Александр Родченко
Опыты для будущего
Дневниковые записи, статьи, письма и воспоминания

* * *

© Архив А. Родченко и В. Степановой, 2025

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

* * *

Книга жизни

А. М. Родченко. Из цикла «Гравюры-чертежи». 1921

Впервые дневниковые записи, статьи, письма и воспоминания Александра Родченко были опубликованы в отдельной книге более сорока лет назад[1]. Дочь художника Варвара Родченко, талантливый художник-график, свою жизнь посвятила возвращению в искусство памяти своих родителей – Александра Родченко и Варвары Степановой после лет забвения, связанных с критикой «формализма» в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Она устраивала выставки, мечтала об издании монографии. В 1980-е годы всё еще было важно утвердить место Родченко как одной из крупнейших фигур из истории советского искусства, дизайна, фотографии. Было важно, чтобы художника не забыли, чтобы не считали «чужим», «несоветским», чтобы знали о его достижениях и месте в истории искусства. Для той первой антологии текстов Родченко его дочь подбирала как тексты самого художника, так и воспоминания о нем, чтобы раскрыть его творчество с разных сторон.

В начале 1970-х историк русского авангарда Селим Омарович Хан-Магомедов только-только завершил фундаментальную монографию о Родченко для итальянского издателя Джанджакомо Фельтринелли[2]. На материале этой монографии и своих статей для журнала «Техническая эстетика» он подготовил обширное предисловие к тому первому сборнику текстов. Получился обзор творчества Родченко: от юношеских мечтаний, композиций начала 1910-х в духе символизма и графики журнала «Мир искусства» – к первому послереволюционному пятилетию, когда художник буквально ворвался в круг мастеров русского авангарда со своими радикальными экспериментами в живописи и пространственных конструкциях. Короткое представление художника для той книги написал искусствовед Г.А. Недошивин, прекрасно знавший работы Родченко как зам. директора Государственной Третьяковской галереи [далее ГТГ. – Примеч. ред.] в 1955–1957 годы. Своим авторитетом Недошивин должен был подтвердить значимость Родченко для советского искусства и важность книги, выпускаемой издательством «Советский художник» в рамках серии подобных публикаций о художниках 1920-х годов.

С середины 1980-х годов выставки с участием живописных, графических, фотографических и дизайнерских работ Родченко проходят почти ежегодно, в разных объемах, составах, с разными названиями, в разных городах и странах. Словосочетание «русский авангард» утвердилось повсеместно. Понадобилось новое, расширенное издание текстов Родченко как источник материалов для искусствоведов, художников, студентов. И Олег Мельников, директор издательства «ГрантЪ», согласился участвовать в новом проекте[3].

Осенью 1991 года в ГМИИ им. А.С. Пушкина открылась крупнейшая выставка работ Родченко и Степановой к столетию со дня рождения художника. Захотелось показать не только важнейшие периоды творчества Родченко, дать прочитать его комментарии к своим работам, но и ввести читателя и зрителя в индивидуальный опыт творчества и жизни. В архиве художника сохранилось немало разрозненных листков с набросками текстов, иногда незавершенных. Почти постоянно, с небольшими перерывами, он вел дневник. Благодаря записям можно было попытаться восстановить внутреннее состояние Александра Родченко в тот или иной период его жизни. И впервые этот корпус дневниковых записей удалось опубликовать в 1996 году.

Нынешнее издание спустя три десятилетия продолжает тот предыдущий опыт и дополняет его. Для Родченко личная жизнь, переживания, занятия искусством и педагогика, теория и придумывание нового – всё это есть прежде всего творчество. Степанова заметила однажды в дневнике, что несколько лет работы в ИЗО Наркомпроса в 1918–1920 годы в художественно-производственном подотделе, потом в Музее живописной культуры не сделали из него чиновника. К своим обязанностям он относился неформально и старался даже в рутину внести какие-то новшества. Днем он «служил», а вечерами и ночами писал картины: «Проекции плоскостей», «Концентрация цвета и форм», «Линиизм» и другие.

Жизнь и искусство – единые звенья судьбы. Он признается в письме дочери в годы войны, что единственное, что он не ограничивал в своей жизни, – это творчество. Его тексты – это отражение того же постоянного процесса. В один период жизни это – непрекращающееся удивление и познание мира живописи как универсальной модели мироустройства, проектирование нового мира. В другой – желание ухватить быстротекущую историю средствами фотографии и творческая рационализация жизни. В третий – попытка понять и оценить друзей, эпоху.

И в этом ценность записей для теории и истории искусства. Потому что, формулируя свою авторскую концепцию, Родченко затрагивает и универсальные проблемы искусства: взаимоотношение цвета и формы, пространства и структуры, закономерности организации композиции или конструкции, материала и формы. Описание этой внутренней «кухни» творческого процесса необходимо для современных художников, искусствоведов и педагогов, потому что многое в современном искусстве создается путем переосмысления науки и технологий.

Историю своего творчества рассказывает сам художник, попутно касаясь и вопросов теории.

Книгу статей, воспоминаний и дневников Родченко нужно рассматривать в паре с текстами Варвары Степановой, изданными ранее[4].

Тексты Родченко отличает своя особая, авторская манера.

Это не жанр статей или монографий.

Можно выделить несколько типов текстов Родченко. Во-первых, это дневники. Но формат этих дневников не совсем обычный. Это запись внутреннего состояния, своего рода письма к самому себе. Описание творческих задач превращается в «корабельный дневник». В формате дневника он пишет и воспоминания. В эвакуации во время Великой Отечественной войны есть характерная запись в дневнике:

«Задача двойная, начать писать незаметно воспоминания и писать, что сейчас имеется. Не знаю, удастся ли это или нет, но что-нибудь получится, если аккуратно писать каждый день».

Многие статьи Родченко напоминают по формату и личному обращению письма. Письма Родченко из Парижа редакция журнала «Новый ЛЕФ» опубликовала в 1927 году как яркий литературный материал путевых заметок. В таком жанре написана знаменитая статья о современной фотографии – «Пути современной фотографии» 1928 года: объяснение сотруднику ЛЕФа Борису Кушнеру, для чего надо менять художественные приемы фотографического видения.

Как письмо в редакцию журнала «Советское фото» написан текст «Крупная безграмотность или мелкая гадость», ответ на обвинение в плагиате.

Оба жанра: и дневники, и письма – объединяют в себе особое доверительное, личное отношение к читателю.

Третий тип текстов Родченко – это жанр воззвания, манифеста, лозунга. Привычный для искусства авангарда ХХ века жанр. И подобные тексты тоже есть у Родченко – статьи-воззвания, обращенные к художникам-бунтарям в разделе «Искусство» газеты «Анархия», лозунги для студентов своей мастерской во ВХУТЕМАСе, манифест группы конструктивистов «Кто мы».

Каждый период жизни художника отмечен принципиальными и неповторимыми текстами: ранние письма возлюбленной Варваре Степановой; взрыв революции в искусстве и изложение авторской системы Родченко; годы конструктивизма: учебные программы, статьи; стройки первых пятилеток в зеркале массовых изданий и фотографий; военные и послевоенные годы, представленные дневниками.

В отличие от предыдущих изданий в эту книгу включен обширный раздел текстов о фотографии. Часть публиковалась в журналах «Новый ЛЕФ» и «Советское фото», часть приводится по рукописным наброскам. Оценки Родченко своих работ, анализ работ коллег важны для понимания процессов развития фотоискусства в ХХ веке.

В самый разгар творческих поисков мастеров русского авангарда – в 1920-е и 1930-е годы – Родченко подчеркнуто документально точен в своих текстах. Он предельно откровенно ведет записи, фиксируя свое сиюминутное состояние, мгновения зарождения идей. Этот миг перед бумагой – часть творчества. Он недоволен собой, если день прошел безрезультатно для искусства или без единой написанной строчки. Он радуется усталости от работы – и от живописи, и, думается, от напряженных попыток фиксировать происходящее в его душе…

Записи Родченко почти всегда только о том, что происходит внутри личности художника. Это – корабельный дневник капитана, который ведет свое судно в неизведанное море искусства. И в самые напряженные моменты, в моменты взлета мысли на гребне волн, мы ощущаем и это предчувствие истины, и вечную загадку рождения искусства, и попытки сознания прорваться за барьеры, стены общепринятого знания. А в другие моменты – когда его корабль как бы проваливается в бездну – одиночество, тоска, безнадежность, бездеятельность.

Читая этот дневник, замечаешь, насколько тонок тот душевный мир, в котором живет художник. В какой-то момент он ясно представляет картину развития искусства, он осознает свой путь и место своего творчества. Всё это как бы откровения, шаги его человеческого опыта, проходящего через искусство.

Оттого что этот корабельный дневник правдив и достоверен, возникает надежда на то, что слова художника, когда-то написанные им на бумаге, окажутся не просто иллюстрацией к его картинам, проектам или фотографиям. Слова эти помогут увидеть, представить, ощутить душу человека. Все мы живем в общем мире, и каждый из нас, наверное, просто какая-то новая грань для другого…

Глава 1
В Лабиринтах Короля Леандра Огненного
1911–1916

«И вот искривленный горбун в узловатых движеньях мне принес на звенящем подносе письмо… Бедные комедианты окружили меня, кланяясь… Старые короли ноги закрыли мне мантией…

Черная Пифия!.. во мне дерзость желания сорвать одежды твои, сердце твое обнажить и кричать о безумстве до черного ужаса.

Искусство – это божество и божество жестокое, мрачное, мстительное и коварное, и властвует над ним Дьявол…

Но я должен победить Дьявола, ибо я по силе не уступлю ему…»

(Из письма к В.Ф. Степановой) 1915

А.М. Родченко в Казани. 1915

Родченко родился в Петербурге 23 ноября 1891 года в семье театрального бутафора Михаила Михайловича Родченко и прачки Ольги Евдокимовны Палтусовой. У него был старший брат – Василий. После смерти отца, в 1909 году, семья переехала в Казань. Родченко поступил вольнослушателем в Казанскую художественную школу, так как не имел свидетельства о среднем образовании – он окончил только четыре класса церковно-приходской школы.

Он увлекался зоологией – переписывал названия бабочек в отдельную тетрадь под названием «Сборник». Потом туда же выписывал понравившиеся ему стихи и фрагменты из Пушкина, Лермонтова, Некрасова и Белинского, Данте, Виктора Гюго и Бодлера, Блока, Брюсова и Бальмонта, афоризмы Оскара Уайльда, пьесы и романы Кнута Гамсуна. Он жил в мире странном, где грезы об искусстве и любви переплетались, иногда как бы затягивая полупрозрачной пленкой мир реальный. Эпоха символизма в литературе, поэты и художники Серебряного века.

Время юности, надежд, переживаний, тоски, ожидания и желания встреч, жажда понимания. Он одинок, страсти кипят внутри его невысказанного «Я».

И те движения, которых он ждет от других по отношению к себе, – он никак не решается сделать в их сторону сам. В этот юношеский период к нему приходят самые разнообразные идеи и мысли. Идя по жизни, он в конце концов настраивает свою «антенну» так, что принимает «волны», адресованные уже только непосредственно ему.

Обо всём этом мы знаем, потому что есть дневник Родченко, а также написанные много позже, сорокадевятилетним художником, «Автобиографические записки». Конечно, ранний дневник 1911–1915 годов отражает не всю жизнь, да он и не для того писался. Сам его автор однажды заметил, что, когда жизнь идет спокойно и ровно, когда нет настроения безвыходности и отчаяния, – в эти дни не появляется ни строчки… Он пишет тогда, когда не знает, как выйти из лабиринта своей судьбы…

Интересно, что ко времени своего детства в театре на Невском проспекте в Петербурге Родченко возвращается почти в каждый период своей жизни. Есть отголоски детства в его юношеских стихах и письмах; есть неожиданно всплывшие в памяти сцены детства у зрелого художника, новатора 1920-х годов; занимаясь фотографией, Родченко пишет поэтическую автобиографию «Черное и Белое», где снова мысленно возвращается в период конца XIX – начала ХХ века, но уже в каком-то ином, как бы со стороны увиденном ракурсе.

Выходом из лабиринта оказывается для Родченко встреча с Варварой Степановой. Мы знаем об истории их любви, наверное, только из писем друг к другу. Потому что в разговоре с близкими они об этом редко упоминали. Писали в анкетах, что познакомились в Казанской художественной школе. (А официально они поженились только в 1941 году в Молотове во время эвакуации.)

Неизвестно точно, как и у кого они встретились впервые. Известно лишь, что Дмитрий Фёдоров[5], первый муж Варвары Степановой, также учился в Казанской художественной школе, окончил архитектурное отделение, строил дома. Встреча Александра и Варвары произошла в конце 1914 года, а с 1915 года уже в письмах разворачивается этот роман. Но Родченко всё еще жил в это время в Казани, а Степанова – сначала с родными в Костроме, а потом – в Москве… И хотя реальная обстановка жизни всё время менялась, постоянным был «Лакированный замок» в стране не то Канзенье, не то Рехвилии, не то Медьоне, где жил в 1914–1916 годах король Леандр Огненный со своими слугами, и черный карлик приносил ему на подносе письма от возлюбленной…

А.М. Родченко. Виньетка. 1914

Автобиографические заметки

1.

