Ду Аньинь
Падение Башни Искушения

大梵宫

©杜安隐 2019

Original Chinese copyright © 2019 by 四川文艺出版社有限公司

Russian copyright © 2025 by EKSMO Publishing House

Russian translation edition arranged with 四川文艺出版社有限公司

Иллюстрация на обложке WEYPi

© Янченко П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Судьба всех живущих такова, что их стремления по сути своей абсурдны, мечты в конце концов растворятся в потоке времени, а участь непременно будет трагична.

Наступил четвертый месяц, была весна, небо и земля пробудились, и все вокруг благоухало.

Сановник Мужун Синь в одиночестве прогуливался по дорожкам, вымощенным белым мрамором, размышляя о предстоящем пиршестве во Дворце Благополучия, где обычно обсуждались дела столичного города Дундучэн, а сегодня должны были собраться чиновники, созванные его величеством Юйвэнь Ху.

В четвертом месяце Дундучэн начинал зеленеть, уже были слышны песни первых птиц – весна уверенно вступала в свои права. Однако у Мужун Синя было неспокойно на сердце, вместо весенней красоты он видел сплошную пустоту. По обеим сторонам от каменных ступенек в живописном беспорядке были высажены пионы цвета бирюзы. Повернутые против ветра, они словно хвалились своей грациозностью. Краем глаза Мужун Синь заметил впереди фигуру в красном одеянии: это чиновник императорской канцелярии Цуй Жусу остановился и как раз сосредоточенно рассматривал цветы. Мужун Синь замедлил шаг.

– Господин Цуй тоже думает о делах сердечных, когда смотрит на пионы? – Он овладел беспокойством и попытался слегка пошутить.

– Сановник Мужун – главный красавец на сто ли[1] вокруг Восточной столицы, это вас считают самым завидным женихом, куда уж мне, в мои-то годы, тягаться? – неопределенно ответил чиновник Цуй. Мужун Синь запнулся, не зная, что сказать.

Он недовольно посмотрел вдаль, но никого не увидел. Почему же сановник Цао еще не пришел, как было условлено?

– Пион – самый прекрасный из цветов, кто же не расчувствуется при виде него? Его величество собирается выставить свою любимую «Бирюзу семейства Оу» на всеобщее обозрение, в этом есть что-то таинственное, вы так не считаете, сановник?

Цуй Жусу двумя руками поправил свой форменный головной убор, вернув к реальности Мужун Синя, охваченного грустными думами.

«Бирюзу семейства Оу» впервые вырастил в городе Пинчэн садовник по фамилии Оу. Он подкармливал ростки белых пионов специальными снадобьями, благодаря чему распускавшиеся цветы приобретали светло-бирюзовый оттенок. Это был чрезвычайно редкий и ценный сорт пионов, их использовали в качестве подношений и ежегодно поставляли только государеву двору.

– Ныне в государстве царит мир, простой народ наслаждается честным трудом и спокойной жизнью, а государь предпочитает весело проводить время с приближенными. О каких тайнах может идти речь!

Мужун Синь был полностью согласен с мыслями Цуй Жусу, но ему оставалось только изо всех сил скрывать это.

– Мне недоступно угадать мысли государя, я всего лишь его слуга. Слышали, что сегодня сановник Цао собирается подарить его величеству красавицу, искусную в танцах и игре на бамбуковой флейте? Разве он не презирал тех, кто пытался с помощью женской красоты получить расположение правителя? Отчего же такая перемена?

Кончик носа Цуй Жусу прикоснулся к лепестку пиона, а его лицо приобрело вопросительное выражение.

– Если у правителя есть увлечение, подчиненные должны разбираться в нем. Неужели господин Цуй подозревает, что у меня есть скрытые намерения? – Крепкий коренастый сановник Цао со слегка позеленевшим от недовольства лицом стремительно подошел к ним и, не давая ответить Мужун Синю, принял удар на себя.

– Ну как можно, сановник. А где же сама красавица? – За изворотливость и скрытность Цуй Жусу получил прозвище Лис Цуй. Сейчас он обратил лицо с натянутой улыбкой за спину Цао Гуя.

– Можете не беспокоиться, господин Цуй, красавица уже отправлена во дворец. Вы сможете ее увидеть во время пира. – За спокойным тоном Цао Гуй тщательно скрывал тревогу.

– Хорошо, в таком случае позвольте откланяться. – Цуй Жусу с насмешкой поклонился, соединив руки перед собой, и ушел.

Мужун Синь и Цао Гуй стояли рядом, любуясь «Бирюзой семейства Оу». Легкий ветерок разносил в воздухе нежный аромат пионов.

– Хэйюй, оставь ты это. Полжизни уже борешься, пора успокоиться.

Мужун Синь обратился к Цао Гую, используя его детское имя[2]. Тот родился со смуглой и гладкой кожей, с самого детства любил нырять и плавать по дну озера, так что такое имя ему точно подходило. Мужун Синь поднял голову и взглянул на небо – у горизонта плыла черная как смоль туча. Подступала духота.

– Ты еще не видел этот мой новый красный наряд? Людям нравится зеленый цвет, такой, в котором отчетливо чувствуется энергия инь. Я же больше склоняюсь к красному цвету, такому, что горит как огонь, сверкает как огонь и как огонь пылок.

Цао Гуй провел рукой по изображениям чудесных зверей, искусно вышитых на его алом одеянии. Его лицо было суровым, а голос звучал хрипло, будто он уже приготовился к новой жизни после смерти.

– Огонь? Но ведь он легко может и тебя спалить, Хэйюй. – Видя упрямство Цао Гуя, Мужун Синь решил не тратить силы на уговоры.

– Ничего, счастье или горе, успех или поражение – это мы очень скоро увидим! – Цао Гуй поправил воротник Мужун Синя, в его голосе звучала решительность.

– Хэйюй! – тихо сказал Мужун Синь, не двигаясь с места, и два ручейка слез вдруг хлынули из его глаз. Он вспомнил то время, когда они вдвоем поступили на военную службу, вместе проливали кровь на поле битвы, рискуя жизнью. Один из них был кочевником-сяньбийцем, а другой – ханьцем[3] из срединных земель, их характеры и привычки различались, что вовсе не мешало крепкой дружбе, завязавшейся между ними.

Во Дворце Благополучия уже собрались и расположились друг напротив друга гражданские и военные чиновники, а над ними, возвышаясь, на троне дракона сидел его величество Юйвэнь Ху. На нем был искусно сделанный парадный головной убор, но кожа на вытянутом, как кабачок, лице была дряблой, под глазами висели темные мешки – то была усталость, вызванная распутством и пьянством. Только взгляд ярко сияющих глаз правителя был тигриным[4], внушая трепет и уважение, и хотя в нем не было гнева, у любого, на кого обращался этот взор, по коже пробегал холодок.

Мужун Синь робко сидел на своем месте. По правую сторону от него удобно расположился титулованный полководец Юйчи Гун, главнокомандующий армией на восточной границе. Про себя Мужун Синь поразился, что вместо того, чтобы охранять жизненно важные окраины государства, Юйчи Гун примчался в столицу. Зачем ему это надо? Место слева пустовало. Оно принадлежало брату правителя Юйвэнь Чжоу, который никогда не заботился о соблюдении церемониала и этикета, свойственного культуре срединных земель, опоздания были для него в порядке вещей, поэтому Мужун Синь не придал большого значения его отсутствию.

Потолок зала был украшен разноцветной глазурью, которая обычно излучала красивое загадочное сияние, но сейчас была прикрыта слоем бюризового тюля. Проходя сквозь него, черные тени приобретали форму жутких чудищ. Мужун Синь вдруг подумал о бирюзовых пионах, беспокойно качавшихся на ветру, готовых вот-вот упасть. Беспокойство еще сильнее охватило его: обычно светлый и просторный зал государева дворца сегодня был совсем иным.

Тут перед его взором проплыли белые одежды. Под звуки циня и сэ[5], сопровождаемые переливами шэн и юя[6], выплыла группа красавиц, одетых в скромные платья для танца байчжу[7]. На них были украшения из жемчуга и самоцветов, и жемчугом же были расшиты их туфли. Следуя звукам музыки, девушки высоко вскидывали длинные рукава, порхая по залу, словно богини, спустившиеся с небес.

– Как же все-таки хорошо в столице! Давно уже у меня не было возможности полюбоваться танцем байчжу.

Юйчи Гун взял в руку чарку с вином. Хотя волосы его уже поседели, но хищный взгляд барса остался при нем. Покрасневшими глазами он пожирал грациозных девушек, танцевавших в центре зала. Когда Юйчи Гун открывал рот, оттуда вместе со вздохами восхищения вырывался крепкий запах алкоголя.

Мужун Синь пил вино, склонив голову, и делал вид, что ничего не слышал: он не хотел вступать в разговор. Когда-то этот Юйчи Гун был его противником на поле боя, но в обычной жизни они почти не пересекались.

– Играет бровями, а рукава ее платья кружат точно снег, на свете прелестниц, подобных ей, нет. О, как ценна и редка ее красота, страну покорить способна она[8]. Цитра и гусли еще не запели, а на душе у меня уже скорбь. Как же мне тесен наряд этот пышный, лишь через силу владею собой и вспоминаю тот танец чудесный и все тоскую по ней – неземной! Пора уж кружить, но она замирает, будто в раздумья надолго ушла![9] Служанки из приграничных постоялых дворов часто танцуют байчжу, но в их исполнении сложно увидеть истинную красоту. Покорно благодарю его величество за оказанную милость, благодаря ей я, можно сказать, прозрел.

На щеках Юйчи Гуна проступил румянец, будто след от ледяного ветра с пограничной заставы. Он продолжал болтать без разбору, и от лести и заискиваний, таившихся в его речах, Мужун Синю стало неприятно. Даже славные мужи, геройски проявившие себя на поле боя, покорно сдаются удобствам столичной жизни.

Охранять рубежи государства – дело неблагодарное, Мужун Синь на себе испытал ледяной холод пограничных застав. Он поднял чарку с вином за Юйчи Гуна, прикрыл половину лица рукавом чиновничьего халата и украдкой бросил взгляд на Цао Гуя – тот тоже смотрел на него! До дна! Он запрокинул голову и, закрыв глаза, осушил чарку. На душе стало пусто и холодно от всплывших в голове печальных стихов: «Завтра горы разделят с тобою нас на долгие-долгие дни»[10].

В центре зала танцовщицы вскидывали к потолку руки, белоснежные мягкие рукава их платьев развевались, будто качаясь на ветру. Девушки склонялись и кружились в волнующем танце, рукава их платьев то прикрывали им лица, то резко взлетали ввысь, то расправлялись, подобно паре крыльев. Танцовщицы улыбались и бросали на зрителей быстрые взгляды, полные тоски и печали. Из-под завесы белых рукавов проглядывали очертания их прекрасных лиц, взгляды танцовщиц очаровывали и завораживали, а движения обольщали и кружили голову. Государь и присутствовавшие аристократы и чиновники пировали и веселились от души, наслаждаясь атмосферой единения с подобными им самим талантливыми и добродетельными мужами.

После того как танцовщицы в белых одеждах покинули зал, звучно и наперебой, словно дождевые капли, загрохотали барабаны, и в центр, кружась на белоснежных босых ногах, выбежала танцовщица, одетая в платье из легкой прозрачной красной ткани. Лицо этой девушки было холодно и неотразимо, в середине лба была нарисована киноварная точка, бирюзовые глаза, тонкие губы и грациозная фигура выдавали в ней чужеземку, таинственную и манящую.

Мужун Синь понял, что это была та самая красавица, которую Цао Гуй преподнес государю в подарок. Она исполняла танец бхаратнатьям[11].

Вдруг в ушах Мужун Синя словно застучали барабаны, лоб покрылся холодным потом, и он в страхе опустил голову. Словно порыв сурового ветра, его охватили невиданные прежде ужас и волнение: краем глаза он увидел, что перед огромными дверьми зала молчаливо выстроились солдаты. Как это понимать? Он опустил чарку с вином и на всякий случай крепко взялся за рукоять меча, висевшего на поясе.

Барабанный бой неожиданно прервался. Государь встал с трона дракона, украшенного витиеватыми узорами, и поднял золотой кубок в виде лотоса. Тигриные глаза сияли высокомерием и силой правителя Поднебесной. Посмотрев сверху вниз на подданных, сидевших в зале, он громогласно произнес:

– Как коротка жизнь! Она подобна утренней росе – приходит без предупреждения и исчезает без следа. А бесконечные войны ее только больше укорачивают. Так давайте поднимем наши кубки и выпьем за нашу доблесть!

Он подал всем пример и опорожнил свой золотой кубок.

– Многие лета, ваше величество! – наперебой закричали сидевшие в зале сановники и дружно опустошили свои чарки под непрекращающийся бой барабанов. Мужун Синь не находил себе места от напряжения, как вдруг танцовщица в красных одеждах издала пронзительный вопль. От испуга он вскочил на ноги, перед глазами мелькнул сияющий луч – то было тонкое, как игла, сверкающее лезвие, которое красные губы танцовщицы выплюнули, целясь в государя.

Дворцовый зал словно захлестнуло волной из криков ужаса, солдаты, охрана, танцовщицы и музыканты бросились врассыпную, и беспорядочный топот их ног застучал в ушах Мужун Синя.

Цао Гуй подготовил покушение на его величество! Мужун Синь хотел было выхватить меч, но крупные руки Юйчи Гуна крепко схватили его, не давая шелохнуться.

– Ты переворот задумал? – злобно закричал Мужун Синь, пытаясь вырваться.

– Это ты бунт устроил! – Юйчи Гун выглядел как довольный кот, схвативший мышку.

Мужун Синь в отчаянии огляделся, пытаясь найти глазами Цао Гуя. Тот уже был схвачен и связан стражами, а его охранники пали от острого меча Юйвэнь Чжоу, их головы, словно мячи, раскатились по полу во все стороны. Тут Мужун Синь увидал самого Юйвэнь Чжоу, так и не занявшего свое место. Уголки его рта были приподняты в кривой усмешке, словно прятавшей удовлетворение от успешно выполненного хитрого плана.

Рот Цао Гуя заткнули скомканной тряпкой, но он мычал и рвался, пытаясь сказать хоть слово. Его взгляд, полный ненависти, остановился на Мужун Сине: друг сдал его! Тот не успел и слова сказать, как его крепкое тело оказалось вжато в стол Юйчи Гуном, теперь ему самому нужна была помощь.

– Подвести сюда мятежника Цао Гуя. Мы хотим знать, как в его жалкую голову пришла мысль устроить переворот. – Юйвэнь Ху сжимал рукоятку меча по имени Режущий Драконов. Лицо правителя было бледным как полотно. У его ног поперек зала лежал труп танцовщицы в красной одежде, душа покинула ее тело. Капли крови, стекавшие из зиявшей в ее спине ране, были похожи на земляных червей, извивавшихся на лотосовом орнаменте пола.

Старший евнух и служанки были заняты уборкой места убийства, их лица ничего не выражали.

Мужун Синя накрыла паника. Кто выдал секрет Цао Гуя и его намерение устроить переворот? Как бы иначе государь смог принять меры и разрушить его планы? Вспомнив странный силуэт, мелькнувший за окном прошлой ночью, Мужун Синь ощутил близость бога смерти.

Тюлевый занавес под потолком был рассечен острыми мечами, и несметное множество вооруженных воинов спустилось в зал и плотно окружило государя, готовое защищать его.

Цао Гуя пинками подвели и бросили в ноги Юйвэнь Ху. Тот подал знак рукой, и один из воинов выдернул тряпку изо рта Цао Гуя. Глаза Гуя пылали гневным огнем, он холодно огляделся по сторонам. Все собравшиеся, от слуг до чиновников, погрузились в гробовое молчание и ждали, что же скажет сановник Цао, осмелившийся покуситься на жизнь правителя.

– Во все времена победитель становился владыкой, а проигравшего прозывали разбойником. Юйвэнь Ху! Сегодня мне пришел конец, но не пройдет и десяти лет, как и твоя песенка будет спета!

Ни один мускул в лице Цао Гуя не дрогнул во время этой яростной тирады, но от его слов у Мужун Синя сердце кровью обливалось. Замолчав, Цао Гуй окинул взглядом окружавших его людей, и тут из его рта брызнула кровь, он упал навзничь и, тяжело дыша, забился в конвульсиях, как загнанный зверь. Увидев эту попытку самоубийства через откусывание языка, Юйвэнь Чжоу растянул губы в улыбке, обнажив крепкие зубы.

– Мятежник не достоин легкой смерти! Вывести бунтаря Цао Гуя из зала, пускай он прочувствует, как десять тысяч стрел пронзают его сердце! – Юйвэнь Ху мрачно вынес смертный приговор.

Мужун Синь давно знал о жестокости Юйвэнь Ху. Вот и сейчас тот явно решил устроить показательную казнь, чтобы вселить страх в прочих сановников. Слуги выволокли Цао Гуя из зала и сразу отбежали в стороны – в ту же секунду воздух со свистом пронзили острые стрелы, выпущенные лучниками, заполнившими все пространство вокруг. Мужун Синь был не в силах смотреть на это, отвернулся, и тут в его ушах прогремели предсмертные слова Цао Гуя: «Тот, кому суждено потрясти мир, долгие годы хранит молчание; тот, кому суждено сверкать молнией, долгие годы плывет по нему тихим облаком».

В следующий миг Цао Гуй стал похож на соломенное чучело, на котором лучники тренируют меткость. Сотни отравленных стрел пронзили его, из ран рекой хлынула кровь, и душа покинула его преклоненное тело.

У Мужун Синя сердце сжалось от чудовищной участи, постигшей близкого друга, но он не посмел пустить и слезинки. Его величество Юйвэнь Ху волком смотрел на него, не произнося ни слова.

По спине пробежал холодок: Цао Гуй решил, что он предатель, у его величества тоже возникли подозрения… Видимо, ему самому, да и всему роду Мужун придется несладко.

Глава 1
Юйвэнь Кай: подслушивающий

Юйвэнь Кай не походил на остальных членов рода Юйвэнь.

Отвага и искусность в бою у сяньбийцев в крови. Отец Юйвэнь Кая Юйвэнь Цзэ был прославленным воином из Дундучэна, получившим за заслуги титул сановника. Его старший сын, Юйвэнь Сюн, сопровождал отца в боевых походах и поклялся повторить его героическую судьбу. Рожденные в семье полководцев, отец и сын славились мастерством в верховой езде и стрельбе из лука, и тут на свет появился Юйвэнь Кай – единственный в роду, кого заинтересовало чтение книг, кто стал разбираться в древних текстах и законах и обожал мастерить руками. Эти таланты он унаследовал и смог развить благодаря своей матери – девушке по фамилии Ли из ханьского рода ремесленников, проживавшего на юго-западных границах.

Как-то раз в сундуках матери Юйвэнь Кай обнаружил старую книгу, плотно завернутую в сатин, расшитый облаками. Это была книга знаменитого ремесленника Лу Баня «С одним изъяном»[12]. Один раз перевернув ее страницы, Юйвэнь Кай уже не мог оторваться. Он старательно возился с каждой поделкой и всякий раз, когда завершал новую, бежал к матушке похвастаться результатом.

Мать Юйвэнь Кая звали Ли Чжэньмэй[13], она была истовой буддисткой. В ее родных краях круглый год стояла весна, все люди поголовно чтили Будду, поэтому каждый день, проснувшись на рассвете, она совершала обязательный ритуал – наливала свежую воду в чашу перед статуей Будды, украшала алтарь композициями из живых цветов и раскуривала благовония, совершая молитвы. В это время Юйвэнь Кай почтительно сидел, выпрямившись на складном деревянном стуле, и дожидался, пока матушка завершит поклонение Будде. В комнате, облицованной сандаловым деревом, он наблюдал ее утонченный силуэт, затем матушка разворачивалась, и на ее щеках он замечал зарево румянца, напоминавшее модный в то время «макияж цветов персика». Прическу матушки дополняла шпилька с серебряными подвесками в виде бабочек, они раскачивались, следуя ее движениям, сталкивались и издавали легкий звон, который хотелось слушать бесконечно.

У Ли Чжэньмэй были глаза феникса[14], излучающие свет нежный, как сияние звезд. Мягким голосом она позвала: «Кай, сынок, позволь маме взглянуть», – а договорив, села напротив сына. Юйвэнь Кай почтительно подал ей самодельную фигурку беседки.

– Ах, да она точь-в-точь как настоящая! Милый Кай, когда вырастешь большой, посвяти себя вот этому занятию. Не повторяй за своими братьями, которые только и знают целыми днями упражняться с пиками и драться палками. Боюсь, добром они не кончат, – так Ли Чжэньмэй наставляла сына, вращая в руках и расхваливая фигурку беседки.

– Матушка, старший братец Юйвэнь Сюн – настоящий герой. Он уже в двенадцать лет мог скакать на лошади, пуская стрелы направо и налево, смелости и ловкости ему не занимать, он быстр как ветер. Братец часто говорит мне: «Испокон веков из уст в уста передаются имена великих полководцев: Хань Синь, Бай Ци, Вэй Цин, Хо Цюйбин[15]. Однако я изучил их тактику и не испытал никакого восхищения. Будь они моими современниками, я бы не позволил этим мальчишкам в одиночку прославиться!»

– Вот как он говорит? А много ли смертей видел твой брат? Сколько горя я пережила, пока твой отец отчаянно сражался, вновь и вновь оказывался на грани смерти, беспощадно проливал кровь. Я желаю только одного: чтобы ты жил мирно и в покое.

Юйвэнь Кай увидел, как лицо матери побледнело. Армия ее отца была разбита, она своими глазами видела, как он был обезглавлен. Сумев сбежать, она, по несчастью, натолкнулась на Юйвэнь Цзэ – генерала вражеского войска, тот взял ее в плен и сделал своей наложницей.

– Со времен Совершенномудрых[16] очень мало было тех, кто, не обладая талантами к искусствам и военному делу, мог достичь в них успеха. Среди благородных мужей и настоящих героев Поднебесной найдется немало отважных, но безрассудных, и они тоже могут стать полководцами. Кай, сынок, в роду Юйвэнь и так хватает тех, кто может командовать войсками и сам идти в бой, тебе совсем не обязательно подражать им. Эти грозные так называемые командиры на самом деле обычные сорвиголовы, которые не понимают, как тонка грань между жизнью и смертью. Тоже мне, великие главнокомандующие! Раз они такие храбрецы и жизнь им надоела, так пусть и идут в бой, отчаянно сражаться друг с другом!

