Дж. Нардонэ
Гипнотерапия без транса.
Разговор с эмоциональным разумом другого человека

Научный редактор канд. психол. наук Е. Первышева

© 2020, Adriano Salani Editore

© 2024-25, ООО «И-трейд»

* * *

Две крайности: отрицать разум, признавать только разум.

Блез Паскаль

Пролог

Большая шумная толпа ожидает выступление известного докладчика. Среди присутствующих – врачи, психологи и психиатры – публика, как правило, не слишком любезная, особенно по отношению к тем, кто представляет нечто, объявленное инновационным.

Герой выходит на сцену, спокойный и элегантный. Он молчит. Только часть аудитории замечает его и садится, глядя на него, в то время как остальные продолжают разговаривать между собой. Дойдя до своего места, оратор останавливается и, не говоря ни слова, начинает наблюдать за публикой. Его взгляд похож на луч света, который перемещается по залу, освещая его части одну за другой. Через несколько секунд, словно привлеченные мощной энергией, все присутствующие затихают и садятся, направив на выступающего все свое внимание.

Своим поведением эксперт по коммуникации создал мощный эффект внушения, уже хорошо известный как софистическому искусству мягкого убеждения[1] (Untersteiner, 2008), так и римскому ораторскому искусству (Cicerone, 2015): ему удалось утвердить собственную харизму перед публикой. Примерно так же заклинатель змей «гипнотизирует» кобру движением головы и взгляда, а не звуками флейты, как принято считать; змея во время этих представлений поднимается, неподвижно глядя на своего дрессировщика, и на самом деле она практически ничего не слышит. Приведём ещё один пример. Человек, страдающий акрофобией, то есть боязнью высоты, под руководством опытного психотерапевта выполняет заданные действия. При определенной позиции рук он давит на большой палец до боли и наконец-то может взглянуть перед собой на горизонт с небоскреба Карнеги-Холл в Нью-Йорке. Затем он постепенно опускает взгляд все ниже. И так, скользя взглядом справа налево с высоты более двухсот метров, человек ощущает собственную способность свести на нет то, что до этого было инвалидизирующей его фобией[2].

Что общего между этими тремя, казалось бы, совершенно разными и по-своему удивительными случаями? Поведение эксперта по коммуникации, заклинателя змей и психотерапевта влияют на то, как публика, кобра и пациент воспринимают реальность. Они направляют опыт этих субъектов, и, следовательно, их эмоции, мысли и поведение, и делают это, использую определенный способ коммуникации. Невербальный, паравербальный и вербальный способы коммуникации способны вызывать у человека состояние, в котором он открыт к изменениям, и это состояние в сочетании с намеренно предписанными изменениями создаёт эффект, который может показаться почти магическим. Пол Вацлавик назвал его «гипнозом без транса», который в психотерапевтическом применении становится гипнотерапией без транса».

