевт/целитель должен уметь распознавать психологические и физические признаки «заблокированной» травмы у клиента. Он или она должны научиться слышать «бессловесный рассказ» тела, чтобы и клиент мог научиться безопасно слышать и видеть самого себя. Эта книга – мастер-класс, как прислушиваться к бессловесному голосу тела. «В той конкретной методологии, которую я описываю, – делится Левин, – клиенту помогают развить осознание своих физических ощущений и чувствований и научиться владеть ими». Ключ к исцелению, утверждает он, следует искать в «расшифровке этой невербальной сферы». Он обнаруживает нужный код в синтезе кажущихся (но только кажущихся) несопоставимыми наук, изучающих эволюцию, животные инстинкты, физиологию млекопитающих и человеческий мозг, а также в собственном нелегком опыте психотерапевта.

Потенциально травмирующие ситуации – те, что вызывают состояние высокого физиологического возбуждения, однако без свободы для пострадавшего человека выразить данное состояние и преодолеть его: другими словами, это состояние опасности без возможности «бить или бежать», а затем «стряхнуть ее», как делает всякое дикое животное после рискованной встречи с хищником. То, что этологи называют тонической неподвижностью – паралич и физическое/эмоциональное отключение, характеризующие универсальное переживание беспомощности перед лицом смертельной опасности, – начинают доминировать в жизни и функционировании человека. Мы «до смерти напуганы». У людей, в отличие от животных, состояние временного оцепенения становится долговременной особенностью. Переживший травмирующую ситуацию человек, отмечает Питер Левин, может «застрять в своего рода подвешенном состоянии, не полностью включаясь в жизнь». В обстоятельствах, когда другие ощущают не более чем легкую угрозу или просто вызов, который предстоит преодолеть, травмированный человек испытывает полноценную угрозу, ужас и психическую/физическую апатию, своего рода паралич тела и воли. За подобной навязанной беспомощностью, как правило, следуют чувство стыда, депрессия и отвращение к себе.

Руководство по диагностике и статистике психических расстройств Американской психиатрической ассоциации (DSM) «оперирует категориями, а не болью», проницательно заметил психиатр и исследователь Дэниел Сигел. Центральным в доктрине Питера Левина является положение, что травму нельзя сводить к диагностическим признакам, диктуемым DSM под рубрикой ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Травма – это не болезнь, указывает он, а скорее человеческий опыт, основанный на инстинктах выживания. Возможность полного выражения инстинктивных реакций под руководством специалиста позволит травматическому состоянию ослабить свою власть над человеком. За этим следует чувство благости и восстановление жизненных сил. И все это заложено внутри нас. «Травма – это факт жизни, – пишет Левин. – Однако это вовсе не означает пожизненный приговор». В страданиях заключено и спасение. Левин показывает, что психофизиологические системы, управляющие травматическим состоянием, опосредуют также и фундаментальные чувства благости, доброты и сопричастности.

Поразительная эрудированность Питера, его внимание к мельчайшим деталям, когда он наблюдает и описывает «размораживание» клиентов, лежат в основе всего его учения, а также методов руководства процессом исцеления и облегчения состояния клиента. Читая эту работу, я был впечатлен, насколько часто восклицал «ага!», вспоминая собственные наблюдения в работе с травмированными, а нередко и с зависимыми людьми. Теперь я мог понять и интерпретировать данные наблюдения по-новому – и не только мои клинические наблюдения, но и личный опыт. И это важно, поскольку, как признает Питер, сонастройка терапевта с собственным опытом служит важной путеводной нитью, ведущей терапию и процесс исцеления по верному пути.

Питер Левин вместе с читателем завершают совместное путешествие исследованием духовности и травмы, между которыми, как он пишет, существуют «имманентные, близкие отношения». Несмотря на всю нашу привязанность к физическому телу, мы, люди, – духовные создания. Как проницательно заметил психиатр Томас Хора, «все проблемы носят психологический характер, но все решения духовны».

Этой книгой Питер Левин закрепляет свои позиции как теоретика, практика и просветителя на переднем крае лечения травмы. Все мы в терапевтическом сообществе – врачи, психологи, психотерапевты, начинающие целители, заинтересованные миряне – стали намного богаче благодаря этому труду, плоду его обобщенного драгоценного опыта.

Габор Мате, доктор медицинских наук, автор книги «В царстве голодных призраков: лицом к лицу с зависимостями»

Мы должны спуститься к самым основам жизни. Ибо любое чисто поверхностное упорядочение жизни, оставляющее неудовлетворенными ее глубочайшие потребности, столь же неэффективно, как если бы не предпринималось вовсе никаких попыток к порядку…

И-Цзин, гексаграмма 34 «Колодец» (2500 г. до Р.Х.)

ЧАСТЬ I
Корни: основа, от которой можно танцевать

Познавший в своем сердце страх и трепет защищен против любого ужаса, производимого влияниями извне.

И-Цзин, гексаграмма 51 (2500 г. до Р.Х.)

1
Сила невысказанного

Независимо от того, насколько мы уверены в себе, за долю секунды жизнь может полностью разрушиться. Как в библейской притче об Ионе, непознаваемые силы травм и потерь могут поглотить нас с головой, затолкав глубоко в свое холодное темное чрево. Пойманные в ловушку и одновременно потерянные, мы застываем в безнадежности от ужаса и беспомощности.

Ранним утром 2005 года я ступил из дома в благоухающее южнокалифорнийское утро. Нежное тепло и мягкий морской бриз бодрили и придавали походке легкость. Это было зимнее утро, когда все жители остальной части страны (за исключением разве что Гаррисона Кейллора из Лейк-Вобегона[1]) наверняка захотели бы бросить лопаты для уборки снега и перебраться на теплые солнечные пляжи этого южного края. Это было начало идеального дня, когда ты уверен, что ничего плохого случиться не может. Но случилось.

Момент истины

Я шел в счастливом предвкушении, как мы с моим дорогим другом Бутчем отпразднуем его шестидесятилетие.

Я ступил на пешеходный переход…

…В следующее мгновение, парализованный и оцепеневший, я лежу на дороге, не в силах пошевелиться или вздохнуть. И не могу понять, что произошло. Как я сюда попал? Из клубящегося тумана замешательства и неверия ко мне устремляется толпа людей. Они останавливаются в ужасе. Внезапно нависают надо мной, образуя плотное кольцо, их вытаращенные глаза прикованы к моему обмякшему и скрюченному телу. С моей беспомощной точки зрения они выглядят как стая плотоядных воронов, пикирующих на раненую добычу – меня. Медленно опознаю реальную сторону нападения. Как на старомодной фотографии со вспышкой, вижу нависающий надо мной бежевый автомобиль, оскалившийся решеткой радиатора, с разбитым лобовым стеклом.

Дверь машины внезапно распахивается. Из нее вываливается наружу подросток с широко раскрытыми глазами. Она смотрит на меня в ужасе. Странным образом я одновременно и знаю, и не знаю, что произошло. Когда фрагменты начинают складываться, они образуют ужасающую реальность: должно быть, меня сбила эта машина, когда я шел по пешеходному переходу. В растерянности, не веря произошедшему, я снова погружаюсь в туманные сумерки. И обнаруживаю, что не в состоянии ясно мыслить или заставить себя очнуться от этого кошмара.

Ко мне бросается мужчина, падает на колени. Говорит, что он – дежурный парамедик. Когда я пытаюсь понять, откуда доносится голос, он строго приказывает: «Не двигайте головой». Противоречие между его резким тоном и естественным желанием тела – повернуться на его голос – пугает и оглушает до состояния своего рода паралича. Сознание странным образом расщепляется, и я испытываю непривычное ощущение «дислокации». Я будто парю над собственным телом, глядя сверху на разворачивающуюся подо мной сцену.

Я вновь резко оказываюсь в теле, когда он грубо хватает меня за запястье и щупает пульс. Затем меняет положение, оказываясь прямо надо мной. Он обхватывает мою голову обеими руками, удерживая ее и не давая двигаться. Резкие действия и режущий тон команд пугают; они еще больше обездвиживают. Страх проникает в ошеломленное, затуманенное сознание: «Может, сломана шея», – думаю я. У меня непреодолимое желание найти кого-нибудь другого, на ком можно сосредоточиться. Мне нужен чей-то утешающий взгляд, спасательный круг, за который можно ухватиться. Но я слишком напуган, чтобы пошевелиться, и застываю в беспомощности.