Лицо матушки залилось румянцем, приняв взволнованный вид. Судьбу людей, живущих в смутные времена, невозможно предугадать: она жена человека, убившего ее отца, и этот убийца души в ней не чает. Как можно распутать и объяснить это сложное переплетение любви и ненависти, близости и вражды?

Тут к ним подошла служанка Биюнь. В руках у нее был чайный поднос, на котором стояли две чаши на маленьких ножках, сделанные из белого фарфора и расписанные орнаментом в виде цветов лотоса.

– Госпожа, это свежий чай «хуанъя»[17], который по приказу генерала собрали на юго-западе. Его заварили на воде из горных источников, затем остудили и дали настояться. Прошу, отведайте!

Чай «хуанъя» очень высоко ценился, его часто использовали в качестве подношений императору, но в поместье Юйвэнь только матушка любила этот сорт.

Ли Чжэньмэй отпила глоток, ее лицо приняло умиротворенный вид. Все-таки то был вкус родных краев.

– Да, чай действительно хороший. Кай, хочешь тоже попробовать?

Юйвэнь Кай отрицательно помотал головой. Он был намерен следовать повелению своего отца Юйвэнь Цзэ – всем мужчинам рода Юйвэнь надлежало пить алкоголь.

– Матушка, я люблю пить только лихуачунь!

Лихуачунь[18] – вино высшего сорта, которое изготавливают из цветков груши, когда те находятся на пике цветения. Оно крепкое, сладкое и освежающее, ведь среди всех прелестных цветков цветы груши – самые прекрасные. Юйвэнь Кай любил их за то, что, когда грушевые деревья расцветали в полную силу, они выглядели одновременно полными жизни и молчаливыми.

– Настоящий мужчина действительно должен уметь оценить хорошее вино! Кай, дорогой мой, матушке только одно известно: чтобы завоевать власть, правителю нужны генералы, а когда правитель уже твердо восседает на троне, ему нужны ремесленники. Новый император приводит новых министров, дворец перестраивается. Так заведено с давних времен. Новому правителю нужен дворец, который будет еще больше, еще роскошнее, чем у предыдущего, разве не так? Кто из властителей не считает себя самым достойным? Если думать о будущем, тебе лучше стать непревзойденным мастером, этим ты тоже не посрамишь честь семьи. – Матушка всеми силами убеждала Юйвэнь Кая остаться при ней и изучать ремесленное дело, а он беспрекословно повиновался, ведь ему и так нравилось это занятие.

– Братец Кай, ты где? Пошли с нами, мы отправляемся на гору Дахэйшань! Цуй Вэньтин уже выехал. – Будто гора, сдвинувшаяся с места, рослый старший брат Юйвэнь Сюн вошел в молитвенный зал, нарушая тишину. Его всегда за версту было слышно, он не договаривался о встрече, а просто появлялся, когда приходило время.

– Поезжай с ними. Твой старший брат нетерпелив, так что собирайся быстрее! – Ли Чжэньмэй приняла свой обычный вид, со смехом торопя сына.

– Слушаюсь, – Юйвэнь Кай послушно подчинился.

Отправляясь охотиться на Дахэйшань, Юйвэнь Сюн обязательно звал с собой Юйвэнь Кая. С ними всегда был еще один попутчик – Цуй Вэньтин, сын чиновника императорской канцелярии Цуй Жусу, получивший хорошее образование. Эта троица была известна на всю столицу как «Три мечника». Старший брат говорил нескладно, поэтому вести диалог с Цуй Вэньтином мог только начитанный Юйвэнь Кай.

Гора Дахэйшань находилась за пределами столицы, ее склоны густо поросли масличными соснами. Куда ни глянь, дремучий сосновый бор погружал высокие горные пики в темноту, поэтому гору и назвали черной[19]. Здесь обитало бесчисленное множество животных: фазаны, зайцы, кабаны – вся самая ценная для охотников дичь.

Порядок действий трем охотникам был заранее известен: подняться на гору Дахэйшань, поодиночке пострелять дичь, собрать добычу, встретиться в условленном месте – под сосной у подножия горы, а там пожарить мяса, выпить и обсудить все на свете.

Юйвэнь Кай решил пойти на восток и углубился в лес. Земля здесь была устлана плотным ковром из рыхлых сосновых игл, кто бы ни ступал на них – лошадь или человек, – звуков шагов не было слышно. Он вытащил стрелу из колчана, висевшего за поясом, вложил ее в лук и прицелился в голову тучного зайца с темно-серой шерстью, сидевшего перед ним под деревом. За миг до того, как Юйвэнь Кай пустил стрелу, заяц насторожился, осмотрелся вокруг и, будто очнувшись от оцепенения, стремглав умчался в чащу, а там и след его простыл. Свет слабо просачивался между плотно стоящими соснами, будто редко нанизанные на нить светящиеся бусины. Подул ветер, и деревья тихонько застонали. Юйвэнь Кай убрал лук и стрелы, лег на спину коня лицом вверх и позволил тому идти куда глаза глядят.

– Абсурд! Ты, видимо, хочешь, чтобы из-за меня все имущество моей семьи было конфисковано, а нас самих перебили!

Неожиданно раздавшийся вопль вспугнул Юйвэнь Кая, он быстро натянул поводья и соскользнул с коня на землю. Огромное дерево, ствол которого могли обхватить только несколько человек, загораживало ему обзор. Юйвэнь Кай подполз к нему и затаив дыхание прислушался.

– Подумай хорошенько! Я уже твердо решил, что намерен действовать! Ты уже в курсе дела: если не присоединишься и все провалится, тебя покарают, а если дело выгорит, тебе тоже не избежать расправы.

На расстоянии вытянутой руки друг друга стояли двое. Худой юноша в зеленой чиновничьей одежде и официальном головном уборе сжал кулаки и, казалось, угрожал кому-то. Крепко сложенный юноша в синих одеждах и с собранными в узел волосами молча стоял напротив, опустив голову: было похоже, что он что-то напряженно обдумывает.

В голове Юйвэнь Кая резко вспыхнула мысль – силуэты и одежда этих двоих точь-в-точь как у Цуй Вэньтина и Юйвэнь Сюна! Он не мог обознаться. Подстегнув коня, Юйвэнь Кай помчался к дереву, у которого было условлено встретиться. Вглядываясь в даль, он увидел, что под раскинувшейся зонтиком масличной сосной никого не было.

Юйвэнь Кай, перевернувшись, скатился с лошади, открыл флягу и, сев на землю, осушил остатки вина, чтобы успокоиться и взбодриться. Ему было абсолютно безразличны дворцовые интриги, но действия отца и старшего брата определяли, будет ли их род процветать или погибнет, поэтому у Юйвэнь Кая не осталось выбора – теперь он должен быть начеку.

Подул ветер и закружил облако песка, заполнившее пространство вокруг. Вместе с ветром до Юйвэнь Кая долетел голос Юйвэнь Сюна, распевавшего во все горло:

Мой челнок, вдаль уходящий, догоняет песни стон,
С крыши башни высочайшей та поет, в кого влюблен.
Так красива, будто фея или божество реки,
Но пропала за туманом, и вокруг лишь тишь тоски.

Юйвэнь Сюн ничего не стеснялся, вел себя совершенно свободно и поступал как заблагорассудится. Когда ему было радостно, он потрясал оружием, пел во весь голос и танцевал; когда ему было грустно, он бранил всякого, кому не посчастливилось подвернуться ему под руку.

Тут же появилась свора охотничьих собак, бешено лаявших на связанных и отчаянно бившихся фазанов. Показались и слуги: кто-то тащил на плечах ветки, кто-то нес охапки хвороста, у кого-то в руках была дичь. Каждый знал свое дело, поэтому работа началась незамедлительно: разжечь огонь и закрепить на подпорках вертел, чтобы пожарить мясо, заточить ножи, выпотрошить дичь, снять кожу и отрезать лучшие куски мяса – дел невпроворот.

Верхом на скакунах друг за другом показались Юйвэнь Сюн и Цуй Вэньтин.

– Ну, братец, как у тебя с добычей? – позвал Юйвэнь Сюн своим мощным голосом. В ярких лучах солнца его расшитая синяя накидка источала ослепительный блеск.

Юйвэнь Кай словно очнулся ото сна – от силуэта за тем деревом исходил такой же слепящий блеск. Это точно был он! У Юйвэнь Кая от боли сжалось сердце: ну зачем брат ввязался в интригу, рискуя втянуть и погубить всю семью? И почему он притворяется и ведет себя как ни в чем не бывало?

– Куда уж мне тягаться со старшим братом! Я в охоте не силен, только одного зайца подстрелил, да и то с трудом, – Юйвэнь Кай изо всех сил старался ответить непринужденно.

– Ха-ха-ха, вот я голову-то и ломаю: все мужчины рода Юйвэнь – могучие степные скакуны, так откуда взялся такой мягкотелый чудак, как ты?

Юйвэнь Кай давно уже привык к насмешкам и придиркам Юйвэнь Сюна, так что в ответ он просто промолчал.

– Братец Юйвэнь, не стоит так говорить. – Цуй Вэньтин спрыгнул с лошади, отряхнул с рук пыль, снял с пояса флягу и кинул ее в сторону Юйвэнь Кая. – Это вино лихуачунь выдерживали пять лет!

– Лихуачунь? – Юйвэнь Кай невероятно обрадовался, одним махом вскочил на ноги и ловко поймал флягу руками. Кто же поможет развеять горе? Только Ду Кану[20] это под силу.

– Братец Юйвэнь, «Шесть секретных учений» и «Три стратегии»[21] хороши по-своему, так почему же ты недооцениваешь устремлений младшего брата? Тридцать лет деревня была на восточном берегу, а как течение поменялось, оказалась на западном, – все течет и меняется, кто знает, быть может, в анналах истории сохранятся подвиги Юйвэнь Кая, а ты же, Юйвэнь Сюн, оставишь потомкам лишь дурную славу.

Казалось, что в дружеском подтрунивании Цуй Вэньтина скрывались коварные намеки. Юйвэнь Кай понял – это точь-в-точь голос одного из тех двоих, чей разговор он слышал в лесу! От притворства этой парочки ему стало дурно, а от выпитого алкоголя, смешавшегося со страхом, закружилась голова.

– Пусть слава и дурная, ну и что с того? Как ни верти, все равно сохранюсь в памяти потомков! Подумаешь, в анналах запишут подвиги! Все равно финал у всех один – могильный холмик! – беззаботно ответил Юйвэнь Сюн, явно не согласный с рассуждениями Цуй Вэньтина.

– Ты мало что жизнью не дорожишь, так еще и честь не бережешь! – На лице Цуй Вэньтина мелькнула шутливая улыбка.

– Если благородный муж будет чрезмерно осмотрителен в своих поступках, то разве сможет он оказывать влияние на других? – Юйвэнь Сюн всегда был самонадеян, его понимание законов выживания в этом мире шло вразрез с общепринятым.

– Генерал, мясо готово. Прошу, присядьте и отведайте, – доложил один из слуг, приблизившись к говорящим.

Троица разошлась. Они сели, скрестив ноги, и принялись отрезать кинжалами куски прожаренной зайчатины, посыпать солью и, отрывая зубами кусочки поменьше, пережевывать их. Рядом с каждым из молодых господ стояла фляга с вином. Хотя ели мясо и выпивали все вместе, атмосфера была неестественная.

– Братец Цуй, ты у нас вроде любитель порассуждать? Ну-ка расскажи, а мы послушаем – кто очернит себя дурной славой, а кто станет героем, чье имя увековечат в анналах истории? – Юйвэнь Сюн с поразительной скоростью сгрыз заячью лапку, отер рот от жира рукавом и с интересом обратился к Цуй Вэньтину.

– Так ты разве не определился уже? Вот и очерняй себя дурной славой. – Застольные манеры Цуй Вэньтина отличались утонченностью: он разрезал мясо кинжалом на маленькие кусочки и медленно ел их, тщательно пережевывая.

– Я имею в виду, среди четырех великих кланов нашего времени: род Юйвэнь, правящий срединными равнинами, род Цуй, правящий в Хэнани, семья Мужун из северной пустыни или та семья, что правит в Лунси, – кто с кем скрестит мечи? – Юйвэнь Сюн разгладил рукой усы и бороду и бросил на собеседника дерзкий взгляд.

– А что думает братец Кай? – Цуй Вэньтин обернулся к усердно поглощавшему мясо Юйвэнь Каю.

– Я всего лишь ремесленник, куда мне рассуждать о судьбе страны? – Тот поднял рукав платья, чтобы стереть каплю жира с уголка губ, и отрицательно помахал рукой, не желая отвечать.

– Братец Кай, ты больше всех нас учишься, что мешает тебе высказаться? – спросил старший брат в приказном тоне, и Юйвэнь Кай уже не мог отмалчиваться, ведь Юйвэнь Сюну было важно сохранить лицо.

– Род Юйвэнь строго блюдет нравственность, ныне правящий государь, да проживет он тысячу осеней, талантлив и решителен. Исходя из этого, страна все-таки будет в руках рода Юйвэнь! – дал ответ Юйвэнь Кай, подчинившись.

Юйвэнь Сюн повернул голову и взглянул на Цуй Вэньтина: ему не терпелось услышать его точку зрения, ведь он доверял суждениям Вэньтина.

– Речи братца Кая разумны: род Юйвэнь процветает и обладает огромным влиянием, его позиции сложно пошатнуть. Однако предположим, что сановник Цао Гуй и князь Мужун захватят страну и сменят род Юйвэнь, один из них будет издавать указы и составлять законы, а другой – проявлять доблесть в военных походах. Если эти двое объединят усилия, как долго в наших землях еще будет царить мир?

Когда Вэньтин договорил, все трое молча выпили.

Юйвэнь Кай даже думать боялся: если вдруг старший брат Сюн будет вовлечен в мятеж, что станет с их ветвью рода Юйвэнь? Что с ним самим будет?

Поднялся ветер. Знамя хэнаньского рода Цуй – змея, обвившая шею льва (его смысл – «мудрость и величие»), и знамя рода Юйвэнь – грозный черный медведь, твердо стоящий на лапах с высоко поднятой головой («сила и гордость»), затрепетали под его свирепыми порывами.

– Ох, ветер переменился! – в один голос сказали все трое.

Глава 2
Мужун Цзялань: нож, отсекающий мужские головы

Весенний дождь очистил мир[22].

После дождя небо над Дундучэном посветлело и стало казаться еще необъятней. В резиденции рода Мужун гремела музыка. Пара молодых ласточек[23] пролетела через ворота, затем над каменным экраном из известняка с резьбой в виде цветов и зверей, пронеслась через дворик с беседкой и декоративной горкой, свернула в центральный зал и приземлилась на цветущую яблоню, росшую напротив галереи главного здания. Птички принялись внимательно рассматривать распустившиеся на каждой веточке белые, как мука, цветки, а затем, присоединившись к всеобщему веселью, радостно запели.

Двухэтажные покои принадлежали второй дочери сановника Мужун по имени Мужун Цзялань[24]. Дверные столбы и галерея были украшены цветами из красного шелка, а сама хозяйка, одетая в свадебный наряд из красной шелковой блузы и красной юбки в складку с золотым шитьем по подолу, сидела перед туалетным ларцом с зеркалом. Несколько служанок вились вокруг, помогая ей с прической, а ее матушка Цуй Минчжу наблюдала за процессом со стороны.

Волосы четырнадцатилетней Цзялань были собраны в высокую выразительную прическу, которую с одной стороны украшала золотая шпилька с подвесками в виде цветов груши, инкрустированными нефритом. Черты лица подчеркивал макияж Шоуян: брови напоминали очертания гор вдали – густые и симметричные, на лбу золотым порошком был нарисован нарядный цветок груши[25]. Изящество и одухотворенность облика Цзялань никого не оставляли равнодушным.

– Цзялань, тебе правда так нравятся цветы груши?

Цуй Минчжу[26], родившаяся в Цинхэ в знатном роду Цуй, была красива и одевалась изысканно. На ней была длинная шелковая юбка бирюзового цвета, подол которой стелился по полу, так что цветочный узор на ней покрывался рябью, словно поверхность озера. С талии свисала темно-синяя кисточка, украшенная сплетенным из жемчуга, самоцветов и нефрита цзиньбу[27].

– Матушка, цветы груши нежны и невинны, вашей дочери милы их скромная простота и изящество, что льются из бутонов, из самого сердца цветков.

Мужун Цзялань взглянула в бронзовое зеркало на горделиво улыбающуюся красавицу, но горькие думы о предстоящем замужестве роем вились у нее в голове. Неосознанно она вполголоса проговорила стихи:

Места, где сотни предков уснули вечным сном,
отсюда далеки,
А мне пришлось в столице весны сосчесть деньки.
Цветет у дома груша, и месяц в ручейке
Нашептывает будто: «Ты гостя нынче жди».
Ах, кто ж этой ночью явиться должен мне?

– Младшая госпожа, что вы такое говорите? Сегодня вечером явится жених! Кому еще приходить?

Чжаоюнь была личной служанкой Цзялань много лет, и хотя формально одна девушка была госпожой, а другая – прислугой, на деле они были близки словно сестры. Чжаоюнь немного знала грамоту, обладала легким характером и любила подшучивать.

– Ты разве не слышала, какие о нем ходят слухи?

Мужун Цзялань надула губы – по дошедшим до нее слухам, ее будущий муж выглядел специфически. Узнав это, она не на шутку взволновалась – лишь бы он не оказался уродом, с которым на людях стыдно показаться. Ладно еще, если он просто лицом не вышел, но если у него и характер с причудами, то совместная жизнь будет просто невыносима. А ведь узы брака нерушимы, как же прожить с человеком, если ваши сердца не близки?

– Цзялань, этот брак твой отец устроил, матушка и слова вставить не смогла. Ты ведь понимаешь мою боль лучше других, знаешь, как твой отец обычно относится ко мне. Теперь и ты пострадала, это все моя вина. – Цуй Минчжу понимала чувства дочери и, чувствуя полную беспомощность, нервно крутила в руках изящный шелковый веер.

Цзялань ничего не ответила. Вопрос ее замужества был решен отцом. В женихи ей он выбрал На Лояня, сына чиновника одного из придворных ведомств На Цинчжао, который много лет был ему предан. Отец доблестно сражался на полях битвы, знал множество людей, он опытен, так что выбранный им жених наверняка будет хорошим. Да и, в конце концов, мужчина мужчину насквозь видит. Мужун Цзялань верила, что отец подобрал ей достойного человека.

По мнению Цуй Минчжу, лучше всего было бы породниться с одной из четырех знатных ханьских семей: с родом Чжэн из Хэцзяня, с родом Цуй из Цинхэ, с родом Гао из Бохая или с родом Ян из Лунси. Она была бы рада выдать дочь в любую из этих семей, но из-за своего шаткого положения в доме Мужун Синя Минчжу никак не могла повлиять на решение о браке, хоть и была родной матерью Цзялань. Если твой отец суровый и деспотичный сяньбиец, то какой бы способной ни была твоя мать, все равно придется смиренно подчиняться его приказам.

– Матушка, прошу, не корите себя. Браки детей заключаются Небесами, ваша дочь покорно следует их воле.

Слова Цзялань утешили матушку. Она слышала, что один знахарь-гадальщик предсказал, будто облик будущего мужа дочери специфичен, не такой, как у других людей. Слово это, «специфичный», очень уж расплывчатое. Ладно, ладно, хватит. Дело уже сделано, нужно просто подчиниться.

– Чжаоюнь, принеси цзиньбу с подвесками в виде цветов груши. – Увидев украшение на поясе матери, Цзялань вдруг вспомнила, что и у нее есть цзиньбу с цветами груши – подарок отца на ее день рождения, когда она достигла возраста ношения шпилек[28].

– Ну почему ты не согласна с мамой? Пионы так благородны, цветы яблони так очаровательны, а магнолии так изящны! Какой ни возьми, все лучше, чем цветы груши. – Цуй Минчжу с детства воспитывалась на срединных равнинах, их культура оставила в ней глубокий отпечаток. Она во всем стремилась искать счастливые знаки и избегать предзнаменований несчастья. А ведь груша – символ разлуки[29]! Конечно же, Цуй Минчжу считала ее дурным предзнаменованием.

– Госпожа Мужун, вы слишком переживаете! Цветы груши на самом деле означают влюбленных, которые всю жизнь оберегают друг друга и никогда не расстаются. – Чжаоюнь всегда была на стороне Цзялань. После этих ее слов госпожа Мужун больше не возражала.

– Цветы груши правда символизируют это? – Мужун Цзялань была в смешанных чувствах. Беззаветная вечная любовь – какая девушка в нашем суетном мире не мечтает о ней? Видя, что отец стал пренебрежительно относиться к ее талантливой и красивой матушке после того, как привел в дом новую супругу, Цзялань втайне молилась, чтобы ее будущий муж был связан с ней одной, чтобы их любовь продлилась долгие годы.

Чжаоюнь принесла цзиньбу с буровато-желтой кисточкой. Из всего разнообразия цветов, что существуют в нашем мире, Цзялань милее всех был желтый цвет: декоративная точка на лбу была золотисто-желтой, а кисточка – строгого буроватого оттенка. Повязанная поверх алого свадебного платья, она дополнила благородный желто-красный колорит.

– Цзялань, мы и так из-за ливня задержались, чего же ты сидишь и не торопишься – ведь счастливый час для свадьбы будет после полудня? – громко раздался хриплый голос Мужун Синя. Все, кто находился в покоях, услышали его, но никто не посмел и слова молвить. Только Цзялань совершенно не испугалась, а вот ее матушка, услыхав голос супруга, изменилась в лице, даже «макияж цветов персика» не смог скрыть, как она побелела от страха. Она стремительно поднялась и торопливо зашагала по комнате.

Прямо перед выходом Цзялань еще раз пристально посмотрела на свое отражение в бронзовом зеркале. Овальное лицо с белоснежной кожей, длинные иссиня-черные брови, большие чарующие глаза, аккуратный нос с высокой переносицей, рубиново-красные губы, густые черные волосы, заколотые подвеской в виде грушевых цветков. Хороша, словно богиня, посетившая наш суетный мир!

Пришло время прощаться с родителями.

Цзялань нерешительно поднялась. Подол юбки беспокойно зашуршал по полу, будто откликаясь на противоречивые чувства в душе девушки. Чжаоюнь ловко подхватила край юбки, расправив его, чтобы он не мешался. Будучи дочерью благородной семьи, Мужун Цзялань с детства усвоила – ее брак будет заключен с целью объединения двух сильных кланов. Это неизбежная участь всех детей аристократов, от нее самой здесь ничего не зависело. Цзялань беспокоилась только о матушке. После ее ухода как матушка будет уживаться с отцом, изменившимся в чувствах, и его старшей женой-любимицей?