Немало коллег, использующих гипноз, склонны отрицать суггестивную реальность и сводить ее исключительно к гипнотическим феноменам (Loriedo, Zeig, Nardone, 2011); в действительности же суггестия и гипноз – близкие, но очень разные явления. Если в случае с гипнозом у нас есть возможность провести объективные измерения, такие как замеры ритмов мозговой активности с помощью электроэнцефалограммы, и использование строгих шкал измерения гипнотической восприимчивости (Weitzenhoffer, Hilgard, 1959; Yapko, 1990; Nash Bamier, 2008), то в случае с суггестией измерение гораздо сложнее, поскольку это явление имеет значительно больше вариантов и проявляется в состоянии полного бодрствования и нормальной активности вовлеченного субъекта. Если гипнотическое состояние может быть связано с определенными предикторами, особенно в случае невербальных проявлений, эти сигналы не обязательно присутствуют в состоянии суггестии. Примером может служить «эффект толпы», который изучал Густав Лебон в начале прошлого века. В таком состоянии суггестии у индивида, «погруженного» в массу людей, объединенных одной целью, ослабляются механизмы торможения, и он приспосабливает свои индивидуальные действия к поведению группы. Говоря словами Лебона (1895), индивид становится «каплей воды, подталкиваемой потоком». Множество отдельных капель, однако, вместе образуют новую неудержимую сущность: волну, которая сметает то, что ей противостоит. Этот феномен, как хорошо известно социальным психологам, лежит в основе преступлений, совершаемых массами. В качестве ещё одного доказательства того, что внушение трудно поддается объективному измерению, хотя это явление постоянно присутствует в нашей реальности человеческих существ, находящихся в постоянных отношениях с самими собой, другими людьми и миром, позвольте мне рассказать об одном недавнем случае. В университете Линк (Link Campus University – негосударственный университет, административный корпус которого расположен в Риме – Прим. пер.) один известный ученый представил доклад о результатах исследований так называемых зеркальных нейронов. В перспективе возможного научного сотрудничества мы смогли побеседовать и обменяться опытом. Во время обсуждения я спросил исследователя, обнаруживал ли он когда-нибудь активацию зеркальных нейронов у испытуемых в состоянии суггестии. Он, с типичным для настоящих исследователей энтузиазмом, ответил, что было бы очень интересно провести подобный эксперимент, и спросил, как можно объективно и количественно измерить наличие состояния суггестии. Я, в свою очередь, сказал, что в настоящее время не существует объективных инструментов, способных измерить такое явление, кроме тщательного наблюдения за изменениями в чувствах и поступках людей, находящихся в этом состоянии. Исходя из этого, мой собеседник заключил, что подобное исследование провести невозможно. Этот обмен мнениями выявил одно из самых коварных ограничений научного исследования, а именно его сведение к количественным методам и, следовательно, к изучению явлений, в отношении которых могут быть применены эти методы. Таким образом, складывается ситуация, когда все исключительно качественные явления, которые нельзя операционализировать, становятся как будто неважными или даже не существуют, поскольку они исключены из исследования (Nardone, Milanese, 2018; Castelnuovo, Molinari, Nardone, Salvini, 2013); суггестивные явления, не поддающиеся количественной операционализации, игнорируются, даже несмотря на то, что их эмпирическое подтверждение часто поражает.

Примеры как индивидуального, так и массового внушения известны с древности. В таких состояниях происходит некое внешнее «навязывание», которому разум субъектов не может противостоять. Оно ощущается как действие непонятной силы, подчиняющей себе волю людей. Но даже в наше время, несмотря на прогресс и совершенствование знаний, описание суггестивных явлений не сильно отличается от того, что мы читаем у древних авторов. Достаточно поискать этот термин не только в энциклопедических изданиях или словарях, но и в специализированных работах по психологии, чтобы убедиться, насколько расплывчато и неясно трактуется этот феномен. Его неточное объяснение сводится лишь к констатации того факта, что суггестия противостоит воле, логике и способности к рациональному выбору. Суггестивные состояния не могут быть сознательными или бывают лишь частично таковыми, поскольку они порождаются чем-то, что изменяет волю индивида и его ясное присутствие в реальности. Кроме того, само значение слова воспринимается негативно: считается, что внушение опасно, поскольку может заставить человека вести себя против его же воли и разума.

Все эти определения не учитывают того, что значительная часть научных открытий, художественных произведений, выдающихся поступков и рекордов стали возможны благодаря тому, что те, кто их совершил, находились в состоянии суггестии, в так называемом «перформативном трансе» (Нардонэ, Бартоли, 2022). Да, это состояние бессознательное. Но если же оно обучено многократными упражнениями, которые освобождают разум от сознательных ограничений, то позволяет человеку реализовать потенциальные возможности, которые иначе были бы заблокированы. Часто терапевтическая сила внушения даже не принимается в расчет, как в случае с эффектом плацебо и эффектом ожидания. Эти экспериментально доказанные эффекты чаще всего игнорируются медициной и психологией, как это ни парадоксально, именно тогда, когда они имеют дело с терапевтическими доказательствами. То же самое относится и к исследованиям языка и коммуникации. Несмотря на то, что сила суггестивного внушения, вызывающего ощущения, хорошо описана и объяснена, в исследованиях этой области всё ещё предпочтительна коммуникация, «свободная от риторической мишуры» и суггестии. Более того, большинство людей относятся к суггестивной коммуникации с недоверием и до сих пор клеймят ее как некорректный, а то и откровенно нечестный способ взаимодействия. Такова извечная судьба суггестии, хотя она и считается «самым благородным из искусств» (Nardone, 2015). Идеи Платона по-прежнему доминируют в философии (Уайтхед, 2014), и, к сожалению, наука сводится исключительно к количественным методам, а логические и философские дисциплины все еще отягощены предрассудком. Он заключается в том, что лишь то, что поддается строгой логике и кристальной рациональности, может считаться обоснованным и легитимным. Однако такая трактовка знаний, доступных человеку, ограничивает их тем, что можно свести к критериям оценки и измерения. Подобный подход редуцирует знание, нарушает равновесие в сторону необходимости подтверждения и контроля, подрезая крылья открытиям.