Добрый самаритянин быстро задает вопросы: «Как вас зовут? Где вы находитесь? Куда вы направлялись? Какое сегодня число?» Но я не могу пошевелить губами, не могу произнести ни слова. У меня нет сил отвечать. Его манера спрашивать заставляет меня чувствовать себя еще более дезориентированным и совершенно сбитым с толку. Наконец, удается подобрать слова и заговорить. Голос звучит глухо и натужно. Я прошу его, жестом и словами: «Пожалуйста, отойдите». Он подчиняется. Словно нейтральный наблюдатель, говорящий о человеке, распростертом на асфальте, я заверяю его, что понимаю, что мне нельзя двигать головой, и что я отвечу на вопросы позже.

Сила доброты

Через несколько минут ко мне тихо подходит женщина и садится рядом. «Я врач, педиатр, – говорит она. – Могу чем-нибудь вам помочь?»

«Пожалуйста, просто побудьте со мной», – отвечаю я. Ее простое, доброе лицо, кажется, лучится поддержкой и спокойной озабоченностью. Она берет мою руку в свою, и я сжимаю ее. Она нежно отвечает на пожатие. Когда мой взгляд встречается с ее, я ощущаю, как на глаза наворачиваются слезы. Нежный и странно знакомый аромат духов говорит, что я не одинок. Я ощущаю эмоциональную поддержку от ее присутствия. По телу вдруг прокатывается волна трепета, высвобождающая меня из оцепенения, и я делаю первый глубокий вдох. Затем по телу резко пробегает дрожь ужаса. Теперь из глаз текут слезы. В голове слышу слова: «Я не могу поверить, что это случилось со мной; это невозможно; это вовсе не то, что я планировал сегодня на день рождения Бутча». Накатывает прилив глубокого, невыразимого сожаления. Тело продолжает содрогаться. На меня наваливается реальность.

Через некоторое время резкие конвульсии начинают сменяться более мягкой дрожью. Я чувствую, как чередуются волны страха и печали. Мне приходит в голову, что я мог получить серьезную травму. Возможно, окажусь в инвалидном кресле, калекой, полностью зависимым от других. И вновь меня захлестывают глубокие волны горя. Я боюсь, что они меня поглотят, и я опять ищу взгляд этой женщины. Медленный вдох доносит до меня аромат ее духов. Она здесь, ее присутствие поддерживает меня. По мере того как потрясение проходит, страх смягчается и начинает отступать. Я чувствую проблеск надежды, а затем накатывающую волну горячечной ярости. Тело продолжает трясти. Меня попеременно бросает то в леденящий холод, то в жар. Жгучая красная ярость вырывается из самого нутра: как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не обратила внимания? Черт бы ее побрал!

Пронзительный вой сирен и мигающие красные огни заполняют все вокруг. Живот сжимается, взгляд вновь устремляются к доброму взгляду женщины. Я сжимаю ее руку, она отвечает, и узел в животе ослабевает.

Я слышу, как рвется рубашка. Вздрагиваю и снова оказываюсь в позиции наблюдателя, парящего над собственным распростертым телом. Я наблюдаю, как незнакомцы в спецодежде методично прикрепляют электроды к моей груди. Парамедик – добрый самаритянин – сообщает кому-то, что мой пульс 170. Я слышу, как рубашка рвется еще сильнее. Вижу, как спасатели надевают мне на шею шину-воротник, а затем осторожно опускают меня на доску. Пока они пристегивают ремни, слышу помехи радиосвязи. Парамедики запрашивают полную травматологическую бригаду. Меня охватывает тревога. Я прошу ехать в ближайшую больницу всего в километре отсюда, однако мне говорят, что характер травм требует направления в главный травматологический центр в Ла-Хойе, примерно в 48 км от места происшествия. Сердце замирает. Удивительно, но страх быстро проходит. Когда меня поднимают в машину «Скорой помощи», я впервые закрываю глаза. Доносится слабый аромат женских духов, в памяти остается взгляд спокойных, добрых глаз женщины-педиатра. И снова возникает это умиротворяющее чувство, что ее присутствие удерживает меня здесь.

Открыв глаза в машине «Скорой помощи», я ощущаю в себе повышенную бдительность и готовность к действию, словно меня накачали адреналином. Несмотря на интенсивность, это чувство не переполняет меня. Взгляду хочется метаться по сторонам, осматривая незнакомую и вызывающую дурные предчувствия обстановку, но я сознательно концентрируюсь внутри себя. Начинаю анализировать телесные ощущения, и мое внимание приковывается к интенсивному и неприятному жужжанию во всем теле.

На фоне этого неприятного ощущения я замечаю своеобразное напряжение в левой руке, позволяю ему выйти на передний план сознания и отслеживаю, как напряжение нарастает. Постепенно осознаю, что рука хочет согнуться и двигаться вверх. По мере того как развивается этот внутренний импульс к движению, я замечаю, что тыльная сторона ладони тоже хочет вращаться. Я улавливаю ее едва заметное движение к левой стороне лица – словно для защиты от удара. Внезапно перед глазами мелькает изображение окна бежевой машины, и снова – как на снимке со вспышкой – пустые глаза смотрят из-за паутины разбитого лобового стекла. Я слышу секундный «звенящий» удар моего левого плеча, разбивающего лобовое стекло. Затем, неожиданно, меня обволакивает чувство облегчения. Я возвращаюсь в свое тело. Электрическое жужжание отступило. Образ пустых глаз и разбитого лобового стекла отступает и словно растворяется. На его месте появляется картинка, как я выхожу из дома, ощущая мягкое теплое солнце на лице, и меня переполняет радость от ожидания встречи с Бутчем. Я даю глазам расслабиться, сосредотачиваясь на внешнем окружении. Когда я осматриваю машину «Скорой помощи», она почему-то уже не кажется такой чужой и зловещей. Я вижу яснее и «мягче». Возникает глубоко умиротворяющее чувство, что я больше не заморожен, что время начало двигаться вперед, что я пробуждаюсь от кошмара. Смотрю на фельдшера, сидящего рядом со мной. Ее спокойствие действует умиротворяюще.

После нескольких ухабистых километров я чувствую еще один очаг сильного напряжения – область позвоночника в верхней части спины. Моя правая рука хочет вытянуться вперед; мгновенная вспышка: вижу, как черная асфальтовая дорога мчится мне навстречу. Слышу, как моя рука ударяется об асфальт, и чувствую острое жжение в ладони правой руки. Я ассоциирую это с тем, что рука вытягивается вперед, чтобы защитить голову от удара о дорогу. Испытываю огромное облегчение, наряду с глубоким чувством благодарности телу за то, что не подвело меня, точно зная, что сделать, чтобы уберечь хрупкий мозг от потенциально смертельной травмы. Продолжая слегка дрожать, ощущаю теплую, покалывающую волну одновременно с внутренней силой, поднимающейся откуда-то из глубины тела.

Под пронзительный вой сирены парамедик в «Скорой помощи» измеряет мне кровяное давление и снимает ЭКГ. Когда я прошу сообщить мне мои жизненные показатели, она мягко и профессионально сообщает, что не может предоставить эту информацию. Я чувствую едва уловимое желание расширить контакт, взаимодействовать с ней как с личностью. Спокойно говорю, что сам врач (полуправда). Она возится с приборами, а затем замечает, что это могут быть не совсем корректные показания. Минуту или две спустя она сообщает, что мой пульс 74, а кровяное давление – 125/70.

«Какие были показатели, когда вы впервые подключили меня?» – спрашиваю я.

«Ну, ЧСС у вас была 150. Парень, который измерял ее до того, как мы приехали, сказал, что пульс был около 170».

Я глубоко и с облегчением вздыхаю.

«Спасибо, – отвечаю я и затем добавляю: – Слава богу, не будет ПТСР».

«Что вы имеете в виду?» – спрашивает она с неподдельным любопытством.

«Ну, у меня, скорее всего, не будет посттравматического стрессового расстройства».

Она все еще выглядит озадаченной, и я объясняю, как моя дрожь и следование защитным реакциям помогли «перезагрузить» нервную систему и вернули меня в мое тело.