Люди восхищались ее отцом, носившим яркие цветные доспехи. За привлекательную внешность он получил прозвище «Красавец Мужун» – врожденные благородство и величавость проявлялись во всем его облике. Отец был мужествен и внушал уважение, но в той же степени был ветреным и влюбчивым. Он одновременно женился на двух ханьских девушках, безжалостно сдав предыдущую жену и детей вражеским войскам. Матушка, урожденная Цуй, такая красивая, такая одаренная, по мнению окружающих, должна была получить всю его любовь и милость, но на деле все было совсем не так.

– Дочь замуж выходит, а не в пасть к тигру отправляется, в конце-то концов. Жених – благородный муж, я сам подобрал ей достойную партию. Чего ты, женщина, тут расплакалась? Неужто беду накликать хочешь?

Едва спустившись, Мужун Цзялань увидела, как недовольный отец бранит матушку. Та, опустив голову, молча сидела по правую сторону от алтаря в главной зале, изо всех сил сдерживая боль и возмущение.

На стене главного зала висел длинный свиток с картиной «Весеннее путешествие» – нарисованные горы, поросшие лесом, и реки с чистой водой идеально дополняли друг друга. Рядом с пейзажем была выведена каллиграфическая надпись в стиле кайшу[30], гласившая: «Чистой водой смой мирскую суету, в тени сосны прими благословение Будды». Это была работа главы канцелярии правящего императора, давнего друга ее отца по имени Гао Чэндао.

– Батюшка, матушка, – Цзялань сделала вид, что не заметила спора родителей. Грациозно и легко она приблизилась к ним, почтительно совершила полный поклон. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Цзялань, подойди ко мне. Матушка подарит тебе пару из белого нефрита – дракона и феникса. Желаю вам с супругом гармонии в браке и долгих лет совместной жизни. – Цуй Минчжу отвязала от висевшего на поясе цзиньбу два куска нефрита, дополнив пожеланиями свой подарок. Служанка поднесла заранее подготовленную коробочку из парчи, положила в нее нефрит и передала Цзялань.

– Матушка, берегите себя! – Цзялань приняла двумя руками парчовую коробочку, не сдержалась и разрыдалась. Мать и дочь чувствовали друг друга. Цзялань прекрасно знала о потаенных мыслях матушки, которые та не осмеливалась высказывать, знала, как та страдает, не получая любви отца, окруженная лишь его бесчувственностью и высокомерием.

Резкость сошла с лица Мужун Синя, когда он увидел слезы дочери. Ласково он произнес ей в утешение:

– Цзялань, отец тоже хочет сделать тебе подарок. Ты только не плачь, а то всю красоту испортишь и жениху не понравишься!

Слова Мужун Синя попали в точку – Цзялань ценила свою красоту и умела ею пользоваться. Девушка перестала плакать и бросила взгляд на Чжаоюнь. Сообразительная служанка тут же подала ей бронзовое зеркало, и, глядя в него, Цзялань поправила волосы и прикрыла белилами следы слез.

Мужун Синь достал красное саше с вышитым узором из уток-мандаринок, играющихся в воде. Он хотел было протянуть его Цзялань, но в последний момент отдернул руку и с нескрываемым удовольствием произнес:

– Да вы только посмотрите, какой я растяпа! Твоя старшая матушка[31] положила в это саше лекарственные травы для защиты от нечистых сил и подарила его мне. Нет, не могу передать тебе.

– Батюшка! – натянутым голосом позвала Цзялань, сердито намекая, чтобы отец перестал так открыто задевать матушку. Цуй Минчжу и так ревнивая, а тут еще отец, как нарочно, без передышки хвалит старшую матушку – такая-то она хорошая, такая-то она умелая.

Старшая матушка была всего лишь простолюдинкой из ханьской семьи Го. Она завоевала любовь Мужун Синя тем, что готовила вкусный суп из свиных потрохов, по характеру была покладистая и родила ему одного за другим четырех сыновей. Матушка Цуй Минчжу принадлежала знатному роду из Цинхэ, гордилась своими талантами и красотой, как она могла снести такую обиду? Она бы в жизни не подумала соперничать с какой-то простолюдинкой Го! Если бы речь не шла о благополучии семьи, с чего бы ей снисходить до брака с Мужун Синем?

На самом деле матушка любила отца, любила его выдающиеся качества, его храбрость и силу. Так почему же, почему он любил эту безродную госпожу Го намного сильнее, чем матушку?

Прежняя супружеская любовь и нынешний холод вновь смешались – Цзялань почувствовала, как разгорелся пожар накопившейся в душе матушки ревности. Она не осмеливалась проявить свой гнев только из-за вспыльчивого и бескомпромиссного нрава отца. Матушка лишь отвернулась и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на висевшее на стене «Весеннее путешествие», сохранив изящество и достоинство, как и полагалось женщине из знатного рода.

– Цзялань, отцу следует поведать тебе о пороке, которому подвержены все мужчины. Если мужчина талантлив, желает творить великие дела и добиться всяческих заслуг, как же он может привязать свое сердце к одной-единственной женщине? Мужчине необходимо повсюду чувствовать себя как дома, повсюду иметь по жене! – Мужун Синь разгладил легкие складки на парадном наряде из яркой тонкой ткани, и выражение его лица смягчилось. Батюшка от природы ценил красоту: не только он сам должен быть красив, но и женщина, которую он полюбит, должна быть прекрасна.

Эти слова отца были абсолютно верными. Куда ни глянь, крупные и мелкие придворные, гражданские и военные чиновники – у всех было по несколько жен и наложниц. Даже те простолюдины, кому удавалось собрать на несколько доу[32] зерна больше, уже задумывались о новом браке, что уж и говорить об отце. Однако то, что Мужун Цзялань сразу ничего не возразила, вовсе не означало, что она согласна с таким положением дел.

– Батюшка, мой супруг ни за что не заведет себе толпу наложниц, он будет великим и могущественным воином, способным снискать славу и подарить стране новые земли, и при этом будет заботлив и верен по отношению к своей женщине. К своей единственной женщине. – Говоря это, Мужун Цзялань слегка раскраснелась, щеки стали цвета персика, глаза сверкали, а тон голоса был твердым. Казалось, она уже знает, как ей заполучить такого супруга, и не сомневается в своем успехе.

– Еще замуж не вышла, а такие глупости говоришь! Совсем жизни не знаешь, неужто не боишься быть пристыженной семьей мужа за такие речи? – Цуй Минчжу резко изменилась в лице. Какой еще брак с одной женщиной? Да это же преступление, небылицы, куда такое годится? Какой мужчина на такое согласится?

– Молчи, жена! Настоящие дочери рода Мужун вот такие – храбрые, сильные духом! – Лицо отца было радостно: он любил гордость и решительность Цзялань, в этом она пошла в него.

Тот, кто намерен достигать высот, должен быть непокорным. К чему считаться с болтовней бесчисленных бездельников? Мужун Синь прожил долгую жизнь, так что славу и почет, бедность и уныние – все это он испытал на себе, но ни под чем не согнулся.

– Матушка, даже батюшка со мной согласен. Чего мне бояться с его поддержкой? – ласково произнесла Цзялань, взяв маму за локоть. Ее будущий муж – сын подчиненного ее отца; судя по его происхождению и положению в обществе, очевидно, что он пытается повысить свой статус.

– Я не совсем то сказал. Доченька моя, пойми, если женщина тверда характером и бесстрашна – это хорошо, но если она перейдет черту, это сразу вызовет недовольство. Если же женщина неизменно покладиста и уступчива, это тоже нехорошо. Мужчины любят только тех женщин, которые сочетают в себе жесткость и мягкость, обладают чувством меры, ведут себя разумно.

Наставления Мужун Синя были резонными, но казалось, что он говорит это все для матушки. Мужун Цзялань внимательно выслушала, обдумала и не нашла, чему возразить.

– Отец хочет подарить тебе вот этот кинжал. Не думай, что это мелочь! В молодости я этим кинжалом заколол не меньше пятидесяти диких волков и потому назвал его «нож, отсекающий волчьи головы». Дарю его тебе для самозащиты, приручай мужчин с его помощью! Когда речь идет о покорении мужчин, нежность – основное женское оружие, но твердость ровно так же важна. Что ж, давай покамест переименуем его в «нож, отсекающий мужские[33] головы»!

Мужун Синь вынул из колчана для стрел кинжал, рукоять которого была инкрустирована драгоценными камнями. Он надеялся, что его дочь действительно будет поступать так, как говорит, и станет выдающейся женщиной своего времени, ни в чем не уступающей мужчинам. Главное, чтобы она ни в коем случае не повторила судьбу старшей сестры Мужун Цзятань[34], которая плохо кончила.

Во дворе кто-то из родственников будущего мужа позвал голосом высоким, как морские волны: «Пора начинать!» Время пришло.

Мужун Синь и госпожа Цуй вдвоем встали перед дверьми главного зала. Цзялань сделала шаг во двор, переступила порог и внезапно обернулась. Отец и мать стояли рядом – как редко это бывало! Оба смотрели на нее с надеждой и нетерпением. Цзялань про себя попросила благословения Будды – пускай он поможет батюшке и матушке прожить до старости в любви и согласии.

– Хороший день! Брак Цзялань – это большое событие. Позовите старшую жену Го, пускай поскорее пожарит оленину и подготовит закуски к вину! – Услышав распоряжения, которые отец, желавший поскорее перейти к веселью и выпивке, отдавал свите, Мужун Цзялань грустно вздохнула – батюшка неисправим. Лишь бы он только больше не гневался на матушку.

Тут Цзялань увидела и покрытое пудрой лицо матушки. Она выходит замуж, в доме Мужун остается лишь ее младшая сестра Мужун Цзялянь[35], но она еще совсем малышка. У матушки не будет даже человека, с кем можно было бы по душам поговорить, а у ветреного отца на уме только старшая жена, которая будет с ним ночи напролет предаваться вину и веселью. Прежде их с матушкой любимой забавой было готовить цветочное вино, а потом пускать по воде наполненные чарки, чтобы те плыли, будто маленькие лодочки. А что теперь? Ненавистная госпожа Го отняла и это. Будь Цзялань на месте матушки, она бы тоже возненавидела такого человека.

– Цзялань, доченька! – Она только собиралась сесть на лошадь, как матушка подбежала к ней.

– Матушка! – Цзялань распахнула объятия и крепко прижалась к матери, слезы ручьем полились из ее глаз.

– Пусть твой отец всласть повеселится, боюсь, немного ему осталось счастливых дней, – Цуй Минчжу злорадно прошептала проклятия на ухо дочери.

– Матушка, что вы? – пораженная, Цзялань резко оттолкнула ее. Неужели в трудную минуту мать бросит отца? Неужели в семье начнется смертельная вражда?

Вдруг откуда ни возьмись прилетела стайка неизвестных черных птиц, множеством голосов разнеслись их горестные крики. Птицы покружились пару раз над двором усадьбы и вдруг бесследно исчезли, скрывшись в облаках.

– Даже чудо-птицы явились к нам на праздник, какая радость! – Из покоев старшей матушки госпожи Го донесся громкий и радостный смех отца. Матушка вся задрожала от злобы, и Цзялань подхватила ее под руку, не зная, как утешить.

– Госпожа, вы уже полдня на ногах, пойдемте в покои – отдохнете. Только сделали миндальное молоко, надо пить, пока горячее, – вперед с поклоном выступила Амань. Она все понимала и в нужный момент подоспела, чтобы успокоить досаду Цуй Минчжу.

– Цзялань, доченька, твой отец сказал, то были чудо-птицы, а ты как думаешь? – Лицо матушки вспыхнуло, она будто не заметила руку помощи, протянутую ей Амань.

– Матушка, это просто стайка обычных птиц, и все, к чему беспокоиться? – скривилась Мужун Цзялань, не желая, чтобы мать уклонилась от начатого разговора.

– Какие еще чудо-птицы – то были вороны, питающиеся падалью! Эти птицы приносят беды, они прилетают только в те места, где скоро кто-то умрет, – презрительно пробормотала Цуй Минчжу.

От услышанного у Цзялань кровь застыла в жилах. Обида матушки оказалась глубока, как черная бездна.

– Амань, господин Мужун сказал, что стайка черных птиц, что только что улетели, – это чудо-птицы, верно? – Цуй Минчжу все не унималась.

Цзялань хорошо знала Амань – матушка привезла ее с собой из родительского дома. Служанка с молоком матери впитала культуру срединных равнин и, конечно, понимала, что означают эти «чудо-птицы», но не могла прямо сказать об этом, ведь ей нужно было успокоить госпожу. Да и к тому же в культуре кочевников ворона и правда чудо-птица, приносящая добрые вести.

– Я глупа, не смею говорить нелепицы. Сегодня свадьба второй младшей госпожи – счастливый день! Так давайте и будем думать, что то были чудо-птицы. – Амань стояла на коленях перед госпожой Цуй и мягким шепотом успокаивала ее.

– Думаю, эти птицы не связаны с Цзялань. О, как долго мне еще наблюдать его бесцеремонность? – злобно бросила матушка. Она сняла маску, которую обычно надевала при Мужун Сине. Настоящая, она была красавицей, но жестокой и ревнивой.

Мужун Цзялань в растерянности смотрела, как матушка дает волю яду ревности, скрытому от глаз посторонних. Она безмерно сочувствовала ей, женщине, лишенной любой власти, в распоряжении которой осталась лишь ревность. Это в самом деле ужасно.

Она не будет похожа на матушку.

Глава 3
Мужун Синь: силуэт перед окном

Темная ночь, подобно дикому зверю, поглотила поместье рода Мужун, которых звали Правителями Великой Пустыни. В главном зале поблескивало пламя свечей, озаряя мягким прозрачным сиянием алтарь и фигуру тонкой работы в форме лежащего Будды.

Благородный Правитель Великой Пустыни Мужун Синь поглаживал изящные бороздки резьбы на статуэтке Будды, выполненной из цельного куска белого нефрита. Складки одеяния были вырезаны аккуратно и плотно прилегали друг к другу, сохраняя отпечаток гандхарского стиля Древней Индии. И резьба, и сам материал были уникальной ценности.

Мужун Синь, до этого долго погруженный в раздумья, наконец, поднял лицо и, глядя на сидевшую напротив него Цуй Минчжу, не проронившую прежде ни слова, безучастно произнес:

– Отдать Цзялянь замуж за Юйвэнь Сюна или подарить его величеству? Вопрос правда непростой.

– И вы лишь сейчас об этом говорите? А о чем же вы раньше думали? Цзялянь не для того училась играть на пипе[36], чтобы выступать на потеху, как какая-нибудь певичка. Так ради чего вы решили похвастаться ею на публике? Сами и пригласили стаю волков в наш дом! Нам уже и дары со сватами прислали, как теперь выкручиваться будете?

Цуй Минчжу в высокомерной позе держала в руках веер из павлиньих перьев и с нескрываемым презрением смотрела на мужа. Фигурка Будды была подарком от Юйвэнь Сюна, старшего сына Правителя Срединных Земель, посватавшегося к Мужун Цзялянь.

– Ты бы лучше помогла мне вместо того, чтобы сетовать на судьбу. Мы сейчас между двух огней, необходимо выбрать меньшее из зол. Выдать дочь в род Юйвэнь неплохой, но и не лучший выбор.

Мужун Синь поправил серое атласное платье ручной работы, покрывавшее его могучее тело, и взял со стола чайную чашку из лунцюаньского фарфора, всем своим видом выражая неприязнь к красавице-жене.

– Вы уже все давно решили, так к чему сейчас эти лицемерные вопросы о моем мнении? Цзялань, Цзялянь – разве они не просто ступеньки, по которым вы карабкаетесь наверх? Да даже женитьба на мне была союзом, заключенным лишь ради выгоды. Когда дело доходит до брака, мы, женщины, себе не хозяйки.

Прекрасные глаза Цуй Минчжу насквозь видели отчаяние, в котором находился ее супруг, и она с отвращением отвернулась от него. На ее семью, как вороны, налетели сладострастные мужчины, а его жестокое сердце даже для родных дочерей не сделало исключения. С черствостью и бездушием мужа она уже была знакома.

Мужун Синь не обратил внимания на гнев жены. Пропасть между супругами разверзлась в момент, как их старшая дочь Цзятань внезапно скончалась, только-только войдя в императорский дворец. С тех пор их отношения уже было невозможно наладить.

Мужун Синь безучастно посмотрел на свиток с картиной «Пастбище», высоко висевший на стене главного зала. По безбрежным полям мчался табун белых скакунов под седлами его родичей, на плечах всадников примостились ястребы. Это была его родная земля, его предки – кочевники, не имевшие крова, не знавшие покоя и сытой жизни. Все это он уже давно оставил позади.

Если хочешь, чтобы твои потомки были долгие годы связаны с верховной властью, пользовались могуществом и наслаждались богатством, то можно пойти несколькими путями: можно положиться на придворные титулы и ранги, переходящие из поколения в поколение, а можно породниться с правящей семьей. У Мужун Синя было четыре сына и три дочери. Старшая дочь Мужун Цзятань вышла замуж за старшего сына его императорского величества, за будущего законного наследника, уверенно шедшего к расцвету своей власти. Однако жизнь полна неожиданностей: спустя три месяца после вхождения во дворец дочь неожиданно скончалась.

Ради богатства и знатности Мужун Синь смог отказаться от супруги и ребенка, пойти за покойным прежним императором. И по сей день его первая жена и сын находились в заложниках у неприятеля из земель Ляобэй, чьи войска расположились на горе Бэйманшань. Сколько языков шепталось за его спиной, обвиняя в бесчувственности! Но что такое иметь чувства? Процветал бы клан Мужун, был бы ему присужден титул сановника, если бы не его бесчувственность, если бы не кровь, которой он омывал поля сражений, если бы не его осторожность и трепет в отношении бывшего друга, теперь ставшего императором? Смог бы его род оставить в прошлом бесприютную жизнь в пустынных степях и поселиться на плодородных срединных равнинах, купаться в их изобилии?

Мужун Синь очнулся от глубоких раздумий, усилием воли собрался и твердо сказал:

– Постройка нового гарема его величества вот-вот завершится, ему понадобятся красавицы, что пополнят ряды наложниц. Сейчас все гражданские и военные чиновники ломают голову над тем, как бы ввести во дворец девушку от своего имени и получить милость таким образом. Это шанс, и я обязан за него ухватиться!

Мужун Синь крепко сжал кулаки, еле сдерживаясь: если бы у него был выбор, разве он послал бы свою плоть и кровь на верную смерть?

– Почему же ты никак не войдешь в мое положение? Почему ты отказываешься понять, что я все силы прикладываю, чтобы найти наилучший выход? Разве я делаю это не ради рода Мужун, не ради вашего же благополучия?

Мужун Синь и впрямь вышел из себя – госпожа Цуй целый день попрекала его смертью Цзятань.

– С какой стати я должна входить в положение такого бессердечного человека и пытаться понять его благие намерения? Старшая дочь Цзятань уже на том свете, а он хочет и Цзялянь погубить! Ты-то хоть раз подумал о моих чувствах? Я же их мать!

Цуй Минчжу задела его за живое. Она швырнула веер из павлиньих перьев в лицо Мужун Синя, но тот успел поймать его и в два счета разорвал на кусочки. А когда-то этот веер он преподнес ей на помолвку.

– Такова уж ее судьба! Неудачлива, да и недостойна она была стать императрицей, другого исхода и быть не могло!

В раздражении Мужун Синь откинул обрывки разорванного веера. Они медленно закружились в воздухе и, покачиваясь, плавно опустились на землю. Их с Цуй Минчжу любовь так же разлетелась на куски.

– Это все потому, что они дочери, а не сыновья? Почему же ты своих родных сыновей во дворец не пошлешь? – Жемчужные украшения на голове Цуй Минчжу покрылись обрывками перьев, а лицо перекосилось от злобы – вид потешный, как у шута. Но если бы это было возможно, огонь в ее глазах превратил бы Мужун Синя в пепел в считаные секунды.

– Глупая ты женщина! Ты и сюда свою ревность приплела? Да это просто смешно!

У Мужун Синя пропало всякое терпение. Он понял, что нет смысла пытаться что-либо объяснить жене. За все нужно платить, а дорога к императорскому трону пропитана кровью. Принести в жертву одну-единственную жизнь Мужун Цзятань – да это мелочь в сравнении с гибелью на поле боя многотысячного войска!

В борьбе за власть три красавицы-дочери были козырями в его рукаве. Полмесяца назад он выдал вторую дочь, Цзялань, замуж за менее знатного На Лояня по прозвищу Ледяной Богатырь. Знающие люди говорили, что в будущем этот юноша добьется бесподобного успеха, а таким предположениям полезно верить. Вторым козырем после смерти Цзятань стала младшая дочь Мужун, Цзялянь.

Его величество Юйвэнь Ху был его товарищем в юности. Став императором, Юйвэнь Ху погряз в удовольствиях, жил на широкую ногу, и Мужун Синь, желая угодить ему, за большие деньги отправил Цзялянь учиться игре на пипа к прославленной мастерице музыки Лин Босян, хотя ранее та никогда не принимала учеников.

На банкете в честь своего пятидесятипятилетия Мужун Синь приказал Цзялянь показать свои умения, чтобы развлечь гостей. Однако истинным его желанием было продемонстрировать дочь представителям знатных семей, чтобы однажды подарить ее государю, закрепив таким образом свое положение. Кто знал, что его плану помешает Юйвэнь Сюн, старший сын Правителя Срединных Земель, сановника Юйвэнь Цзэ.

Среди четырех великих семей Дундучэна Правители Срединных Земель, род Юйвэнь, сохранили чистоту сяньбийской крови. Семья Юйвэнь Цзэ приходилась государю Юйвэнь Ху родственниками по боковой линии. Старший сын, Юйвэнь Сюн, был хорош в боевых искусствах, крепок телом и обладал исключительной отвагой – его можно было считать достойным человеком. Однако, чтобы обеспечить род Мужун богатством и славой, одного Юйвэнь Сюна недостаточно, несмотря на всю его силу и отвагу. Мужун Цзялань должна стать императрицей государя, а уж кто будет этим государем, значения не имеет. Любой другой мужчина может только мечтать о ней! Мужун Синь уже принял решение.