Однако же, «логика ведет нас из пункта А в пункт Б, а воображение – повсюду», как утверждал Альберт Эйнштейн. Тем, кто чрезмерно доверяет логике, основанной на математике, мы напомним, что от перемены мест слагаемых сумма не изменяется, а при изменении порядка слов меняется смысл фразы. Иными словами, ограничивать науку и ее применение только тем, что операционально измеримо и логически согласовано, конгруэнтно и непротиворечиво – значит становиться слепым и глухим ко всем тем аспектам реальности, которые мы не в состоянии объяснить в силу ограниченности наших методов познания (Nardone, 2017). Это приводит к инволюции вместо эволюции, как это происходит во всех самореферентных системах, подобных зеркальным комнатам, которые возвращают друг другу одно и то же отражение. Именно из-за редукционистского подхода многие природные и социальные явления, которые демонстрируют конкретные эффекты, часто воспроизводимые, но не поддающиеся объяснению, исключаются из так называемой передовой практики даже в тех областях, где они могли бы быть решительно полезными, как в случае с медициной и прикладной психологией. Мы уже упоминали, например, об эффекте плацебо, который часто оказывается столь же эффективным, как и привычные методы лечения, а иногда даже превосходит их; в любом случае, он способен повысить эффективность медицинских предписаний. Несмотря на это, эффект плацебо никогда не рассматривается медициной в качестве терапевтического средства. В области клинической психологии было доказано, что ожидания пациента по отношению к терапии и терапевту являются наиболее значимым фактором успешного лечения, но не объясняется, что это результат таких предпосылок, как известность и харизма терапевта, и суггестивная коммуникация относительно методов терапии. В своей книге «Надежда – это лекарство» (2018) Фабрицио Бенедетти приводит многочисленные примеры того, как простые позитивные внушения со стороны врача в отношении даже тяжелобольных пациентов значительно влияют на эффект лечения. «Когда-то слова были волшебными», – писал основатель психоанализа Зигмунд Фрейд. Эту фразу подхватил один из мастеров психотерапии Стив де Шейзер (1994), и даже использовал ее в качестве названия одной из своих книг. Магический эффект коммуникации, конечно, не ограничивается словами, а включает в себя жесты, мелодичность голоса, и все то, чем характеризуется аналоговый язык, вызывающий образы и ощущения, столь любимый и часто используемый в искусстве. Этот эффект должен занять свое место и в науке, чтобы она смогла преодолеть свои нынешние ограничения, ведь если сила суггестивной коммуникации нашла бы адекватное применение в таких дисциплинах, как медицина, психология и социальные науки, возросла бы их эффективность и результативность. Цель данной книги как раз и состоит в том, чтобы уделить должное внимание «сокровенной и таинственной» сфере суггестивных феноменов и измененных состояний сознания, их влиянию и применению в качестве действенных терапевтических инструментов и методов для достижения личных, социальных и организационноэкономических изменений.

Мы проанализируем как суггестию и способы ее стратегического использования, так и измененные состояния сознания, чтобы иметь возможность воспроизвести их и использовать в качестве средств терапевтических и социальных изменений. Более чем тридцатилетний опыт клинической практики и прикладных исследований позволяет нам проследить развитие техник суггестивной коммуникации и их применение для широкого круга терапевтических вмешательств, в том числе для пациентов разных культур. Со временем эти техники были формализованы и оформлены как самые настоящие инструменты, позволяющие реализовывать как терапевтические изменения, кажущиеся «магическими», так и удивительные перемены в отношениях людей в социальном и профессиональном контекстах.

Это именно то, что в 1989 году мы с Полом Вацлавиком определили как «гипнотерапия без транса» (Нардонэ, Вацлавик, 2006).

Глава 1.
Гипнотерапия без транса раскрыть тайну

Прежде, чем убедить ум, необходимо затронуть и расположить сердце.

Блез Паскаль

Психотерапия и суггестивная коммуникация

Работа с языком внушения в клинической практике неизбежно приводит к обсуждению терапевтической коммуникации и, в частности, той, которая стратегически ориентирована на то, чтобы вызвать изменения в пациентах.