«Таким образом, – продолжаю я, – я вышел из защитного режима «бей или беги» и уже не нахожусь в нем».

«Хм, – комментирует она, – так вот почему жертвы несчастных случаев иногда борются с нами – они все еще находятся в состоянии «бей или беги»?»

«Да, верно».

«Вы знаете, – добавляет она, – я заметила, что у людей часто намеренно стараются остановить дрожь, когда мы везем их в больницу. Иногда их крепко привязывают ремнями или делают укол валиума. Может, это не так уж хорошо?»

«Да, это нехорошо, – подтверждает учитель во мне. – Это может дать временное облегчение, но удерживает человека в замороженном состоянии, он застревает в произошедшем».

Она рассказывает, что недавно прошла курс «оказания первой помощи при травмах» под названием «Разбор критических инцидентов». «Они опробовали, как это работает, на нас в больнице. Пришлось говорить, что мы чувствовали после несчастного случая. Но от разговоров мне и другим парамедикам стало только хуже. Я не могла заснуть после этого. Но вы же совсем не говорили, что произошло. Вас, как мне кажется, просто трясло. И это то, что снизило пульс и кровяное давление?»

«Да», – ответил я и добавил, что это были спонтанные защитные микродвижения, которые совершали мои руки.

«Держу пари, – размышляла она, – если бы дрожь, нередко возникающую после операции, не подавляли, а дали ей пройти естественным путем, выздоровление пациента случилось бы быстрее и, возможно, даже послеоперационная боль уменьшилась бы».

«Верно», – говорю я, улыбаясь в знак согласия.

Каким бы ужасным и шокирующим ни был этот опыт, он позволил мне применить метод работы с внезапной травмой, который я разрабатывал, о котором писал и который преподавал в течение последних сорока лет. Прислушиваясь к «бессловесному голосу» тела и давая ему возможность делать то, что ему нужно; не прекращая дрожи, отслеживая внутренние ощущения, одновременно позволяя завершить реакции защиты и ориентирования; разрешая себя испытать «эмоции выживания», то есть ярость и ужас, при этом не позволяя им захватить себя, я, к счастью, остался невредимым как физически, так и эмоционально. Я испытывал не только благодарность; я испытывал чувство смирения и признательности, обнаружив, что могу использовать свой метод для собственного спасения.

В то время как некоторые способны оправиться от подобной травмы самостоятельно, многим это не дано. Десятки тысяч солдат переживают сильнейший стресс и ужасы войны. Кроме того, в мире происходят чудовищные случаи сексуального насилия и рукоприкладства. Однако многие испытали шок от гораздо более «обыденных» событий, таких как операции или инвазивные медицинские процедуры. Так, например, недавнее исследование показало: у пациентов в сфере ортопедии в 52 % случаев после операции диагностируется ПТСР.

Другие травмы включают падения, серьезные заболевания, оставленность, шокирующие или трагические новости, наблюдение насильственного действия и автомобильную аварию. Все это может привести к ПТСР. Все эти и многие другие весьма распространенные переживания потенциально травмируют. Неспособность оправиться от таких событий или получить адекватную помощь профессионалов для восстановления может привести к ПТСР – одновременно со множеством физических и эмоциональных симптомов. Мне страшно подумать, чем мог бы обернуться мой несчастный случай, если бы мне не хватило знаний или не посчастливилось получить помощь от женщины-педиатра с ее сдержанной добротой.

Обретение метода

За последние сорок лет я разработал подход, который помогает людям справляться со многими видами травм, в том числе подобными той, что я пережил в тот февральский день, когда меня сбила машина. Этот метод в равной степени применим как непосредственно после травмы, так и много лет спустя: первый случайный клиент, о котором я пишу в главе 2, смог оправиться от травмы, произошедшей примерно за двадцать лет до наших сеансов. Соматическое переживание®, как я назвал этот метод, помогает вызывать физиологические, чувственные и аффективные состояния, позволяющие трансформировать страх и беспомощность. Это становится возможным за счет доступа к различным инстинктивным реакциям через осознание человеком ощущений своего физического тела.

С незапамятных времен люди пытались справиться с сильными и пугающими чувствами, противопоставляя им то, что, по их мнению, могло избавить от страха и беспомощности: религиозные ритуалы, театральные постановки, танцы, музыку, медитацию, употребление психоактивных веществ, и это далеко не весь список. Из этих различных способов изменения самоощущения современная медицина признала лишь химические вещества (в лечебных психиатрических целях). Другие «копинг-стратегии»[2] отнесены к альтернативным и так называемым холистическим подходам: йога, тайцзицюань, физические упражнения, игра на барабанах, музыка, шаманизм и телесно-ориентированные техники. Хотя многие люди находят помощь и утешение в этих подходах, они относительно неспецифичны и, кроме того, недостаточно глубоко затрагивают основные физиологические механизмы и процессы, которые могли бы позволить человеку трансформировать сложные и ошеломляющие переживания.

В рамках конкретной методики, которую я описываю на страницах данной книги, клиенту помогают развить осознанность и мастерство владения своими физическими ощущениями. Наблюдения, сделанные во время знакомства с рядом культур коренных народов, показывают, что данный подход имеет определенное родство с различными традиционными шаманскими ритуалами исцеления. Я считаю, коллективный, кросс-культурный подход к исцелению травмы не только предлагает новые направления лечения, но и может в конечном счете способствовать более глубокому и фундаментальному пониманию динамичной двусторонней связи между разумом и телом.

На протяжении жизни, а также при написании книги я пытался преодолеть огромную пропасть между повседневной работой клинициста и открытиями в области различных научных дисциплин, в частности этологии, изучающей животных в их естественной среде обитания. Эта жизненно важная область науки достигла вершины признания в 1973 году, когда три этолога – Николаас Тинберген, Конрад Лоренц и Карл фон Фриш – разделили Нобелевскую премию по физиологии и медицине[3].

Все трое ученых терпеливо и скрупулезно наблюдали, как животные выражают мысли и общаются посредством своего тела. Прямая телесная коммуникация свойственна и нам, разумным животным-людям, наделенным даром вербального общения. Несмотря на то что мы очевидно полагаемся на развитую вербальную систему общения, многие из наших наиболее важных коммуникационных взаимообменов происходят благодаря «бессловесному голосу», которым выражает себя наше тело в танце жизни. Расшифровка невербальной реальности лежит в основе подхода к исцелению, который я представляю в книге.

Чтобы точнее передать природу и трансформацию травмы в теле, мозге и психике, я также опирался на отдельные открытия в области неврологии и нейронауки. Я убежден: клинические, естественно-научные исследования на животных и сравнительные исследования мозга вместе могут внести значительный вклад в эволюцию методологий, призванных восстановить жизнестойкость человека и способствовать самоисцелению. С этой целью я объясню, как наша нервная система развилась в иерархическую структуру, как эти иерархии взаимодействуют между собой и как более продвинутые системы отключаются перед лицом непреодолимой угрозы, оставляя мозг, тело и психику выполнять их более архаичные функции. Я надеюсь продемонстрировать, как успешная терапия восстанавливает сбалансированную работу этих систем. Неожиданным побочным эффектом такого подхода является то, что можно назвать «пробуждением живого, знающего тела». Я расскажу, что такое пробуждение является свидетельством происходящего, когда животные инстинкты и разум объединяются, давая нам возможность проявить себя в качестве целостного человеческого существа.

Своей работой я обращаюсь к терапевтам, стремящимся лучше понять источники травмы в мозге и теле: к психологам, психиатрам, эрготерапевтам, специалистам по физической реабилитации и телесно-ориентированным терапевтам. Я также надеюсь, что моя работа заинтересует многих врачей, которых ставят в тупик пациенты с необъяснимыми и изменчивыми симптомами, медсестер, которые долгое время работали на передовой медицины, ухаживая за перепуганными, ранеными пациентами, а также политиков, обеспокоенных проблемами здравоохранения. Наконец, я рассчитываю привлечь широкую аудиторию неравнодушных читателей, заинтересованных в самой различной тематике – от приключений, антропологии, биологии, Дарвина, неврологии, квантовой физики, теории струн, теории относительности и зоологии до новостей в разделе «Наука» газеты New York Times.