– Чем отправлять нашу малышку Цзялянь во дворец на верную смерть, не лучше ли выдать ее за Юйвэнь Сюна? Так она всю жизнь не будет ни в чем нуждаться. Прошу тебя! – Цуй Минчжу подняла утопленные в слезах глаза, рухнула на колени и обхватила мужа за колени, отчаянно умоляя его.

– Да что ты понимаешь, женщина! Завтра утром я тотчас подарю Цзялянь его величеству, а не то время будет упущено и все мои планы пойдут насмарку! – Мужун Синь не на шутку разозлился.

– У тебя ни сердца, ни совести нет! Ты не достоин быть отцом Цзялянь! Думаешь, что на престоле, которого ты так жаждешь, полежат горы из золота и серебра – как же ты не видишь, что это просто грязь и нечистоты?

Увидев, что муж тверд в своем решении, Цуй Минчжу пришла в ярость. Она поднялась с земли и была готова ударить супруга. Мужун Синь прекрасно понимал, что Минчжу и любит, и ненавидит его. Любит за неординарную внешность, за его талант полководца. Ненавидит за его неверность, за холодность и бессердечие. Он прекрасно понимал, что ее чувства – это тесное сплетение любви и ненависти, поэтому не придал никакого значения ее словам и со вздохом повернулся к ней спиной.

– Господин, разрешите доложить. Сановник Цао прибыл с визитом, – объявил с поклоном Цуй Хао, личный телохранитель Мужун Синя. Мужун Синь и Цуй Минчжу тут же сделали вид, что между ними ничего не произошло.

– Пригласите гостя в тайные покои. Статуэтку Будды украсьте и поместите в молитвенный зал. И проводите госпожу в ее покои: она устала.

Цао Гуй был товарищем, с которым они вместе росли в уезде Чжэньчуань, он же был его благодетелем, спасшим Мужун Синю жизнь на поле боя, – к такому человеку нельзя проявлять неучтивость. Отдав распоряжения, Мужун Синь пошел встречать гостя.

Цао Гуй, покрытый черной вуалью, и хозяин дома перешептывались, сидя вплотную в узкой тайной комнате.

– Братец Цао, так не подобает, время еще не пришло. Прошу тебя, наберись терпения, дождись удобного случая и только потом действуй, – увещевал друга Мужун Синь, хмуро сдвинув брови.

– Нет времени ждать, братец Мужун. Через три дня уже наступит четвертый месяц, к тому времени вся природа будет цвести.

Тощее тело Цао Гуя, много повидавшего на своем веку, было одето в плотно облегающую черную рубаху, еще больше подчеркивавшую его худобу. Он откинул вуаль – его руки дрожали от страха, – лицо оказалось изможденным и будто восковым. Только глаза испускали зловещий блеск, который, казалось, проникал под кожу.

– Ты уверен, что хочешь… хочешь беспорядок устроить? – Мужун Синь с большим усилием подавил в себе желание произнести слово «бунт». Глядя на боевого товарища, он почувствовал прилив неимоверной скорби.

– Настоящий владыка не заботится о своей безопасности, он стремится к могуществу и ради него ни перед чем не остановится, готов даже жизнью рискнуть! Обширные земли, которыми правит он, удобно усевшись на троне, – разве не мы с тобой их завоевали? И что же мы получили за это?

Риторические вопросы Цао Гуя отзывались в душе Мужун Синя: он был согласен со словами товарища.

– Он только заполучил императорский трон, как сразу отобрал у меня всю военную власть. Да еще и вручил ее Юйвэнь Чжоу – этому льстецу и подхалиму, этому заносчивому человечишке, безнравственному и бездарному! – Цао Гуй заговорил о наболевшем.

– Дело уже сделано, нет смысла ворошить былое. Таков уж наш мир.

Только эти слова вылетели у Мужун Синя, как он поймал себя на мысли, что это те самые избитые фразы, которыми госпожа Цуй часто докучала ему самому. Юйвэнь Чжоу приходился императору старшим братом, неудивительно, что он получил важный пост.

Император Юйвэнь Ху заменил восьмерых приближенных, завоевавших ему страну, и сделал их сановниками. Кроме того, он особенно выделил Мужун Синя и Цао Гуя, пожаловав каждому титул советника по военным делам. С виду казалось, что теперь их полномочия безграничны, однако на деле у обоих постепенно отняли всю военную власть, оставив лишь намек на былое величие.

– Я не допущу, чтобы этот трус умер своей смертью. Надо уловить момент и сыграть с ним в игру! Разве не нашими руками он завоевал себе Поднебесную? – Пожар амбиций Цао Гуя разгорался стремительно, никто уже не смог бы его потушить.

Мужун Синь прекрасно понимал, что если при подготовке к бунту заранее не определить четкую цель, в процессе проявить нерешительность, а по завершении не принять серьезных мер, то вероятность успеха крайне мала. И ладно, если дело выгорит, но ведь если оно провалится, то по закону весь род изменщика должен быть истреблен. Только поэтому он сам никак не решался на переворот.

– Если сейчас не рискнуть, то какой еще выход нам останется?! – Цао Гуй подсел ближе. Как ни крути, ему и правда нечего терять.

Мужун Синь увидел, что ему не отговорить друга, а потому молча поднял чайную чашечку. Ровно в момент, когда он собирался отпить из нее, перед окном мелькнул и исчез черный силуэт.

– Кто здесь? – Чашка выпала из руки, когда он подскочил к окну и, высунув в него половину туловища, осмотрелся кругом. Никого. Двор поместья был погружен в тишину ночи, темно, хоть глаз выколи. Из угла двора донеслось только ленивое мяуканье кошки.

– Кто нас подслушал? – Цао Гуй стремительно накрыл лицо вуалью и схватился за меч, стараясь сдержать тревогу в голосе.

– Ничего страшного, это просто кошка, – сказал Мужун Синь, но, несмотря на это, на душе у него было неспокойно. Он был убежден, что силуэт, который он только что видел, принадлежал человеку.

Цао Гуй сложил руки в прощальном жесте:

– Братец Мужун, встретимся через три дня, перед пиром во Дворце Благополучия. Разбитая чарка будет сигналом.

Мужун Синь помедлил и кивнул. Хоть он и не собирался принимать участие в заговоре, но сейчас ему нужно было согласиться, иначе Цао Гуй создал бы еще больше проблем. Мужун Синь не был склонен легко давать согласие, он думал о будущем и осмотрительно намеревался подарить государю Юйвэнь Ху младшую дочь, Цзялянь, и с помощью этого брака надолго закрепить положение рода Мужун. Этот способ был известен издревле, он надежен и безопасен.

Но и донести его величеству на Цао Гуя Мужун Синь бы не смог – а вдруг бунт все-таки увенчается успехом? Что ж, в этом случае Мужун Цзялянь будет подарена Цао Гую. Одним словом, рисковать он не собирался, ведь на кону стояло положение и богатство всего рода Мужун. С каким трудом все это добывалось и как легко могло исчезнуть в один момент.

Решение будет принято через три дня.

Вспомнив убитую горем Цуй Минчжу, Мужун Синь отправился в ее покои. Ему захотелось утешить жену. Та сидела на плетеной лежанке и что-то обдумывала. Быть может, ждала его.

– Заходила к Цзялянь? – произнес Мужун Синь нарочито ласковым голосом, приблизившись к жене.

– В котором часу завтра мы отправим ее во дворец? – Следы слез на щеках Цуй Минчжу еще не высохли. В полумраке комнаты Мужун Синь увидел, что ее лицо расслаблено. Зная свою жену, он догадался, что она хочет втайне от него отправить Цзялянь в какое-нибудь место, где он якобы ее не найдет. Мужун Синь прекрасно понимал Цуй Минчжу и только поэтому сделал вид, что ничего не подозревает.

– Не нужно торопиться. Поезжайте с Цзялянь на пару дней к Цзялань в гости. Нашей младшей дочери предстоит покинуть родной дом и оказаться одной в этом мире, полном соблазнов и заговоров.

– Я устала, пойду спать.

Раздумья и планы утомили и Мужун Синя. В нем будто заговорила совесть – он приобнял Цуй Минчжу за талию, подарив ей каплю былой супружеской нежности.

Глава 4
Мужун Цзялань: улыбка Будды

Орхидея цветет в глубоких безлюдных ущельях, она благоухает для себя.

Среди развевающихся знамен и флагов, среди праздничной толпы, среди боя барабанов и звуков музыки, одетая в красное платье, Цзялань сидела на белой лошади и казалась особенно тихой. Такая невозмутимость более присуща людям, пережившим тяжелые бедствия, однако Цзялань обладала ею от рождения.

«Орхидеей»[37] девушку назвала матушка. Тот, кто способен выдержать одиночество, сможет и отстоять свои мечты. По пути в дом мужа Цзялань повторяла про себя слова матушки и крепко размышляла над ними. Жизненный путь долог, идти по этой дороге человеку суждено одному, поэтому обязательно нужно научиться благоухать для самой себя, даже когда никто не смотрит.

Поместье рода На был простым и строгим. На шеях пары каменных львов перед воротами были повязаны банты из красных шелковых лент, создавая торжественную праздничную атмосферу. Перед воротами поместья На уже ожидал слуга, одетый с иголочки, он помог Цзялань сойти с лошади. Барабанный бой прекратился и сменился мелодией «Мягкие звуки», ее обычно исполняли, когда невеста прибывала в дом жениха.

Спустившись с лошади, Цзялань замерла, сжимая пальцами жемчужины на нижнем крае свадебного покрывала, расшитого золотыми нитями. Жемчужины были идеально круглыми и гладкими, словно четки, оберегавшие ее душевный покой.

Чжаоюнь была подле Цзялань. Она передвигалась мелкими шагами, следуя указаниям членов семьи На и сопровождая невесту внутрь поместья. Войдя во двор, они повернули к флигелю главного зала, и только тут Чжаоюнь заговорила, прошептав Цзялань на ухо:

– Почему они еще не вышли с приветствием?

Цзялань остановилась. Жемчужины на покрывале подпрыгнули и закачались у нее надо лбом. Стараясь казаться спокойной, она сказала:

– Раз я здесь, надо жить по здешним правилам.

Чжаоюнь ничего не ответила. Придерживая Цзялань, она медленно провела ее через галерею, и они вышли в просторный внутренний двор. Цзялань почувствовала легкий аромат цветов, который показался ей знакомым. Чем же это пахнет? Она с любопытством приподняла расшитое жемчугом покрывало и огляделась. Оказалось, что во дворе рос огромный куст розоволистной малины[38], его ветви поднимались выше карниза и были обильно увешаны цветами, испускавшими сильный аромат. Это растение по-другому называют «улыбка Будды», в священных книгах говорится, что его цветы распускаются на небесах. Они белые и нежные, а тот, кто увидит их, тотчас избавляется от скверны. Это доброе предзнаменование, дарованное небесами!

– В поместье На тоже растет «улыбка Будды», – сообщила Чжаоюнь на ухо Цзялань.

У Цзялань спутались мысли: в родном доме перед ее покоями тоже цвело это растение, его куст был такой большой, что под ним могло спокойно расположиться почти десять человек. Каждое лето, когда наступал пик цветения, матушка и батюшка вместе принимали под ним гостей. Была у них одна игра с простыми правилами: тот, в чью чарку упадет лепесток, должен пить до дна. Во время веселых разговоров налетал легкий ветерок, наполняя чарки каждого из гостей лепестками, – в итоге пили все и напивались до бесчувствия. Матушка называла эти встречи «застольями парящих лепестков», в Дундучэне не было человека, кто бы не говорил о них.

Кроме того, матушка делала прекрасное вино из цветков «улыбки Будды». Она растирала в порошок корешки ароматных трав, засыпала его в бутылки с вином и плотно запечатывала их. Бутылки открывали, только когда наступал сезон, их содержимое источало невероятное благоухание, а когда в нужный момент на чарку с вином опускался лепесток «улыбки» и запах напитка смешивался с ароматом цветов, все присутствовавшие делались безмерно веселы и довольны.

Чарка с крепким вином, на поверхности которого плавает лепесток «улыбки Будды», была свидетелем помолвки матушки и батюшки, доказательством их чувств друг к другу.

Вспомнив, как родители вместе веселились на «застольях парящих лепестков», Мужун Цзялань невольно прослезилась. Когда же их чувства друг к другу станут как прежде?

Неспешно они дошли до дверей главного павильона. Сопровождавшие их две женщины средних лет остановились, почтительно вытянули руки и откланялись:

– Невеста, отдохните пока здесь, а когда наступит счастливый час для свадьбы, вы с женихом обменяетесь поклонами в голубом шатре.

Цзялань присела на плетеную лежанку, укрытую полотном с резвящимися в воде утками-мандаринками[39], вытканными золотой нитью, и вздохнула с облегчением. Чжаоюнь взяла с прикроватного столика чашку дымящегося чая и поднесла ее девушке.

– Все-таки это семейство из зажиточных, знают толк в вещах. Вторая госпожа, этот сорт чая вполне неплох, выпейте немного, утолите жажду.

Хоть Чжаоюнь и болтала без умолку, она заметила, что чайный отвар чистый и прозрачный, ничуть не хуже знаменитого южного чая, который обычно подавали в доме Цзялань. Только странно, что в поместье На так тихо и пустынно, не похоже, чтобы тут справляло свадьбу богатое и знатное семейство, не было должного шума и веселья. Так недолго и подозрениям возникнуть.

– Вторая госпожа, очень уж странно, что мы вот так сразу и во внутренние покои пришли, – Чжаоюнь, поклонившись, протянула Цзялань чайную чашку, но на душе у нее было неспокойно.

– Да что же ты ерундой занимаешься? Думаешь, в такой момент у меня есть настроение чай пить? Поди-ка разузнай, может, случилось что!

Свадьбу следует праздновать торжественно, громко, нельзя же проводить ее вот так поспешно и небрежно! Цзялань только прибыла в дом жениха и не осмеливалась принимать поспешных выводов, но все равно терялась в догадках. Вдруг что-то пошло не так и теперь жених хочет расторгнуть помолвку? Нет, он не посмеет так сделать: даже если ему и взбредет в голову подобная идея, обратного пути уже нет – Цзялань решительно остановила поток тревожных мыслей.

– Слушаюсь, вторая госпожа, – Чжаоюнь озорно показала язык и выскользнула за дверь.

Все вокруг погрузилось в тишину. Блестящие капли градом сыпались на землю – ливень затянулся. Оказалось, что на небо уже вышла луна, поблескивая серебристым светом.

Цзялань приподняла расшитое жемчугом свадебное покрывало и увидела пару красных свечей, озарявших всю комнату мягким светом. Она уловила смесь ароматов выпечки и сладостей, которые вызвали сильное голодное урчание в животе. Со вчерашнего дня до сегодняшнего утра, почти двадцать часов, у нее маковой росинки во рту не было – неудивительно, что она проголодалась.

Цзялань решительно сняла с себя покрывало и постелила его поверх парчового свадебного одеяла. Большой круглый стол был заставлен синими фарфоровыми мисками на высоких ножках, в которых были выложены мусс из вишни и темного риса, горки пампушек и лепешек на пару. В углу выстроились в ряд кувшины с вином, на каждом из них был наклеен ярко-красный иероглиф «двойное счастье»[40].

Цзялань пальцами аккуратно взяла несколько кусочков сладостей, проглотила и запила чаем. В желудке стало уже не так пусто. Девушка прошлась туда-сюда по комнате, сделала несколько кругов, но подумала, что ей не подобает так себя вести, все-таки необходимо придерживаться ритуального этикета. Она вернулась к лежанке, накинула на голову красное покрывало и, выпрямившись, села в ожидании. Через какое-то время Цзялань, почувствовав усталость, облокотилась на спинку лежанки и вздремнула.

В полусонной дреме она вышла на шатающихся ногах из поместья На и оказалась на широкой равнине. Вокруг колыхались буйные волны ароматных трав. Небо было темно-голубым, поле убегало в бескрайнюю даль, и ветер пригибал траву к земле, благодаря чему вдали был виден пасущийся скот. В воздухе раздавались печальные звуки моринхура[41]. После дождя небо было чистым, мокрые побеги блестели, залитые солнцем. Несколько лошадей благородных пород паслись с опущенными головами, а в небе над ними сияла двойная радуга.

Необъяснимым образом эта картина посеяла радость в сердце Цзялань, ей показалось, будто божества сошли на землю. Она пристально вгляделась в радугу – та переливалась всеми цветами спектра, будто полотно великолепно расшитого атласа.

– О, Амитабха![42] – Светлое имя Будды заставило ее повернуть голову.

Крепко сложенный юноша, облаченный в желтую монашескую рясу, остановился за ней, держа на поводу коня. Он взялся будто из ниоткуда.

Цзялань замерла в удивлении. Было что-то особенное во внешности этого монаха: он был не просто красив, весь его облик был окутан какой-то торжественностью и строгостью и казался неприкосновенным. Он сложил ладони в молитвенном жесте, пустил лошадь погулять и подошел к Цзялань.

– И ты здесь? – внезапно сказал он тоном, каким близкие люди приветствуют друг друга, встретившись после долгой разлуки в условленном месте.

– Ага, и ты тоже сюда пришел? – ответила Цзялань с той же нежностью.

Как странно! Действительно, было чувство, что они уже виделись, неужели это и правда какой-то давний знакомый?

– Еще помнишь, какие слова я сказал тебе, когда мы разлучались в прошлой жизни? – Уголки рта монаха поднялись в легкой улыбке.

Цзялань заметила, что его желтая ряса обветшала и протерлась, видимо, ее носили очень долгие годы.

– Ты? Я? Разлучились? Какие еще слова?

Цзялань мучительно ломала голову, пытаясь вспомнить. Казалось, что какие-то воспоминания у нее правда были, но она не могла понять какие. По-прежнему пребывая в неведении, Цзялань покачала головой.

– В прошлой жизни я не смог сделать тебя своей женой, но мы поклялись друг другу, что будем вести праведную жизнь. Я пообещал, что если встречу просветленного учителя, то обязательно буду помнить, что ты все еще покрыта красной пылью суетного мира. Я пообещал, что если обрету спасение, то приду за тобой.

Эти слова монаха в желтой рясе прогремели как гром среди ясного неба, пробили покрытые пылью ворота в прошлую жизнь Цзялань. Колесо сансары открутилось назад. Он сын богатых родителей, ее молодой супруг. В первую брачную ночь он решительно сбросил роскошную мирскую одежду и ушел из дома, чтобы посвятить себя вере и духовному совершенствованию. Она с тяжелым плачем выбежала из комнаты новобрачных, пыталась догнать его, не в силах расстаться.

События давнего прошлого ясно воскресли в памяти Цзялань, а из глаз хлынули слезы. Она сорвалась и кинулась ему в объятия, заливаясь плачем. Она вспомнила: то были прощальные слова, которые он сказал перед самым отъездом.

Сколько же перевоплощений прошло с той разлуки? Сколько жизней было прожито?

– Ты уже обрел спасение и поэтому пришел за мной?

Прошло много времени, прежде чем Цзялань подняла голову. Все ее лицо было испещрено следами слез, будто орхидея, покрытая каплями дождя.

– Я уже встретил просветленного учителя и сейчас иду к спасению. Я знаю, ты все еще скитаешься в суетном мире, поэтому и нашел тебя. Мы должны помочь друг другу, вместе идти к спасению в этом бренном мире и исполнить волю Неба, завершить наше дело на земле.

Монах привел в порядок спутавшиеся волосы Цзялань. Его лицо оставалось невозмутимым.

– Какая еще воля Неба? Какое дело?

Цзялань совсем запуталась. Неужели она обладает особой силой, раз должна, по его словам, исполнить волю Небес?

– Веления Небес нельзя озвучивать и нельзя преступать.

Монах запрокинул голову и посмотрел на небо, его лицо источало благоговение. Взглянув вдаль, туда, где радуга упиралась в горизонт, Цзялань, к своему изумлению, увидела фантастический воздушный замок.

– Мне пора.

Монах приставил пальцы к губам и с силой свистнул. Раздался пронзительный звук, и его белый конь вмиг примчался к господину и смиренно остановился подле него.

– Куда же ты? – Цзялань с удивлением обнаружила, что уже не тяготится разлукой, не горюет о его отъезде, как в той жизни.

– Туда, куда нужно прийти. – Голос монаха был мягок, а лицо спокойно. – Мы еще встретимся, связь между нами, возникшая в прежней жизни, не прервется.

Ветер донес до Цзялань эти его слова. Она проводила взглядом силуэт монаха, удалявшегося верхом на лошади. Степной ветер налетел вновь, и ей резко стало холодно. Мелькнула белая вспышка, кончиком носа Цзялань ясно почувствовала густой аромат «улыбки Будды».

– Вторая госпожа, вторая госпожа! – Цзялань очнулась от голоса Чжаоюнь, которая явно была довольна собой. Так это был сон!

– Представляете себе, какое странное дело – наш новоиспеченный жених сейчас в храме Баньжо ухаживает за своей матушкой. Боюсь, что этим вечером церемония не состоится.

– За матушкой ухаживает? Так он не в поместье На? – Цзялань тут же вскочила и подбежала к зеркалу поправить растрепавшиеся волосы.

– У него две матушки. Господин На рос в храме Баньжо, выкормившая его матушка – это монахиня, матушка-наставница Чжисянь, у господина На крепкая связь с ней. Наставница Чжисянь уже в летах, ей вдруг стало плохо, и она потеряла сознание, поэтому-то наш жених и отправился ухаживать за ней.

Слова Чжаоюнь тронули Цзялань, в глубине души она восхитилась: как почтителен этот На Лоянь к старшим.

– Пойди к отцу жениха и доложи, что я хочу отправиться в храм Баньжо и вместе с супругом ухаживать за наставницей Чжисянь. – Про себя Цзялань подумала, что раз уж муж такой выдающийся человек, то и она не будет обычной девушкой.

– Но… по правилам ли это? Вторая госпожа, подумайте хорошенько, у ханьцев строгие правила в отношении поведения женщин. Да к тому же официальной церемонии еще не было. – Чжаоюнь одолевали сомнения: она сама была ханькой, разбиралась во всех тонкостях этикета, но и была ими же опутана.

– Чего же тут неподобающего? Батюшка постоянно отдает приказы моему свекру и не думает о таких мелочах. Я буду за тобой стоять, а ты просто сообщишь о моем желании, и все тут! – У Цзялань было свое мнение.

Две девушки прошли по извилистым галереям и попали в просторный центральный зал. На Цинчжао, глава поместья На, сидел в кресле, откинувшись на спинку, и отдыхал, прикрыв глаза.

