Эдит Кэролайн Риветт Лорак
Летучие мыши на колокольне

Глава 1

«Похороны прошли быстро, как и должно быть, – все не заняло много времени. Никаких задержек, всё было сделано вовремя, но, мои дорогие крестные! Какой фарс – вообще идти на это. Для тех, кто был в курсе, это не имело никакого значения».

Брюс Эттлтон, смешав виски с содовой, чтобы смягчить горечь, быстро выпил свой напиток. Нил Рокингем, держа в руке более мягкую версию того же напитка, приподнял бровь и ответил:

«Похороны меня никогда не беспокоят. Одно из их преимуществ – и свадеб тоже, если на то пошло – в том, что они сразу переходят к сути: преамбула, основная тема, благословение перед занавесом – и всё быстро заканчивается. Не то, что некоторые из этих бесконечных вечеринок, где вы стоите на одной ноге и думаете, когда же сможете уйти. Мне нравится, когда на мероприятиях намечена чёткая цель».

Брюс ухмыльнулся, и его тёмное, саркастичное лицо осветилось, когда он устроился в удобном кресле у камина. Был март, и вечера были холодными, так что тёплый, слегка ароматный воздух гостиной Сибиллы Эттлтон показался мужчине уютным после сырого воздуха снаружи.

Рокингем подумал, что это хорошая комната, гостиная Сибиллы. Мирная, хорошо спроектированная, с высокими стульями и достаточным количеством пуфиков, чтобы мужчина о них мог не спотыкаться. И всё же это была женская комната, с её цветовой гаммой: бледно-серого, серебристого, сиреневого и тёмно-синего. Комната для общения, но не подходящее место для потягивания виски, как это делал сейчас нервный Брюс.

Сибилла, изящная фигура в серебряном платье и короткой горностаевой накидке на плечах, закурила «Балканское собрание» и скорчила мужу гримасу.

«Я так понимаю, похороны всё-таки заставили тебя пролить слезу, Брюс, – не из-за скорби по нашему дорогому усопшему брату, а из-за самодовольного сочувствия, что тебя заставили совершить страшное усилие и встать у могилы».

Роберт Гренвилл, немного смущённый тоном голоса Сибиллы, решил, что шутливость – это то, что нужно в ответ. «Если это не необоснованное любопытство, то кто был заинтересованной стороной, так сказать? Похороненный, или как вы его там называете».

««Дорогой усопший» или «покойный оплакиваемый» – общепринятый термин», – ответил Брюс любезно. «В нашем случае это был молодой человек по имени Энтони Фелл – своего рода кузен, хотя я не могу сказать вам точную степень родства. Семейные разветвления всегда ускользают от меня. Однако этот парень появился из Австралии несколько месяцев назад – архитектор, сердечный человек. Он довольно неплохо справлялся, строя крупномасштабные блоки по принципу современного жилья, укомплектованные лучшими сантехническими средствами. К сожалению, он не справился с управлением в своей машине так же хорошо, как справлялся с управлением в своих рабочих квартирах. Слепо он спустился с Порлок-Хилл в тумане на прошлогодней гоночной модели – жёлтой спортивной машине, на которую мне было тошно смотреть. У него отказали тормоза как раз тогда, когда они были ему нужны позарез, и он перевернулся!» Он снова взял свой стакан и посмотрел в сторону тантала. «Вот так все и было, и мы похоронили то, что от него осталось, сегодня. Старый Нил пришёл шафером – очень мило с его стороны. Хотя, по-моему, это не очень благополучный день».

«Жалкое дело», – трезво сказал Рокингем. «Фелл показал мне машину всего несколько дней назад, ворча о том, как он всегда сам её проверял. Кит, парень с двигателями, по его собственным оценкам».

«Бедный молодой человек – и вы жалеете, что провёли несколько часов на похоронах», – вставила Элизабет Ли. Она сидела на сиреневом пуфике, согревая свои прекрасные стройные ноги в тёплом кедровом камине. Рыжеволосая, белокожая, с круглым лицом совсем юной девицы, Элизабет казалась подходящей для нимба и лютни, потому что она была похожа на ангелочка, когда выглядела задумчивой, как сейчас. «Умер в чужой стране, и некому пролить слезу. Если бы вы мне об этом сказали, я бы сама пришла и бросила лепестки роз на гроб».

«И что хорошего это дало бы, Элиза?» – спросил Брюс. «Никс, и ты это знаешь. У нашей семьи, похоже, нет никакой выносливости. Все рано уходят из этого бренного мира, кроме Старого Солдата. Ему около ста, и он всё ещё полон сил. Кто-то сказал мне, что он купил ренту, когда ему было пятьдесят пять, и купил её дёшево, потому что у него было больное сердце. Компания, у которой он её купил, списала его как безнадежный долг. Они перестали надеяться, что он умрёт, и называют его Старым Солдатом. Ну, ты знаешь».