Отца я начинаю помнить с Петербурга, когда на какой-то речке или ручье, на корточках, на доске, положенной через этот ручей, пускал кораблики. Они уплывали, и я тянулся за ними. Мать, я помню, сказала:

– Упадешь!

А отец ее остановил:

– Пусть что хочет делает. Упадет – будет знать, а я вытащу.

Хотя я всё это слышал, но, не зная, что значит упасть в воду, я тянулся, тянулся и… упал. Это было так страшно: брызги, мой крик, испуг. Очухался дома. Меня нес отец и смеялся.

Это оставило след и памятно на всю жизнь… Я понял, что такое отец и вода.

А.М. Родченко. Автопортрет. 1911

Правда, это меня не отучило от воды; наоборот, воду я с тех пор любил во всех видах, и любимая игра была – налить во что-нибудь воды и делать кораблики.

Может быть, это Петербург воспитывал. Кругом каналы и корабли.

Отец выбрался в Петербург из деревни Уварово Смоленской губернии, Вяземского уезда, Городищевской волости.

Семья состояла из деда, бабушки, 11 сыновей и одной дочери. Изба была черная, то есть печь без трубы, и когда топилась печь, дым стлался по потолку и выходил из двери.

Сыновья по мере вырастания уходили из дому, кто куда, так как земли было мало, а денег не было – дед был бедняк.

Отец рассказывал, что чай пили так: сначала пили родители, при этом дед доставал с божницы стакан, мутный от времени, и наливал чай. В стакане лежали кусочки старого лимона, который ему присылали уже жившие в городах сыновья, а так как это было редко, то он пил со старым. Когда родители звали ораву, с полки каждому давали микроскопический кусок сахару. Они пили чай так – с хлебом, а когда кончали, клали сахар за щеку и бежали на двор.

В деревне жил помещик Якундин, холостой и одинокий, и дед был еще крепостным.

Этот Якундин путался с сестрой деда, и она ему родила 14 человек детей, из них только одна девочка.

Дети по мере вырастания усыновлялись им и занимались каким-нибудь хозяйством, как например, кузнечным, столярным, слесарным и т. д. и, женившись на крестьянках, строили себе домики и жили тут же. Таким образом, образовался завод сельскохозяйственных орудий.

•••

Один из них, из младших, был взят в армию. Как усыновленный, он считался дворянином, но не совсем себя им чувствовал. Отбывал он повинность простым солдатом, но в Семеновском полку в Петербурге, а потому по воскресеньям заходил к нам, и я любил носить его тесак.

Он был высок ростом и курносый.

•••

Итак, мой отец ушел чернорабочим на строившуюся тогда железнодорожную ветку. Продвигаясь по направлению к Петербургу, постепенно обтесывался и даже научился от мастера читать и мало-мальски писать.

Добравшись в Петербург, отец поступил рабочим в кондитерскую. Он дослужился уже до помощника кондитера, как случился скандал, который окончился крахом кондитерской карьеры: поссорился с хозяином и пустил в него гирей; гиря не попала в него, а в огромный сломанный аквариум. После этого его никуда не брали. Пришлось сделаться дворником, официантом и даже натурщиком.

Отец был хорошо сложен, у него были красивые руки и небольшие ноги, хорошо развитая мускулатура.

Натурщиков брали во дворец какой-то. Они стояли в трико, напудренные, со щитами, мечами и копьями у балюстрады лестницы при входе; стояли неподвижно в позе – час при начале бала и час при отъезде. За это им хорошо платили, но отец говорил, что он шел туда, только сильно нуждаясь, – было это ужасно противно и издевались дамы, которые веером раздражали некоторые места, так что приходилось закрывать их щитом, если он был.

От такой жизни отец стал пить и играть в карты. В один из лучших дней его жизни он сделался камердинером молодого графа Пушина. Пушин имел холостую квартиру, лакея, повара, горничную, а отец вел всё его холостое хозяйство, и, по его рассказам, граф относился к нему очень хорошо.

Отец тоже ездил в рестораны кутить, а за соседним столом сидел граф, и когда ему приносили счет, он его направлял «к тому господину», то есть к отцу.

Вместе охотились. Отец очень любил охоту. Но всё это кончилось трагически. Граф влюбился в шансонетку и хотел на ней жениться, ему это не позволили… и он застрелился.

Опять отец не у дел. Чем он еще занимался, я не знаю. Но, по-видимому, много чем. Мне он не рассказывал, так как я был молод очень, когда он умер.

Всё это я слышал, случайно присутствуя при его рассказах.

Ему было 25 лет, когда он имел кое-какие деньги и женщину – какую-то немку-экономку. И как-то раз у товарища на окраине увидел девчонку 15 лет – мою мать.

•••

История моей матери теперь уже мало известна, а при ее жизни не догадался расспросить. Были староверы, имели стеклянную торговлю где-то в Олонецкой губернии; один из братьев Палтов или, как мать говорила, Палтусов, был дед мой. Он служил во флоте двадцать пять лет и жил в Кронштадте в казармах вместе с женой и детьми – Анкой и Ольгой, моей матерью…

В какую-то Турецкую войну его корабль разбило, и он плавал три дня на обломке, пока подобрали. После этого он, как инвалид, работал на пороховом заводе, но вскоре умер, и бабушка осталась с детьми без средств. Бабушка ходила по стиркам, а мать моя нянчила детей, а потом тоже сделалась прачкой. А Анна, как старшая сестра, стала проституткой. Вся история предков моей матери на этом и кончается.

Может быть, по дороге что-нибудь еще выплывет.

•••

Всегда, как я себя помню, чувствовал какое-то одиночество; например, в клубе в Петербурге; помню себя бродящим по пустым залам и комнатам, где по утрам еще не убран мусор после балов; пустые коробки из-под конфет, бумажки, серпантин, обрывки лент, изломанные бонбоньерки. Помню, уборщиц нет, раннее утро, запах табака, пыли, духов.

Раннее неяркое петербургское солнце ложится слабыми пятнами на паркет, и вот я один почти во всём клубе.

Я рано встал, дома все спят. Спустился по лестнице на сцену, а со сцены в зал. Стулья сдвинуты в одну сторону для танцев.

Мне нужно всё обойти и посмотреть. Иногда нахожу что-либо интересное: коробку, флакон из-под духов, иногда несколько конфет в коробке и так далее.

Это добыча утра – моя добыча.

Потом приходят уборщицы, и я удаляюсь на сцену. Со сцены балкон на Невский. Капает с крыши, тает. Весна. Смотрю на мокрую улицу…

Все на улице куда-то спешат.

•••

На комоде горит керосиновая лампа. В квартире нет никого, кроме меня. Мать и отец в театре, брат часто гуляет. Я один; мне, наверно, семь-восемь лет.

Лампа не на столе, а на комоде: это чтобы я не уронил и не устроил пожара.

Тихо и скучно.

Кругом ведь никто не живет. Наша квартира казенная, и она одна над сценой театра[6].

Идти некуда и не к кому. Идти на сцену нельзя – мать не велит: там могут задавить во время смены декораций.

А скучно… Что делать?..

Играть нечем и не интересно одному. Сижу на диване и смотрю на лампу. Но она так скучно горит, и кажется что-то безотрадное от ее света…

Остается фантазировать и искать в висящем полотенце или мочалке тело покойника, а в темных углах – сидящих чудовищ.

А что завтра делать?

Встать рано и, спустившись на сцену, а с нее в зал, бродить по пустым комнатам, еще не убранным, в одиночестве.

Мало кто живет при театре, только сторожа и уборщицы, но их дети не могут ходить по театру…

Значит, опять один.

Двора нет, есть лишь сад. Огромный сад. Где зимой тоже июнь.

А.М. Родченко. Фигура в кимоно. 1912

А отец и мать еще спят. Жизнь начинается в театре с 10–11 часов.

Игрушки… Их нет. Отец их не дарит. Отец делает бутафорию. Бутафор – для отца это было высшее достижение: из неграмотного и безземельного крестьянина, железнодорожного рабочего до бутафора.

•••

Вспоминаю, как в Казани, когда мне было лет 14, я забирался на крышу летом и писал дневник на маленьких книжках, полный грусти и тоски от неопределенного своего положения, хотелось рисовать учиться, а учили на зубоврачебного техника…

Возможно, что я писал и о том, что встал в восемь часов, в девять пошел в мастерскую, а в пять пришел и обедал. Дневник не сохранился. Есть дневник, когда я был в художественной школе, полный болтовни о женщине и живописи… Но он мало интересен и в нем мало фактического материала.

1940

Между огней

Из дневника 1911–1915 годов

Я с детства вырос одинок
И кто-то мукой напитал
Мой окровавленный цветок
Я жил и ждал, и всё искал
Чего-то ласково-святого
Как вдохновенья неземного
И я устал…

А.

1911

Неужели мои записки есть оправдание моего существования? Неужели они пишутся для того, чтобы после моей смерти они не осудили меня худо?

Портрет, когда я начал писать портреты, я только тут понял, что есть живопись, и тогда понял портреты, написанные художниками. И тогда понял жизнь самих людей, и понял, что есть человек…

А.М. Родченко. Рисунок из дневника. 1911

«Во время бессонных ночей, во время болезни, в моменты одиночества, когда ясно чувствуется бренность всего земного, человек, одаренный фантазией, должен обладать известной силой духа, чтобы не пойти навстречу призраку и не заключить скелета в свои объятия».

Делакруа

Теперь я понял, что для художника, и особенно для ученика, должны на первом плане стоять работа и он должен передать [натуру] и наиболее реально и точно, не обращая внимание на технику и материалы. И главное, – работы товарищей и их советы…

Недаром же великие мастера, как Руссо, замучивали свои работы, но он добился этим трудом правды… Или Леонардо да Винчи умер с сознанием, что Джоконда еще не окончена…

…Сколько лет надо писать всё только тщательно, терпеливо, подробно, всё, всё, и этюды и рисунки… И только тогда работать, не нуждаясь в моделях, как Бёклин, Коро.

«Кто столько лет изучал действительность с терпением и сосредоточенным вниманием, кто обогащал свою фантазию ежедневно созерцанием живой природы, тот мог, наконец, позволить себе писать не определенные пейзажи, а скорее ароматы природы, сущность вещей, мог освободиться от всех отягчающих земных придатков в своих виденьях и отражать только свою душу».

(Из истории живописи XIX века, Мутер)

8 ноября

Я только что пришел с бала, с нашего бала. Весело! страшно весело! Игры, танцы, закуска, русские танцы и песни… Нынче я пробовал играть… Но увы, мне это не доставляет ничего. Русские танцы, которые исполняли, во мне возбуждали зависть, мне хотелось самому поплясать, да так, чтобы все ухнули… Но я сидел в углу дивана и смотрел на них. Пробовал петь песни, но опять напрасно, и ушел… Столько веселья, а я злюсь, я люблю ее…

И сколько я уже любил, но дойдя до точки, я уходил во тьму вечно одинокий, разочарованный…

Дальше… Мимо, мимо…

«Спорьте, заблуждайтесь, ошибайтесь, но ради Бога, размышляйте!»

Лессинг

7 декабря

О чем писать?.. О том, что мучаюсь вновь я над рисунком, хочу дать правду, но и точить рисунок, хочу, чтобы мой рисунок никому не нравился и чтобы все удивлялись ему… Я хочу, чтобы сам я был доволен им вполне… Еду в Питер и Москву. Опишу всё на память… Пока мечтаю о Третьяковке, о новых людях, о картинах…

8 декабря

…Нужно зубрить, зубрить.

На улицах я всем завидую. Один… Один… Понимают ли люди, что значит это слово.

Нужно окончательно решить: или заниматься вовсю, если сдавать, а нет – так нет, и думы прочь[7].

На всём столе разложены книги, алгебра, геометрия, тетради, задачники, нужно учить, но я сколько ни читаю, сколько ни долблю – пустота, пустота… И что же, читаю «Дневники горничной» Мирбо, а как услышу шаги – прячу, ну что за комедия!..

11 декабря

…был в публичной библиотеке, читал «Сатирикон», прекрасный журнал. Так и хочется в нем принять участие. Или хотя бы в каком-нибудь журнале…

Сегодня воскресенье, у меня собрались Паня, Яша; играли в карты. Был Борис, говорили о моей экскурсии в Москву и Петербург…

12 декабря

…Я схожу с ума от радости и дум!

…В мастерской вдруг слышу сзади голос Китаевой[8]: «Родченко, хотите посмотреть Джон-Бёрнса[9] открытки, они, наверное, Вам понравятся?» – …Я иду и смотрю, посмотрев, благодарю и ухожу… Почему вдруг звать меня? Неужели она любит меня…

17 декабря

И единственно, что хочется еще мне читать – это лучшие стихи новых поэтов, всемирно известных: Оскар Уайльд, Гамсун и др…

20 декабря

Получил за дневные – 1 премию и за вечерние одну, за эскизы III. Анта Китаева заговорила со мной…

Из записной книжки

Экскурсия. В поезде. Я еду в Москву, вагон трясет, качает…

Еду вместе с ней (Антой). Мы говорим на площадке, мерзнем, но всё-таки стоим и говорим без конца. Она читает свои стихи…

Москва… Музеи… Выставки… Затем Петербург…

1912

10 февраля

Я придумал собираться у Русакова[10] (один из наших учеников, мой товарищ). Устраивать вечера литературные по субботам, читать рассказы, стихи, пить чай и делать наброски.