Вдохновленный «Шерлоком Холмсом», прочитанным в детстве, я попытался вовлечь людей в увлекательное путешествие длиною в жизнь, полное загадок и открытий. Оно привело меня в область, лежащую в основе того, что значит быть человеком, существующим на непредсказуемой и часто жестокой планете. Мне выпала честь изучать, как люди могут восстановиться после экстремальных испытаний, и я стал свидетелем стойкости человеческого духа, жизней бесчисленного количества людей, вернувшихся к счастью и добру даже после великих потрясений.

Часть истории будет носить личный характер. Написание книги поставило передо мной весьма захватывающую задачу. Я предлагаю отчет о собственном опыте как клинициста, ученого и исследователя внутренних глубин человека. Надеюсь, периодическое обращение к личной истории поможет создать доступное для восприятия произведение, где, несмотря на изучение немалого числа клинических и научных аспектов, будет не так много профессиональной лексики, и книга не получится чрезмерно утомительной и педантичной. Для иллюстрации тех или иных принципов я привлекаю некоторые клинические кейсы, а также приглашаю читателя принять участие в отдельных упражнениях на осознанность, в которых эти принципы воплощены.

Хотя книга адресована клиницистам, терапевтам и ученым, а также заинтересованным неспециалистам, в конечном счете она посвящена всем мучимым голодными призраками травмы. Этим людям, живущим в тисках тревоги, страха, боли и стыда, я надеюсь донести понимание, что в их жизни доминирует не «беспорядок и хаос», а травма, которую можно трансформировать и исцелить! Способность к трансформации является прямым следствием того, о чем я расскажу в следующем разделе.

Тело: саморегулирующееся и самопознающее

Несмотря на замешательство и дезориентацию после аварии на пешеходном переходе, именно мои глубоко укоренившиеся знания о травме заставили меня сначала попросить дежурного парамедика отойти и дать мне немного пространства, а затем довериться непроизвольной дрожи тела и другим спонтанным физическим и эмоциональным реакциям. Однако даже с обширными знаниями и опытом, я сомневаюсь, что смог бы справиться в одиночку. Важность молчаливой поддержки вежливого педиатра была огромной. Исходящая от нее ненавязчивая теплота, выраженная в спокойном тоне голоса, добром взгляде, прикосновениях и запахе, дала ощущение достаточной безопасности и защищенности, чтобы позволить телу делать то, что ему нужно, а мне – чувствовать то, что мне нужно. Знание о травме одновременно со спокойной поддержкой присутствующего рядом человека дали возможность проявиться и завершиться мощным и глубоко репаративным непроизвольным реакциям.

Говоря в общем, способность к саморегуляции – это то, что позволяет нам справляться с состояниями возбуждения и сложными эмоциями, обеспечивая тем самым основу для баланса между подлинной автономией и здоровой социальной вовлеченностью. Кроме того, данная способность позволяет ощутить, что мы «дома» и в безопасности внутри себя, там, где обитает доброта и благость.

Подобная способность особенно важна, когда мы напуганы или травмированы. Почти каждая мать в мире, инстинктивно понимая это, берет на руки испуганного ребенка и успокаивает его, укачивая и прижимая к себе. Точно так же добрые глаза и приятный аромат женщины, сидевшей рядом, миновали рациональную лобную кору и проникли непосредственно в тайники эмоционального мозга. И таким образом успокоили и помогли стабилизировать организм ровно настолько, чтобы я мог пережить сложные ощущения и предпринять шаги к восстановлению равновесия и самообладания.

То, что поднялось… может опуститься

В 1998 году Арье Шалев провел простое, но важное исследование в Израиле, стране, где травмы в избытке. Он отмечал частоту сердечных сокращений пациентов, наблюдаемых в отделении неотложной помощи иерусалимской больницы. Данные было легко собрать, поскольку заполнение таблицы с жизненно важными показателями любого человека, поступившего в отделение неотложной помощи, – стандартная процедура. Разумеется, большинство пациентов, попадая туда, расстроены, у них учащенное сердцебиение, поскольку, скорее всего, они оказываются там как жертвы ужасающего инцидента: например, взрыва автобуса или автомобильной аварии. Шалев обнаружил: у пациента, частота сердечных сокращений которого к моменту выписки из отделения неотложной помощи вернулась почти к норме, развитие посттравматического стрессового расстройства маловероятно. С другой стороны, тот, чья частота сердечных сокращений при выписке все еще повышена, имел высокую вероятность развития ПТСР в последующие недели или месяцы[4]. Таким образом, во время моего несчастного случая я почувствовал глубокое облегчение, когда парамедик в машине «Скорой помощи» сообщил о жизненно важных показателях, которые указывали, что частота сердечных сокращений нормализовалась.

Вкратце, частота сердечных сокращений – это прямая дверь в вегетативную (рефлективную) ветвь нашей нервной системы. Учащенное сердцебиение является частью подготовки тела и ума к действиям по выживанию в режиме «бей или беги», опосредованным симпатоадреналовой системой (см. Диаграмму А для подробной иллюстрации физиологических путей, лежащих в основе классической реакции «бей или беги»). Иначе говоря, когда ощущаете угрозу, ваша нервная система и тело готовят вас к тому, чтобы убить или принять уклончивые контрмеры для спасения, что обычно означает бегство. Подобная подготовка была абсолютно необходима в древних саваннах, при этом аккумулированная для этого энергия «разряжается» или полностью «расходуется» последующим целенаправленным действием. Однако в моем случае лежание с травмой на дороге, а затем в карете «Скорой помощи» и реанимационном отделении – где любое действие просто невозможно – могло стать ловушкой. Тотальная активация была «призвана под ружье без боевых действий». Если подготовке к действию что-то помешало или готовность организма не была проявлена в эффективном действии и осталась невостребованной, создается большой потенциал для последующего проявления активированной энергии в виде изнурительных симптомов посттравматического стрессового расстройства.

От развития симптомов меня спасло то, что я снизил активацию «бей или беги» за счет высвобождения огромной энергии выживания через спонтанную дрожь. Эта постепенная разрядка, наряду с моим осознанием самозащитного двигательного импульса рук, чтобы прикрыть ими голову, помогла вернуть организм в равновесие. Я смог отдаться этим мощным ощущениям, при этом полностью осознавая спонтанные телесные реакции, благодаря чему, вместе с успокаивающим присутствием педиатра и «удержанием пространства», удалось привести в норму нервную систему. Оставаясь осознанным, «отслеживая» спонтанные телесные реакции и чувства[5], получилось начать процесс прохождения сквозь биологическую шоковую реакцию и выйти из нее. Именно эта врожденная способность к саморегуляции позволила мне восстановить жизненный баланс и вернула душевное здоровье. Способность к саморегуляции – ключ к нашему современному выживанию вне жестких тисков тревоги, паники, ночных кошмаров, депрессии, физических симптомов и беспомощности, которые являются характерными признаками длительного стресса и травмы. Однако, чтобы ощутить ее, нужно развить способность принимать определенные неприятные и порой пугающие физические ощущения и чувства, при этом не поддаваясь им. Эта книга о том, как развить данную способность.

Трясись, вибрируй, катайся…
Дрожи, дергайся и сотрясайся

Дрожь, которую я испытывал, лежа на земле и в машине «Скорой помощи», – основное проявление врожденного процесса, который перезагрузил мою нервную систему и помог восстановить целостность психики. Без этого я, несомненно, очень страдал бы от последствий. Если бы я не понимал, в чем состоит жизненно важная цель моих странных и сильных ощущений, а также движений тела, я мог бы испугаться этих мощных реакций и воспротивиться им. К счастью, я знал лучше.

Однажды я описал Эндрю Бванали, биологу парка Экологического центра Мзузу в Малави, Центральная Африка, спонтанную дрожь и учащенное дыхание, которые сам и тысячи моих клиентов демонстрировали на сеансах, оправляясь от травмы. Он взволнованно кивнул, а затем выпалил: «Да… да… да! Это правда. Прежде чем выпустить пойманных животных обратно в дикую природу, мы стараемся увериться, что они сделали все то, что вы описали». Затем посмотрел вниз, на землю, и тихо добавил: «Если они не дрожат и не дышат таким образом [глубокие спонтанные вдохи], прежде чем их выпустят, они, скорее всего, не выживут в дикой природе… умрут». Его комментарий подчеркивает важность того, о чем говорила фельдшер в машине «Скорой помощи», поставив под сомнение повсеместное подавление данных реакций в медицинских учреждениях.