«О, но когда-нибудь придет и его время», – вставила Сибилла. «Кто-то сказал мне на днях, что когда ты рождаешься, то только одно можно сказать о тебе с уверенностью, а именно, что ты умрёшь – когда-нибудь. Больше ничего нельзя сказать наверняка, кроме этого».

«Весёлая мысль». Томас Берроуз молча сидел позади Сибиллы до этого момента, и звук его голоса заставил Брюса Эттлтона нахмуриться. Это был глубокий голос, и звучный, но Брюс бы сказал, что он звучал жирно, «вонял деньгами», потому что довольно тучный, с тяжёлой челюстью Берроуз определённо ни в чем не нуждался. «Хороший способ поприветствовать сына и наследника», – продолжал последний. «Вот ты, малыш, и ты готов к этому в один прекрасный день. Это всего лишь вопрос времени, не так ли?»

«И самое прекрасное в том, что никто не знает, когда его время закончится», – произнесла Элизабет самым нежным голосом. Она не любила Берроуза, и это было одно из немногих общих качеств, которые ее объединяли с опекуном Брюсом Эттлтоном.

«Поскользнулся, попал в занос, припадок, аневризма, обморок – и вот ты уже просто похоронен. Жизнь забавная штука», – добавила она, ее наивные голубые глаза пристально смотрели на богатого биржевого маклера.

«Пища для червей», – жизнерадостно вставил Роберт Гренвилл. «Я говорю, веселые темы мы, кажется, обсуждаем. Вся плоть – трава, я знаю; но все же не стоит на этом зацикливаться».

«Чтобы немного вас всех подбодрить, я расскажу вам о конкурсе, который был назначен на ежемесячный вечер в моем клубе», – продолжила Элизабет, отводя взгляд от тяжелого лица Берроуза с хорошо рассчитанной легкой гримасой отвращения. «У нас всегда есть своего рода интеллектуальное упражнение, и о нем предупреждают заранее. Проблема этого месяца заключается в следующем: если бы вы оказались с трупом на руках, каким способом вы могли бы избавиться от него, чтобы избежать будущих проблем? Высшие оценки будут даны за метод, который не только гениален, но и обладает элементами практического здравого смысла».

Раздался взрыв восклицаний. Роберт Гренвилл усмехнулся и сказал: «Ей-богу, это просто потрясающе!»

Эттлтон рассмеялся и наполнил свой стакан, сказав: «Дай нам минутку подумать, Лиза».

Берроуз возмутился: «Гнилые болезненные идеи, которыми увлекаются современные девушки. Клуб, конечно! Тебя хотят отшлепать и отправить в постель».

Сибилла лениво сказала: «Не будь викторианцем, Томми. Все играют в эти игры с убийствами. Просто используй свой ум, который ты используешь ради получения денег».

Рокингем, стоя у огня, улыбнулся Элизабет. Он был высоким, светловолосым мужчиной, который выглядел старше своих сорока двух лет из-за преждевременного облысения. У него была очень красивая голова, а гладкий высокий лоб слегка нахмурился. Его светлые и гладкие волосы были достаточно густыми на затылке, но боковая лысина придавала ему профессорский вид, не согласующийся с его свежим лицом. Рокингем воспринял проблему Элизабет вполне серьезно, как человек, который любит проблему ради нее самой.

«Нам нужно больше данных», – сказал он ей. «Должны ли мы предположить, что сами усыпили субъекта, или мы просто оказываем услугу другу?»

«Я тоже об этом спрашивала», – сказала Элизабет, отвечая на его дружеский взгляд улыбкой ангельской добродетели. «Предполагается, что человек сам стал причиной появления трупа на руках, либо случайно, либо по злому умыслу, как ему будет удобнее».

«Это любопытный момент», – сказал Брюс. «Представьте, что я кого-то прикончил, здесь, на этом каминном коврике, и мне нужно убрать его с дороги, чтобы не оставить следов – это не так-то просто».

«Я думаю, ты слишком небрежен», – на этот раз заговорил Гренвилл. Это была проблема Элизабет, и он особенно хотел быть с ней в хороших отношениях. «Никогда не убивай никого в спешке – это первая аксиома. Тщательно все обдумай».

«Продолжайте», – сказала Элизабет. «Расскажите подробнее. Мне нужны идеи».