…Мы вчера пригласили барышень. Я – Тамару[11]… Я провожал ее домой и говорил, что я еду летом в деревню…

1 марта

Как мне нравится всё японское… У Тамары так много разных вещей. И она сама похожа на японское… Такая же стройная, гибкая и нежная как акварель и неуловимая…

4 марта

Вчера я был у нее и ходил с ней в церковь.

…А потом [она] сказала:

«Благодарю Вас за Ваше моление обо мне».

22 марта

Устраиваю свою комнату. Повесил на стену египетский костюм[12], новый красный фонарь, развесил этюды, эскизы, рисунки…

…И сидя один, я вспоминал Египетский бал. Вспоминал слова Тамары, когда мы шли в красную комнату…

8 апреля

С трех до четырех писал портрет Тамары… Ездили на кладбище, но скоро вернулись – холодно… Вечером я рисовал для выжигания, а Тамара рисовала меня.

17 апреля. Вторник

Вчера Коля[13], смотря мои наброски, сказал: нет, у тебя всюду Анта, Анта…

Тамара как-то сказала: Вы оба такие странные, в вас много общего, вы должны быть вместе…

19 апреля. Четверг

На вечерних [классах] не видел Тамару… Ушел прямо на концерт.

…Был на концерте Кусевицкого[14]. Шестая симфония Чайковского.

…Шествие смерти… Вот она над полем, покрытым трупами, тут на горизонте огромное зарево… Она вся в черном, большая, длинная, зубы оскалены… Руки длинные… Плащ развевается… Коса блестит окровавленная. Из глаз пылкий синий огонь… Идет, идет…

Кровь льется ручьями… Вот она пляшет…

Вьется плащ… блестит коса. Улыбка на устах… Костлявые руки распростерты.

Столько тоски…

Как близок Чайковский!..

Вагнер. Вакханалия.

…Грот Венеры… Вот кровавый грот… Миллион рубинов. Реки крови… Вдали ручей звенит. За столами, уставленными винами полулежат они… Слышу звуки тамбурина. 13 нагих девушек танцуют. Танец любви… Медленные, плавные, страстные движения.

Льется вино… Слышу звуки проходящего судна, где тоже пир. Шумит море… Звенит ручей…

Стоит шум от речей и звона… Вот поют… Молодой звонкий голос… Стих… Визги, звон разбитых чаш… Звук падающих цветов.

Льется из чаш кровавое вино… Гулкий грот… Звенит ручей, шумит море… Танцуют девушки…

21 апреля. Суббота

Вчера опять писал Анту…

Вечером был на концерте. Моцарт, увертюра к «Свадьбе Фигаро». Бетховен, 5-я симфония.

Вот они, мои дорогие звуки. С первого аккорда я в вашей власти, с первого аккорда меня бросило в дрожь… Песнь о судьбе…

Жизнь!.. Какая ты странная…

Рахманинов… Симфоническая поэма к картине Бёклина «Остров мертвых». Славная вещь… Море волнуется, мощное море… Ходят твои волны, с шумом разбиваются о скалы.

Шумят странные деревья. Звучит труба… Плывут ладьи с мертвыми. Свистит ветер… Волнуется море!..

Лядов. Баба Яга… Свистнула она и появилась, помело и ступа… Понеслась… Какая славная музыка… С присвистами, с завываньем, с адским стоном…

Мусоргский. Из Хованщины «Рассвет над Москвой-рекой».

Интересная вещь… Чувствуется утро, тихое, ясное… Восходит солнце… Еще светло… Бурлит вода…

Глазунов «Стенька Разин». Хорошо… Красиво… Но чего-то не хватает. Чего? Не знаю…

Сегодня опять писал Анту Китаеву… Что-то успокаивающее, когда я пишу ее. Всё забыто. Только она и портрет… Она раскритиковала портрет, я сказал: – «Не ищите, в нем ничего нет»…

Приехали академики, Ильин и еще другие смотрели работы и наводили критику…

Я ушел в фигурный класс и делал набросок. Входят туда, Вильновицкая, показывает на меня и говорит: – «Вот автор». Потом мне сказали, что меня назначили в «Ослиный хвост». Что ж, и то спасибо!

24 апреля

…Пишу Анту и, как другие говорят, лучше всех и больше всех похожа…

25 апреля

…Пишу Анту… Вильновицкая просила альбом, я не дал. Почему? Не знаю… Она сказала: «У Вас лучше всех похожа!»

Коля подарил снимок с своего переходного портрета, с подписью «Моему лучшему талантливому другу Шуре новатору живописи от новатора Н. Русакова. 25 апреля 1912. Казань»

27 апреля

Ходили гулять в Державинский сад Коля, Я и Лиза. Скоро она, Анта, уедет. Что я буду делать? Был в школе. На вечерних развесили работы. Про мои рисунки говорят: слишком смело, сумасшедший и т. п. Пускай…

…Сижу дома и приготовляю эскизы. 13 штук… Решил всё… Пускай! Кричат, что я сумасшедший!.. Мимо!.. Я один… Завтра экзамены… Последний день…[15]

28 апреля. Суббота

Были экзамены. По рисунку две первых, по краскам за фигуру Ш и за Анту. Эскизы подавал 13, все вторые… ученикам понравились.

Тамару перевели на портретный…

Вечером будет бал… Мимо!..

Был на балу. Она танцевала, играла, а я стоял один и смотрел.

Пили чай, играли в почту…

Снимались…

1 мая

…Как-то вечером мы с Т. сидели и смотрели на Казанку и закат. Вода, вдали берег и отражения, а на переднем плане дерево и красивый рисунок ветки. Казалось – что-то Японское…

Я сказал: «Я не чувствую своего тела. Кажется, что я могу улететь из него… Где мое тело?.. Я его не чувствую…»

Она сказала: «А я чувствую тяжесть, меня клонит к себе земля – я земная…»

…Зажглись фонари…

«Смотрите, как стало всё смешно, театрально… Закат и фонари…»

<..>

…Как скучна, однообразна, сера наша Русская природа… Как она грустна и молчалива… О чем она тоскует?..

Что она вечно думает… Я вижу этот усталый взор, устремленный куда-то мимо-мимо…

… Каждый листик, каждая травка не замечает тебя…

…У ней свои думы, своя грусть…

И вода, и даже камни…

Настоящий русский человек, он тоже грустен, скучает и не поймешь его никогда… Что в этой душе?

Душе цветка?.. Дерева?..

4 мая

По странному стечению обстоятельств я был у Лисовской в компании. Разговаривали… Она предложила работу у профессора Адлера[16]… Он пишет исторический труд, ему нужны рисунки к нему… Древние орнаменты и костюмы… Работать в университете и с ним… В архиве… Относительно вознаграждения, он не постоит.

Дала адрес. Она едет во Владивосток. Я просил писать, когда приедет в Японию…

У нее висят рисунки цветов Фешина[17] с надписью:

«На добрую память талантливой ученице Лисовской от Н. Фешина»

А.М. Родченко. Фигура. 1915. А.М. Родченко. Портрет Т. Поповой. 1913

5 мая. Суббота

«День белого цветка»

В пользу лиги против чахотки… Я продавал белую ромашку… С ней… С 12 до 4 дня и с 8 до 12 ночи…

В городе оживление праздничное… Кажется весело… Всюду белые платья, цветы… автомобили в цветах… Купите ромашку!!!

Ходят и продают по всем магазинам, кафе…

9 мая. Среда

Сижу и пишу в чулане, холодно. Был Борис, советовал послать осенью свои работы в «Бубновый валет». Чтож, мысль не дурна, пошлю.

25 мая

Работаю с 9 до 3 и с 5 до 9.

Вечером сидели у Адлера, говорили… Я рассказывал о своем прошлом, о кафешантанах[18]… о школе.

У профессора много книг… Он говорит, что у него 300 томов в Петербурге.

27 мая

Он [Адлер] рассказывал об Италии… как там всё хорошо… другое небо, природа, люди в полном смысле живут, они так живут, точно они горят, и разговор такой же быстрый.

А.М. Родченко. Портрет Н. Подбельской. 1913

О Монте Карло…

– Да я бы еще много, где побыл, да вот жена больна…

Спросил, есть ли у меня товарищи…

– Мне почему-то всегда хотелось иметь такого товарища, который бы больше моего знал… А вот большинство – наоборот, хочет повелевать, а не подчиняться.

Наступили сумерки, а мы всё сидели и говорили…

Он сказал: «Ведь как это интересно для художника, создалось такое настроение. Мы совсем чужие люди с вами, а создали какую-то нить, которая так соединяет нас… Вот вы поступите в Академию и, может быть, когда-нибудь вспомните эти сумерки и одинокого профессора».

Я сказал: «Я страшно люблю воспоминания… Да и наверное, их все любят».

– Нет, не скажите. Есть такие воспоминания, которые лучше бы и не вспоминать…

Сейчас я это пишу у него в кабинете… его нет…

30 мая. Среда

Профессор говорит, чтобы я назначил цену за работу, и если она подойдет, то он пришлет письмо, и я буду работать. Я хочу по 2 рубля с листа, если дадут. И я сниму комнату где-нибудь и буду работать.

Я буду жить один… Уже думаю о моей комнате. Как ее обставлю, чтобы было красиво, повешу эскизы… А кровать сделаю похожей на гробницу. Стол покрою белой бумагой.

На столе стоит длинная ваза с белыми цветами…

Я сижу у окна и смотрю… вот желтая рука что-то пишет в толстой книге… Вот мысли летают о своем уютном… А жарко… Собирается дождь… Тучи как грязная вода… Пыльно…

Надо идти, скоро 5 вечера – работать…

1 июня

…У Адлера всегда почти два раза в день сидят студенты. Знакомились. Разные они, некоторые нравятся…

2 июня. Суббота

Проводил профессора в Москву… Он говорит, что может быть, когда приедет в Казань, чтобы ехать в Сибирь, на Урал, возьмет меня с собой работать.

– Денег я вам за это не дам, но повезу, буду поить и кормить.

Расстались очень мило. Он держал мою руку и сказал: «Благодарю Вас за милое отношение ко мне… я постараюсь сделать всё, что можно… письмо пришлю на этой неделе…»

Я столько людей провожал, но ни с кем не был так искренен, ни одного человека не было так бесконечно жаль…

3 июня. Воскресенье

Полет А.А. В.

Вновь встрепенулась Казань. Запылили автомобили, извозчики, конки… Толпы, улицы полны… Как будто встречая иконы… Полет А.А. Васильева… Он одет в белый костюм и английские сапоги. Белая шляпа, лицо бледно… Настоящий англичанин, нос с горбинкой, выдающийся вперед подбородок, трубка в зубах… Затрещал пропеллер, и он взвился в пространство, сильно, плавно…

Я подумал: «Теперь ты забыл о земле, забыл о нашей грязной, пошлой земле! Ты один – герой, заставил удивляться твоей смелости».

И я видел, как бились трусливые сердца зрителей, и они шептали: «страшно» и все думали: вдруг упадет! Все хотели тебе успеха, но также еще больше хотели видеть твое падение. Им хотелось зрелищ… Два раза ты пролетел над головой между солнцем и его на мгновение не было видно в лучах. Спустился ровно, плавно… Волосы его спутались, лицо было потно, но он был доволен…

Я всё ждал письма от Адлера, но его не было. Я лежу в чулане… Тихо… Ночь. Мои грезы, мои работы… Холодный чулан… Ищу комнату!..

12 июня. Вторник

Мою проклятую комнату ломают, переделывают печь…

Мы, может быть, переедем. Я искал квартиру.

Я нашел себе две комнаты и кухню – за 10 рублей квартира… Если да, то перееду. Но, естественно: мимо!

Нашел квартиру…

14 июня. Четверг

Вася[19] утром торжественно объявил: «Ты письма от профессора не получил?» – Нет… «Так ты будешь работать в конторе каждый день с 9 до 2».

Ладно… Не всё ли равно… В 12 ходил к инженеру, получил 3 р., выпил у него стакан чаю, купил «Русское слово» и пришел домой отдать маме полтинник.

Странно… почему всё так делается: работать, работать, надеяться… мечтать, а тут вдруг опять молчание и неизвестность… Поневоле полная апатия и не хочется ничего искать.

Мне не везет, как всегда… работать не хочу… думать не хочу… рвусь, рвусь, чтобы вырваться из дома, жить одному, свободно, легко… Сделал всё, что мог и всё ни к чему… с 9 до 2-х. Да, так и должно, думал я… И уже молчал… и разбирал какие-то бумаги грязные, и клал, и проверял… Не хочется думать… Надоело…

7 июля

Дома – целая история, придется уезжать нам с матерью… Из редакции «Раннее Утро» [пришел] ответ, что посылаем Ваши стихи, которые напечатаны быть не могут… Почему?.. А из «Московской почты» – молчание. Целый день я бегал по городу, искал работы в Университете, в Аполло, в… и всё одно: нет.