Среди множества теоретико-прикладных традиций интерактивно-стратегический подход (Nardone, Salvini, 2013) принял суггестивный тип коммуникации за основу своего действия. Этот подход зародился в 1950-х годах в Пало-Альто. Он стал результатом исследований, посвященных прагматике человеческой коммуникации (Wittezaele in Nardone, Salvini, 2013), которые проводились группой под руководством Грегори Бейтсона в течение более десяти лет. В дальнейшем вклад в развитие данного подхода внесли многочисленные исследователи различных научных дисциплин.

Наиболее интересная особенность этого подхода состоит в том, что он анализирует коммуникацию – как в человеческих отношениях, так и во взаимодействии между животными – со множества различных точек зрения[3]. Основное внимание он уделяет влиянию коммуникации на то, как человек воспринимает реальность и взаимодействует с ней. Коммуникация понимается как инструмент, побуждающий к изменениям, как конструктивным, так и деструктивным, здоровым и нездоровым. После столетий, когда прагматические убеждающие эффекты коммуникации практически отрицались, разносторонние исследования школы Пало Альто вернули их в центр внимания. Впервые в современном западном мире столь серьёзно обратились к изучению прагматики коммуникации, риторики и искусства убеждения – всего того, что в эллинистическом мире было «благородным искусством убеждения», которое практиковали и преподавали софисты. Софисты, что с на древнегреческом означало «великие мудрецы», были теми, кого сейчас назвали бы экспертами, занятыми разработкой методики убеждающей коммуникации, которую они применяли с большим успехом в различных сферах человеческой деятельности. Можно сказать, они были консультантами по problem solving, эффективному решению проблем, и работали с правителями и царями, воспитателями будущих элит, учителями риторики и первыми врачами. Мало кто знает, что Гиппократ, считающийся отцом медицины, был племянником Горгия, величайшего из софистов, чей брат (Diels, Kranz, 2006) был одним из первых врачей античности (Нардонэ, Сальвини, 2011). Другой выдающийся софист, Антифонт, был первым психотерапевтом в истории: в V веке до н. э. он вёл практику лечения всех болезней словами и мягким приведением собеседника к желаемой точке зрения, и добился такого успеха, что его имя упоминается в «Жизнеописания десяти ораторов», приписываемой Плутарху, и в «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонта. К нему приходило так много людей с разных концов эллинистического мира, что это стало для него стрессовой нагрузкой, и он решил прекратить свою деятельность. Слишком велик был успех, слишком высок спрос, слишком большим было и давление. Сейчас мы бы сказали, что он столкнулся с выгоранием (Maslach, 1982).

Софисты были, по сути, первыми великими эпистемологами-конструктивистами. Говоря словами Протагора, они считали человека «мерой всех вещей». Их великим соперником и оппонентом был Платон, предложивший вместо этого философию «абсолютных истин».

В Древнем Риме риторика и ораторское искусство считались одними из самых благородных и сложных дисциплин, которые мог развить человек. Однако же именно из Рима христианство и платоновская философия начали устанавливать свою гегемонию в культуре и познании. Прагматическое знание превратилось в знание догматическое. Платоновский абсолютизм и христианский монотеизм стали ключами к познанию и основами нравственности.

Тема данной книги – гипнотерапия без транса – берет свое начало в исследованиях, посвященных использованию коммуникации в качестве инструмента терапевтического изменения. Первыми представителями этого подхода были софисты; школа Пало-Альто продолжила исследование этого вопроса. Пол Вацлавик, самая яркая звезда на этом исследовательском небосводе, в 1967 году опубликовал книгу «Прагматика человеческой коммуникации», которая стала «библией» для всех тех, кто хочет использовать коммуникацию как инструмент для изменений в психотерапии и за ее пределами.

В этот момент читатель может спросить: «Почему же мы говорим о гипнотерапии без транса, а не о прагматике коммуникации?» Чтобы объяснить это, необходимо сделать шаг назад. В 1930 году самый известный гипнотизер прошлого века Милтон Эриксон написал статью, которая стала основой того, что впоследствии трансформировалось в концепцию гипноза без транса. В статье Эриксон говорит о непрямых внушениях, утверждая, что они работают настолько лучше, чем прямые внушения, что сам Эриксон в завершающем периоде своей карьеры психотерапевта давал предписания и реструктурирования, используя все меньше прямого гипноза и все больше применяя гипнотический язык и суггестию.