Мы часто дрожим, когда нам холодно или страшно, когда мы в гневе или в страхе. Мы можем дрожать, когда влюблены или достигаем кульминации оргазма. Пациенты иногда неконтролируемо дрожат, просыпаясь после наркоза. Дикие животные нередко дрожат, находясь в стрессе или в заточении. Реакции случаются во время сеансов традиционного целительства и при восточных духовных практиках. Так, например, в цигун и Кундалини-йоге адепты, практикующие медленные или едва уловимые техники движения, дыхания и медитации, могут испытывать экстатические и блаженные состояния, сопровождающиеся дрожью.

Все эти «дрожания», испытываемые в различных обстоятельствах и несущие множество различных функций, содержат потенциал катализировать подлинную трансформацию, глубокое исцеление и благоговейный трепет. Хотя дрожь, порожденная страхом, сама по себе не обеспечивает перезагрузку организма и возвращение к равновесию, она, если направлять и переживать ее «правильно», может содержать некое собственное решение. Выдающийся юнгианский аналитик Мария-Луиза фон Франц отмечает: «Божественное психическое ядро души, самость, активируется в моменты крайней опасности». В Библии же сказано: «Бог там, где вы испытали трепет».

Что общего у всех этих непроизвольных содроганий? Почему мы дрожим, когда напуганы или в гневе? Почему тело сотрясается в момент сексуального оргазма? И какова физиологическая функция дрожи в переживании духовного благоговения? В чем общность всех этих мурашек и трепетаний, дрожи и содроганий? И какое отношение они имеют к трансформации травмы, регулированию стресса и полноценному проживанию жизни?

Все эти колебательные движения есть не что иное, как способы, с помощью которых нервная система «стряхивает» последние возбуждающие переживания и «готовит» нас к следующей встрече с опасностью, вожделением и жизнью. Это механизм, позволяющий восстановить равновесие после того, как мы подверглись угрозе или испытали сильное возбуждение. Он, так сказать, возвращает нас на землю. Подобные физиологические реакции лежат в основе саморегуляции и жизнестойкости. Жизнестойкость, возникающая в ходе пережитого опыта, дает нам сокровище, ценность которого познать до конца невозможно. Говоря словами древнего китайского текста «И Цзин»:

Страх и трепет, порожденные шоком, сначала охватывают человека так, что он видит себя в невыгодном положении… Но это временно. Когда испытание заканчивается, он испытывает облегчение, и, таким образом, тот самый ужас, что ему пришлось пережить в самом начале, в конечном счете приносит удачу.

Умение переживать состояния сильного возбуждения (независимо от источника) позволяет сохранять равновесие и здравомыслие, дает возможность проживать жизнь во всем ее разнообразии и богатстве – от агонии до экстаза. Внутренняя взаимосвязь этих спонтанных автономных реакций с многоохватным феноменом жизнестойкости, потока и трансформации – центральная тема книги.

Когда, с другой стороны, подобная «разрядка» подавляется или встречает иное сопротивление, не позволяющее проявиться полностью и завершиться, наши естественные способности к восстановлению «застревают». Это может означать, что после реальной или предполагаемой угрозы человек, скорее всего, получит психологическую травму или, по крайней мере, обнаружит, что его жизнестойкость и чувство связи с миром уменьшились. И вновь цитируя пророческие слова «И-Цзин»:

Ситуация, в которой шок подвергает человека опасности, и он несет большие потери. Сопротивление противоречит ходу времени и по этой причине является безуспешным.

В то солнечное зимнее утро, когда со мной произошел несчастный случай, я смог – с помощью доброго педиатра – позволить физиологическим процессам завершаться момент за моментом, двигаясь во времени и высвобождая предельно активированную «энергию выживания», спрятанную в моем теле и ищущую выражения. Эта немедленная эмоциональная и «физическая» первая помощь не позволила мне «застрять», а, соответственно, впоследствии замкнуться в порочном круге страданий и беспомощности. Откуда я знал, что делать и чего избегать в этой чрезвычайно стрессовой и дезориентирующей ситуации? Если кратко: я научился не бояться и подавлять, а приветствовать и принимать примитивную дрожь и спонтанные телодвижения. Более подробный ответ возвращает меня к началу сорокалетней профессиональной деятельности в качестве ученого, терапевта и целителя.

Верный путь к целостности состоит из судьбоносных окольных путей и неправильных поворотов.

К. Юнг

2
Прикосновение открытия

Прикосновение любви или откровения научного открытия – одно из величайших и чудеснейших благословений в жизни. Неудачный для романтики 1969 год оказался для меня временем захватывающего научного озарения. В тот год произошло важное техническое событие в космическом пространстве, а для меня ход жизни изменило осознание, случившееся в пространстве внутреннем.

В начале лета мы с друзьями сидели, приклеившись к экрану телевизора, с отвисшими от благоговения челюстями. Лунный модуль Eagle приземлился в море Спокойствия, и Нил Армстронг уверенно ступил на лунную поверхность. Как завороженные мы слушали ставшую бессмертной (хотя и грамматически небезупречную) фразу: «Один маленький шаг для человека, один гигантский скачок для человечества». Люди не только побывали на Луне, они совершили скачок в мир технологического процветания! Изображения Земли были переданы с нашего ближайшего небесного соседа, служа визуальным свидетельством, что мы отнюдь не центр Вселенной.

Несмотря на историческое значение этого дня, я сомневаюсь, что многие помнят месяц или даже год высадки «Аполлона-11» на Луну. Однако эта дата, 20 июля 1969 года, наряду с трепетом внутреннего откровения неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Примерно в то же время в моих практических изысканиях в сфере взаимоотношений «разум/тело» произошло «случайное», но весьма значимое событие. Исключительное, первый шаг в моей новой профессиональной судьбе, оно дало мне возможность по-новому взглянуть на состояние человека, а также поставило меня лицом к лицу с собственными тараканами в голове и внутренними демонами, порожденными травмой.

Поводом к последующему инциденту стало то, что некий психиатр, зная о моем живом интересе к лечению стресса в свете взаимодействия разума и тела, направил ко мне молодую женщину. Нэнси (имя изменено) страдала от частых мигреней, гипертиреоза и переутомления, а также хронических болей и изнурительного предменструального синдрома. Сегодня подобные симптомы, вероятно, диагностировали бы как фибромиалгию и синдром хронической усталости. Ее жизнь еще больше осложнялась из-за сильных приступов паники и агорафобии, привязывавших ее к дому. В то время я разрабатывал процедуры релаксации и снятия стресса, основанные на осознанности тела, которые, по мнению моего знакомого, могли быть полезны для нее.

Нэнси вошла в кабинет, нервно вцепившись в руки мужа. Он явно тяготился ее полной зависимостью. Я заметил, как напряжена ее шея, которую она втянула в плечи, словно раненая черепаха, в то время как глаза были широко раскрыты, как у испуганного оленя в свете фар. Она сутулилась. Вся осанка передавала всепоглощающее чувство страха и поражения. Частота сердечных сокращений Нэнси в состоянии покоя была высокой – почти 100 ударов в минуту (о чем я мог судить по пульсации сонной артерии на шее). Дыхание было настолько поверхностным, что, казалось, едва могло поддерживать в ней жизнь.

Сначала я научил Нэнси осознавать, а затем расслаблять хронически напряженные мышцы шеи и плеч. Казалось, она вошла в состояние глубокого расслабления. Ее сердцебиение снизилось до уровня, близкого к норме, дыхание стало глубже. Однако несколько мгновений спустя она внезапно пришла в сильное возбуждение. Сердце бешено заколотилось, ЧСС подскочила почти до 130 ударов в минуту. Дыхание стало частым и неглубоким. Затем, пока я беспомощно наблюдал за трансформацией, она внезапно застыла в ужасе. Лицо стало мертвенно-бледным. Она казалась парализованной и едва могла дышать. Сердце, казалось, почти остановилось, ЧСС резко упала примерно до 50 ударов в минуту (о работе сердца расскажу в главе 6). Борясь с собственной надвигающейся паникой, я был в растерянности, не зная, что делать.