От отца Цзялань узнала, что род На относится к потомкам знатных семей северо-запада. Их предки уже давно служили при неханьских императорских дворах на севере и за заслуги были пожалованы этой фамилией. Один из их рода служил у Мужун Синя бригадиром. Начиная с поколения его отца для обеспечения прочного положения своего клана семья На приняла дальновидное решение – сочетаться брачными узами с благородными неханьскими семьями.

Род Мужун был одним из самых могущественных кланов при нынешней династии. Породнившись с ним, семейство На из Лунъю могло в полной мере рассчитывать на статус младшей линии знатного рода, что позволило бы ему выделиться среди других ханьских кланов, а в будущем сравняться в положении с семейством Цуй из Цинхэ.

– Мужун Цзялань приветствует свекра. – Видя смущение и нерешительность Чжаоюнь, Цзялань, не дожидаясь ее помощи, сама шагнула в центральный зал и непринужденно, но соблюдая все приличия, поклонилась На Цинчжао.

– О, барышня Мужун? Поднимись с колен и сядь рядом. Подать барышне чаю.

На Цинчжао открыл глаза и стал торопливо отдавать распоряжения слугам. Мужун Цзялань подняла голову и посмотрела на свекра. В его облике читалось врожденное благородство, сила и стать. Хоть он и не мог сравниться с ее красавцем-отцом, но в нем все же чувствовались бесстрашие и мощная внутренняя энергия.

Цзялань по секрету узнала от матушки, что ее свекор На Цинчжао когда-то сватался к самой Цуй Минчжу и кругленькую сумму выложил на подарки. Однако отец матушки отклонил его кандидатуру под предлогом, что «для сохранения рода негоже заключать браки с другими фамилиями». Для поддержания чистоты крови он с гордостью поощрял браки внутри клана. Даже первый министр императора вздыхал:

– В этой жизни сожалею только о том, что не смог взять в жены дочь ни одной из четырех благородных семей!

Четырьмя благородными семьями были род Лу из Фаньяна, род Цуй из Цинхэ, род Чжэн из Синъяна и род Гао из Бохая. Особой славой пользовались девушки из рода Цуй: они были известны по всей стране почтительностью к старшим, невинностью и высокими моральными качествами, сочетавшимися с прекрасной внешностью и множеством талантов.

Неудача На Цинчжао помогла Мужун Синю сочетаться браком с Цуй Минчжу. Батюшка попросил императора издать указ о свадьбе, и так матушка стала его третьей женой. В качестве компенсации батюшка даровал На Цинчжао одну из служанок, которых матушка привела с собой. Девушку звали Люй Чуньтао, ничего примечательного в ней не было.

– Как поживают твои матушка и старшая матушка? Мой сын очень почтителен к старшим и сейчас в храме Баньжо ухаживает за своей наставницей, потому и покинул тебя. Надеюсь на твое понимание, барышня Мужун, – взяв в руки чашку горячего чая, сказал свекор.

На Цинчжао сидел в кресле, накрытом тигриной шкурой с яркими полосками. Длинная борода свекра доходила до груди.

Цзялань поняла: он беспокоится, что она, рожденная в богатом и знатном семействе, с детства окруженная заботой и любовью, не сойдется характерами с На Лоянем, выросшим в храме и с детства привыкшим к ограничениям, и что это повлияет на отношения между семьями. Батюшка уже предупреждал Цзялань, что На Лоянь в будущем будет иметь невероятно высокий статус, так что она не должна гневаться на него.

– Благодарю батюшку-свекра за заботу, матушка и старшая матушка здоровы. Можете не беспокоиться, батюшка, наставляя меня, делал упор на то, что во всем необходимо следовать за супругом, – рассудительно ответила Цзялань.

Из-за ширмы центрального зала вышла худенькая и невзрачная женщина болезненного вида и встала подле На Цинчжао. Цзялань догадалась, что это, вне всякого сомнения, родная мать жениха.

– Цзялань, это мать моего сына, – На Цинчжао любезно представил супругу.

– Невестка Мужун Цзялань приветствует матушку-свекровь. – Цзялань знала, что эта женщина изначально была служанкой ее матушки.

Люй Чуньтао лишь с недовольным лицом слегка кивнула, от чего Цзялань стало не по себе.

– Батюшка-свекор, матушка-свекровь, мне бы хотелось отправиться в храм, чтобы быть подле супруга и помогать ему ухаживать за наставницей. – Цзялань улыбалась через силу, но просьба была искренней.

Услышав ее слова, На Цинчжао взволнованно поднялся на ноги и хлопнул в ладоши:

– Добро! За хорошим мужем и жена хороша! Седлать барышне лошадь, подготовить постной пищи для храма. Пускай Лоянь и Цзялань совершат обряд в храме и там получат благословение Будды!

Цзялань невероятно обрадовалась такой пылкой поддержке от свекра.

– Сочетаться браком в далеком храме? Это никуда не годится, да вы хоть обо мне подумали? В конце-то концов, я родная мать жениха, носила его девять месяцев, родила в муках. В повседневных вопросах со мной не считаются, а тут дошло дело до свадьбы, так про меня и вовсе забыли?

Люй Чуньтао топнула ногой в знак протеста и с ненавистью взглянула на Цзялань. Та в смятении опустилась на колени и не смела и звука издать. Только вошла в дом мужа, а уже навлекла на себя гнев свекрови. Невестке со свекровью жить вместе, неужели между ними будет вражда? В ушах прозвучали наставления матушки: когда девушка выходит замуж, первым делом ей нужно научиться подчиняться.

Цзялань сохраняла молчание: тут только свекор может принять решение. Он не обманул ее ожиданий и обратился к жене:

– Потерпи еще немного, столько лет уже прошло, так подожди еще чуть-чуть. К тому же слава сына возвеличивает мать, так что тебе стоит смотреть в будущее. Кто знает, может, в будущем и ты сможешь насладиться знатностью и почетом, которые принесет Лоянь.

– В будущем? Да кого волнуют дела грядущие? Да ты просто издеваешься надо мной, я отказываюсь поступать по-твоему! – Свекровь все еще не сдавалась, твердо стояла на своем и не хотела уступать ни шагу.

– Бесстыдная ты баба, ничего не смыслишь! – Свекор На Цинчжао все-таки был военачальником, и его терпению пришел конец.

В порыве гнева он поднял руку на Люй Чуньтао, толкнул ее на пол и стремительно покинул зал.

Цзялань опешила от его грубого поступка. Сначала она хотела сама помочь свекрови подняться, но вспомнила ее недобрый взгляд и дала знак Чжаоюнь подойти. Та и шагу не успела сделать, как свекровь осыпала ее ругательствами, да такими, что служанка аж сжалась от страха:

– Прочь с глаз моих, потаскуха! Нечего тут хорошенькой прикидываться!

У Цзялань вскипела кровь. Слова свекрови очевидно были адресованы ей. Она стерпела эту нападку – такой жалкий человек достоин лишь презрения. Теперь понятно, почему расположение свекра навлекло на нее беду.

– Батюшка-свекор, подождите меня! – Цзялань торопливо покинула центральный зал.

Пускай белый куст «улыбки Будды» за окном составит компанию этой злобной свекрови!

Глава 5
Чжисянь: воля Неба

Баньжо, храм предков рода На, был небольшим, с черной черепичной крышей и ярко-желтыми стенами. Он был построен на пожертвования На Цинчжао, а настоятельницей стала Чжисянь. В храме было пять изящно украшенных молитвенных залов, у каждого имелось свое имя: Юцюань, Хуаньсинь, Таояо, Сунъюэ и Мяньцинь.

Чжисянь жила в зале Таояо, под окнами которого росло невысокое персиковое дерево[43], и каждый год в четвертом месяце на его ветвях распускалось несколько чистых бутонов. Чжисянь никому не рассказывала, что в миру ее звали Таохуа[44].

Таохуа была ткачихой из захолустной деревеньки. В четырнадцать лет ее помолвили с односельчанином, дровосеком Дуань Чуньяном, но незадолго до свадьбы наставник похитил ее и увез с собой на запад, в глухие горы Лунъю, чтобы она начала постигать учение Будды. Наставника звали Чжиго, он был известным мастером боевых искусств, глубоко изучавшим буддизм и вставшим на путь духовного совершенствования.

Перед смертью наставник Чжиго сказал Чжисянь, что в этой жизни для каждого человека у Небес своя воля, у каждого свой долг. Волею Неба судьба Чжисянь состояла не в том, чтобы выйти замуж за дровосека и создать семью, а в том, чтобы помогать добродетельным правителям принести мир и покой в Поднебесную на благо простого народа.

Чжисянь похоронила наставника и по памяти нашла дорогу в родное захолустье, по пути питаясь подаяниями. Деревенька была на месте, но родных людей там уже не было: батюшка и матушка скончались, а дровосека Дуань Чуньяна забрал с собой какой-то даосский монах, и след его простыл. От всего этого Чжисянь пришла в полное отчаяние и только так смогла сбросить все мирские узы, забыть тоску. Читая звезды, она увидела знаки, указывающие на скорое появление добродетельного правителя, и, следуя им, оказалась в поместье На Цинчжао в Дундучэне.

Знаки довели Чжисянь до ворот и словно растворились, а в следующий миг в воздухе раздался плач новорожденного ребенка. Чжисянь стремительно вбежала в поместье На и увидела, что малыш упал на пол и громко рыдает. Она поспешно подняла ребенка, увидела, что он ушибся виском, и начала бранить женщину, сидевшую на лежанке:

– Как ты можешь быть такой невнимательной? Как можно допустить, чтобы младенца роняли на землю? Это же может повлиять на его судьбу!

На Цинчжао увидел резон в словах Чжисянь и вежливо предложил ей выпить чаю и поговорить. Та честно рассказала, что этот ребенок – особенный, его ждет неординарная жизнь, а потому она хочет лично воспитывать его. Не принимая во внимание возражения и плач родной матери младенца, так и сидевшей на лежанке, умудренный опытом На Цинчжао дал согласие, приказал перестроить усадьбу в храм Баньжо и пожертвовал его Чжисянь.

Восемнадцать лет пронеслись как миг, и Чжисянь из очаровательной молодой послушницы превратилась в степенную и мудрую монахиню. Она была На Лояню и наставницей, и матерью, чувства прочно связывали их. Постепенно здоровье ее становилось все хуже, Чжисянь то заходилась кашлем, то теряла сознание от головокружения. В день свадьбы На Лояня она намеревалась зажечь курительные свечи перед статуей Будды и молиться о благословении молодых чтением «Лотосовой сутры». Однако, дойдя лишь до середины сутры, Чжисянь вдруг лишилась чувств прямо в молитвенном зале. Когда она пришла в себя, ей почудилось, будто перед ней стоит Дуань Чуньян. Потеряв над собой контроль, Чжисянь протянула руки к нему и громко вскрикнула:

– Чуньян, как же тяжело было тебя найти!

– Матушка-наставница, это я, ваш ученик. – Одетый в красное На Лоянь приблизился и помог ей сесть.

Чжисянь стало стыдно, лицо будто жаром обдало. С тяжелым вздохом изнеможения она легла обратно на подушку из грубого холста, расшитую мелкими цветами, изо всех сил стараясь успокоить мысли. Ни с того ни с сего вдруг привиделось такое! И все же как сладко это воспоминание. Любовную связь нелегко разорвать, и Чжисянь с горечью запрятала ее в глубине сердца.

– На Лоянь, ты еще помнишь мои наставления? Помнишь, что сказано в трактате «Хань Фэй-цзы»?[45]

Имя На Лояню выбрала сама Чжисянь – оно означало «несокрушимый страж Будды»[46]. Даже в болезни Чжисянь не забывала обучать ученика: чем старше она становилась, тем острее чувствовала поток времени и тем больше страшилась его.

– Слушаюсь, наставница. «Дао – это то, что делает все сущее таким, какое оно есть, что упорядочивает множество ли[47]. Ли – это линии, из которых складываются контуры вещей, а дао – это то, с помощью чего создается все сущее, и потому говорится: “Дао выражается в принципах”», – На Лоянь без запинки процитировал «Хань Фэй-цзы» по памяти.

Нос юноши был плоский и широкий, но глаза сверкали, как у барса. В этом году ему исполнилось восемнадцать лет, но он уже не раз отправлялся с отцом на границу в военные походы, которые и сделали его степенным и немногословным.

Чжисянь удовлетворенно кивнула. Нынешний император признает только военную силу, не уважает природу, не заботится о народе, из-за чего стране постоянно угрожают то внешние враги, то внутренние смуты. Беды идут непрерывной чередой, военные походы губят множество людей, народ страдает и не видит конца своим несчастьям. Непременно нужно, чтобы появился просветленный правитель, объединил всю Поднебесную, покончил с войнами и дал людям возможность жить в спокойном мире, где каждый бы нашел свое место, где у каждого был бы свой дом.

Наставник Чжиго говорил, что необходимо исходить из интересов всего народа: когда в стране наступят покой и стабильность, только тогда и ее родные, и друзья смогут жить спокойно. В этом и заключался смысл духовного пути Чжисянь в нынешней жизни, это было ее предназначение. Чжисянь надеялась не предать доверие наставника и исполнить волю Неба, а потому ей было необходимо выбрать в помощники выдающегося человека с большими амбициями, чтобы иметь возможность действовать на благо всех живых существ.

– Хорошо. Великая истина этого мира предельно проста: тот, кто объединит страну и взойдет на престол, обязательно должен обладать талантом и стратегией, только тогда исход дела будет успешен, – подчеркнула Чжисянь, наставляя Лояня.

Монахиня вздохнула. До ее слуха донеслись голоса людей, приближавшихся к храму верхом на лошадях.

– Похоже, что твоя невеста уже прибыла, нужно как следует принять ее. В великом деле, которое тебе суждено, она станет самым верным твоим спутником, самым способным помощником. Беги скорее встречать ее! – В глазах Чжисянь мелькнуло осознание открывшейся возможности.

– Матушка-наставница, ваше здоровье требует внимания. Позвольте мне ухаживать за вами, помочь вашему исцелению. А к невесте я не опоздаю. – Почтение и любовь На Лояня к монахине были очевидны.

Чжисянь слабо махнула рукой:

– Что касается моей болезни, то я чувствую, что мне просто нужно отдохнуть несколько дней. Так что ты можешь со спокойной душой вернуться домой и сочетаться браком. – Монахиня понимала трудность его положения. В изнеможении она сомкнула глаза и дала ему знак выйти.

Чжисянь услышала, как На Лоянь на цыпочках отошел, взял светильник и, закрыв за собой дверь, вышел во двор. До монахини донеслись голоса сновавших туда-сюда людей и ржание лошадей; казалось, что они прямо перед ней. Только тогда Чжисянь перевернулась на бок, поднялась и села, скрестив ноги и расправив плечи. В следующий миг она обернулась ястребом и, вылетев в окно, села на карниз крыши наблюдать за суетой под окнами.

Десятки фонарей горели перед воротами храма Баньжо, от их пламени было светло как днем. Одетая в платье цвета красной бегонии, Мужун Цзялань спустилась с лошади следом за свекром. Ярко-красные ворота храма были плотно закрыты, по бокам от них росли две столетние сосны, ветви которых извивались, величественно устремляясь к небу. Под деревьями расположилась пара белых каменных львов, охранявших храм. Взгляд их был грозен, а наружность устрашала и внушала благоговение. Чжисянь построила храм точно в соответствии с рассказами наставника Чжиго.

Оказавшись у храма Баньжо, Цзялань одной рукой схватилась за грудь, а другой крепко вцепилась в локоть служанки, стоявшей рядом. Взгляд невесты был устремлен на ворота, и Чжисянь увидела в нем страх и надежду. Ей стало жаль девушку. Когда-то и у нее в душе были такие же противоречивые чувства: и предвкушение, и тревога. Кто же, в конце концов, ждет ее? Чжисянь про себя произнесла вопрос, кружившийся в голове Мужун Цзялань.

Только На Цинчжао хотел приказать своим людям постучать в ворота храма, как раздался тяжелый скрип и те медленно раскрылись. Свет огня озарил крепкую фигуру На Лояня, подсветил его плоский нос и округлый рот. Даже в сумерках было отчетливо видно, что он не похож на других, будто небожитель спустился к людям.

– Батюшка, зачем же вы сами приехали? Простите сына, что ушел! – На Лоянь быстро подошел к коню На Цинчжао и поприветствовал отца.

Чжисянь умела читать мысли присутствующих. Этот дар чтения мыслей и намерений ей передал наставник.

«Вот он какой на самом деле – совсем не так ужасен, как о нем говорят», – то были мысли Цзялань.

Чжисянь взглянула на нее. В глазах девушки светились восхищение и радость – долгое волнение наконец отступило.

– Как здоровье наставницы Чжисянь? – громким голосом спросил На Цинчжао, улыбаясь с отеческой любовью и приглаживая бороду.

Стоявший перед его глазами сын стал еще крепче и сильнее, давала о себе знать добрая кровь рода На. Как тут отцу не обрадоваться?

– Не беспокойтесь, батюшка. Матушка-наставница только легла отдохнуть, велела мне вернуться домой завершить свадебные обряды.

На Лоянь почтительно ответил отцу, а затем, склонив голову, украдкой взглянул на Цзялань. Что может дать один взгляд? Однако юноше почудилось, что они будто бы уже встречались. Обычно На Лоянь никак не выказывал своих эмоций, но тут не удержался и еще раз посмотрел на Цзялань, внимательно изучая ее. В этот миг он был пойман с поличным: взгляды молодых пересеклись, и у обоих появилось странное ощущение, будто их ударило молнией. Глядя на Лояня и Цзялань, Чжисянь увидела их прошлые жизни и поняла, что брак юноши и девушки в этой жизни был предопределен, это их судьба.

– Что же, тогда возвращаемся домой. Завтра справим свадьбу, заново проведем обряд. Быстро разослать приглашения, чтобы вся знать была у нас на празднике! – Таково было решение Чжисянь, поэтому На Цинчжао тут же стал отдавать подчиненным распоряжения.

На Лоянь спокойно подошел к Цзялань и встал перед ней. Та медленно поклонилась, и жених, ответив поклоном на ее приветствие, подвел коня и помог ей сесть верхом. Молодые люди делали все так слаженно и гармонично, что даже служанки Цзялань онемели от изумления. Вторая госпожа всегда была гордой и самодовольной, замуж еще не вышла, так откуда такая перемена в ее характере?

На Лоянь помог Цзялань удобно усесться в седле и твердым голосом распорядился:

– Поезжайте подле меня!

Увидев это, Чжисянь расхохоталась – не зря она терпеливо наставляла своего ученика!

– Слушаюсь, мой супруг, – подчинилась Цзялань, смиренно склонив ясный взор.

На Лоянь радостно улыбнулся и одним рывком вскочил на коня, демонстрируя силу и ловкость.

– Но! Пошла!

Лоянь встряхнул вожжи, его черный скакун заржал и, запрокинув голову, устремился вперед, высоко вскидывая ноги. Белая лошадь Цзялань радостно ответила ему и пристроилась рядом. Юноша и девушка ехали подле друг друга, плечом к плечу.

Гомон лошадей и всадников устремился вдаль, за стенами храма вновь воцарилась кромешная тьма. Чжисянь спустилась на землю, запрокинула голову и стала изучать звезды. Обзор загораживали густые ветви сосны, но убывающая луна пока еще стояла в небе. Две точки, сверкавшие на горизонте, вдруг померкли, и в небе мелькнул хвост падающей звезды. Чжисянь устало закрыла глаза. Она знала, что изменения в небесных явлениях означают приближение хаоса и смуты.

– Дуань Чуньян, где же ты? – В это беспокойное время она втайне думала только о дровосеке, с которым была помолвлена.

Глава 6
Мужун Синь: тысячедневное вино

Шел дождь, дул холодный ветер. В поместье Мужун было невесело. Темно-красные фонарики раскачивались от порывов бури, пламя в них едва мерцало, грозя потухнуть в любую секунду.

Одетый в черную, расшитую золотом мантию с капюшоном, Мужун Синь сидел в покоях старшей жены, госпожи Го. Вид у него был подавленный. Красавец, еще вчера пышущий здоровьем и энергией, в один день состарился на десять лет. От доверенных источников из дворца он узнал, что его величество готовит указ: за тяжкое преступление Мужун Синь должен покончить жизнь самоубийством, а его семья будет сослана на окраину страны. Смертный час неуклонно приближался, но у него еще оставалось одно важное дело, которое требовало завершения. Отвлекаться нельзя.

Волосы госпожи Го растрепались: рухнув на лежанку, она билась в истерике и причитала, как тяжела ее участь. Сколько еще хороших дней у них осталось? А потом снова мыкаться по свету, не имея пристанища?

– Я и дети твои осиротеем, как же нам жить дальше? – Мысль о четырех малолетних сыновьях вызвала у госпожи Го новую волну скорби, и она разразилась рыданиями.

Мужун Синь испытывал вину, угрызения совести снедали его. Он сам отстроил этот дом, обеспечил богатство рода и своими же руками все разрушил. Он осужден на смерть, и вместе с ним вся семья Мужун будет стерта с лица земли.

– Поди в тайник, отбери драгоценностей, тканей и золота с серебром, упакуй по отдельности. Дорога до границы долгая, полная опасностей. Вам надо сберечь себя, так что бегите из столицы, еще есть надежда. – Мужун Синь вытащил связку ключей и сунул ее в руки госпожи Го, тем самым признавая собственную беспомощность.

– Неужели нам только и остается, что бежать? Дорогой, не лучше ли вместе погибнуть? Если тебя не станет, как я, одинокая женщина с четырьмя сыновьями, жить буду? – Госпожа Го рыдала навзрыд, и слезы рекой текли из ее глаз.

Мужун Синь прекрасно понимал, что ей придется нелегко, но иного выхода не было. Раз уж она последовала за ним, то должна не только наслаждаться богатством и знатностью вместе с ним, но и выносить тяготы разлуки. Разве его первая жена и ребенок не оставались заложниками во вражеской крепости? Он даже не знал, живы они или нет.

– Какая же ты слабая! Мир огромен, всегда есть выход, просто у тебя духу не хватает сделать все, лишь бы выжить! А ты должна жить, должна сохранить потомков рода Мужун. Должна жить, пусть даже… Да пусть даже в публичный дом пойти придется, все равно должна жить! – Слова Мужун Синя были холодны как лед, в них не было ни капли сочувствия.