Таким образом, современная гипнотерапия без транса является результатом синтеза двух традиций – школы Пало Альто и эриксоновского подхода. В 1974 году Пол Вацлавик опубликовал книгу «Изменения. Принципы формирования и решения проблем». Неслучайно она стала единственной книгой, к которой Эриксон написал предисловие: это говорит о том, насколько он ее ценил. В 1977 году Вацлавик выпустил книгу «Язык изменений», в которой более подробно проанализировал характеристики гипнотического, суггестивного и риторического языка, а также впервые показал, что именно этот тип языка обращается к нашему древнему мозгу. В те же годы появились первые исследования в области нейронауки. Значительный вклад в исследования внесла работа Майкла Газзанига, в которой были представлены самые передовые исследования функционирования мозга. (Gazzaniga, 1999). Идея заключалась в том, что наш мозг имеет два полушария, одно аналоговое и одно логическое. Можно сказать, что Вацлавик продемонстрировал, что суггестивный язык, вызывающий ощущения и наполненный перформативными приемами, мобилизует правое полушарие, активизируя более эмоциональную и более архаичную часть нашего мозга.

Современные нейронауки говорят уже не о двух полушариях, а о пирамидальной структуре мозга (Koch, 2012; Lindquist et al., 2012; Berridge, Kringelbach, 2015; Davidson, 2012), которая делится на три части. Древняя кора – самая древняя часть, где происходят все механизмы немедленного бессознательного реагирования на уровне первичных эмоций (страх, удовольствие, боль, гнев) (Nardone,2019). На этом уровне наш организм реагирует на внешние и внутренние стимулы за миллисекунды, используя перцептивно-эмоциональную систему, которую гарвардский ученый Дэниэл Деннетт (2017) называет «умениями без понимания». Он утверждает, что происходящего на этом уровне вполне достаточно, чтобы жить счастливо; эти реакции можно считать нашими наиболее эффективными адаптивными механизмами.

Сразу над древним мозгом располагается средний мозг, ответственный за осуществление многих важных психомоторных функций, и лимбическая система, которая связывает средний мозг и конечный мозг, то есть кору головного мозга. Последние исследования показывают, что самые важные изменения в человеке происходят только под воздействием сильного опыта на уровне древнего мозга (LeDoux, 2002; Nardone, Milanese, 2018): все, что делается на уровне среднего мозга и на уровне коры головного мозга, мало влияет на адаптивную систему первичных эмоций.

Использование суггестивного, эвокативного (вызывающего образы и ощущения – Прим. пер.) и перформативного языка напрямую стимулирует наиболее архаичную часть нашего мозга, потому что в этом случае активируются первичные эмоции и запускаются механизмы, которые находятся ниже уровня осознания (Nardone, 2015).

В нашей области, психологии, всегда считалось, что мышление и познание – это Олимп наших знаний; нейронауки же показывают, что более 80 % деятельности нашего мозга происходит вне уровня сознания (Koch, 2012). Таким образом, сознание не обладает всей той силой, которую ему приписывали на протяжении тысячелетий. Напротив, чаще всего, когда оно хочет «вмешаться» в первичные эмоции, оно изменяет их и создает конфликт, который порождает дисфункциональные реакции.

Гипноз без транса – это то, что достигается путем изучения и использования суггестивного языка, который воздействует непосредственно на самые древние части нашего мозга, стимулируя «умения без понимания». Приведем несколько ярких примеров: мгновенная влюбленность, как удар молнии, случается в течение 16–32 тысячных долей секунды. Я вижу этот взгляд, эту улыбку, это чувственное движение и – бам! – я полностью покорен. Это пример мощнейшего суггестивного эффекта. Другой пример мы привели в начале книги, когда упомянули оратора, которому нужно выступать перед большой аудиторией. Представьте на минуту, что оратор – это вы. Вы приходите, занимаете место, готовы начинать. Тем временем, все люди в зале продолжают говорить и даже не видят вас. Обычно ораторы пытаются разрешить ситуацию тем, что берут микрофон и просят присутствующих занять места и начать слушать. Как правило, эта попытка оказывается провальной. Если вместо этого начать смотреть на всех слушателей, то через несколько мгновений они сядут и начнут смотреть на оратора как завороженные. Так оно и есть: они заворожены суггестией.