«Я умираю. Не дайте мне умереть, – умоляла она тихим напряженным голосом. – Помогите, помогите мне! Пожалуйста, не дайте мне умереть». Ее состояние и моя беспомощность вдруг вызвали в подсознании архетипическое решение. Перед мысленным взором вдруг возник сказочный образ: из дальней стены комнаты материализовался тигр, пригнувшийся перед нападением.

«Беги, Нэнси! – скомандовал я не задумываясь. – За тобой гонится тигр. Забирайся на те скалы и спасайся». Сбитый с толку собственной вспышкой, я с изумлением наблюдал, как ноги Нэнси начали дрожать, а затем двигаться вверх и вниз, что казалось спонтанной имитацией бега. Все тело затряслось – сначала конвульсивно, затем все более мягко. По мере того как дрожь постепенно утихала (что заняло почти час), на нее накатывало чувство умиротворения, которое, по ее собственным словам, «окутывало теплыми покалывающими волнами». (См. рис. 2.1a и 2.1b.)

Рис. 2.1а показывает порочный круг, в котором страх и неподвижность подпитывают друг друга. Это то, что засасывает нас в «черную дыру» травмы и удерживает там.

Позже Нэнси сообщила: во время сеанса она увидела себя четырехлетним ребенком, который пытается вырваться из рук врачей, а те держат ее, чтобы сделать эфирную анестезию для «обычного» удаления миндалин. По ее словам, это событие было «давно забыто». К моему крайнему изумлению, необычные конвульсии во время сеанса перевернули жизнь Нэнси. Многие симптомы значительно улучшились, а некоторые и вовсе исчезли. Приступ паники во время сеанса был последним. В течение следующих двух лет, вплоть до окончания аспирантуры, симптомы хронической усталости, мигрени и предменструальные симптомы стали значительно легче. Кроме того, она сообщила еще об одном «побочном эффекте» – Нэнси «чувствовала себя живее и счастливее, чем когда-либо».

Рис. 2.1b. Мне удалось вывести Нэнси из состояния неподвижности/страха и гипервозбуждения, позволив ей воссоздать опыт бегства и успешного избавления от потенциальных агрессоров. Для клиентки было важно ощутить переживание бега. Без его внутреннего восприятия этот опыт имеет лишь ограниченную ценность.

Врожденная способность к восстановлению

То, что позволило Нэнси выбраться из застывшей симптоматической оболочки и вернуться к жизни, было тем же механизмом, что предотвратил развитие моей травмы после аварии. Дрожь, происходившая в спокойном, ободряющем присутствии надежного человека, которой позволили продолжаться до естественного завершения, помогла восстановить равновесие и цельность, а также вырваться из тисков травмы.

Благодаря сфокусированному осознанию и микродвижениям, призванным воспроизвести и завершить наши незавершенные, встроенные инстинктивные защитные действия, мы оба смогли разрядить остаточную «энергию» нервной системы, активированную для выживания. Нэнси пережила долгожданный побег, который хотело совершить тело, когда ее, беззащитную маленькую девочку, удерживали и не давали осуществить желаемое. Словом, мы испытали и воплотили врожденную и могущественную мудрость инстинктивных реакций, мобилизовавшихся, чтобы отразить смертельную опасность.

Осознанное ощущение защитной первобытной силы резко контрастировало с ошеломляющей беспомощностью, охватившей каждого. Основное различие между опытом Нэнси и моим заключалось в том, что мне посчастливилось самостоятельно оказать себе первую помощь, а присутствие женщины-педиатра позволило пресечь в зародыше потенциальные симптомы ПТСР. Нэнси, как и миллионам других, к сожалению, не так повезло. Она долгие годы неоправданно страдала, пока мы не вернулись на короткое время к ее детской операции и не «пересмотрели» тот инцидент в моем кабинете почти двадцать лет спустя[6].

Если бы я не ощутил грубую мускульную силу своих инстинктов самосохранения, контрастирующую с беспомощным состоянием, у меня наверняка развились бы изнурительные симптомы ПТСР, которые так омрачили и искалечили жизнь Нэнси. Я, как и Нэнси, остался бы слишком напуганным, чтобы вновь уверенно чувствовать себя в мире. Точно так же как Нэнси при ретроспекции смогла сбежать от мучителей, мне удалось избежать деструктивных последствий, превентивно «перезагрузив» нервную систему в режиме реального времени.

При возникновении острой угрозы мы мобилизуем огромную энергию для защиты: пригибаемся, уворачиваемся, петляем, замираем и сжимаемся. Мышцы сокращаются, чтобы бить или бежать. Однако если действия оказываются неэффективны, мы цепенеем или падаем в обморок. Четырехлетнее тело Нэнси пыталось спастись от хищников в масках. Оно хотело убежать, но не смогло. Ее одолели и удерживали против воли могущественные великаны в масках и странных одеяниях. Во время сеанса тело Нэнси воспротивилось ощущениям подавленности и загнанности в ловушку, обусловленных паникой. И по мере того как оно осознавало это, то же делал и разум.

Биологической реакцией любого организма, ощутившего непреодолимую смертельную опасность (где шанс на спасение невелик или вообще отсутствует), является полное оцепенение и отключение. Этологи называют такую врожденную реакцию тонической неподвижностью (ТН). Люди в состоянии оцепенения переживают беспомощный ужас и панику. Предполагается, что отключение и обездвиженность будут временными. Дикое животное, проявляющее эту физиологическую, острую шоковую реакцию, будет либо съедено, либо, если опасность вдруг минует, предположительно, будет жить так же, как до столкновения со смертью. От этой встречи ему не станет хуже, но, возможно, прибавится мудрости. Оно может проявлять бóльшую бдительность (не путать со сверхбдительностью) в отношении аналогичных источников угрозы и, следовательно, раньше распознавать признаки опасности. Так, олень может, например, избегать определенных скалистых выступов, где ранее ему удалось спастись от внезапной атаки горного льва.

Люди, в отличие от животных, часто остаются в своего рода подвешенном состоянии, не полностью возвращаясь к жизни после того, как испытали угрозу жизни и всепоглощающий ужас. Кроме того, травмированный человек демонстрирует склонность к оцепенению в ситуациях, в которых нетравмированный может только почувствовать некоторую опасность или волнение. Вместо того чтобы быть последней реакцией на неизбежную угрозу, оцепенение становится реакцией «по умолчанию» на самые разнообразные ситуации, в которых чувства приходят в сильное возбуждение. Так, например, сексуальное возбуждение может неожиданно трансформироваться из возбуждения во фригидность, отвращение или избегание.

На пути к биологии травмы

В попытках разобраться в случае с Нэнси я стал смотреть сразу в нескольких новых направлениях. Я понял, что, если бы не мое доверие к внутренним инстинктам и немного слепой удачи, я мог бы с легкостью, хоть и непреднамеренно, «ретравматизировать» Нэнси, что привело бы к ухудшению и без того серьезной симптоматики. Кроме того, подобно игроку, рано сорвавшему джекпот, я вскоре обнаружил бы, что такие драматические – разовые – «излечения» случаются не всегда.

Так я оказался втянутым в увлекательное путешествие с целью выяснить, что произошло в тот летний день 1969 года. И как обнаружил в дальнейшем, было крайне важно «титровать» физиологические реакции (т. е. получать к ним доступ постепенно), чтобы они не ошеломляли и не подавляли человека. Просто ставить клиента лицом к лицу с травмирующими воспоминаниями, заставляя переживать их заново, было в лучшем случае ненужным (и, кроме того, снижало включенность в процесс и ощущение контроля над происходящим), а в худшем – могло привести к ретравматизации. Я также узнал, что дрожь, являющаяся реакцией разрядки, часто слабо выражена и оттого едва заметна стороннему наблюдателю. Нередко она проявлялась как легкая мышечная фасцикуляция (минутное спонтанное мышечное сокращение) или даже как простое изменение температуры – например, переход от чувства холода к жару. Подобные изменения обычно отслеживаются путем наблюдения за изменением цвета рук и лица.