– Что ты говоришь? Да какой смысл дальше жить, если я себя продавать начну? – Слезы госпожи Го замерзли, превратившись в льдинки.

– В отсутствии смысла и есть смысл! В отсутствии надежды и есть надежда! Позови сыновей, я хочу попрощаться с ними. – Мужун Синь встряхнул ее за плечи в надежде, что она посмотрит правде в глаза и осознает всю безвыходность их положения.

Госпожа Го не узнавала своего супруга, так грозен и страшен был его облик. Это ему она родила четверых сыновей? Она устремила на мужа отсутствующий застывший взгляд.

Один за другим дети подходили к отцу и совершали земной поклон. Мужун Синь с серьезным видом оглядывал сыновей. Старший, пятнадцатилетний Мужун Чжун, был робок и с трудом освоил основы боевых искусств. Второй сын, тринадцатилетний Мужун Ин, обладал выдающейся внешностью и был прилежен в учебе, но слаб телом. Десятилетний Мужун Тянь и младший сын, восьмилетний Мужун Чун, были воплощением простоты и наивности, им еще далеко до зрелости.

– Дети мои, отец вынужден покинуть вас, а через два дня вы и сами вместе с матушкой отправитесь в земли Шу, на границу. Этот путь будет долгим, полным трудностей и опасностей, а потому вы должны запомнить мои слова. Как бы тяжело ни было, вы обязаны продолжать жить, обязаны помнить, что вы – потомки Правителя Великой Пустыни, надежда вашего рода и его опора.

– Батюшка, а когда же вы приедете к нам? – простодушно спросил младший сын, Мужун Чун, потянув отца за полу одежды. Тут госпожа Го уже не смогла сдерживаться и, обхватив Мужун Тяня, тихо заплакала.

– Чун, сынок, отец сражается на поле боя за славу полководца, за наш род Мужун, это моя судьба. У каждого из нас, коли мы родились в людском обличье, есть своя судьба, ее груз мы и несем на плечах всю свою жизнь. – Глаза Мужун Синя покраснели, с тоской и горячей любовью он гладил Мужун Чуна по волосам, давая наставления.

Попрощавшись с четырьмя сыновьями, он решительно ушел и оставил позади рыдающую госпожу Го, пытавшуюся взять его за руку. Еще есть Цуй Минчжу, с ней тоже нужно все уладить.

Во всем поместье Мужун только в покоях Цуй Минчжу не ощущалось странной напряженной атмосферы – здесь все было как обычно. Даже нет, еще живее, чем обычно: вся комната была уставлена круглолистыми лилиями. Их крупные цветки были прелестны, а лепестки переливались оранжевым и напоминали искусные украшения из лент. Каждая веточка оканчивалась богатым соцветием.

Мужун Синь вошел в комнату, и Амань почтительно приняла его чиновничий головной убор. Цуй Минчжу, одетая в роскошное красное платье, была припудрена и свежа.

– Вы, должно быть, голодны? Драгоценный супруг, прошу, садитесь и угощайтесь.

– Сегодня какой-то праздник? – Мужун Синь был не в духе, в такой серьезный момент ему было не до веселья и выпивки.

– Мы наконец едим вместе, вот у меня и праздник, – Цуй Минчжу указала на уставленный вином и кушаньями стол, очаровательно улыбаясь.

– Боюсь, это наша последняя трапеза, – тихо и печально вздохнул Мужун Синь, в изнеможении усевшись.

– Ну и что с того? Рано или поздно смерть придет за каждым. – Цуй Минчжу лишь слегка улыбнулась, не выразив и тени страха. Ее глаза источали нежность и были по-прежнему прекрасны.

Увидев невозмутимость жены, Мужун Синь невольно восхитился.

– Хорошо, так встретим же смерть с достоинством! Все-таки жены рода Мужун незаурядны. Ты вроде всего лишь женщина, а обладаешь таким бесстрашием, так почему я, достойный муж, должен бояться смерти? Давай, давай садись рядом, жена моя.

Мужун Синь притянул Цуй Минчжу за руку, ласково обнял ее за талию и усадил за стол. Казалось, будто их ушедшая в прошлое крепкая супружеская любовь воскресла. Как жаль, что этот сладкий миг так короток. Мужун Синь прекрасно знал, что Цуй Минчжу сильна духом, а потому не стал ничего скрывать и поведал ей о намерении государя приговорить его к самоубийству.

От одной мысли о Цао Гуе, которого за измену расстреляли по приказу Юйвэнь Ху, у Мужун Синя мороз прошел по коже. А ведь когда-то давно Юйвэнь Ху, Цао Гуй и он сам были товарищами, вместе выросшими в Чжэньчуане. Они втроем проливали кровь на полях сражений, вместе завоевали эту прекрасную страну, а затем Юйвэнь Ху сделался ее единоличным господином, позабыв об изначальном уговоре пожинать плоды славных побед вместе. Всему виной сладкий вкус власти, он кого угодно с ума сведет.

– Считай, что, поступая так, его величество вспомнил вашу старую дружбу. Ведь он позволил тебе сохранить достоинство полководца и позаботился о твоем потомстве. – Дослушав, Цуй Минчжу сохранила спокойствие, ни капли не изменившись в лице.

– Позаботился о моем потомстве? Не стоит заблуждаться на его счет, он все-таки император, а не братец Юйвэнь Ху из моего детства, – холодно хмыкнул Мужун Синь.

– Источник силы, которой обладает власть, – в сердцах людей, сама по себе она лишь уличный трюк, лишь призрак в воздухе. – Цуй Минчжу согласно кивнула.

– Когда меня не станет, что ты будешь делать? – прямо спросил он ее, когда они осушили по третьей чарке.

– Я последую за тобой, – не раздумывая, ответила Цуй Минчжу, одарив его ясным взором.

– А как же Цзялянь? – резко спросил Мужун Синь. Готовность жены последовать за ним в могилу не обрадовала его, а, наоборот, расстроила.

– Точно! Цзялань же вышла замуж, у нее есть поддержка родни мужа, так почему бы не отправить Цзялянь к ней? Цзялань сама сможет позаботиться о единственной сестре. – Цуй Минчжу больше не боялась супруга, на ее лице появилась хитрая улыбка.

– Ты уже увезла Цзялянь отсюда? – Мужун Синь знал уловки жены: она обладала острым умом, так что, раз могла спокойно сидеть здесь и выпивать с ним, значит, уже успела надлежащим образом уладить какое-то важное дело.

– Да, я отправила ее в горы Куньлунь, чтобы она скрылась в небесных садах Сюаньпу, с ней ее наставница Лин Босян. Я и моя дочь не будем в бегах. – Позиция Цуй Минчжу была очевидна.

– И у тебя при дворе есть свои люди? – Мужун Синю все стало ясно.

Раз у него получилось подкупить людей при дворе, так почему бы и его жене не поступить так же? Всего лишь надо серебряной монетой звякнуть.

– Горы Куньлунь отсюда далеко, а Цзялянь еще мала. Хорошо, что с ней в Сюаньпу будет ее наставница, она не позволит никому ее обидеть. – Сердце Мужун Синя разрывалось при мысли о младшей дочери, которой было всего двенадцать лет.

– Все лучше, чем гора Дахэйшань в Ляобэе, – тихо пробормотала Цуй Минчжу.

Вспомнив о жене и сыне, заключенных под стражу на вечно холодной горе Дахэйшань в Ляобэе, Мужун Синь стыдливо опустил гордую голову. Он даже не знал, живы ли они. Это главный позор его жизни, на который пришлось пойти из-за поражения на поле боя. Однако именно благодаря этому позору он обрел уважение предыдущего императора, который пожаловал ему титул и земли, из-за чего Мужун Синь смог наслаждаться безбедной жизнью и славой вплоть до настоящего времени. А теперь все снова будет как прежде, даже еще хуже. Члены рода Мужун, Правители Великой Пустыни, оказались на пороге истребления, и ему самому не сохранить своей жизни.

– Оставь Цзялянь Ночной Свет – эта лошадь пылкая, и ее было тяжело приручить, но именно в нашем доме ее обуздали, так что наша дочь и это чудесное животное связаны. Надеюсь, в будущем Ночной Свет станет верным другом Цзялянь.

Мужун Синь с тоской отдал это распоряжение. У него были две чудесные лошади из западных краев: гладкошерстная Ночной Свет, способная в день проскакать тысячу ли, и зеленоглазый Изумрудный Дракон, стойкий и выносливый.

– Тогда Изумрудного Дракона ты оставляешь Цзялань? Что ж, я так и распорядилась. – Цуй Минчжу с детства была свидетельницей многих афер и заговоров и понимала, что Цао Гуй непременно втянет Мужун Синя в свой переворот, а потому заранее все подготовила.

Мужун Синь остался доволен.

– А ты и впрямь мудра, достойна звания моей драгоценной супруги.

Столкнувшись с внезапным семейным горем, большинство людей выбирают шанс спасти себя, прихватив побольше золота, серебра и драгоценностей. Она же поступила по-иному, решительно предав пламени все пути к отступлению.

– Я столько лет была с тобой, разве не многое уже пришлось испытать? Мы должны пойти на смерть, чтобы сохранить жизнь нашим детям.

Торжественная речь, скорбное и в то же время прекрасное выражение лица Цуй Минчжу вновь повергли Мужун Синя в молчание, снова вызвали уважение к ней.

– Ты должна выжить, сохранить женщин рода Мужун. Кто знает, может, только они и смогут сохранить чистую кровь Правителей Великой Пустыни.

Повисла долгая пауза. Мужун Синь принял решение и чарка за чаркой поглощал «Тысячедневное вино». Толку не выйдет из четырех сыновей, родившихся у него и госпожи Го. Действительно достойной супругой ему была Цуй Минчжу: у них обоих в крови текли сходные амбиции и стремления, одни и те же боевой дух, твердость и неукротимость.

– Нет, я пойду с тобой. Ты правитель, а значит, не можешь быть один. Я же твоя жена, правительница, а потому обязана следовать за тобой, – с затаенной гордостью произнесла Цуй Минчжу.

Мужун Синь посмотрел на нее глазами, полными чувств. Оказывается, эта ревнивица, любившая его без памяти, всем сердцем желала стать его государыней. Настоящий правитель может быть только один, как и настоящая правительница. Раз у них не получилось вместе пройти этот путь при жизни, значит, остается только плечом к плечу идти на тот свет.

– Государствам и людям – всем нам отведен свой срок, так к чему бояться смерти и перерождения? Я поделю свое имущество на четыре части: одну отдам госпоже Го, она с сыновьями отправится на границу; вторую часть отдам служанкам и свите; третью отдам Цзялянь, а тем, что останется, подкуплю людей при дворе, пусть позаботятся о нашей младшей дочери.

Мужун Синь четко отдал последние распоряжения, от чего почувствовал облегчение, будто бремя спало с плеч. Он снял с себя накидку и продолжил беседовать с Цуй Минчжу, потягивая вино.

– Завтра его величество пришлет отравленное вино, смешай его с «Тысячедневным вином», и выпьем вместе, – торжественно повелел охмелевший Мужун Синь, целуя супругу в лицо.

– Я велю Амань разжечь огонь и спалить наш дом. Если уж умирать, то умирать с тобой вместе, вместе погибнуть в пламени поместья Мужун! – Говоря о смерти, Цуй Минчжу смеялась, непринужденно отдавая приказания Амань.

Мужун Синь запрокинул голову и расхохотался, сгреб Цуй Минчжу в охапку и горестно во весь голос запел песню из своего родного края:

Голубые небеса, безбрежные поляны,
Гнется по ветру трава, топчутся бараны.

– Госпожа… – У Амань, наливавшей вино, затряслись руки, слова застыли у нее в горле.

Опьяневший Мужун Синь лежал на кровати, погруженный в винные грезы. Ему привиделся Цао Гуй, покрытый кровью с ног до головы. Он обнажил меч и наставил клинок на Мужун Синя, гневно крича:

– Ах ты подлец, Мужун Синь! Как ты мог предать меня?

– Я не предавал тебя, Хэйюй! Если бы я в самом деле сдал тебя, разве Юйвэнь Ху желал бы моей смерти? – возразил Мужун Синь.

– Хорошо, я верю тебе. Иди за мной, мы же друзья, в конце концов! – Цао Гуй потянул его за собой окровавленной худосочной рукой.

– Куда мы идем? – Перед глазами Мужун Синя вдруг возникла бескрайняя пустыня. Они Вступили на незнакомые земли, погруженные в кромешный мрак. Откуда-то налетел порыв загробного ветра.

– Куда же нам еще идти? Ты и я, скольких людей мы погубили? Теперь нужно сначала спуститься в подземное царство, а затем вознестись на небеса, чтобы очиститься.

Цао Гуй коварно улыбнулся, из открытого рта хлынула бурлящая кровь. На глазах Мужун Синя его друг превращался в вампира.

– Хэйюй! – в ужасе закричал Мужун Синь и очнулся.

Реальный мир был так же мрачен. Вокруг раздавались душераздирающие вопли, от приближения неминуемого бедствия все поместье Мужун погрузилось в панику.

Мужун Синь босиком вскочил на пол. Сильный ветер трепал занавес на окне, и тот метался в его порывах, хлопая о стены. Ливень яростно ворвался в комнату, окатив Мужун Синя водой с ног до головы, но он не обратил на это внимания. Его взгляд был устремлен на возвышавшийся вдали Дворец Благополучия. Он четко увидел несколько десятков старших евнухов в желтых халатах, стремительно мчавшихся верхом сквозь дождь в направлении его дома.

– Я готов к смерти. О Небо, защити грядущие поколения потомков Правителя Великой Пустыни, да возродится наш род!

Мужун Синь рухнул на колени, и его непоколебимое тело согнулось в земном поклоне, точно переломленное дерево. Он повернул голову. Цуй Минчжу сняла красное платье, смыла косметику и стояла за его спиной в одной белой рубашке, глядя на небо и держа в руках его чиновничью шапку. Пол вокруг нее был усыпан лепестками лилий. Лицо жены было спокойно. Казалось, она не понимала, что ее повелитель, такой высокомерный и своевольный, тоже может испытывать страх. Чем сильнее человек, тем сокрушительнее то, чего он боится.

Мужун Синь взял из ее рук свой головной убор. Уж если приходилось умирать, надо сделать это с достоинством, как и подобает Красавцу Мужуну.

– Минчжу, дорогая, иди ко мне, нам пора домой, – нежно сказал он жене, протянув к ней обе руки, а затем лучезарно улыбнулся, демонстрируя свое обаяние.

Глава 7
Мужун Цзялянь: небесные сады Сюаньпу

Ночной Свет была крепкой лошадью. Без остановки проскакав трое суток, она ничуть не устала и благополучно доставила Мужун Цзялянь в небесные сады Сюаньпу.

Сады Сюаньпу находились в горах Куньлунь, это было узкое и длинное ущелье в форме подковы. Здесь никогда не наступала зима, круглый год стояло лето, отчего вся долина заросла невиданными растениями. Воздух был наполнен густым ароматом цветов и свежестью трав. Запахи разлетались вместе с ветром, и каждому, кто вдыхал их, становилось покойно на душе. Отсюда и пошло другое название этого места – Благоухающая долина.

Проведя всю дорогу в седле и сохраняя предельную осторожность, Мужун Цзялянь лишь пару раз утолила голод сухими лепешками. Оказавшись же в Благоухающей долине, она свалилась со спины Ночного Света и рухнула на ковер из алых «западных пионов» на берегу озера Сюаньпу.

В небе не было ни облачка. В гуще запахов она различила нотки розмарина и поняла, что это ее наставница Лин Босян, с рождения окруженная этим ароматом. Лин Босян была известной всей Поднебесной красавицей. Вот уже несколько лет она жила в Сюаньпу, где пыталась овладеть секретом вечной молодости.

– Цзялянь, ну ты и соня, – как всегда закутанная в вуаль, высокая и стройная, Лин Босян приблизилась к девочке и склонилась над ней.

– Здравствуйте, наставница. – Мужун Цзялянь спешно поднялась и поприветствовала ее.

– К чему такая спешка? Уж не погоня ли за тобой? Или что-то случилось с твоим отцом? – Лин Босян нахмурилась, пристально вглядываясь в даль.

На горизонте смутно колыхались черные тучи – предвестники военных переворотов и восстаний. Лин Босян вовсе не хотела быть в них втянутой.

– Нет, что вы. Просто я не хочу становиться наложницей императора, вот батюшка и послал меня к вам под опеку на пару дней. Я у вас пережду, пока все не уляжется, и тут же вернусь домой. – Цзялянь угадала скрываемое Лин Босян беспокойство.

Девочка ловко развязала кожаный мешок на спине лошади, достала оттуда набитый золотыми слитками парчовый кошелек и почтительно двумя руками протянула наставнице.

Рожденная в семье мастеров, изготовлявших музыкальные инструменты, Лин Босян овладела игрой на цине[48] и в совершенстве освоила игру на пипа. При этом она никогда не показывала своего лица и круглый год ходила, завернувшись в черную или белую вуаль. Множество выдающихся юношей мечтали о ней, однако, услышав ее имя или почуяв ее аромат, они могли лишь горестно вздыхать.

Лин Босян никогда не брала учеников. Мужун Цзялянь была единственным исключением – все благодаря общественному влиянию ее отца, Красавца Мужуна. Цзялянь хорошо помнила, как в тот год, когда ей исполнилось шесть лет, отец снарядил быстроногих коней, заготовил благовония, шелка и прочие богатые подарки и отправился с визитом к Лин Босян. Она жила в роскошном тереме Цилигэ в центре Дундучэна, перед которым в тот день собралась толпа зевак, желавших поглазеть на красавицу, – яблоку было негде упасть.

Второй этаж Цилигэ был весь обвит цветущими «западными пионами», источавшими нежный аромат. В комнате стояла огромная плетеная кровать, на стене висел никому не известный свиток «Весенний сон под яблоней», фонарики из атласа были расписаны обольстительными фигурами танцовщиц – Цзялянь смутилась от их откровенности и не смела разглядывать. В бронзовой курильнице в форме журавля тлели ароматные пластинки, и едва девочка ступила на пестрый персидский ковер, смесь запахов вмиг ударила ей в голову.

Высокая и стройная фигура Лин Босян была одета в персиковую мантию с капюшоном, спадавшую до пола. Лицо девушки закрывал белый атлас с золотым кантом, была видна только пара узких сверкавших глаз. Лин Босян сдержанно поприветствовала гостей и пригласила Мужун Синя пройти с ней за тяжелый занавес, расшитый разноцветным жемчугом, а Мужун Цзялянь служанки отвели во внешние комнаты.

Из покоев доносились то смех отца и Лин Босян, то звуки циня, то вдруг все погружалось в тишину. Толпа под окнами терема громко судачила, люди толкались, было шумно и тесно, точно на базаре, а внутри терема Цилигэ витали кружащие голову ароматы – казалось, что это райский уголок, отрезанный от бренного мира.

Никто не знал, каким же образом Мужун Синь убедил Лин Босян сделать исключение и взять Мужун Цзялянь к себе в ученицы. Уроки она давала только поздно вечером и всегда закрывала лицо черной вуалью, поэтому за все эти годы даже обучавшаяся у нее искусству музыки Цзялянь ни разу не видела ее настоящего обличья.

Небесные сады Сюаньпу в горах Куньлунь были загадочным местом, которое Лин Босян искала долгие годы. Обнаружив его, она потратила баснословные деньги, чтобы возвести здесь крепость с тремя башнями. Наружная стена была сложена из черного гранита, а внутренняя планировка в точности передавала великолепный облик Цилигэ. Острые крыши зданий были сплошь разрисованы узорами из персиковых цветов, отчего в свете дня сливались воедино с чарующими пейзажами горной долины.

Полгода назад Лин Босян пригласила Мужун Синя, Цуй Минчжу и Мужун Цзялянь погостить здесь пару дней. Тогда она получила от Мужун Синя большую сумму денег на строительство копии Цилигэ. Тот мешок с золотыми слитками был ей необходим, словно пища.

Ночь в Сюаньпу была черная как смоль, если бы не капли лунного света, просачивающиеся сквозь решето облаков и веток, вся долина бы погрузилась в таинственный и безлюдный мрак. Цзялянь спала в башне Фэнцюхуан. По сравнению с роскошным теремом Цилигэ, где жила Лин Босян, обстановка здесь была весьма скромной, только самая необходимая мебель: стол со стулом да кровать. Цзялянь вежливо отказалась от ужина, сославшись на вызванное тряской в седле головокружение и пропавший из-за этого аппетит. Устроившись на кровати, она безмятежно заснула и проспала так много часов, а пробудившись, обнаружила, что ночь уже спустилась на землю. Поднявшись с постели, Цзялянь провела рукой по струнам пипа, лежавшей у изголовья, сыграла пару нот. Девочка захотела сыграть какую-нибудь неторопливую мелодию, чтобы не сбивать режим занятий, но тут перед глазами мелькнуло печальное лицо матери, и настроение играть на инструменте испарилось.

Матушка сказала, что ей необходимо бежать из столицы, чтобы миновать горькой участи, постигшей старшую сестру. Войдя во дворец, та не только не стала императрицей, но и лишилась жизни. Цзялянь извлекла урок и вовсе не собиралась отправляться на верную гибель во дворец. Да и вообще матушка говорила, что все императоры – старики с седыми бородами.

Но сколько же ей придется провести времени в этом безлюдном месте? В ночной тиши Цзялянь вспомнила праздничную и оживленную столицу. На пиру в честь юбилея отца она впервые выступила с игрой на пипа и заслужила всеобщее восхищение. После долгих лет упорных занятий на инструменте она наконец ощутила сладкий вкус успеха. Но как недолговечен он был!

В толпе она разглядела молодого господина с золотыми серьгами в ушах и пылким взором, сидевшего за одним столом с еще двумя благородными юношами. Его аплодисменты были самыми долгими, его глаза – самыми блестящими, а фигура – самой ладной. Матушка сказала, что это Юйвэнь Сюн, сын знаменитого полководца и наследник рода Юйвэнь.

– Юйвэнь Сюн, – шепотом произнеся это имя, Цзялянь почувствовала, что ее уши вспыхнули и покраснели.

– Матушка желает тебе благополучной жизни. Выйдешь замуж за юношу из семьи Юйвэнь – хорошо, выйдешь за наследника рода Цуй из Хэнани – тоже годится. Все это благородные семьи, с ними ты сможешь всю жизнь провести в достатке и чести, ни в чем не нуждаться. Ну и к чему терзаться желанием стать какой-то там императрицей? Трон дарует беспредельную власть, откуда у тебя, слабой женщины, любящей музицировать, найдутся силы, чтобы с ней справиться?