9 июля

Послал письмо с тремя стихами в «Сатирикон».

14 июля

Нашел маленькую милую квартирку за 10 рублей, на хорошей улице, 20 июля уедем, будем жить с мамой.

Я теперь стал относительно спокоен насчет призыва. Пойду… И это будет хорошо, я буду знать кое-что…

Я по целым дням искал квартиру, но тут утром я вдруг увидел эту и снял.

У меня есть чувство, что если мне что-то нужно, я не должен за этим гнаться, я должен ждать, оно придет само…

Мне почему нравится комната домохозяина, она похожа на каюту… Два шкафа, между ними стол, над столом доска, на которой странные медные часы, похожи на машинные и много кнопок… Кажется, окно высоко, высоко… Я люблю комнаты, где свет наверху, он не кричит о себе, а делает свое дело молча, светит и всё, ровно и спокойно…

16 июля

Вчера целый день сидел дома… Никуда не ходил, рисовал и читал.

Обещали какую-то чертежную работу.

А дом мой, проклятый дом. Всё-то считают, злятся, хлопают дверьми, носятся… Как надоело это!..

Верил я ему (Адлеру), а он нисколько даже не помнит обо мне…

19 июля. Четверг

Встали в 4 утра, переезжали, к 9 утра переехали.

Вот десять вечера… я сижу за своим столом, кругом милые книги, на стенах мои работы, Анта… На столе снимок с Т… думаю о ней… Квартиру я устроил так, как только можно из нашего материала. Мама счастлива.

Я сегодня вспомнил о далеком детстве, когда мама уходила служить[20], мне было скучно без нее. Она показывала на портрет женщины, говорила, это я, когда была молодой… И я целыми часами один сидя на диване рассматривал это чужое лицо, и мне тогда верилось, и я любил этот портрет, потому что это было то, чего не было в настоящее время (это была олеография).

Мне теперь жаль, что она не сохранилась до сих пор…

20 июля. Пятница

Итак, мы с мамой одни. Я работаю, пишу эскиз, хожу к инженеру… Моя милая мама всё спрашивает меня, что купить и сделать… Мы живем тихо, тихо…

Напротив окон нашей квартиры живет девушка… Она смотрит в наши окна, она спрашивает маму, как устроились. Мне нравится, когда она смотрит, она такая тихая, тихая… У нее задумчивый кроткий взгляд…

21 июля

Я сижу за своим большим столом, который наполовину заставлен красками, бутылками, бумагой и книгами… Я нарочно сделал его таким большим, удобнее работать. Мне теперь так хорошо… Раньше я старался быть меньше дома, где-нибудь, лишь бы не дома, а теперь мне хочется скорей быть дома, потому что он стал мне дорог…

Наша квартира уютна. По стенам висят мои эскизы, мои японские эскизы, мои мечты, мои боли, моя жизнь, мои дьявольские грезы… Моя любовь… Мои странные классные работы, которые так не похожи на других, что ученики называют меня сумасшедшим, а учителя пожимают плечами… У нас тихо, тихо… Тихо, как в монастыре… О если бы пришла Тамара…

23 июля. Понедельник

Писал панно. Был Яша и принес мне адрес урока. Я ездил в Адмиралтейскую слободу. Это был здоровый юноша в матросской куртке. У него своя комната, стены которой увешаны вырванными из журналов цветными репродукциями, изображающими море… Условились, он хочет сдавать за пятый класс в шестой реального училища, будет приезжать ко мне каждый день на час, за 1 час – 50 коп. Рисовать с гипса и акварелью.

30 июля

Я устроил свою квартиру. Поставил шкаф с книгами, тут много стихов, тут Гамсун, Стриндберг, Уайльд,

На стенах японские эскизы, Анта в белой раме…

Мой стол покрыт светло-зеленой бумагой, на нем разложены кисти, карандаши, мастихины, пузырьки, коробки с красками, альбомы с репродукциями, с набросками, журналы, акварель, темпера, записные книжки, каталоги. Автопортрет Врубеля, миниатюра мамы, бронзовый медведь, нож для бумаги с мельхиоровой ручкой, книга черновая для стихов, наполовину исписанная моим мелким почерком и заполненная рисунками пером.

11 августа

Я работаю, у меня до 70 рисунков, хочу занять целый щит… Я пробовал развешивать работы дома, они заняли всю мою стену сплошь. И это только те работы, которые мне нравятся… Сколько я их изорвал…

15 августа. Среда

Днем был у брата и получил там письмо от Адлера. Вот оно:

«Многоуважаемый А. М.! Вашу открытку брат мой переслал за границу, куда я попал с больной женой. Из Вашего письма я, к огорчению, узнал, что Вы не получили моего письма, которое я отправил, как выезжал, еще в июле из Москвы.

Вкратце постараюсь повторить то, что написал Вам тогда. Я переговорил с издателем книги, вернее с представителем Сытина и он сказал, что рисунки Ваши подойдут; платить он будет на круг по 2 рубля, как Вы этого желали, но ставит условие, чтобы Вы разрешили в некоторые рисунки внести „блеск“, как они выразились. Это необходимо, чтобы рисунки были более пригодны для печати. Этот лоск наведет сам Бартрам, известный художник, который занят работой для Московского Земства…

Очень печально, что Вы пишете, но Бог даст, работа поможет Вам выкрутиться из тяжелого положения.

Желаю Вам всего хорошего, Ваш Б. Адлер».

16 августа. Четверг

Утром ходил в Публичную библиотеку; смотрел рисунки П. Кузнецова, понравился Якулов[21], его композиции «Ночь на улице» и кафе очень интересны, масса фигур разнообразных, как сама жизнь, и тонкий рисунок японца, и нет перспективы, что тоже напоминает их. Читал еще письма Ван Гога…

18 августа. Суббота

По вечерам мы с мамой любим сидеть за чаем и говорить. Я люблю, когда она рассказывает. Лампа… Маленький самовар… Ее папа был матрос, служил 25 лет. Это был маленький юркий человек с острой бородой и серыми глазами. Женился он на девушке из богатого крестьянского дома. И ушел в Турецкую кампанию… Их судно разбили, и он плыл на обломках вместе с другими матросами, их было 15 человек. Плыли долго, три дня, голодные и холодные. Их приняли на судно и привезли домой. Папа долго болел… Ему дали место на пороховом заводе, где он работал, набивал порохом патроны. Но вскоре умер… Пришлось ехать в Петербург, где мама моей мамы поступила на место. Мою маму отдали за 1 черв., ей было 7 лет… Она нянчилась с ребятами. И так началась ее жизнь…

20 августа. Понедельник

Послал письмо Адлеру, что согласен на его условие, чтоб рисунки были выпущены с «шиком».

21 августа. Вторник

Всё похоже на то, что я стал доволен своими последними вещами. Они так не похожи ни на чьи работы… Это совсем новое… Правда, я думаю, что большинство их не поймет и примет не так, как должно…

Мне всё хотелось раньше работать гладко и спокойными и ровными тонами, не класть яркие кричащие краски, которые так меня манили… Но теперь я понял, что это ложь, что я полюбил декоративно яркую живопись. Ярко-синие тона с кровавыми пятнами… Я люблю безумно яркое, режущее глаза и действующее на нервы.

Я написал сегодня «Под солнцем». Это гармония перламутра. Две женщины. У одной белое платье, которое переливается, как чешуя змеи, а там вдали зовущие безумные пятна зелени и травы, уходящие в бесконечность. У нее лицо это: темно-синие брови и нос, желтые щеки и красные как пурпур губы и темно-кровавые волосы…

Я начал писать свою перламутровую раковину… тут ведь море огней!

Только бы красок хватило на нее, а потом придется больше не писать… Нет денег…

24 августа. Пятница

Был на постройке у Федорова. Он купил готовальню за 15 рублей и еще мелочь какую-то… Значит, он бросил пить…

Город готовится к торжествам 1812–1912 года. У театра устроен памятник Кутузову, но он еще закрыт. Везде Кутузов – Наполеон: и духи, и гравюры, и посуда, и конфеты, и печенье…

26 августа. Воскресенье

Столетие – 1812–1912.

Город целый день бродит… Сделали скверный памятник, развесили картинки, зелень, флаги…

Интересное началось вечером, когда стало много народу. Была ночь, полная огней… Улицы запружены народом… И были фейерверки, которые разрезали темное небо своими острыми глазами… И летали огненные шары и слышались выстрелы. И кричал обезумевший зверь: «Ура!» Стало душно. И захотелось от всего этого уйти!

6 сентября. Четверг

Мама больна; целый день сидим, лечим ее… она ведь вечером должна идти в [кафе] шантан служить… Зарабатывает она хорошо, но вот нездорова…

11 сентября

Сегодня встретил профессора Адлера, дал адрес, просил зайти. У него будет еще работа в университете.

Занятия начались [в школе].

Русаков привез громадный автопортрет и женщину.

Рисунок содран у Англада. Скверные этюды и эскизы. Никонов привез хорошие интересные этюды…

14 сентября

У Адлера в университете буду работать и писать панно…

Написал этюд [портрет] с Русакова, довольно сильно…

12 ноября

В университете мне пришлось познакомиться с Игорем Никитиным[22]. Это наш ученик, очень способный и оригинальный, мы будем вместе работать [над] панно…

15 декабря. Суббота

В большой эскизной мастерской мы с Игорем устроили свою мастерскую. Отгородили, повесили фон, посадили Катю в белом платье с розой на фоне беседки 18 столетия и пишем большие портреты.

…Ужасно весело и интересно…

24 декабря. Понедельник

Мне двадцать второй год… Один… Со своими эскизами, портретами, дневниками, стихами, большими мечтами, невозможными желаниями, со своей невозможной любовью, со всей вечной злобой…

1913

5 января

Новый год встречал весело, как никогда в жизни, конечно, мои дьявольские мысли не давали покоя…

Я хочу слишком много и поэтому не получаю ничего…

14 мая

…Мне нужно поступить в Военное училище, и тогда она [Тамара] будет моей женой. Там нужно учиться два года, и через два года буду офицер. Мы уедем на автомобиле в деревню, повенчаемся, и я – служить в Сибирь, и со мной она и моя мама.

Нужно сдать за 6 классов школы…

Лихорадка… почему? Потому что я устал.

16 мая

И вот сегодня я проводил ее (Тамару). Она уехала на Кавказ лечиться… Я один… Если я сдам экзамены и буду учиться, сделаю альбом из белой толстой бумаги для рисунков и наклею их в него…

Август

Я так давно не писал…

Да, я подал рисунок, графику: обнаженная до пояса и губы красные, но нет ни глаз, ни носа, и из-за этого в школе скандал…

Как странно, что Варя такая грустная…

Ах если бы были деньги…

Жить осталось до 1 октября, а там в солдаты…

А.М. Родченко. Композиция. 1915

1915

14 октября

Ты читаешь мой дневник, Варя [В.Ф. Степанова].

Так много ошибок в моей жизни, так много сделано глупостей…

Ты читаешь этот дневник, Варя… Ах, люби меня, я буду писать новый дневник о тебе для тебя…

Странно. Как я переменился после встречи с тобой. Сколько сделал красивого. Живя с тобой, я чувствую, что еще много сделаю красивого и никогда не остановлюсь на пути к красоте…

Мне кажется, что тебя-то я искал, а всё было не то, не то… Разве нужно быть только красивой, страстной и влюбленной! Как этого мало. А ты… ты та, которую можно без устали любить. Почему я не видел тогда твоей тихой души!

Знаешь ли ты, что сама душа влюблена в тебя, смотри, какая она стала радостная и всё поет о тебе так нежно, так властительно!.. Хочется всё делать новые чудеса, чтобы восхищение не покидало твою голову. Вот опять я посадил в свою душу невиданные семена, из которых вырастут и напоят тебя ароматом очарованные цветы. Люби бездонно, и я до бесконечности буду нов и изобретателен… Я силой своего извращенного, странного ума заставлю тебе служить призраки, а волей почти волшебника вызову тени умерших… Я сделаю вещи, которым не будет названия и их очарованию не будет конца…

16 ноября

Сегодня так радостно на небе, но на душе темно… Война… Я не люблю войны. Как тревожно теперь…

Разве живут люди, у которых нет надежды?

Царство мое беспредельно как ад, и никто никогда мне не может преграды поставить у мрачных границ королевства… Царство мое вечно до таинственности, до ужаса… Путь мой не замкнут, но по моему пути идущий будет только подданным… Я заканчиваю этот дневник при мерцании агатовых ночей…

Начал сонату как королевич,

а кончил как Король Леандр Огненный.

20.11.1915

Стихи и сказки для Варвары Степановой

История Короля Леандра Огненного,

Властителя и повелителя Рехвилии, Менполии, Медьоны и Канзеньи где описывается строй при дворе и пр. и пр.