В течение последующих десятилетий я исследовал биологические основы травмы через сравнительное изучение животных и их нервной системы. Я чувствовал, что это поможет разработать системный подход к лечению травмы, который был бы систематическим, надежно воспроизводимым и достаточно безопасным. Кроме того, это путешествие осуществило мою давнюю мечту: я стал (небольшой) частью космической эпопеи. Еще будучи аспирантом по медицинской биофизике в Беркли, я получил годовую научную стипендию и возможность работать научным сотрудником (в качестве консультанта по стрессу) в НАСА. Моя основная задача – помочь подготовить наших астронавтов к первому полету космического шаттла – дала уникальную возможность изучить людей с необычайно высокой стрессоустойчивостью. Эти наблюдения заставили меня вспомнить встречу с Нэнси несколькими годами ранее: о ее почти полном отсутствии жизнестойкости и дальнейшей спонтанной трансформации. Казалось возможным, что суперстрессоустойчивость астронавтов – навык, которому могли научиться даже самые сильно травмированные люди, первородной способностью, которую просто необходимо восстановить.

Первый шаг: обретенная серендипность

[7]

Я все пытался понять, что же произошло в тот день с Нэнси, когда однажды меня, как гром среди ясного неба, поразило вскользь оброненное «замечание» на неофициальном семинаре по сравнительному поведению животных, который я посещал, будучи выпускником. Один из профессоров, Питер Марлер, упомянул о некоторых особенностях поведения так называемых «животных-жертв» (служащих пищей для животных-хищников: например, птицы или кролики), когда их физически сдерживали. Той ночью я проснулся, дрожа от возбуждения. Могла ли реакция Нэнси (когда ее удерживали врачи) быть похожей на реакцию удерживаемых в целях лабораторного эксперимента животных? Что касается моей «галлюцинации» о крадущемся тигре, это, несомненно, творческий «сон наяву», вызванный тем вдохновляющим семинаром.

Развивая мистическую аллюзию с семинара, я наткнулся на статью 1967 года, озаглавленную «Сравнительные аспекты гипноза». Я принес ее вместе со своими идеями научному руководителю в аспирантуре Дональду М. Уилсону[8]. Его областью была нейрофизиология беспозвоночных, и рефлекс оцепенения у животных был ему хорошо знаком. Однако будучи человеком, занимающимся исключительно изучением насекомых и омаров, он по понятным причинам весьма скептически отнесся к теме «гипноза животных». Тем не менее меня по-прежнему влек широко известный феномен оцепенения у животных, и я проводил бесконечные часы среди затхлых, пыльных стеллажей библиотеки для аспирантов по естественным наукам. В то же время я продолжал принимать клиентов, которых направлял ко мне, прежде всего, Эд Джексон, психиатр, от которого в свое время пришла Нэнси. Я исследовал вместе с ними, как различные несбалансированные паттерны мышечного напряжения и постурального тонуса связаны с их симптомами – и как высвобождение и нормализация этих укоренившихся паттернов часто приводили к неожиданным и драматическим излечениям.

Затем, в 1973 году, в речи на присуждение Нобелевской премии по физиологии и медицине[9] этолог Николаас Тинберген неожиданно решил рассказать не о своих исследованиях животных в их естественной среде обитания, а о человеческом организме в процессе его жизни, о том, как он функционирует и дает сбои при стрессе. Я был поражен его замечаниями о технике Александера[10]. Эта телесно-ориентированная практика, которую испробовали на себе он и члены его семьи с заметной пользой для здоровья (включая нормализацию его гипертонии), перекликалась с моими наблюдениями за клиентами с точки зрения взаимодействия разума и тела.

Очевидно, мне необходимо было поговорить с этим мэтром науки. И удалось найти его в Оксфордском университете. С непритязательной щедростью этот нобелевский лауреат несколько раз разговаривал со мной, скромным аспирантом, по трансатлантическому кабелю. Я рассказал о первом сеансе с Нэнси и другими клиентами и о своих предположениях относительно связи ее реакций с «оцепенением животных». Он был взволнован возможностью, что реакции неподвижности, наблюдаемые у животных, могут играть важную роль и у людей в условиях неизбежной угрозы и экстремального стресса, и поощрял меня продолжать исследования[11]. Иногда я задаюсь вопросом, смог бы продолжать без его поддержки, а также без поддержки Ганса Селье (первого исследователя стресса) и Раймонда Дарта (антрополога, открывшего австралопитека).

В памятном телефонном разговоре Тинберген попенял мне своим голосом доброго дедушки: «Питер, в конце концов, мы лишь кучка животных!» Однако, согласно недавним опросам общественного мнения, лишь половина западного мира (и еще меньше в Соединенных Штатах), похоже, верят в эволюцию и, следовательно, в нашу тесную связь с другими млекопитающими. Тем не менее, учитывая очевидные закономерности в анатомии, физиологии, поведении и эмоциях, а также поскольку у нас с другими млекопитающими одни и те же участки мозга отвечают за выживание, разумно предположить: мы можем разделять с ними и общие реакции на угрозу. Следовательно, было бы полезно узнать, как животные (особенно млекопитающие и приматы более высокого уровня) реагируют на опасность, а затем понаблюдать, как они успокаиваются, восстанавливаются и возвращаются к равновесию после того, как угроза миновала. К сожалению, многие практически потеряли эту врожденную способность к стрессоустойчивости и самоисцелению. И это, как мы увидим далее, делает нас уязвимыми перед потрясениями и травмой.

Однако только в 1978 году я смог подвести под свои наблюдения более твердый фундамент. Работая в Исследовательском центре Эймса в НАСА в Маунтин-Вью, Калифорния, и продолжая работать над своим подходом «тело/разум» в Беркли, я проводил каждую свободную минуту в естественно-научной библиотеке для аспирантов. Одним темным и дождливым декабрьским днем 1978 года я, как всегда, засел там. В ту эпоху, задолго до появления Google или чего-либо отдаленно напоминающего ПК, моим обычным способом изучения библиотечного фонда было, захватив ланч, пролистать как можно больше томов, которые могли так или иначе относиться к интересующей меня теме. Используя этот, возможно, не самый быстрый и эффективный метод, я наткнулся на множество удивительных жемчужин, которые, возможно, не обнаружил бы с помощью «высокотехнологичной» поисковой системы. Именно поисковые усилия заложили теоретическую основу для работы всей моей жизни.

Однажды я случайно наткнулся на умопомрачительную статью Гордона Гэллапа и Джека Мейзера, где описывалось, как вызывался «паралич животных» с экспериментально контролируемыми переменными. Данная статья, которую я подробнее рассматриваю в главе 4, дала мне ключ, позволивший связать наблюдения за клиентами (вроде Нэнси) с пониманием, как определенные инстинкты выживания, основанные на страхе, формируют травму и способствуют ее исцелению. Мне повезло: у меня была свобода теоретизировать и размышлять подобным образом, поскольку травма еще не была официально определена как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и до ее категоризации было более десяти лет. Я рад сообщить, что по этой причине никогда не относил травму к категории овеществленной и неизлечимой болезни, как ее определили в ранней литературе о ПТСР.

Несколько лет назад история описала полный круг. Я представлял работу на конференции под названием «Границы психотерапии», организованной кафедрой психиатрии медицинского факультета Калифорнийского университета в Сан-Диего. В конце выступления некий мужчина, словно черт из табакерки, вдруг живо вскочил и представился: «Привет, я Джек Мейзер!» Я с сомнением покачал головой; затем, не совсем веря своим ушам, непроизвольно расхохотался. Перекинувшись несколькими словами, мы договорились вместе пообедать. Тогда он высказал свой восторг относительно того, что его работа с животными нашла клиническое применение в реальной терапии. Я был своего рода крестным сыном-клиницистом крестного отца-экспериментатора.

В 2008 году Джек Мейзер переслал мне статью, которую он и его коллега Стивен Брача только опубликовали: они предложили внести фундаментальное изменение в «Библию» психиатрической диагностики. Авторы хотели включить концепцию тонической неподвижности в описание травмы. У меня так отвисла челюсть, что туда, возможно, могла залететь птица и свить гнездо. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», или DSM, – это энциклопедический том, который психологи и психиатры используют для диагностики «психических расстройств», включая посттравматическое стрессовое расстройство. (DSM сейчас находится в редакции «IV-R», буква «R» обозначает частичную переработку четвертого издания.) Следующее будет (в идеале) значительным шагом вперед[12].