Наставления матери привели Цзялянь в восторг, но затем она вспомнила об отце.

– Матушка, но если я уеду, что же будет с батюшкой? Кого он отправит во дворец к императору?

Мужун Синь считал, что одной из его дочерей на роду написано стать женой императора.

– Твой отец умен, он что-нибудь придумает, – успокаивая ее, матушка как-то странно улыбнулась.

– Батюшка, почему старшая сестрица не стала императрицей? – как-то с любопытством спросила Цзялянь у отца.

– На пути к пику могущества каждый мужчина – охотник, а каждая женщина – западня. Твоя старшая сестра вела себя как обычная женщина, а потому и заплатила жизнью за свою ошибку, – холодно ответил отец, прищурив красивые узкие глаза.

За окном медленно показался месяц. Цзялянь услыхала тихое ржание Ночного Света, толкнула дверь и вышла на улицу – лошадь стояла у порога и словно ждала ее.

– Ха-ха, Ночной Свет! Да мы с тобой точно родные души, а?

Цзялянь радостно обняла голову лошади, поцеловала мягкую и гладкую шерсть на лбу. В этой бескрайней пустынной долине у нее нет никого ближе Ночного Света.

Она поняла, что лошадь проголодалась. Лепешек, которых она взяла в дорогу, уже не осталось, а все служанки Лин Босян спали крепким сном, поэтому Цзялянь сама ощупью вышла наружу и отправилась на поиски еды для своей любимицы. В непроглядной темноте ночи был виден лишь слабый свет, сочившийся из окна башни впереди.

Мужун Цзялянь направилась к источнику света, а ее лошадь послушно шла следом. Подойдя к плотно закрытой тяжелой двери, девочка уже хотела постучать и даже руку подняла, но тут же отдернула ее. Разве сейчас не как раз то время, когда наставница, завершив музыкальные упражнения, умывается? А ведь так хочется увидеть истинный облик красавицы!

Цзялянь подкралась к окну, прикрытому лишь местами порвавшейся шелковой бумагой, и украдкой заглянула внутрь. Ее взору предстали двое незнакомых мужчин, нежно обнимавших и целовавших друг друга!

Что же это такое? Сердце Цзялянь стремительно заколотилось, она сжалась от смущения и страха, но, взяв себя в руки, решила довести начатое до конца. Изо всех сил всматриваясь в комнату, девочка краем глаза увидела белую мантию наставницы, свисавшую со спинки стула, а краем уха услышала ее кокетливый смех.

– А любви-то и чувств я тебе никогда не обещал!

– Так что же это между нами происходит, скажи на милость? Если это не любовь и чувства – то что же тогда? – ответил звучный и притягательный мужской голос.

Его дыхание участилось, он перевернулся и повалил наставницу на кровать, зажимая во рту красную шелковую ленту.

– Не распускай уж так сильно руки, если будет слишком шумно, нас услышат, – лежа на спине, наставница подавила усмешку.

– Чего же ты испугался? Я всем служанкам стиракса[49] в еду подсыпал, они спят крепче мертвых свиней, а кто еще придет в это богами забытое место? Давай же повеселимся на славу, насладимся прекрасной порой молодости! – Мужчина грубо придавил наставницу. Казалось, что он играет в какую-то волнующую и рискованную игру.

Наставница – мужчина?! Прославившаяся на всю Поднебесную красавица – мужчина? Цзялянь не смела поверить скандальной правде, открывшейся ее глазам, и, закрыв лицо руками, в ужасе пробормотала:

– О боги, наставница – мужчина!

– Кто здесь? – Мужчины в комнате оказались начеку.

Ночной Свет остановилась рядом с Цзялянь и мирно посмотрела на хозяйку. У морды лошади клубился белый пар – ночи в Сюаньпу были ледяными. От холода Мужун Цзялянь задрожала всем телом, съежившись перед дверью, не в силах ступить и шагу.

– Наставница? – Дверь с толчком распахнулась, и Цзялянь плачущим голосом позвала на помощь. Она была напугана до смерти.

– Наставница? Лин Босян давно уже померла! – ехидно усмехаясь, мужчина приблизился к ней.

Так этот человек шесть лет обучал ее игре на пипа? Это точно он – его голос, его фигура и жесты. Только лицо незнакомое. В тусклом свете луны чувственные черты лица и тонкий орлиный нос с высокой переносицей выглядели устрашающе. Даже злые духи не так ужасны.

– Она видела нас, так чего мы медлим? Хочешь, чтобы слухи поползли? – с нетерпением сказал мужчина, оставшийся в комнате.

– Любви и чувств я тебе не обещал, но я всегда мечтал стать твоим рабом! – расхохотался Лин Босян, свернул красную шелковую ленту кольцом и натянул на шею Цзялянь.

Та и подумать не могла, что он захочет ее смерти.

– Батюшка, спаси меня! – в порыве отчаяния крикнула она.

– Батюшка, спаси меня! – в тишине и мраке долины откликнулся эхом ее крик, обращенный к небесам.

Лин Босян на миг оцепенел. Ощутив прилив сил, Цзялянь воспользовалась этим, вырвалась и одним махом вскочила на лошадь. Ночной Свет, исполняя свой долг, взвилась на дыбы и стремительно понеслась прочь. Красная шелковая лента вырвалась из рук Лин Босяна следом за ней и, повиснув на секунду в воздухе, опустилась на землю.

Ветер свистел в ушах Цзялянь. Она что есть сил прижималась к лошади, несясь по дороге, ведущей в столицу.

«Любви и чувств я тебе не обещал, но я всегда мечтал стать твоим рабом!» – в ее ушах стояли слова наставницы. О своем инструменте она и думать забыла.

В небе нет равных драконам, а на земле нет равных лошадям. Ночной Свет перелетела через стремительное, бурлящее течение глубокой, точно море, реки Сюаньхэ, перенеслась через обрывистый горный хребет Сюаньфэн, сплошь покрытый колючим кустарником. Стремительно мчась в ночной тьме, лошадь излучала серебристое сияние, освещая все вокруг, и казалось, что через долину летит белая шелковая лента.

Глава 8
Мужун Цзялань: лежащий Будда

«Я надеюсь, что, столкнувшись с предательством, ты наконец осознал важность преданности».

Мужун Цзялань достала из основания белого нефритового лежащего Будды вышитую черными шелковыми нитями парчовую головную повязку и внимательно вчиталась. Статуэтку передала Цзялань служанка Амань – это все, что осталось от матушки.

– Тетушка Амань, неужели матушка ушла вот так, такой озлобленной? – Цзялань была безутешна и не могла найти слов. Ее мир только что рухнул.

Еще не прошло и месяца с момента, как она стала женой На Лояня, а на родную семью одно за другим обрушились бедствия. Батюшка оказался втянут в неудачный переворот Цао Гуя, а потому был вынужден выпить отравленное вино. Когда это случилось, матушка подожгла поместье Мужун и дотла сгорела вместе с ним. Младшая сестра Цзялянь бежала в горы Куньлунь, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Старшая матушка госпожа Го с сыновьями была сослана на западную границу в Шу.

– Такова уж, видно, судьба ее! Когда сановнику послали отравленное вино, госпожа не пожелала бежать, не захотела она и жить без него. Может, такой конец для нее и впрямь наилучший, как бы то ни было, теперь она и сановник вместе, – Амань горестно плакала, опустившись на колени. – Госпожа наказала тебе сохранить этого лежащего Будду и позаботиться о третьей барышне. Когда ей придет срок выходить замуж, пускай эта статуя станет ее приданым.

Глаза Амань опухли от слез. Госпожа Цуй велела ей продолжать жить и вместо нее оберегать Цзялань и Цзялянь.

– Не похоже, что этот лежащий Будда принадлежал матушке, откуда он взялся? – Цзялань провела рукой по гладкой поверхности статуэтки. Сомнения не отпускали ее. Что матушка задумала, оставив ей этого Будду?

– Ах, я и не знаю, хорошо это или нет, но эта статуэтка Будды – подарок на сватовство к третьей барышне от Юйвэнь Сюна, старшего сына рода Юйвэнь. В тот же вечер, когда этот подарок прислали, сановник Цао пришел с визитом, а затем с господином Мужуном случилось несчастье, – Амань выложила все от начала до конца.

– Нет худа без добра, не будем преувеличивать и переживать по пустякам. – Цзялань чувствовала, что матушка не просто так оставила ей эту статуэтку Будды. Однажды та еще сослужит ей службу.

Цзялань, которой было всего четырнадцать, проплакала всю ночь, не в силах уснуть. Следующим утром она сразу села за туалетный столик. О еде она от горя даже думать не могла.

– Вторая барышня, Изумрудный Дракон, похоже, сошел с ума, целый день кричит. Сходите, взгляните, – попросила Чжаоюнь, встав на колени перед Цзялань.

Служанка была одета в простое белое траурное платье, к вискам были приколоты белоснежные искусственные цветы, а лицо измождено скорбью.

– Изумрудный Дракон? С ума сошел? – Мужун Цзялань внезапно очнулась.

Размяв онемевшие руки и ноги, она почувствовала, как возвращаются утраченные силы. Нельзя запираться в своем горе, так можно навеки застрять в нем. Мир не рухнул, у нее еще есть муж На Лоянь, есть превосходный конь Изумрудный Дракон.

– Изумрудный Дракон только вчера оказался в конюшне поместья На и впервые ел с другими лошадьми. Может, он просто еще не привык? – Цзялань убрала парчовую повязку в шкатулку, а заодно достала шпильку, украшенную цветами груши из белого нефрита, воткнула ее в собранные в узел волосы, а затем вместе с Чжаоюнь спустилась на улицу.

Со стороны могло показаться, что в поместье На все по-старому, однако Мужун Цзялань понимала, что, хоть мир и не рухнул, он перевернулся. Из-за ужасной участи, постигшей ее семью, муж На Лоянь и свекор На Цинчжао оказались впутанными в эту историю – их вызвали во дворец, чтобы высказать предупреждение.

Изумрудный Дракон громко фыркал, вытянув шею, и беспокойно бил копытами. Ему было очень непривычно в тихом и безлюдном поместье На.

– Еще вчера вечером все было в порядке, а сегодня как проснулся, так не ест, не пьет и просто вот так фыркает в сторону главных ворот. Он уже все утро такой, и хоть бы что, все не останавливается! – Чжаоюнь несла корзину, полную аккуратно нарубленной свежей травы, и размахивала свободной рукой, быстро шагая вперед.

Неужели младшая сестра собирается вернуться в столицу? В поместье Мужун Ночной Свет и Изумрудный Дракон ели из одной кормушки и всегда были дружны. Амань прислала Изумрудного Дракона и сообщила, что Ночной Свет сейчас с младшей сестрой. Женская интуиция подсказала Цзялань, что непонятное поведение Изумрудного Дракона, очень вероятно, связано с Ночным Светом.

– Изумрудный Дракон, поешь немного, не мори себя голодом. Ты же все-таки станешь моим верховым конем.

Мужун Цзялань взяла из рук Чжаоюнь корзину с травой и опустилась на колени, нежно поглаживая коня по носу. Тут она увидела, как из его изумрудно-зеленых, точно драгоценные камни, глаз вытекла прозрачная слеза. Конь понял слова своей маленькой хозяйки. Цзялань, с трудом сдерживая слезы, взяла в ладонь немного корма и протянула Изумрудному Дракону. Тот послушно склонил голову и принялся за еду. Время словно остановилось: Цзялань вспомнила, как точно так же кормила Изумрудного Дракона в доме Мужун, Ночной Свет баловалась, то и дело подбегая, чтобы ухватить и себе немного. Как же им было радостно вместе!

«Ночной Свет, Цзялянь, добрались ли вы до гор Куньлунь?» – обратилась Цзялань к оставшимся у нее родным душам, к ее единственной родной сестре.

Успокоив Изумрудного Дракона, Цзялань встала и распрямилась. Она подумала о муже и свекре – как его величество накажет тех, кто породнился с семьей предателя?

– Вторая барышня, господин просил вас не беспокоиться. Он постарается пораньше вернуться к вам. – Чжаоюнь передала Цзялань наказ На Лояня, который тот оставил перед уходом.

– Чжаоюнь, пошли людей седлать мне лошадь! Я желаю вернуться домой, почтить память батюшки и матушки. – Цзялань не выдержала горя от потери обоих родителей, ее глаза покраснели, а голос охрип.

– Боюсь, это невозможно, вторая барышня. Люди императора все еще там, выясняют, где найти третью барышню. Если вы сейчас туда отправитесь, то своими ногами придете к тигру в когти! – С болью на лице Чжаоюнь рухнула на колени и отчаянно вцепилась в ногу девушки, не желая отпускать ее.

– Батюшка и матушка умерли такой страшной смертью, а я, их дочь, ничем не смогла помочь. Да знаешь ли ты, как у меня сердце рвется? – Цзялань двумя руками схватила Чжаоюнь за плечи, впиваясь ногтями в кожу.

Служанка, стиснув зубы, перенесла эту боль. Разом потерять обоих родителей и не иметь возможности проводить их в последний путь – какой человек вынесет такое и не придет в неистовство?

– Вторая барышня, хотите плакать, так плачьте, не держите эту боль в сердце, только себе хуже сделаете. Положитесь на меня. – На плечах Чжаоюнь сквозь одежду проступили кровавые следы, боль была такая, что у нее слезы навернулись на глаза.

– Мне не нужна опора, да и не на тебя мне следует опираться. – Усилия Чжаоюнь принесли прямо противоположный результат.

Цзялань отпустила служанку. На ее лице появилась маска безразличия.

– Ох, какие же у вас ногти острые, у меня аж кровь пошла! – всхлипывала Чжаоюнь от боли, пронзавшей ее насквозь.

– У меня сердце кровью обливается, разве может боль твоего тела с этим сравниться? – холодно ответила Цзялань.

Чжаоюнь увидела, что молодая хозяйка переменилась в лице, а в ее голосе появилась черствость, которой раньше никогда не было. Это разительное отличие от веселой Цзялань из прошлого невероятно напугало ее.

– Вторая барышня, служанка оговорилась! – от страха запросила прощения Чжаоюнь, совершая один за другим земные поклоны.

– Бестолковая ты, Чжаоюнь, думаешь, ты просто оговорилась? Госпожа На убита горем, а ты задумала такое ей сказать, да еще и ведешь себя как капризный ребенок! Мы больше не в поместье Мужун, вторая барышня теперь госпожа На, – строго отчитала Чжаоюнь подошедшая Амань, тоже одетая в траур.

Род Мужун пришел в упадок, Амань была личной служанкой матушки, а потому ей некуда было податься, кроме как остаться при Цзялань в поместье На.

– Тетушка Амань права. Чжаоюнь, тебе следует по-другому называть меня. С этого дня в стенах Дундучэна более не существует рода Мужун, Правители Великой Пустыни исчезли. Тетушка Амань, ты, я и моя младшая сестра впредь должны опираться на поместье На, наши жизни зависят от него.

Этими словами Цзялань напоминала себе, что она уже более не вторая барышня дома Мужун, обожаемая батюшкой и матушкой. Теперь она осиротевшая госпожа На, в первую очередь она жена.

Чжаоюнь испуганно кивнула в знак согласия.

– Госпожа На, светлые очи его величества полны гнева, боюсь, что главнокомандующий На окажется втянут в это дело. – Лицо Амань опухло от слез, но она не изменила себе, спрятав горе в глубины сердца.

– Дела императорского двора не мне решать, я лишь тревожусь за Цзялянь. Бедная сестренка, ведает ли она, что за несчастье обрушилось на нашу семью? – Печаль вырвалась из души Цзялань, и она горько заплакала.

Амань подошла к Цзялань и обняла ее, похлопывая руками по спине, точно как госпожа Цуй в свое время утешала маленькую Цзялань.

– Главнокомандующий вернулся! – громко возгласила Чжаоюнь, ухватившись за возможность получить прощение после совершенной ошибки.

– Цзялань, милая! – На Лоянь подошел к жене, лицо его было мрачным.

– Супруг! – Мужун Цзялань утерла слезы и бросилась в его объятия.

Под покровом ночи Цзялань и На Лоянь, вдвоем сидя на Изумрудном Драконе, незамеченными подъехали к поместью Мужун и укрылись в роще неподалеку, чтобы молча попрощаться с его ушедшим блеском и великолепием. Когда-то роскошное поместье Мужун с павильонами и беседками, извилистыми дорожками в изумительном саду сровняли с землей и обратили в удушливый серый пепел.

– На Лоянь, батюшка и матушка умерли такой страшной смертью. Я… мы обязаны отомстить! – сжавшись в объятиях мужа, в очередной раз с ненавистью произнесла Цзялань.

– Отомстить? Но кому? – с отсутствующим выражением лица спросил На Лоянь. – Для мести необходима мишень.

– Однажды я обязательно выясню правду и на куски разорву тех, кто выдал тайну батюшки и погубил его с матушкой! – тихо поклялась Цзялань, глядя на пустынные развалины родительского дома.

«За потомков Цао Гуя тоже нужно отомстить», – подумал На Лоянь, но не осмелился произнести это вслух.

Молодая жена, съежившаяся в его объятиях, уже довольно настрадалась. Как ее супруг, он нес ответственность и не мог допустить, чтобы она еще больше скорбела и совсем утратила надежду.

– Лишь бы дом На не оказался втянутым во все это. – По дороге домой На Лоянь не выдержал и выразил свои тревоги.

– Его величество хочет наказать вас? Как? – Услышав это, Цзялань напряженно натянула поводья, ее голос задрожал от страха.

– Его величество отдал приказ лишить весь род На почетных титулов, сослать в пустоши на восточной границе и поступить в подчинение главнокомандующего Юйчи Гуна. Однако отец сказал, что у его величества характер переменчивый, у него часто семь пятниц на неделе. Мы должны придумать способ выкрутиться, вырваться из этого тупика. – На Лоянь нежно обнял молодую жену и, храбрясь как мог, выложил жестокую правду.

– Неужто совсем нет шанса на спасение? – Цзялань не отступала.

– Почему же? Государь питает слабость к красивым женщинам. Если мы найдем красавицу, которую можно будет подарить ему, да еще и подкупим приближенных ко двору богатыми подарками, чтобы те замолвили за нас словечко, то надежда еще есть, – тщательно подбирая слова, ответил На Лоянь, постепенно открывая истинное положение вещей.

– Если бы младшая сестра была здесь, мы бы тотчас могли уладить это дело. – Цзялань вспомнила, что отец долгие годы усердно готовил Цзялянь к роли императрицы его величества.

– А где же она? – На Лоянь натянул поводья.

– В горах Куньлунь, что за три тысячи ли отсюда. На Изумрудном Драконе дотуда три дня пути, – Цзялань думала наперед.

На Лоянь задумчиво кивнул и вернулся в привычное молчаливое состояние, глубоко погрузившись в мысли.

– Я потеряла родителей, теперь ты моя семья и мое небо, – плачущим голосом произнесла Цзялань, с силой сжав руку мужа.

На Лоянь нежно поцеловал ее в лоб и твердо заявил:

– Все так, я твое небо и твоя земля, твое надежное укрытие от всех невзгод, твой спутник на дороге из тьмы к свету.

Глава 9
Юйвэнь Ху: Меч Режущий драконов

Атмосфера во Дворце Благополучия была напряженной. Свисавшие с потолка занавесы колыхались от ветра и хлопали друг о друга. Толпа чиновников стояла, склонив головы, никто не осмеливался проронить и слова. Его величество Юйвэнь Ху хмурил брови, гневно уставившись на преклоненных перед ним отца и сына дома На, а те, трепеща, припали к земле.

Меч Режущий драконов, висевший за поясом императора, издавал слабый свист. Украшавшая его Тигриная плеть раскачивалась за мечом, как Полярная звезда следует за рукоятью Ковша[50]. Считалось, что этот меч был совместно выкован самими Оу Ецзы[51] и Гань Цзяном[52], двумя великими оружейниками. Чтобы отлить его, мастера прорубили гору Дахэйшань и провели талую воду к девяти круглым чанам, окружавшим литейную печь. Если взглянуть вдоль клинка готового меча, то кажется, будто смотришь с высокой горы в бездну – дна не видно, все покрыто туманом, словно скрывая огромного павшего дракона. Так он и получил свое название – «Режущий драконов».

Юйвэнь Ху убил этим мечом двух императоров, так что теперь это редкое оружие действительно можно было считать мечом, режущим драконов[53], а его обладатель сам стал настоящим мастером в этом деле.

Юйвэнь Ху почувствовал, как кисточка на рукоятке сильно затряслась: меч подгонял его, требовал отдать приказ. Император с силой надавил на рукоять, его парадный головной убор слегка вздрогнул. На Цинчжао нельзя вот так необдуманно казнить, нельзя трогать, он дельный подчиненный, которого следует ценить, хоть он и поддерживает видимость преданности лишь внешне. Так как же поступить – казнить или отпустить? Он только что казнил Цао Гуя, несгибаемого человека, не поддающегося исправлению и задумавшего этот безумный бунт, казнил он и его сообщника Мужун Синя. Военные заслуги На Цинчжао так же безупречны, как у этих двоих, он так же умен и смел. Кроме того, он был преданным подчиненным Мужун Синя, они даже через брак детей породнились – не мог он не знать о готовящемся бунте.

Казнить? Простой и надежный выход, навсегда искореняющий возможность повторения подобного. Однако если при дворе станет меньше на одного отважного полководца, способного повести людей в бой, то кто будет защищать страну, если в будущем на границах вновь разразится война?

Не казнить? Тогда не получится держать императорских чиновников в страхе.

Казнить или не казнить – вот в чем вопрос.

Юйвэнь Ху потерял терпение и повернулся к своему приближенному, высокопоставленному чиновнику Ло Шэньли, стоявшему за спиной. Тот преданно следовал за ним много лет и прекрасно понимал причину его колебаний в эту минуту. Сделав поклон, Ло Шэньли шагнул вперед и стал шептать на ухо:

– Только что получили срочное донесение. Дикарское племя Заходящего Солнца с острова Шэдао на востоке вновь вторглось в Бэйцзян. Может, стоит оказать На Цинчжао милость – лишить титулов и сослать на границу дать отпор врагу, чтобы своими заслугами искупить вину?