Романтическая новелла

Глава первая: о том, как Король Леандр Огненный осматривал свой Лакированный замок

Глава вторая: о том, как начался день у Короля Леандра

Глава третья: о том, как Король Леандр развлекался

за причудливым обедом

Глава четвертая: о том, что делал Король Леандр после обеда

Глава пятая: о Нагуатте, возлюбленной Короля Леандра

Глава шестая: о любовной встрече, происшедшей между Королем Леандром и Нагуаттой

Глава седьмая: о том, как ужинал Король Леандр у возлюбленной Нагуатты

Глава восьмая: о том, что творилось ночью в Лакированном замке

Глава девятая: о том, как была обаятельна за ужином Лиспепта

Глава десятая: о величии, мудрости и пр. Короля Леандра

А.М. Родченко. Эскиз обложки для стихов. 1914

Высокий повелитель
Властелин Рехвии, Симлы, Менполии
Принц Медьоны, Король Канзеньи
Пример экзотичности
Учености
Мудрости красивой жизни
Сию книгу с должным восхищением посвящает
Нагуатте
Повествователь и рисовальщик дней своих
Сочинитель настоящей книги
Король Леандр Огненный

Нагуатта!

Тебе, средь черного бархата моей мантии, расшитой золотыми птицами, я пишу посвящение. Пусть твои маленькие пальцы с голубыми ногтями перебирают эти листки, как перебирают строгие монахини в шепоте сумерек, когда черный дьявол шепчет узорно об экзотическом грехе в шелестах наступающей ночи… Пусть твои глаза лукавые, как тихое колебанье страусовых перьев при заходящем солнце, когда слышны далекие звуки флейты и ароматы мускуса, видят мои причудливые главы, что так похожи [на] бред одержимого, проповедь пророка в экстазе, на маленькое чудовище, что живет в моем Лакированном замке, на самого тебя [себя?], прекрасная Нагуатта, когда ты томно мечтаешь у пруда на той скамье, где я написал тебе «Зеленый сонет»…

Красота – это единственное, чему я поклоняюсь, а посему, написав сию книгу, я посвящаю ее красоте, а ты ее первое произведение, чудесная Нагуатта. Прими мне на радость и награду эту тонкую книгу о моей жизни.

Твой Высокий повелитель, и властитель, и покровитель

Леандр Огненный

Медьона, 1 февраля 1915 г.

Кошка и зеркала

«Счастье не красота – красота счастье.
Красота не божество – она святыня божества».

Л. О.

Великий властитель своего ужаса, зная свою безграничную власть, поверг меня удивлению, рассказав о своих волшебных зеркалах… Да и пажи устали от странностей Короля Леандра и зеркала с надписями, что заклинают его отражения от злых чар черных колдуний обессилили в такой уединенности… Хотя Король как волшебное зеркало отражает красоту королевы Нагуатты, и она как дьявольская, черная кошка смотрится в Короля, а впрочем, может быть, он сам черной кошкой с зловеще мерцающими глазами сфинксов смотрится в Королеву-зеркало, а Королева отражает его демонически прекрасную красоту…

И неправда ли, зеркала похожи на поэтов, а поэты на зеркала одиночеством, холодностью, таинственностью и замкнутостью своих глубин. Разве зеркала не отражают бесконечности как поэты и [мы] смотримся в их душу, как в душу поэта, и в душу поэта смотришь как в чудесные зеркала. Целые поколения молятся отражениям поэтов, и также поколения отражают зеркала.

Как Король из глубины неведомого божества похитил сверкающие звезды и покорил людей и вдохновил поэтов красотой своих грез и изысканностью своих хотений, так и зеркала покорили, похитили и вдохновили…

Рожденный под планетой (созвездием Сатурна), имея семь букв в своем имени, Король Леандр в вихре своих велений не знает ужаса, что окутывает в тихие ночи безумьем всех смертных, в томном обаянии соблазняет призрачные видения и бесстрастно заклинает их поведать неведомое, отражая всё, как магическое зеркало…

В причудливом покрывале, что расшито птицами без названия, на своем черном троне с диадемой из лун, Он, Король и властитель над царством недоступно незримым, где рабы застыли в безгласной благоговейности и, славословя, чинно? и величественно расстилают покровы из голубых перьев, не смея взглянуть на его божественный лик… И только зеркала и Королева из всех могут видеть это лицо божества, это зеркало зеркал…

Хвост распустив как павлин и совиной походкою в душу
Как в зеркало с красной лампадой как прежде взойди Королевою
Близ континента! и совершай фантастически смотр равномерный
Помня, что в черном плаще в Олеандровой роще я отуманенный (опиумный) Король!..

На причудливых инкрустациях его изысканных зеркал, среди хрупких изобилий вышивок его изысканий есть пикантные его сюрпризы; эти изящные создания, как извращенные дети, зеркала в яйцевидных рамах, глубокие – как неописуемое озеро… Разукрашенные женскими волосами и поцелуями неизвестных женщин… Некоторые были болезненно бледны.

Вот стихи Короля Леандра Огненного о любимом зеркале:

И опять лебеди у озера
У странного озера, что похоже на зеркало в раме черного дерева…
Что похоже на мои глаза.
Моя душа – серебряный змей, серебряный змей у края рамы…
Очарованный змей у озера.
И опять нарциссы смотрятся в мою душу
Лебединое озеро
Я ухожу
Утону от грусти
В зеркале лебедином.
Странные сны плывут в голове
Оставляя темный след.
И бесконечно тянутся!
И нет аромата в них
И колдовство бессильно…
О, полчища ядовитых змей
Раскачиваясь, гасят они окрыленный разум
И всюду их капризы.
И всё-то в лианах!
И трепещущие ползут, поражая когтями и пожирая своих жертв!
Ах! распростерты слуги на маленьких раковинах и испуганы в необозримости!
Все как [рабы на] плантации окровавлены, обезличены…
Я безумец! но я презрителен в часы, когда закрадывается невидимое беспокойство!
Но тонкие пальцы способны душить.
Это неясно!.. Усталость неожиданна… Сон исчезает, охватывая безучастность…
Мертвая тишина… Я распростерт…

А.М. Родченко. Виньетка. 1913

1914–1915

Лабиринты короля Леандра Огненного

Чародейские запястья (Стихи из тетради)

Баллада

В старинном замке плясали маски,
В старинном замке был маскарад.
И рыцарь черный был в черной маске
И черной маске был кто-то рад.

В старинном замке грызутся мыши,
В старинном замке мертва она.
И рыцарь черный недвижим в нише
И в мутных окнах блестит луна.

В старинном замке пылают свечи
В старинном парке кричит сова.
В старинной башне нет больше встречи,
В гробу царевна одна, одна…

Сонет

Нагуатте…
Тебе как выстрел мой экзотический сонет
О, Нагуатта, дочь маркизы, таивший трепет много лет,
Ты кораблей очарование в мерцании родственных планет,
Ты всадник черный, затаивший из стали амулет.

Ты в снах своих средь фей своих витаешь с их королевой
голубой,
Твоя душа порою знает хаос терциновых оков.
Ты знаешь много безымянных злато-блистательных часов
В волшебных грезах бледно-желтой ты
закрываешься фатой.

И ты одна во всей вселенной, концерты слушая души,
Ты грезишь, ужасы сжимая с бледно-утонченной тиши.
В твоих очах блеск белладонны и томимость лебедей.

Ты в опьяненьи золотистом вдыхаешь запах орхидей,
И грусть твоя тогда таится, как твой агатовый браслет.
Прими, дочь олимпийских лилий, мой фантастический сонет.

•••

Посвящается Н.А. Русакову

Ты в бархатном плаще, изящный Селадон,
В извивах отблесков, как на ладье Харон.
В огнях закатных ты блестишь, хамелеон,
И мучает тебя порой боль, хамелеон.

В тебе все радости зари и солнца звон
Огней Арлекинад ты любишь легион,
И любишь страстно ты экзотики излом,
Порой в тебе поет безумия содом.
Неистов ты в исканиях мятежных
Влюблен в смарагд и океан безбрежный.
Весь в чарах грез, увидев профиль нежный.

Ты жаждешь солнце пить, страны эмалевой
И самоцветность, камень златой Бенгалии.
Ты как курильщик грез, как вакханалия!

•••

Пусть томно льется по залам странным
Свиваясь в грезу, – скользя как сон
Мой вальс старинный, мой вальс пьянящий,
Мой вальс сплетенный из бледных роз

Враги смешны, скрываясь в масках
Шипя как змеи, тая кинжал
Но я небрежен, отдав запястье
В поющих пальцах держа бокал

Бокал отравлен, но ядом мести
Смеется сердце… Паяц лукав…
Но Коломбина играет в страсти
Пьеро хохочет… Дрожит паяц…

Пусть сердцу больно, но залы странны
И море мести дрожит в цветах
Но я бросаю в лицо запястье
И в грезах вальса пью бокал.

А.М. Родченко. Соперники. 1912

Письма

В.Ф. Степанова – А.М. Родченко[23]

Москва – Казань

8 мая 1914 г.

Шура, почему Вы умолкли… Давно жду от Вас письма… Шурочка, напиши что-нибудь… Теперь весна, тепло и я глуплю, ничего интересного не смогу Вам сказать… Занимаюсь усиленно. У меня новый адрес: Малая Дмитровка, Успенский пер., д. 6, кв. 1.

Целую. В.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань

1914 г.

Для того, чтобы ей рассказать о своем прошлом, положительно нужно ей вытягивать мысли, как жилы…

О. Л.

Нужно как укротителю не спускать с нее пристального взора, иначе она готова каждую секунду прокусить горло! Приходится не допускать ни одной ошибки, не показывать ни одной слабой стороны и всегда в трепете, в подозрении, в загадках, в неизвестности; нужно держать ее, иначе она начнет искать новых приключений и жертв.

(Из ночных дум)

Л. О.

•••

Опять ты расстилаешь сумерки в нашу жизнь и всё хочешь власти и всё таишь свою прошлую жизнь… Черная, неблагодарная, мнительная Королева, разве ты не видишь, что этим затрудняешь мой путь, по которому идешь сама! Ведь и так много коварных врагов, что силятся сбить меня с пути, лишить власти, но от них нет той боли, которую приносишь ты. Говорят, что в родном городе нельзя быть пророком. Неужели и ты так же думаешь? Не считала ли ты сама меня божеством, и не ты ли первая хочешь обвинить меня в лжевластии… Рассуди, тихо сидя в углу моего дворца о том, что ты делаешь и что получишь от этого, и можешь ли найти равного мне!..

Ты Королева, ты женщина, твой повелитель будет (если не я) Дьяволом, а покровитель Бог, оба мои враги; следовательно, ты всё равно будешь раба… Черная, неблагодарная, мстительная душа, разве ты не свою душу закроешь вместе со мной…

Л. О.

А.М. Родченко. Портрет В.Ф. Степановой. 1915

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

Медьона 18.2.1915 г.

Сегодня Триумф Повелителя Симлы!

Я агатовых карликов привезу из Рехвилии и шакаловых ящериц из Сандала… Тебе перстень Озириса. Бледно-желтые волосы Альбукерской княжны.

Серебро бальзамировать буду в фиговом дереве, будут мавры разыскивать черноватый нарцисс… Ты увидишь сокровище с голубиными ступнями – письма Короля. Привезу тебе папоротник из рубиновой Стерни и медленно томных голубых черепах… Я в бамбуковых зарослях весь в гирляндах опутаюсь, дыханием из бархата велю в Риме украсть!.. И ирис и веронику и инфанту из Симлы купидонно-гирляндово возвеличу Себя…

Мне венок нежных ирисов, голубых карбункулов…

Леандр Огненный

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

г. Казань

20 марта 1915 г.

Варя!

Прежде всего на меня напала лень… Никуда не хожу, ничего не делаю… Читаю Жуковского, Фофанова, Пушкина.

У брата родился мальчик, они радостны! Мама целые дни занята, готовится к празднику. Брат работает, Яков бегает к Лизетте. Сей же сочинитель сидит целые дни читает, мечтает…

Вечер… Что-то уснуло в душе, тихо и странно… Слышатся звуки рояля, навевающие грусть… На днях начинаю работать. Да, я нашел что писать и если я сумею то, что думаю, то это будет очень ново и дерзко. Я освобожу живопись (даже футуристическую) [от того], чему она до сих пор рабски придерживается. Я докажу свои слова. Я предпочитаю видеть необыкновенно обыкновенные вещи и т. д. Эту идею я осуществлю. Нашел путь единственно оригинальный. Я заставлю жить вещи как души, а души как вещи… Я найду грезы вещей, их души, их тоску о далеком, их сумеречную грусть. Я найду в людях вещи… Людей заставлю умереть для вещей, а вещи жить. Я людские души вложу в вещи и вещи станут душами…

Я заковал свою душу, я сплю…

Ваш Родченко

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

6 апреля 1915 г.

После меня хоть потоп…

Насколько я могу понять твое существование, я бы поступил так: жил бы у матери сколько возможно, а затем за невозможностью дальше жить, взял у нее денег и попросил у Мити и приехал в Москву и поступил на место. Если это невозможно, то приехать к Мите и жить с ним, но всё время заниматься и опять поступить, и потом развестись… Мне странно, что ты спрашиваешь у меня, ты же практичнее меня. Делай так, как только выгодней, и потерпи если это нужно.

Если хочешь меня любить, то люби какой я есть, а для этого ты должна быть самостоятельной и свободной.