Предыдущие версии диагноза ПТСР осторожны и старались не предлагать механизма (или даже теории), объясняющего происходящее в мозге и теле, когда люди получают травму. Это важно не только по академическим причинам: теория предлагает обоснование для лечения и профилактики. Такое избегание и исключительная опора на таксономию – понятная чрезмерная реакция на прежнюю мертвую хватку фрейдистской теории в психологии. Я верю, что только при тесном сотрудничестве наука и практика смогут совместно развиться в живое, динамичное партнерство, способное генерировать по-настоящему инновационные методы лечения. Открытые междисциплинарные усилия могли бы помочь нам определить, что эффективно, а что нет, и улучшить основную цель – помочь страдающим людям исцелиться!

Статья Джека Мейзера и Стивена Брэдшоу – это вдохновенный вызов тем, кому доверено написать DSM-V. В своих комментариях эти два исследователя выдвинули смелое допущение, что существует теоретическая основа механизмов, лежащих в основе ПТСР: эволюционная (инстинктивная) основа травмы, подобная той, что я наблюдал в кейсе Нэнси в 1969 году. Выход статьи ознаменовал для меня полный оборот круга. Проведенные Гэллапом и Мейзером в 1977 году экспериментальные исследования страха и «паралича животных» вдохновили меня на объяснение поведения Нэнси. Итак, Мейзер и Брача завершили статью 2008 года парой будоражащих заявлений:

Наряду со многими изменениями, которые предлагаются для DSM-V, мы настоятельно призываем разработчиков искать эмпирические исследования и/или теории, которые помещают психопатологию в эволюционный контекст. Тогда данную область можно будет связать с более широкими проблемами биологии, а данные по психопатологии поместить в рамки общепринятой концепции. При этом клиницисты получат возможность разрабатывать более эффективные поведенческие методы лечения (например, Levine, 1997).

О, какое божественное наслаждение! Я не мог не задаться вопросом, не способствовала ли моя лекция на медицинской конференции в Сан-Диего тому, что Мейзер и Брача выступили с этим предложением. Сама мысль, что я мог каким-то образом, с помощью судьбоносных обходных путей и извилистых поворотов, повлиять на ход психиатрической диагностики травмы (или, по крайней мере, внести вклад в диалог), ошеломляла. Давайте кратко взглянем на историю диагноза.

3
Изменчивое лицо травмы

Большинство людей думают о травме как о «психической» проблеме, порой даже как о «расстройстве мозга». Однако травма – это то, что происходит и с телом. Напуганные до смерти, мы цепенеем или падаем в обморок, подавленные и побежденные беспомощностью и страхом. Так или иначе, травма разрушает жизнь.

Состояние оцепенения в результате испытанного страха неоднократно изображается в различных великих культурных и мифологических источниках. Есть, разумеется, горгона Медуза, превращающая жертв в камень, если они столкнутся с ее ужасным взглядом. В Ветхом Завете жена Лота превращена в соляной столб в наказание за то, что стала свидетельницей ужасающего разрушения Содома и Гоморры. Если эти мифы кажутся вам слишком далекими от современности, достаточно взглянуть на детей, по всему миру играющих в «замри-отомри». Бесчисленные поколения использовали эту игру, чтобы «отыграть» первобытный ужас (часто таящийся в снах), сковывающий их тела. К этим примерам можно добавить миф наших дней о «заболевании», которое психиатрия назвала «посттравматическим стрессовым расстройством», или ПТСР. Несомненно, по сравнению с историческими мифами современная наука имеет определенные преимущества (и недостатки) в точном понимании универсального человеческого опыта ужаса, страха, травм и потерь.

Коренные народы во всей Южной Америке и Мезоамерике давно поняли и природу страха, и суть травмы. Более того, они, казалось, знали, как трансформировать ее с помощью шаманских ритуалов. После колонизации испанцами и португальцами коренные народы позаимствовали слово susto для описания того, что происходит при травме. Susto очень образно переводится не только как «паралич от испуга», но и как «потеря души». Любой человек, переживший травму, знает: сначала парализующий страх, за ним чувство потери своего пути в мире, оторванности от собственной души.

Слыша термин «парализующий страх», мы можем легко представить испуганного оленя, неподвижно застывшего в свете приближающихся фар. Люди реагируют на травму аналогично: вспомним Нэнси, ее испуганное лицо с широко раскрытыми глазами и застывшее выражение страха на лице. Древние греки также говорили о травме как о парализующем телесном переживании. Зевса и Пана призывали, чтобы вселить ужас и парализовать врага во время войны. Оба божества обладали способностью «замораживать» тело и вызывать «пан-ику». А в великих эпосах Гомера, «Илиаде» и «Одиссее», травма изображалась как безжалостная разрушительница личности и семьи.

Ко времени Гражданской войны в Америке – когда молодые люди внезапно увидели, как их товарищей разрывает на куски пушечным огнем; столкнулись с громом и ужасом хаоса; с пахнущими, гниющими трупами, к чему были совершенно не готовы, – для описания травматических последствий после боевых действий пользовались термином солдатское сердце[13]. Это название передавало как аритмию тревожного сердца, колотящегося в непрерывном ужасе, так и горечь войны, убийство братьев братьями. Другим термином, пришедшим к нам из времен Гражданской войны, была ностальгия

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Гаррисон Кейллор – американский писатель, певец, юморист, актер озвучивания и радиоведущий. Кейллор создал вымышленный город Лейк-Вобегон в штате Миннесота, место действия многих его книг.

Вернуться

2

  Копинг-стратегия – это психологический способ адаптации, который помогает справляться со стрессом, тревогой или другими сложными ситуациями.

Вернуться

3

  Тинберген получил премию за изучение животных в их естественной среде обитания, Лоренц – за открытие в области импринтинга, а фон Фриш – за исследование, как танец медоносных пчел сообщает о местонахождении пыльцы остальному улью. (Прим. пер.)

Вернуться

4

  Эдвард Бланшар и его коллеги подвергли сомнению данные Шалева. Однако в их исследовании подавляющее большинство испытуемых были женщинами, и они – единственные испытуемые, обратившиеся за лечением. У женщин, как правило, более «заблокированная» реакция на стресс определяется блуждающим нервом (который снижает частоту сердечных сокращений) – в отличие от мужчин, у которых, как правило, доминирует симпатоадреналовая реакция. См. Blanchard, E., et al. (2002). Emergency Room Vital Signs and PTSD in a Treatment Seeking Sample of Motor Vehicle Accident Survivors. Journal of Traumatic Stress, 15 (3), 199–204.

Вернуться

5

  Эти разнообразные реакции включали в себя дрожь, озноб и восстановление биологических защитных реакций и реакций ориентации (включая движения головой и шеей и защитное сцепление рук для защиты головы).

Вернуться

6

  Я использую термин «пересмотр» для обозначения переработки травмирующего опыта в отличие от его повторного переживания.

Вернуться

7

  Серендипность (англ. serendipity) – инстинктивная (интуитивная) прозорливость, ведущая к «случайному», непрогнозируемому открытию или изобретению. (Прим. пер.)

Вернуться

8

  К сожалению, Дональд Уилсон трагически погиб в 1970 году в результате несчастного случая при рафтинге.

Вернуться

9

  Стенограмма речи опубликована в журнале Science в 1974 году.

Вернуться

10

  Метод Александера получил свое название в честь Ф. Маттиаса Александера, который, на основании собственных наблюдений, впервые сформулировал его принципы между 1890 и 1900 годами. Этот подход нацелен на уменьшение вредных постуральных привычек, которые влияют как на физическое, так и на психическое состояние человека.

Вернуться

11

  В то время председатель моего диссертационного комитета относился к моей диссертации с большим сомнением, если не сказать враждебно.

Вернуться

12

  DSM-5 был опубликован 18 мая 2013 года, заменив DSM-IV-TR 2000 года. «DSM-V» – не рекомендуемое к использованию устаревшее название, отвергнутое ассоциацией. С пятого издания ассоциацией решено использовать арабскую цифру в наименовании (до 2013 года были римские цифры), правильное современное сокращение – DSM-5. Дескриптивный и феноменологический подход к классификации, использовавшийся DSM-IV-TR, устарел и, с учетом последних результатов исследований, неточный.

Вернуться

13

  Этот описательный термин, вероятно, заимствован у швейцарцев в середине 1600-х годов, где его также называли ностальгия (Heimweh) – и да, армии «нейтральных» швейцарских кантонов столетиями вцеплялись друг другу в глотки!

Вернуться