Суггестия: неизведанная область

Чем суггестия отличается от гипноза? В гипнозе мы имеем воспроизводимое и измеряемое изменение способа восприятия субъекта и даже вариации его реакций, то есть мы можем воспроизвести условия, которые вызывают эти изменения, и измерить электроэнцефалографические волны во время гипнотического состояния. В состоянии суггестии этого не происходит: нет никаких изменений электроэнцефалографических волн и не существует стандартной процедуры для наведения состояния суггестии.

Изучение гипноза по критериям, разделяемым научным миром, позволило известному профессору Стэнфордского университета Эрнесту Р. Хилгарду сформулировать строгую шкалу гипнотической внушаемости (Weitzenhoffer, Hilgard, 1959). Заметим, что Хилгард использует термин «внушаемость», что является ключом к решению дилеммы: именно внушение создает гипноз. Действительно, что происходит во время индукции транса, если не тот факт, что с помощью процедуры внушения гипнотизер вводит субъект в измененное состояние сознания, которое и есть гипноз? Без суггестивной коммуникации и внушаемости субъекта феномен гипноза просто-напросто не возникает. И на этом всё не заканчивается: как только гипнотическое состояние достигнуто, и если мы хотим вызвать определенные ощущения у загипнотизированного человека, нам снова нужно использовать суггестию, т. е. лингвистические формулы, вызывающие то, что мы хотим произвести в ощущениях субъекта.

Таким образом, коммуникация, создающая внушение, является одновременно средством для наведения транса, и инструментом, позволяющим нам давать указания в измененном состоянии сознания, в котором восприимчивость субъекта расширена и более доступна для ощущений. Подводя итог, можно сказать, что для наведения гипноза нужны суггестия и внушаемость, в то время как суггестивные явления не зависят от гипноза и могут происходить без пребывания субъекта в этом измененном состоянии сознания. Способность суггестии влиять на человека всегда восхищала в той же степени, в какой и пугала. Откройте словарь или поищите в интернете, что означает термин «внушение», и вы увидите ужасающее определение:

«коммуникация, способная завладеть волей человека». Как сообщает Г. Бельфиоре (1918), один из самых выдающихся исследователей гипноза и внушения, Калиостро был приговорён к пожизненному тюремному заключению за свою демоническую способность овладевать волей других людей. Внушению приписывается темная сила, от которой нужно бежать как от чего-то магического, эзотерического. В действительности же, как уже говорилось, суггестия – это феномен, изучаемый психологией, хоть эти исследования забыты и мало принимаются во внимание критиками. Социальная психология, однако, внимательно изучает этот феномен в связи с массовым внушением, «эффектом толпы». Лебон описывает эффект толпы как явление, при котором все индивиды в толпе ориентированы в одном и том же направлении, как если бы они были загипнотизированы; на самом же деле, они находятся под действием суггестии. Внушение, которое действует в эффекте толпы, объясняет то, почему банковский служащий, абсолютно спокойный человек в течение недели, в воскресенье превращается в агрессивного монстра, когда он находится на стадионе вместе с другими фанатами. Суггестия – это стимул, который достигает древний мозг напрямую, обходя сопротивление сознательной воли и активируя чисто эмоциональные реакции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В итальянском языке есть два глагола – persuadere и convincere – которые переводятся на русский язык как «убеждать». Под первым имеется в виду «мягкое приведение собеседника к желаемой точке зрения с помощью инструментов коммуникации», в то время как второе означает «победить с помощью аргументов». В данной книге автор используют глагол persuadere, говоря об искусстве убеждения, задействующего эмоции – Прим. пер.

Вернуться

2

Giorgio Nardone: come superare le vertigini e la paura dell’altezza (www.giorgionardone.com/video)

Вернуться

3

В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, а также в послевоенный период, группа ученых, возглавляемая Грегори Бейтсоном и разделившаяся впоследствии на различные исследовательские группы, сформулировала «интеракционистскую перспективу». (Watzlawick, Weakland, 1977). Она основывалась на идее о том, что любое наблюдаемое явление рассматривается как продукт постоянного взаимодействия между неизбежными факторами, такими как взаимное и циркулярное влияние между индивидуальными, межличностными и социокультурными аспектами. Практически все прикладные науки и дисциплины испытали на себе положительное влияние этой методологии, основанной на «круговой причинности» между факторами, действующими в рамках того или иного явления. Кроме того, эта перспектива позволила примирить западную традицию знания с восточной (Capra, 1989; Jullien, 1996) и способствовала взаимодействию между качественными и количественными исследованиями.

Вернуться