Я не могу тебе ничем помочь, и ты это знаешь. Я сам поставил свою жизнь на карту и потому эта карта занимает меня больше всего. Я бессилен тебе помочь, потому что ее мало и она борется с другими. Но ты прости меня… Я не могу дать лучших советов, как эти… Лучший же – это забудь меня, я причинил тебе много боли.

Может это был лишь сон!..

Мой путь борьбы, в нем нет надежды, в нем боль, разврат, в нем все ужасы ада…

Я люблю тебя и вот я пишу тебе, чтобы тебе было хорошо… Я всегда буду любить тебя и помнить. Но мне не хочется мучить твое маленькое усталое сердце на моей сатанинской дороге, впереди которой красуется «самоубийство».

Милая, я люблю тебя. Прости меня.

Л. О.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

16 апреля 1915 г.

Маленькой Королеве

Нагуатте

Да, это было так, я получал твои письма, где ты жаловалась на свое пребывание в Костроме, описывала всё подробно, подробно… Мне стало больно, больно за тебя, мне не хотелось твоих страданий, жертв из-за меня. А я был бессилен помочь тебе в этом, и вот я написал то письмо, не помню точно, что там было. Прости меня! Не думай, что я не люблю. Да будешь ли ты раз навсегда уверена во мне, моя маленькая Королева? С полуоткрытым ртом для твоего поцелуя я пишу это письмо… В моей сатанической голове ты выжгла свой образ ныне и присно и во веки веков, о моя маленькая колдунья…

Ах, у нас будет фантастическая обстановка, а не правда ли, Нагуатта, мы будем жить странно? Действительность сделаем грезой, а грезу – действительностью… Жить в своем собственном мире, где нет никого кроме нас… Не правда ли, мы ведь ни о чем не будем думать?..

Я вспоминаю тебя сегодня, помнишь, как мы были наги, как цветы?.. Мне хочется довести тебя до бесчувственности в своих объятиях. Ты будешь утомленная моей нежности. Я опять буду слышать твои глубокие вздохи счастья…

Ну, успокоилось ли твое маленькое сердце, Королева?

Ну, улыбнись мне, Нагуатта!..

Моя… Совсем моя…

Ты спокойна…

Я твой, Нагуатта!

Милая…

Леандр

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

17.4.15 г.

На уголке конверта я буду писать номер письма, посланного в Кострому… Получила ли мое заказное письмо? И почему молчишь?

Я встаю в 9-м часу и пишу маслом до 5-ти – 6-ти вечера. Но душа стала дьявольской, адские кошмары навевают динамические желания в живописи, и я творю, к ужасу всех, свои варварские вещи.

Будешь ли ты еще любить меня, если я весь отдался фут[уристической] живописи? Меня мучает твое молчание!

Я теперь здесь один со своими вещами. Кажется, будет выставка в Казани. Я, к ужасу всей Казани, выставлю свои вещи…[24]

Мне не скучно, я работаю, я безумствую, я неистовствую!.. Пиши скорей, жду счастья еще не виданных чар. В тишине сумерек я протягиваю губы свои, чтоб ты целовала их.

Ты совершеннее всех. Как млечную ночь я люблю тебя.

О, как я не знал твоего имени раньше.

О, Нагината!

О, скорей мне нужно письмо твое!

Где оно? Где?.. Жду… Жду…

Л. О.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Москва

30.4.15 г.

Работаю в клубе с утра до ночи, некогда писать совсем. Из Москвы получил письмо твое… Сегодня видел сон, что ты уехала с Митей куда-то навсегда… снились кошки… Мой замок, его страшные ходы.

Но я живу по-прежнему в таинственных комнатах.

Пиши… Пиши… Ты пишешь, что тебе нечем заполнить свою жизнь… Разве она пуста? Что же может заполнить ее? Ты стала писать пустые письма. Мне тоже не хочется писать. Ты вдруг ищешь, чем заполнить жизнь, а работа?.. А свобода?.. А я…

Ведь я говорил, что придет время и я буду для тебя ничто… Так значит, это пришло…

Ну а моя так полна, она заполнена многим, многим.

Твоя жизнь пуста, а ты не можешь мне писать много, ведь я не уступаю тебе письмами, а ты еще хвалилась, что будешь писать…

С тобой что-то случилось, и тоску я подавлю. Я еще никогда не чувствовал в себе такой силы, такой уверенности.

Итак, я жду. Л.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Москва

1915 г.

В глубоком детстве моем, когда душа была тихой и нежной, как сумерки, когда в одиночестве странном скользили мысли в хрупком тихом моем… Я знал, что есть Дьявол, всемогущий Дьявол – властитель красоты… И ему я хотел продать свою душу… Черную душу. И много я делал для Дьявола, и он еще больше делал для меня. Но пришло время, и я сам захотел быть Дьяволом и объявил свое божество… Единственный, Великий, Властитель… Я сам могу теперь покупать души, издеваться и любить их…

Ах, цветы христианства тонут в тине моей… Ах, смотри, распустятся мои чудовищные цветы в тине моей…

Бог не дает земли, ибо она его… Но души общие… А вещи только мои, и я покорю вещами. Людей я покоряю тайной властью, чудовищами моих грез!.. Как мне смешно!

Бог заставил солнце жечь меня! Дьявол окружил ночью темной! А я от всего этого делаюсь более юным, более прекрасным! Я здоров, загорел, и всё для тебя.

Леандр

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Москва

22 августа 1915 г.

Сегодня смотрел твои письма. Последнее 27 мая и сегодня 21 августа.

Мама серьезно больна… Я боюсь за нее. Она ведь дает мне денег. Если она свалится, что я буду делать… С братом я покончил навсегда. С мамой что-то происходит… Она мучает меня… Я ведь ее по-своему люблю… На первое время денег хватит, а потом как я добуду их…

Я ведь не только могу грезить о королевах, замках, стихах, картинах и пр.

Приехать думаю 10-го. Будут ли комнаты? И что делается в Москве? Игорь поедет в Петроград, у него там знакомые. Я в Москву, он в Петроград. Два города. Это лучше.

Как дела Мити?

Как я нравлюсь на этих снимках?

Снимал работы, но ничего не вышло. Я думаю, не везти гравюры в Москву. Я ведь совсем изменился и стихи не позволяю себе писать…

Живопись… Живопись… Думаю, какие оставить дома… Мама еще боится, что закроется ресторан. Я чувствую всегда от вас упреки, что это всё грезы, мечты, а не действительность…

Вот что значится в иконографии нового[25]:

183. «Женщина с длинными глазами». Темпера. 22×28 см.

190. «Женщина с длинными глазами». Масло. 52×69 см.

191. Автопортрет. Масло. 37×37 см.

192. Портрет Н.А. Родченко. Масло. 53×65 см.

193. «Божество смерти». Масло. 60×78 см.

194. «Баба». Масло. 68×80 см.

195. Натюрморт: книга, бутылка, подсвечник. Масло. 52×31 см.

196. «Карнавал», декоративный мотив. Темпера. 71×50 см.

198. «В кафешантане». Трое. Темпера. 35×39 см.

199. Бюст Египтянки на красном фоне. Темпера. 35×39 см.

200. Эскиз портрета. Масло. 21×28 см.

201–212. Натюрморт. 35×39 см.

213–225. Графика. 35×39 см.

Пока всё, пиши. Твой Л.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

1915 г.

Осень…

Целый день работаю, много рву. Но на душе тишина… покой… Нет! Новые вещи, не похожа Анта, не ее лицо…

Твой взгляд узок и я не ожидал его таким… И нет, ты отбрось ревность и помни, что я твой, а искусство мое и в него один, больше не забраться…

Отгадай, каков рисунок, краски…

Теперь я занялся графикой, но в ней нет человеческих лиц, в них нет ничего… В ней мое будущее. Я нынче сотворил чудовищные вещи… Я буду соперником Пикассо в обладании дьявола… И посмотришь…[26]

Осень…

Ну, как же будем жить? Хорошо бы где-нибудь подальше от центра, рублей за 25 найти две небольших комнаты, хотя бы одну теплую…

Нынче я намерен с промежутками месяца два-три поработать в мастерской, а по настроению больше дома.

Сумерки. В моей голове мелькают планы о работе.

Ах, Нюра, Нюра. Мне нужно годик рисовать старые лапти и гнилой картофель…

Нагуатта, слышишь! Я один, один…

Тишина. На столе начатая графика «Отношение мира к плоскостям, падающим с левого края»…

Нагуатта… Я один, как само безумие…

Целую, целую, всю, всю.

Леандр

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Москва

1915 г.

Опять я не на выставке!

Что мне делать?.. Злоба растет… Меня хотят уничтожить… Радуются… Смеются.

Боже!.. Как тяжело! Как грустно!

Последнее письмо. Выезжаю 7-го… На душе тоска…

Цветы…
Тех, которых нет и не будет…
Цветы моей головы.
Единственной, затаившей всё безумно.
Очарованных изгибов моего мозга!..

Ароматы…
Тех, которых нет и не будет…
Ароматы моей души,
Единственной, затаившей всю змеиность.
Облетающих прихотливо грез…

Во сне зыбкая грусть… Выставка… Меня нет в Москве на ней… Меня хотят уничтожить…

И опять лебеди у озера, у старинного озера,
Что похоже на зеркало с черной рамой из
черного дерева…
что похоже на мои глаза…

Змей очарованный у озера…
И опять нарциссы смотрятся в мою душу!
Лебединое озеро!..
Я утону, утону от грусти…
В зеркале лебедином!..

Л.

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

1 октября 1915 г.

Я предпочитаю писать необыкновенно об обыкновенных вещах, чем писать обыкновенно о необыкновенных вещах…

Я предпочитаю видеть необыкновенно обыкновенные вещи, чем видеть обыкновенно необыкновенные вещи…

Я предпочитаю рисовать необыкновенно обыкновенные вещи, чем рисовать обыкновенно необыкновенные вещи…

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Казань – Кострома

1 октября 1915 г.

23 ноября 1891 года, в субботу… Родился гений…

13 января 1333 года меня заключили в Чендик.?

По правде сказать, мне память сильно изменяет, наверно не меньше, чем ты…

Я написал письмо о любви, но я не верю ей и поэтому не послал… У меня нет любви, Я уже ее искал для тебя, искал…

У меня есть грезы, сновидения (ненависть) и печаль о тебе, и тоска о тебе.

А любить не могу…
Мне хочется иметь золото для тебя.
Мне хочется иметь обезьян для тебя.
Лебедей и шутов уродливых и тебя…

Я хочу иметь слугу Дьявола.
А ты знаешь мой последний удел?
Я кто? Я повелитель ада… И в ад уйду…
Скоро ли ты вернешься?
Я схожу с ума, кажется.

Леандр

1916

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Отправлено с вокзала в Рузаевке

8 июля 1916 г. [27]

Станция Арапово

Ну и забавно здесь одеты мордовки. Юбки из белого полотна, короткие, до колен не достают, и узкие на ногах русские сапоги с гармонью, красная кофта, на шее много бус и денег, а на голове свернутый платок и рога коровьи.

Есть очень породистые бабы со своей красотой. Они слегка напоминают черемис (Фешин), но гораздо интереснее их.

Теперь все поля и поля…[28]

…Несчастный я, опять с эполетами…

Любимая!

Анти

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

16 июля 1916 г.

Милая Варя.

Я с удовольствием смотрю на мордовок, в них есть что-то крайне странное, флегматичное и безучастное, что-то египетское. Какой-то странный мешок на голове рогами вверх темно-красный, огромные белые серьги конусообразные, на шее много крупных бус и серебряных денег, узкая юбка, пояс с черными длинными кистями, как кошельки, ноги в лаптях страшно толстые от намотанных полотен, но и в этом своеобразная красота, лицо с таким выражением, что захочется ненавидеть городских женщин.

А.М. Родченко. Композиция. 1915

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Санитарный поезд – Москва

1916 г.

Милая Варя! Я сижу и работаю, ибо мы задержаны у Белгорода, в Харькове почему-то не принимают. Сколько простоим – не известно, и что будет в Харькове – тоже. Я рисую карандашами – красным и черным, ибо больше ничего нет. Очень жалко, что не взял акварели. Чувствую себя лучше, но это потому, что немного рисую.

Боюсь, что мы надолго застряли. Вчера ходил в кинематограф. Город маленький, скученный. Главное – это акварель забыл, а выписать – боюсь, что увидимся к тому времени.

Вот почему мне не хотелось ехать. Я это чувствовал. Здоровье исправилось вполне, хотя есть еще какая-то усталость и лень.

Надоедает грохот проходящих маневрирующих паровозов, свист и шипение у окна, ибо это идет почти непрерывно.

Скверно, что не знаю ничего о тебе и не знаю своего адреса. Думаю, что в Харькове есть база, куда можно будет писать.

Пообедал… К вечеру пойду на станцию опустить письма, а сейчас буду опять рисовать.

Крепко целую. Анти

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

Санитарный поезд Инза. 1 августа 1916 г.

Осень уже начинается, сегодня в четыре утра я бегал по станции Рузаевка и замерзал от холода. Нет ничего радостного в моей жизни.

Осень. Скоро листья будут золотыми, а небо сумрачным. Скоро я тоже стану сумрачным и душа горит.