Юйвэнь Ху сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Ло Шэньли все понял, распрямил спину, сделал шаг вперед и, откашлявшись, огласил решение хриплым голосом:

– Изменник Цао Гуй и все его приспешники были преданы смертной казни за свои преступления. Памятуя о многолетней преданной службе и всеобъемлющей храбрости главнокомандующего На, его величество повелевает в качестве предостережения лишить его титула главнокомандующего и понизить в звании до начальника округа Бэйцзян. Ему дается три дня, чтобы спешно отбыть в Бэйцзян, дабы изгнать оттуда северных варваров.

– Благодарю его величество за мудрое решение, презренный слуга На Цинчжао будет до конца дней своих служить верой и правдой императорскому двору! – Отец и сын На один за другим принялись отвешивать земные поклоны, и только тогда мрачное лицо Юйвэнь Ху приняло обычный вид.

Завершив аудиенцию, Юйвэнь Ху отправился во Дворец Утренней Зари, расположенный в западной части императорской резиденции. Небо затянулось облаками, гром заклокотал вдали и, приблизившись, обрушился бурным проливным дождем. В открытом дворе пышно цвел кампсис, но под напором воды его красота увяла.

Дворец Утренней Зари отличался особым великолепием. Его стены были покрыты красным шелком, расшитым золотом, а вход охраняла серебряная черепаха. Постель была отгорожена балдахином из узорной парчи Шу, по углам расшитой фениксами и украшенной разноцветными подвесками. У края балдахина стояла резная курильница, сделанная из чистых драгоценных металлов, от тлеющих в ней черных курительных палочек в воздух нить за нитью поднимались струйки ароматного дыма.

Юйвэнь Ху уселся на длинную тахту перед узорчатым круглым окном и задумчиво уставился на дождь, с тоской вспоминая родных. Его матушка и тетушка были похищены неприятелем в точно такой же дождливый день. Отец сражался до конца, но в итоге был жестоко убит у него на глазах. Похоронив отца, он оседлал коня, взял свой меч и вступил в войско.

Он стал неукротимым генералом-сиротой, который не страшился смерти. Чтобы завладеть императорским троном и обеспечить родным достойное возвращение домой, он без устали составлял планы, никогда не забывая о своем предназначении и о матушке и тетушке, запертых в далеком вражеском лагере. Когда наступит время, он отправится на поиски и с триумфом встретит их, привезет во дворец.

Матушку и тетушку заключили под стражу в лагере северных варваров, туда необходимо отправить знающего человека. Ло Шэньли абсолютно предан ему, но не обладает нужными способностями. Кого же послать? Не замыслит ли измену способный и искусный в бою человек?

Так размышлял он, подперев голову рукой.

– Ваше величество, вы, должно быть, утомились. Ваша наложница приготовила отвар из черных бобов – прошу, отведайте.

Хозяйкой Дворца Утренней Зари была его любимая наложница Цин Няоло. Нежная и очаровательная, сейчас она была одета в роскошное парчовое платье красного цвета с вышитыми фениксами, в черных волосах блестела шпилька с дорогой подвеской, инкрустированной рубинами. Наложница держала в светлых нежных руках широкую нефритовую миску. Звонкий, как у жаворонка, голос Цин Няоло почти полностью отогнал гнетущие государя мысли.

Юйвэнь Ху принял угощение. Не слишком сладко и не слишком жирно, тепло отвара разливалось по телу. И впрямь хорош!

В гареме Юйвэнь Ху изначально было три супруги. Наложница Цин из Дворца Утренней Зари раньше была певичкой, имела хороший голос и прекрасно танцевала, она прожила с ним много лет. Мэй Сюэи из Дворца Морозных Облаков мастерски рисовала, она была дочерью вождя племени с острова Биндао, находящегося в Бэйцзяне. Когда главнокомандующий Юйчи Гун из Шитоучэна освободил эти земли от врага, то взял ее к себе на воспитание, а потом, как она выросла, отправил во дворец императора. Прежней владелицей Дворца Белоснежных Цветов была Мужун Цзятань, он пустовал с момента ее скоропостижной смерти от болезни.

– Ваше величество, отчего вы грустите? Жизнь так коротка, нужно наслаждаться ею! – Цин Няоло взяла в руки парчовый платок и аккуратно вытерла остатки отвара в уголках рта Юйвэнь Ху.

– Хорошо сказано! А как обстоят дела с сооружением Малой Башни Искушений?

Малая Башня Искушений была роскошной загородной резиденцией, построить которую ему посоветовала Цин Няоло. Это было укромное место, где Юйвэнь Ху мог бы свободно предаваться удовольствиям и веселью. Надзор за строительством этого уголка наслаждений осуществлял чужеземец Во Фоцзы, получивший работу по личной рекомендации Цин Няоло.

– Нужно еще десять с лишним дней, и все будет готово. Ваше величество, когда Малая Башня Искушений будет построена, я должна стать вашей первой супругой, получить всю вашу любовь и милость.

Общий замысел, планировка и украшение Малой Башни Искушений были идеей Цин Няоло. Она лучше всех понимала Юйвэнь Ху, а потому обустроила башню так, чтобы в каждой опочивальне были свои способы развлечься.

– Ну нет, так не годится. Непременно должна явиться новая девушка, вот тогда и будет веселье! Я уже одарил тебя статусом супруги, а потому тебе не следует принижать себя и соревноваться с ней, – произнес Юйвэнь Ху приглушенным голосом.

Лицо Цин Няоло резко подурнело, но в тот же миг она взяла себя в руки и изо всех сил натянула маску радости и довольства. Эта перемена не ускользнула от глаз Юйвэнь Ху.

– Ревность – это яд, который обезображивает женщину. Супруга, я слышал, что ты последнее время репетировала новый танец, так, может, окажешь мне удовольствие? – сказал Юйвэнь Ху в утешение и резко почувствовал усталость.

Он откинулся на мягкие перьевые подушки на длинной тахте наложницы. Его взор был направлен на атласные занавески, переливавшиеся всеми цветами радуги, на посуду цвета индиго, украшенную цветами, на фонарики в виде цветущих пионов персикового цвета.

– Эх, все же нет ничего лучше, чем нежные объятия женщины! – томно сказал он сам себе, глядя на игривые движения наложницы Цин, а затем поманил ее к себе рукой.

– Ах, ничего не скроется от зорких глаз вашего величества! Я как раз поставила танец «Между сосен под луной», несколько дней подряд вовсю репетировала, аж все ступни в порошок стерла.

Цин Няоло поднялась на носочки, соблазнительно и кокетливо вытянув прелестные стройные ножки, а затем обвилась своим гибким и податливым, как лиана, телом вокруг Юйвэнь Ху.

Пара провела полдня в утехах. Дожди в восьмом месяце наступали неожиданно и проходили так же стремительно. Мир за окнами освежился и утопал в тишине, которую вдруг прервала печальная мелодия ненастроенной флейты сяо. Казалось, звук исходит из-за облаков.

– Кто это играет на сяо? Не то плачет, не то ропщет на мир. – Юйвэнь Ху успел задремать, прикрыв глаза, но, когда его острый слух уловил звуки музыки, вдруг резко столкнул с себя Цин Няоло и сурово обратился к стоявшим вокруг служанкам.

Цин Няоло в бессилии стала теребить пояс своего тонкого халата, ее глаза наполнились злобой. Она прекрасно знала, кто это играл, как же иначе? Сколько пришлось предпринять, чтобы погубить эту Мужун Цзятань, а тут явилась Мэй Сюэи, тот еще волк в овечьей шкуре. Тоже мне, вздумала учиться игре на сяо, да она просто хочет добиться благосклонности его величества!

– Докладываю государю, это супруга Мэй из Дворца Морозных Облаков, она сейчас практикуется в игре на сяо. – Ло Шэньли всегда был в курсе всего. Он поспешно сделал шаг вперед, преклонил колени и ответил императору.

– Разве она не любит покой и уединение? В такое время поднимает шум своими упражнениями, только неудобства причиняет, – колко заметила наложница Цин, по ее лицу скользнула язвительная усмешка.

– Супруга Цин, люди – существа переменчивые. Вот взять Сюэи, все вроде хорошо, да только уж чересчур холодна, нет в ней твоей нежности и сердечности. – Юйвэнь Ху поднялся с постели, обулся и направился к выходу, не забыв на ходу утешить сердце красавицы, которой намеревался пренебречь.

– Ваше величество, помните, когда вы только пришли во Дворец Утренней Зари, я обещала исполнить для вас новый танец? – Цин Няоло вскочила с кровати, ее густые и шелковистые черные волосы спадали ей на грудь. Обиженная, с горестным видом, она босиком встала у дверей дворца.

– Ло Шэньли, сопроводи меня во Дворец Морозных Облаков. – Юйвэнь Ху никак не отреагировал на ее слова.

Он приподнял полы легкого красного халата и широким шагом вышел из дворца, сел на коня и ускакал как ни в чем не бывало.

Прибыв во Дворец Морозных Облаков, Юйвэнь Ху сошел с коня, заложил обе руки за спину и не торопясь вошел внутрь. Дождь омыл красные стены и желтую черепицу Дворца Морозных Облаков, его зеленые ивы тонули в дымке, и весь он был покрыт туманом, напоминая обитель небожителей.

Густые черные волосы Мэй Сюэи[54] были собраны в замысловатую прическу из узлов и колец, украшенную золотой шпилькой в виде цветка сливы. Темно-зеленый верхний слой ее парчового наряда был расшит пионами, из-под него выглядывала плотная юбка цвета красной сливы, подчеркивавшая холодную белизну ее кожи. Мэй Сюэи сидела на круглой глазурованной тумбе белого цвета и, склонив голову, разглядывала длинную сяо, вертела ее в руках, совсем не обращая внимания на прибывшего государя Юйвэнь Ху.

– Желаю сочинить я песню для цветов, ну а затем на флейте ее сыграть готов. – Полный и глубокий голос Мэй Сюэи не шел ни в какое сравнение со звонким голоском Цин Няоло.

Она была горделива и самодостаточна и даже перед лицом его величества не изменила себе. Кожа Мэй Сюэи была снежно-белой, над ней стояло прозрачное темно-синее небо – казалось, что девушка сошла с таинственной и холодной картины. Не зря ее называли Ледяной красавицей.

– Сюэи, когда ты успела научиться играть на сяо? – Юйвэнь Ху мягко приблизился к девушке и положил руку ей на плечо.

– Ваше величество, простите наложницу за бесцеремонность!

Словно очнувшись, Мэй Сюэи быстро опустилась на колени, поприветствовала государя и справилась о его здоровье. Из-под длинных бровей на него смотрели глаза, словно покрытые поволокой. Лицо девушки обрамляли локоны с вплетенными украшениями. Аккуратный носик и алые губы делали ее еще более похожей на прекрасную небожительницу.

– Я услыхал звуки сяо, но не предполагал, что это ты. Думал, ты наверняка в одиночестве рисуешь. – Юйвэнь Ху помог Сюэи подняться, притянул ее к себе и повел внутрь дворцовых покоев.

– Его величество мудр, рисование и игра на сяо – в сущности, не одно ли и то же? У меня закончилась желтая краска из гарцинии, вот я и решила воспользоваться передышкой и научиться играть на сяо, чтобы развлечься. – Выражение лица Мэй Сюэи оставалось безучастным: она была истинной дочерью ледяных островов.

Услышав слово «гарцинии», Юйвэнь Ху остановился и тяжело вздохнул. Главной причиной смерти Мужун Цзятань из Дворца Белоснежных Цветов стала как раз гарциния – от ее яда у девушки случился дыхательный паралич, и она скончалась. После этого все гарцинии во дворце были вырублены.

Не успев договорить, Мэй Сюэи поняла, что сказала лишнего, а потому умолкла. Вдвоем с императором она молча вошла в покои.

Дворец Морозных Облаков напоминал снежный утес – такой же просторный и сверкающий, при этом в нем полностью отсутствовали привычные вещи. На стене висел меч, а в единственном сундуке хранилась искусная статуэтка из диковинного камня, горшок с ирным корнем, шкатулка с красной краской для печатей, коробочка с сухими чернилами, полоскательница и стаканчик для кистей и прочие кабинетные предметы. На развернутом позолоченном бумажном свитке еще не успели просохнуть чернила: на нем изящным стилем кайшу был написан новый стих Мэй Сюэи «Гляжу на сливу».

Прекрасен легкий аромат, естественная прелесть,
Но кто оценит эту доверчивость и чистоту?
Увянет слива белая, и в мир придет тепло,
А лепестки рассеются среди цветов, зовя весну.

Хотя Юйвэнь Ху ничего не смыслил в поэзии, даже он ощутил чувственность ее стихов.

– Супруга Мэй, а сочини-ка для меня еще одно стихотворение. – Юйвэнь Ху поднял кисть для каллиграфии и передал ее Мэй Сюэи. Ему очень нравилась ее одаренность, скрываемая за холодной и надменной натурой.

Снег вымостил дорожки, он таять не спешит.
Гляжу в окно, нахмурившись,
А слива в том саду, сочувствуя той боли, что
в сердце я храню,
Украдкой показала мне почку на суку.

Улыбнувшись, Мэй Сюэи склонила голову, шурша взмахнула кистью и в один миг написала стихотворение.

– Хорошо, превосходное стихотворение! Эй, кто-нибудь, сюда! Пожаловать супруге Мэй недавно полученную узорчатую парчу с павлиньими перьями! – Юйвэнь Ху хлопнул в ладоши от удовольствия, объявляя награду.

Мэй Сюэи слегка усмехнулась и едва склонила голову в знак благодарности. Она вовсе не выглядела счастливой.

– Ваше величество, время уже позднее, было бы неплохо отужинать, как думаете? – На ее лице вспыхнул румянец, когда она подошла к плетеному креслу и пригласила государя присоединиться.

У лежанки под окном стоял алтарь, а на нем – фарфоровая ваза, вся заполненная раскрывшимися цветками чайной розы, изумительный аромат которых заполнял все вокруг. На стене висела картина: разбросанные по снегу опавшие лепестки красной сливы и два ученых мужа, любующихся пейзажем из простой беседки. Лежанка была убрана плотным бурым покрывалом из тигровой шкуры с черно-желтыми полосками, напоминавшими о дикой мощи зверя.

Юйвэнь Ху достал яшмовую шпильку для волос. Все в супруге Мэй хорошо, только вот слишком уж она равнодушна, слишком жесткий у нее нрав. Поэтому он и был холоден к ней так долго, но пришло время льду растаять.

– Эх, давно у меня не получалось составить компанию Сюэи, так что этой ночью я буду отдыхать во Дворце Морозных Облаков!

Юйвэнь Ху крепко обнял Сюэи и, не обращая внимания на присутствовавших служанок, прижался к ее щеке, царапая бородой и усами нежную кожу, а затем с силой бросил супругу на лежанку и начал срывать с нее одежду, собираясь вдоволь поразвлечься.

– Ваше величество, дворец полон глаз и ушей, такое поведение недостойно Сына Неба![55] – Мэй Сюэи стыдливо уворачивалась от него, безостановочно прося его остановиться.

– Что за вздор? Кто эти все дурацкие правила понапридумывал? Я как-никак император Поднебесной, все земли мира подчиняются мне, кто дерзнет мне перечить? Ты одна смеешь портить мне настроение!

Юйвэнь Ху не внял ее мольбам. Он с силой взмахнул рукой и услышал лишь звук разбитого стекла – фарфоровая ваза скатилась на пол, цветы чайной розы разлетелись во все стороны, и служанки ринулись подбирать их.

– Это мой гарем, а ты – моя женщина, я имею право делать все что пожелаю! – Столкнувшись с сопротивлением красавицы, Юйвэнь Ху пришел в ярость и в гневе вскочил с постели.

Что там гарем, да весь дворец, все военные и гражданские чиновники – кто из них посмел бы прилюдно перечить ему, задевая его самолюбие и оспаривая его авторитет? Да кто такая вообще эта Мэй Сюэи? Всего лишь приемыш главнокомандующего Юйчи Гуна!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ли – китайская мера длины, равная приблизительно 0,5 км.

Вернуться

2

Детское имя – прозвище, даваемое маленьким детям в Китае, чтобы уберечь их от злых духов. «Хэйюй» дословно означает «Черная рыбка».

Вернуться

3

Ханьцы – крупнейшая народность в составе Китая.

Вернуться

4

Иероглиф «Ху» в имени правителя означает «тигр».

Вернуться

5

Традиционные струнные китайские инструменты, по форме напоминают длинные гусли.

Вернуться

6

Традиционные духовые китайские инструменты, по форме напоминают связку свирелей с единым дульцем.

Вернуться

7

Традиционный женский китайский танец, исполняется под мелодичную музыку в платьях с длинными рукавами.

Вернуться

8

Цитата из стихотворения Ли Бо (701–762/763) «Три стиха о байчжу», ок. 726 г.

Вернуться

9

Цитата из стихотворения Тан Хуэйсю (2-я пол. V в.) «Три песни о байчжу».

Вернуться

10

Цитата из стихотворения Ду Фу (712–770) «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое», 758 г.

Вернуться

11

Бхаратнатьям – классический индийский танец, каждая композиция которого рассказывает некую историю из мифологии.

Вернуться

12

В традиционной китайской культуре считалось, что одаренные люди испытывают недостаток в личной сфере: они либо рано вдовеют, либо бездетны, либо одиноки в старости (из-за того, что дети живут далеко от них), либо они калеки (глухи, слепы, немы, отсутствуют конечности). Все вышеперечисленное считалось в Древнем Китае изъяном, отсюда и название книги.

Вернуться

13

На китайском «Чжэньмэй» созвучно словосочетанию «истинная красота».

Вернуться

14

«Глазами феникса» называли миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками.

Вернуться

15

Хань Синь (231–196 гг. до н. э.) – военачальник Лю Бана, внес большой вклад в основание династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Бай Ци (III в. до н. э.) – выдающийся полководец царства Цинь в период Сражающихся царств (V в. до н. э. – 221 г. до н. э.). Вэй Цин (II в. до н. э.) – генерал династии Хань, получивший известность в борьбе с кочевниками хунну. Хо Цюйбин (140–117 гг. до н. э.) – выдающийся генерал династии Хань, разгромивший войска хунну на территории современной провинции Ганьсу.

Вернуться

16

Совершенномудрыми в Китае называют легендарных правителей, живших в III тыс. до н. э.

Вернуться

17

Один из сортов желтого чая, название переводится как «желтые побеги».

Вернуться

18

Название переводится как «весна грушевого цвета».

Вернуться

19

Дахэйшань переводится с китайского как «Большая черная гора».

Вернуться

20

Ду Кан – изобретатель вина, покровитель виноторговцев и виноделов в китайской мифологии.

Вернуться

21

Два из семи классических китайских военных трактатов.

Вернуться

22

Строчка из стихотворения танского поэта Мэн Хаожаня (689/691–740) «Покатался на озеро Цзинху с Цуем, написал об этом Бао Хэ».

Вернуться

23

В китайской культуре ласточка – предвестник весны, символ удачи, а также счастливого брака.

Вернуться

24

Второй иероглиф имени «Цзялань» означает «орхидея».

Вернуться

25

По легенде, традиция украшать лоб небольшим рисунком возникла после того, как принцесса Шоуян отдыхала в саду и ветер принес ей на лоб цветок сливы, который впоследствии никак не смывался. Позднее «макияж Шоуян» стал очень популярным.

Вернуться

26

«Минчжу» переводится как «чистая жемчужина».

Вернуться

27

Цзиньбу – традиционное женское китайское украшение, издававшее звук при слишком резких движениях. Его носили знатные девушки и женщины, чтобы контролировать мягкость и плавность движений.

Вернуться

28

В Древнем Китае девушкам, достигшим брачного возраста (14–16 лет), начинали укладывать волосы с использованием шпилек.

Вернуться

29

По-китайски слова «груша» и «разлука» произносятся одинаково.

Вернуться

30

«Уставное письмо» – один из стилей китайской каллиграфии, наиболее близкий к современному написанию иероглифов.

Вернуться

31

Обращение детей от других жен или от наложниц к старшей жене отца.

Вернуться

32

Мера измерения объема, равная приблизительно 10,35 литра.

Вернуться

33

В китайском языке слова «волк» и «мужчина» имеют одинаковое произношение.

Вернуться

34

Второй иероглиф имени «Цзятань» означает «эпифиллум», цветок с длинными узкими лепестками. Первый иероглиф не имеет специального значения, это фонетик. В Китае детям одного пола часто давали (и дают) имена с одинаковым первым или вторым иероглифом.

Вернуться

35

Второй иероглиф в имени «Цзялянь» означает «лотос».

Вернуться

36

Пипа – четырехструнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

Вернуться

37

Иероглиф «Лань» в имени героини переводится как «орхидея».

Вернуться

38

Латинское название растения Rubus rosaefolius var. Coronarius, внешне его цветы похожи на цветы малины, но они больше по размеру и у них больше лепестков.

Вернуться

39

Утки-мандаринки – символ супружеской пары в китайской культуре.

Вернуться

40

Иероглиф «двойное счастье» – символ новобрачных в Китае.

Вернуться

41

Моринхур – монгольский струнно-смычковый инструмент.

Вернуться

42

Амитабха – одно из молитвенных причитаний у буддистов, ср. «О, господи».

Вернуться

43

«Таояо» дословно означает «цветущий персик», а также является метафорой девушки, достигшей брачного возраста.

Вернуться

44

«Таохуа» дословно означает «цветок персика».

Вернуться

45

«Хань Фэй-цзы» – древнекитайский легистский трактат, автор Хань Фэй (280–233 гг. до н. э.). В трактате критиковались догмы конфуцианства и утверждалось верховенство закона над моралью.

Вернуться

46

Страж Будды, или Ваджрадхара – божества устрашающего вида, чьи статуи охраняют вход в буддийский храм.

Вернуться

47

Ли – понятие из даосской философии, означает «рациональный принцип», «закон», «порядок».

Вернуться

48

Цинь – струнный музыкальный инструмент.

Вернуться

49

Стиракс – вид деревьев, произрастающих в Индонезии, их листья обладают эффектом снотворного.

Вернуться

50

Рукоять Ковша – 5, 6 и 7-я звезды Большой Медведицы.

Вернуться

51

Легендарный мастер по изготовлению мечей в период Чуньцю из царства Юэ.

Вернуться

52

Знаменитый оружейник эпохи Чуньцю из царства У.

Вернуться

53

В Китае дракон считался покровителем императоров, самого императора также могли называть драконом.

Вернуться

54

Иероглиф «Мэй» в имени героини означает «слива».

Вернуться

55

Сын Неба – обращение к императору в Китае, где считалось, что власть дарует Небо.

Вернуться