Анти

В.Ф. Степанова – А.М. Родченко

Всероссийский Земский союз. Москва

Никитский бульвар – Санитарный поезд № 1178

А. Родченко, заведующему хозяйством

4 августа 1916 г.

Анти, милый, милый, любимый мой!

Ах, твои письма так печальны, так печальны.

Где ты…

Я вчера была на вокзале вечером, провожала маму с Зиной в Кострому. Как поезд пошел, заныло сердце, так хотелось сесть в вагон, они могут привезти к тебе…

Грустно мне, на сердце как камень лежит. Почему мы опять разлучены, ты опять уехал… Когда пройдет эта неделя, когда я увижу тебя… Скорей приезжай! Анти, милый, ты любишь меня. А у меня что-то есть, не скажу…

Кося, милый, скорей приезжай.

Твоя В.

1917

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

8 августа 1917 г.

Потеряв странность и таинственность, и зная, что открытые мною самим извилины дворца своего ты знаешь также как я сам, тебе скучно теперь и пусто жить ибо всё стало старо и понятно, а потому как старая газета, в которую можно завернуть мусор и выбросить. И это правда так чувствую я и так и ты.

Я не живу прошлым, настоящим, но не живу и будущим. Я ничего не думаю и ни о чем не мечтаю, ибо знаю, когда придет свобода, я буду работать, а что и как, для меня это не важно.

Я люблю тебя, Нагуатта!

Я «там» один много думал и думаю о тебе и всегда от этого люблю еще больше и глубже… Ты мой друг! Мой самый дорогой единственный друг.

Ты уже не только возлюбленная жена.

Ты мне нужна, как нужен я сам себе!

Ты не ты – ты это я!

Так не думай же никогда обо мне без меня, ибо это будет измена самой себе.

Но печаль есть на сердце моем…

Милая, любя меня – люби себя!

Ты должна беречь свое здоровье!

Прости!..

…и ты прости, что я не так нежен с тобой, как прежде, и не отдаюсь тебе так, как когда-то… Но то было любовь прежде всего к женщине, а теперь это любовь к самому себе. Я же не целую себя сам и не пишу себе писем. Но разве это не поцелуи и письма, это будущие мои вещи, разве это не доставляет тебе наслаждение, а, следовательно, и тебе как ласки любовников.

Ведь в этом родилась любовь наша, в этом она и умрет!

Понимаешь ты это, возлюбленная!

Я твой, весь твой!

Я никогда не изменю этому, это конец, смерть! Дальше этого нет ничего…

Я хочу, чтобы ты этому поверила, знала и сама чувствовала то же самое.

А сейчас у меня-тебя пустота.

Я люблю тебя, Нагуатта!

Анти.

8.VIII. 1917

А.М. Родченко – В.Ф. Степановой

19 августа 1917 г.

Высокий каменной забор на покатом <..>, вверху которого в мягкий еще цемент были вставлены обломки стекла… Нельзя перелезть через него… Ворота железные… Мы пошли купаться. Это бывший особняк чей-то, теперь сахарный завод… Дом особняка странный из красного кирпича и серого камня, готический с башнями, цветными стеклами, двухэтажный, мрачный… и запущенный сад с оврагами и река со старой плотиной, где я и купаюсь опять… А на душе также темно и не просвечивают цветные стекла и собаки бродят у старого дома, пусть будет ограда так же неприступна как эта…

И ничего не знаю… Получила ли ты хоть одно письмо и что с тобой, любимая?

Попробуй напиши на адрес: Харьков, Южный пост, канцелярия дежурного для передачи, Санитарный Поезд 1181. Завхоз А. Родченко[29].

Всё еще не знаю, когда дадут теплушки и отправят в Москву. Говорят, что опять завтра узнаешь, т. е. 18 VIII 1917 не знаю.

А.М. Родченко. Москва. 1916

Хочу привезти помидор и цветной капусты.

Знаешь, что тут без книг и красок можно сойти с ума.

У меня голова разрывается на части…

18/VIII. 1917

Утро… Сегодня ночью видел во сне, что спал с тобой. Мне было так хорошо…

Вчера вечером играли вчетвером в преферанс, два брата, я и врач.

Восемь утра, я уже напился чаю и пишу тебе сидя у себя в купе… Не хочется идти в город, но нужно опустить тебе письма.

Я знаю, почему мне снится, как я читал Арцыбашева вчера.

Так очертенело здесь мне.

Как мне хочется целовать тебя…

Милая Варя!

Анти

19/VIII 1917

Харьков, утро

В.Ф. Степанова – А.М. Родченко

Москва – Санитарный поезд № 1181

16 августа 1917 г.

Анти, сколько безысходной тоски, сколько боли в твоих последних письмах. И жизнь кажется мне похожей на длинный, длинный узкий, темный коридор, по которому надо идти ощупью мимо тысячи запертых дверей и искать, искать открытую дверь, где можно будет отдохнуть с тобой от всех ужасов…

Миллионы способов придумывает злой рок, чтобы найти хоть одно отверстие в нашем сердце и уничтожить нашу любовь…

Ты посмотри, не больше ли в нашей любви печальных часов, не преувеличили ли они силу любви нашей!

Я чувствую, что еще многие испытания выпадут на долю нашу, и знаю, что ты не дашь меня растерзать, когда злобные силы будут нападать…

Не отдавай меня, – я люблю тебя…

Вечная твоя Нагуатта

А.М. Родченко. Эскиз фонаря для кафе «Питтореск». 1917

Глава 2
Опыты для будущего
1917–1921

Всего за один год происходит неожиданное превращение Короля Леандра Огненного в Анти. Именно таким именем называет Степанова в своем дневнике Родченко. Романтик, повелитель мира тайн, грез и черных карликов становится вдруг рационалистом, дотошным исследователем, уходит в холодный мир абстракции и геометрических форм.

Он переезжает в Москву, в марте 1916 года дебютирует на сцене московского авангарда, участвуя в футуристической выставке «Магазин», идет война, его призывают в армию, и почти год он служит заведующим хозяйством санитарного поезда. К весне 1917 года, после Февральской революции, он демобилизуется и участвует в оформлении кафе поэтов «Питтореск» на Кузнецком Мосту, что позже найдет отражение в воспоминаниях о Маяковском, написанных в конце 1930-х годов. В Октябрьской революции 1917 года он видит шансы нового устройства художественной жизни, мечтает устроить коммуну художников в огромном опустевшем доме в Гнездниковском переулке, становится секретарем Молодой федерации профсоюза художников-живописцев (Левой федерации, как ее называли в жизни). Председатель – Владимир Татлин.

Свобода творчества кажется невероятной.

«И в жизни мы, человечество, есть опыты для будущего», – писал Родченко в своем манифесте «изобретателя новых открытий от живописи» – тексте «Все – опыты», представляющем концентрацию его творческого кредо.

Он постоянно борется с искусством в это время. Странно, художник – и вдруг пытается то свести искусство к изобретательству форм, то только к живописному мастерству и развитию техник, то только к конструированию. Он даже заявляет, что «искусство уничтожится необходимостью и комфортом».

Но нужно знать, что он имеет в виду под понятием «искусство». Он не призывает закрыть и уничтожить музеи. В какое-то время он также принимает участие в спасении и сохранении художественных ценностей и коллекций, ездит по художественно-производственным мастерским Московской области как представитель Отдела ИЗО Наркомпроса.

Для него классическое искусство осталось в прошлом. Он допускает, что кому-то – любителям, искусствоведам, профессионалам – оно нужно и сегодня. Но самое основное «искусство», с которым он борется, – это халтура и подделка под творчество. Делает это он ради того, чтобы расчистить путь новым, молодым силам художников, не связанных традициями и канонами, смело творящих свои непонятные для широкой публики произведения.

«Через 20 лет Республика этими холстами будет гордиться», – пророчески заявляет он в статье для раздела «Искусство» газеты «Анархия» о означении беспредметного творчества. Он доказывает, что неожиданный прорыв в живописи – это не тупиковый путь, но разведка возможностей искусства. В этом смысле он становится одним из основателей многих возникших позже «измов» искусства, использовавших достижения техники и науки в качестве новых инструментов и средств. Это и кинетическое искусство, оп-арт, компьютерная графика, минимальное и концептуальное искусство. Спор 1920-х годов о том, в каком направлении пойдет развитие искусства, будет ли оно предметным или беспредметным, отомрет ли или нет живопись – разрешается для Родченко в равноправии всех тенденций. Именно так он видит комплектование и экспозицию Московского музея живописной культуры, где работает в это время заведующим музейным бюро. Но его лично интересуют прежде всего новые, еще не возникшие виды творчества, связанные со светом, радио, движением, новыми измерениями пространства. Науку, развитие представлений о Вселенной, теорию относительности и исследование материи – он считает наиболее актуальными стимулами для художественного творчества. Он работает без оглядки на прошлое, не ожидая никакого немедленного блага для себя. Он и позже писал, что не мог понять, что побуждало его к творчеству. Казалось, он должен был любой ценой помочь воплотиться каким-то универсальным идеям формы.

А.М. Родченко. Пространственная конструкция. 1920

Фактически всё его время было занято то какими-то служебными обязанностями, то общественной деятельностью, то дискуссиями 1920–1921 годов в только что созданном по инициативе художников Институте художественной культуры при Отделе ИЗО Наркомпроса. И тем не менее находится время не только для живописи, пространственных конструкций, но и для сочинения текстов, того творческого кредо, в котором он описывает область своего творчества. Текст становится частью живописного произведения.

Итогом этого периода становится составленный Родченко план автомонографии, разъяснение для коллег и будущих исследователей искусства задач своего творчества. Он выстраивает единую цепь своих экспериментов, подводящую к неизбежности рождения нового направления – конструктивизма и нового вида проектной творческой художественной деятельности – дизайна.

А.М. Родченко. Эскиз фонаря для кафе «Питтореск». 1917

СРЕДИ МОСКОВСКИХ ХУДОЖНИКОВ

В.Е. Татлин [30] – А.М. Родченко

Москва

1916 г.

Дорогой Александр Михайлович!

Я завтра вечером уезжаю в Царицыно, и мне необходимо непременно Вас увидеть. Приходите непременно завтра к 10 часам, к 11 часам ко мне.

Ваш друг Татлин

Дорогой Александр Михайлович!

Не застал Вас, был в 5 часов. Непременно приходите в Литературно-художественный кружок на Большой Дмитровке. Вечер с 8 часов.

Татлин[31]

В.Е. Татлин – А.М. Родченко

Москва

1918 г.

Ал. Мих!

1) Басманная 33.

Взять 2 угл[овых] рельефа.

2) Занять мастерскую (в Театр[альном] муз[ее]).

3) «Лес» устроить в Третьяковку.

4) Собрать Федерацию и сделать доклад о Петрограде.

5) Достать книги

6) Помнить о полном контакте.

Всё, жму руку. Татлин[32]

Заседание выставочной комиссии[33]

19 февраля 1918 г.

Присутствовали следующие члены: Татлин, Гославский, Родченко, Келлер и Доброва.

Поручено Татлину справиться в школе живописи. Может ли она сдать помещение Профсоюзу Художников Живописцев для выставки, желательно с 3 апреля по 3 мая 1918 г. (по старому стилю).

Распределить всё помещение по количественному составу участников и дать каждому равное количество места.

Распределить помещение для трех федераций, дав каждой (считаясь с количеством участников в каждой федерации) равное количество мест, как хороших, так и плохих.

Выставка устраивается по федерациям автономно и вопрос о жюри и развеске подлежит каждой федерации.

Просить выяснить по федерациям количество участников. Участие не членов на выставке не допустимо.

Можно допустить участие новых членов, но до известного срока.

Ввиду того, что холст есть в Московском Салоне, поручено Келлеру просить Московский Салон дать его Профсоюзу напрокат и дорого не брать, так как Профсоюз почти целиком состоит из членов Московского Союза.

Просим Совет сделать выборы по федерациям комиссии по приему новых членов, не участвующих на выставках.

Заседание объявлено закрытым.

Следующее назначается на четверг 21.02.1918 г. в

5 часов вечера.

Секретарь А. Родченко

О Татлине[34]

1915–1917 гг.

С Татлиным я познакомился у Веснина[35], к которому пришел с Варварой за подрамником (она была с ним знакома). Жили мы с Варварой в комнатушке в 10 квадратных метров, и я решил написать большую вещь, а подрамника и денег не было[36].

Вот я попросил подрамник напрокат 1,52 м на 1 метр. Холст тоже было трудно купить настоящий, а потому я купил дешевой бязи, загрунтовал и вместо мольберта привязал к кровати.

У Весниных тогда видел двух братьев: Александра, художника, и Леонида, архитектора. Жили они с сестрой вместе.

Это были два бородатых русских мужика, очень симпатичных и приятных. «Дядя Саша», как его все называли, делал тогда большие панно для какого-то дома с массой фигур (в стиле Ма. А) в коричневых тонах, фигурами в ракурсах, которые меня очень удивили.

Благодаря Дяде Саше мы каждое воскресенье ходили в музей-особняк Щукина. Придешь, скажешь, что от Весниных – и сразу пускали. Почти каждое воскресенье.

Я изучал Ван Гога, Матисса, Гогена и Пикассо. Смотрели журналы и просто отдыхали, сидя в красных креслах в хороших залах после своей тесной грязной комнатушки.

Вообще заряжались на целую неделю.

Я изучал технику, рассматривал размеры подрамников, рамы. И просто размышлял о живописи.

И это было восхитительно.

Как это далеко сейчас и как это замечательно.

Думать о живописи и только.

Татлин был в гостях у Веснина, нас познакомили. Я стал рассказывать ему, как хожу и хожу и никак не добьюсь толку, чтобы участвовать на выставке «Мир искусства». Татлин тоже пожаловался:

– У меня уже седые волосы, а «они» все не признают меня! Ну, ничего, мы устроим футуристическую выставку. Вы оставьте адрес и тогда будете участвовать на ней.

– Спасибо, – отвечаю я. – Это было бы замечательно.

А.М. Родченко. Танец. 1915. Работа была показана на выставке «Магазин» в Москве в марте 1916

И действительно, через некоторое время пришел ко мне В.Е. Татлин, посмотрел работы, одобрил и сказал:

– У нас организована выставочная группа, в которую входят художники: В. Татлин, Л. Попова[37], Н. Удальцова[38], А. Экстер[39], В. Пестель[40], И. Клюн[41], Л. Бруни[42], К. Малевич и, значит, Родченко. Деньги на выставку все внесли, но так как у Вас их, наверно, нет, то Вы будете своим трудом отрабатывать, как и я. Я являюсь организатором и устроителем, а Вы моим помощником, и к тому же Вы будете продавать билеты… Согласны?

– Конечно, – ответил я.

И вот сняли на месяц пустующий магазин на Петровке, д. 17, и стали развешивать вещи[43].

Магазин состоял из двух помещений: одно большое, а другое, в глубине, маленькое.

В первом повесили контррельефы Татлина, Попову, Экстер, Удальцову, Бруни, Клюна и Малевича.

В дальней – М. Васильеву[44], меня, Пестель и позже прибавили молодого Остецкого.

Началось мое первое выступление в Москве. Я выставил беспредметную композицию 150 см ×100, «Две фигуры», несколько маленьких и беспредметную графику[45].

Татлин, как я уже говорил, выставил контррельефы и немного живописи. Удальцова – кубистические вещи. Попова, Клюн, Малевич, Пестель – так же.

А Бруни выставил разбитую бочку из-под цемента и стекло, пробитое пулей. Что особенно вызвало возмущение публики.

Публики в будни было очень мало. Публика была разная. Больше случайная, которая смеялась, а также возмущалась.

Я объяснял вещи, сам мало понимая в кубизме, который мне не совсем был понятен.

Некоторые приходили, первый раз видя такие произведения, но не смеялись, а старались понять и ходили по нескольку раз, слушая мои объяснения и, поняв, страшно благодарили и делались поклонниками.

Трудно было объяснить только те вещи и тех авторов, которые были не талантливы, а являлись эпигонами футуристов. Хотя на выставке собственно футуристов не было. Был кубизм и абстракционизм.

На вернисаж пришел Малевич и устроил почему-то скандал Татлину. Я тогда толком не понял, что было, но только он снял свои вещи с выставки.

Малевича вещи мне нравились больше других, кроме, конечно, Татлина. Они были свежи, своеобразны и не похожи на Пикассо. Но сам Малевич не нравился. Он был весь какой-то квадратный, с бегающими неприятными глазами, не искренний, самовлюбленный, туповато односторонний. Подошел ко мне и сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Родченко А.М. Статьи. Воспоминания. Автобиографические записки. Письма. М.: Советский художник, 1982.

Вернуться

2

В издательстве Фельтринелли издавались книги по истории международного и социалистического рабочего движения, здесь впервые вышли романы «Леопард» Джузеппе Томази ди Лампедузы и «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. В начале 1970-х Фельтринелли (1926–1972) активно сотрудничал со Всесоюзным агентством по авторским правам (ВААП), планировал издать серию монографий о мастерах архитектурного и дизайнерского авангарда. В итоге книга о Родченко Хан-Магомедова вышла в издательствах Thames and Hudson и Idea Books на английском и итальянском языках. Редактором выступил известный историк архитектуры Вьери Квиличи (Chan-Magomedov S.O. Aleksandr Rodcenko 1891–1956. A cura di Vieri Quilici. Milano: Idea Books Edizioni, 1986; Khan-Magomedov S.O. Rodchenko. The complete work. Edited by Vieri Quilici. London: Thames and Hudson, 1986).

Вернуться

3

Родченко. А. Опыты для будущего. Дневники, Статьи. Письма. Записки. М.: ГрантЪ, 1996.

Вернуться

4

Степанова В. Человек не может жить без чуда. Письма. Поэтические опыты. Записки художницы. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023.

Вернуться

5

Дмитрий Михайлович Фёдоров (1891–1959) в 1930-х годах был главным архитектором Казани.

Вернуться

6

Комната, где жила семья театрального бутафора Михаила Родченко и где родился Александр, находилась над сценой театра в здании Русского клуба на Невском.

Вернуться

7

Родченко закончил лишь четыре класса церковно-приходской школы в Петербурге. Он пробовал подготовиться самостоятельно к тому, чтобы сдать экстерном за следующие классы гимназии, чтобы иметь возможность учиться дальше на равных правах со всеми. В Казанскую художественную школу он мог поступить лишь вольнослушателем, не имея диплома о законченном среднем образовании.

Вернуться

8

Китаева Анна – художница, училась в Казанской художественной школе.

Вернуться

9

Эдвард Бёрн-Джонс (1833–1898), английский художник, прерафаэлит.

Вернуться

10

Русаков Николай Афанасьевич – художник-живописец, учился в Казанской художественной школе, позже жил в Челябинске. В период учебы в Казани Родченко и Русаков написали портреты друг друга. Работы эти находятся в Челябинском областном художественном музее.

Вернуться

11

Тамара Попова также была ученицей Казанской художественной школы в 1911–1915 годы.

Вернуться

12

Студенты Казанской художественной школы устраивали накануне Египетский бал. Костюмы, декорировка комнат – всё было выполнено ими по мотивам древнеегипетского искусства.

Вернуться

13

Николай Русаков.

Вернуться

14

Кусевицкий Сергей Александрович – русский дирижер и музыкант-контрабасист (1874–1951).

Вернуться

15

По свидетельству архитектора К.В. Кудряшова (МАРХИ), отец которого, скульптор Владимир Кудряшов, учился в те же годы в Казани, Казанская художественная школа готовила художников для провинциальных театров. Этим отчасти объясняется пристрастие молодого Родченко к изображению театральных костюмов или воображаемых театральных сцен. Он рисует балы, пиршества, танцы на фоне богато украшенных декораций. Есть элементы театральности и в его композициях на японские и китайские мотивы.

Вернуться

16

Профессор Бруно Адлер преподавал в Казанском университете, занимался, видимо, не только историей, но и этнографией.

Вернуться

17

Феншин Николай Иванович, живописец (1881–1955), преподавал в Казанской художественной школе. В воспоминаниях Родченко «Работа с Маяковским» есть еще несколько строк о Фешине: «Свет во тьме – Н. Фешин, безусловно способный человек». Фешин писал портреты учениц школы, то с книгой, то с цветами. Ему позировали и Анта Китаева, и Тамара Попова.

Вернуться

18

В Казани Родченко иногда зарабатывал как оформитель. В дневнике тогда же, в мае 1912 года, есть буквально два слова о том, что Родченко рисовал виньетки для меню.

Вернуться

19

Вася – старший брат А.М. Родченко, жил в Казани, позднее стал актером.

Вернуться

20

Очевидно, мать была в те годы в Петербурге нянькой в богатых домах.

Вернуться

21

Якулов Георгий Богданович (1884–1928), театральный художник, живописец, график.

Вернуться

22

Никитин Игорь Александрович, живописец, учился в Казанской художественной школе. В воспоминаниях Родченко «Работа с Маяковским» есть иронические строки об этом времени: «Казанская художественная школа отличалась большой терпимостью ко всяким новаторствам своих студентов. Правда, в этой глубокой провинции наша „левизна“ была очень относительной. Например, мы, то есть Игорь Никитин и я, будучи самыми левыми, писали одновременно под Врубеля и Гогена, левее до нас не доходило».

Вернуться

23

Более полно письма Степановой к Родченко опубликованы в книге: Степанова В. Человек не может жить без чуда.

Вернуться

24

В это время Родченко работал в духе кубофутуризма, писал воображаемые натюрморты.

Вернуться

25

Очевидно, Родченко начал систематизировать свои работы периода Казанской художественной школы. Позднее иконография была сделана заново и включала лишь живопись маслом.

Вернуться

26

Скорее всего, Родченко в это время работал над серией абстрактных линейно-циркульных композиций, выполненных черной тушью и иногда – темперой.

Вернуться

27

В период Первой мировой войны около года – с лета 1916 года до осени 1917 года – Родченко был призван на военную службу в качестве заведующего хозяйством санитарного поезда. Возможно, свою роль сыграло то, что еще в юности он учился на зубоврачебного техника и работал помощником у зубного врача в Казани.

Вернуться

28

Многоточие – один из часто встречающихся знаков препинания в синтаксических конструкциях Родченко. Указывает на продолжение, недосказанность, предощущение, предчувствие.

Вернуться

29

Санитарный поезд, где служил Родченко, курсировал по харьковско-рузаевскому направлению. В Рузаевке поезда перенаправлялись в Москву.

В Харькове стояли, видимо, в ожидании теплушек для раненых.

Вернуться

30

Татлин Владимир Евграфович (1885–1953) – живописец, график, художник театра, дизайнер, педагог.

Вернуться

31

Скорее всего, эта переписка относится к периоду подготовки футуристической выставки «Магазин» в марте 1916 года, устроителем которой был Татлин. Подробнее об этом – в воспоминаниях Родченко о Татлине, помещенных ниже.

Вернуться

32

В марте 1917 года в Москве был создан Профсоюз художников-живописцев. На его основе возникли три Федерации: Старшая, Центр и Молодая. Называли их, соответственно, Правая, Центр и Левая. Председателем Левой федерации был выбран Татлин, секретарем – Родченко.

Вернуться

33

Документ относится ко времени подготовки в Москве V Государственной выставки, помещавшейся в здании ГМИИ им. А.С. Пушкина на Волхонке. На выставке Профсоюза художников-живописцев показывались в равной мере произведения художников, представителей всех трех федераций: Правой (старшей), Центра и Левой (Молодой).

Вернуться

34

Хотя воспоминания эти и написаны много позже, в 1940 году, но в них живо запечатлен один из моментов истории русского авангарда, они дают фактический материал к биографии не только самого Родченко, но и художников, с которыми он в то время был связан: Татлина, Малевича, Веснина.

Вернуться

35

Веснин Александр Александрович (1883–1959) – архитектор, живописец, театральный художник, педагог.

Вернуться

36

В конце 1915-го – начале 1916 года Родченко переехал в Москву из Казани. Варвара Степанова уже жила в Москве больше года, работала на фабрике металлических изделий В.К. Збука бухгалтером, вечерами занималась в школе К. Юона и М. Леблана, где познакомилась с молодыми художниками В. Татлиным, О. Розановой, Н. Удальцовой, Л. Поповой, А. Весниным. Родченко написал на подрамнике полубеспредметную, полуфутуристическую композицию «Танец», которую и показал на выставке «Магазин».

Вернуться

37

Попова Любовь Сергеевна (1889–1924), живописец, график, театральный художник, дизайнер, педагог. Член Левой федерации Профсоюза художников-живописцев. Впоследствии участница многих принципиальных выставок левых художников.

Вернуться

38

Удальцова Надежда Андреевна (1886–1961), живописец, педагог. В те годы – член Левой федерации Профсоюза художников-живописцев. Отношение Удальцовой к работам Малевича, Татлина и вообще художественной жизни тех лет отражено в книге: Удальцова Н. Жизнь русской кубистки. Дневники, статьи, воспоминания. М.: RA, 1994.

Вернуться

39

Экстер Александра Александровна (1882–1949), живописец, театральный художник, художник-модельер. В 1916–1917 годах оформила спектакли «Фамира Кифаред» по пьесе И. Анненского и «Саломея» по пьесе О. Уайльда в Камерном театре, режиссер А. Таиров.

Вернуться

40

Пестель Вера Ефимовна (1886–1952), живописец.

Вернуться

41

Клюн (Клюнков) Иван Васильевич (1873–1943), живописец, педагог. В те годы был последователем супрематизма и беспредметничества в живописи, член Левой федерации Профсоюза художников-живописцев.

Вернуться

42

Бруни Лев Александрович (1894–1948), художник-монументалист, график. В те годы участник первых футуристических выставок предреволюционных лет, выставлял в основном объемные композиции-ассамбляжи.

Вернуться

43

Выставка эта так и называлась: «Магазин». Она открылась в марте 1916 года в магазине на ул. Петровка, д. 17.

Вернуться

44

Васильева Мария Михайловна (1884–1957), живописец. В те годы работала в духе импрессионизма и кубизма.

Вернуться

45

Под беспредметной графикой Родченко имеет в виду свою серию абстрактных композиций 1915 года, выполненных при помощи линейки и циркуля.

Вернуться