«Предположим, я собираюсь убить парня по имени Том Браун. Мне нужно сделать так, чтобы никто не узнал, что я был последним, с кем его видели. Я не могу назначить ему встречу, чтобы кто-нибудь не прознал о ней», – Гренвилл наклонился вперед, подперев подбородок кулаками, наморщив лоб в раздумьях. «Я бы пошел на один из этих никчемных автомобильных рынков – одно из мест, где можно купить что-то, что проедет пару сотен миль примерно за десять фунтов. Я бы заплатил залог и уехал бы на какой-нибудь старой машине одним дождливым вечером, и встретил бы старого Тома Брауна, возвращающегося домой со станции или что-то в этом роде, и сказал бы: «Отвратительный вечер, старина. Тебя подвезти?» Как только он сядет в машину, я бы ударил его в бок ножом и поехал бы в небольшое местечко, которое я бы арендовал на краю дальних пригородов – простая сельская жизнь и все такое. Это был бы дом с гаражом, в котором я бы приготовил в полу дыру, закинул бы в нее тело старого Тома, засыпал бы сверху и забетонировал бы, а затем отвез бы машину в магазин и забрал бы свой депозит. Никакой связи между мной, Томом и машиной».

«Не слишком хорошая идея», – сказала Элизабет – «и гнилая, как история. Это могло бы сработать в жизни, но я не могу надеяться выиграть приз, используя пол гаража в качестве утилизации».

«Это совершенно верно», – сказал Рокингем. «Хотя сама идея кажется мне простой и эффективной».

«Ты меня утомляешь», – эту унылую фразу произнес вялый голос Сибиллы. «Если есть такие вещи, как дыры в земле, они должны быть битком набиты фиктивными трупами. Я устала от них».

«Ну, а что у тебя за идея?» – с нетерпением спросила Элизабет.

Сибилла глубоко затянулась сигаретным дымом.

«Я не собираюсь бить людей по голове», – мечтательно сказала она. «У меня есть пристрастие к электричеству. Я бы подключила электричество к воде в умывальнике и сказала: «Дорогой, помойся», а когда все это закончится…» Она задумчиво подняла голову. «Я бы спрятала тело под пол в ванной комнате. А сверху залила бы бетоном, много бетона, и коврик для ванной сверху. Все довольно просто».

«Боже мой! Сибилла, я бы не поверил, что ты могла подумать о чем-то таком… таком…» – выдохнул Берроуз.

«Раздражает, не правда ли, старина? Вполне в духе Борджиа и леди Макбет, когда вы думали, что Сибилла ограничивается лишь салонными комедиями?»

«Не обращайте внимания», – вставила Элизабет. «Я думаю, что у Сибиллы больше оригинальности, чем у вас».

«Это очень хороший ход – встроить старого Тома в постоянную структуру истеблишмента», – пробормотал Эттлтон, и Рокингем, увидев, как выпучились глаза Берроуза, вставил: «Это лишь вопрос тренировки воображения, Берроуз. Разве вы не читаете триллеры?»

«Но я говорю, Элизабет, вы еще не рассказали нам о своей гениальной идее», – вставил Гренвилл. «Выкладывайте! Держу пари, она довольно мрачная».

«Так и есть», – самодовольно произнесла Элизабет. «Значит, это гораздо мрачнее, чем у Сибиллы. Знаете, в Лондоне много больших церквей в георгианском стиле с прекрасными склепами, где людей помещают в семейные усыпальницы? Я знаю одну в Блумсбери. Печь для отопления находится в склепе, и довольно легко найти путь вниз и проскользнуть туда незамеченным. В моей истории вы заставляете старого Тома пойти с вами на разведку, бьете его по голове в дальнем конце склепа, где очень темно. А на следующий день возвращаетесь и прячетесь до ночи, а затем открываете один из старых гробов – они, знаете ли, на уступах, – просто засовываете туда Тома и уходите».

«Боже мой! У меня есть идея для тебя, Нил. А как насчет сценки в стиле Гран-Гиньоль? Ты же драматург. Разве ты не видишь возможностей для себя?»

«Конечно, вижу», – медленно сказал Рокингем. «Но тема слишком мрачная. Хотя в ней есть задатки хорошей сцены, да, Элизабет. Почему бы не попробовать?»

«Это не сработает – по крайней мере, на практике», – сказал Берроуз, наливая себе еще один напиток. «Придется потратить кучу времени, чтобы вытащить винты из гроба, а внутри будет свинцовая обшивка».

«Я об этом думала», – спокойно произнесла Элизабет. «Капля масла в винты и садовые секаторы для свинцовой обшивки. Не хотите пойти туда со мной, просто чтобы почувствовать атмосферу?» Она нагло улыбнулась крепкому, хорошо сшитому биржевому маклеру, и Брюс со смехом вставил: «Не рискуй, Берроуз. Она может захотеть применить свою теорию на практике. Спасибо за совет, Лиза. Я буду иметь это в виду на случай необходимости».

«Если вы хотите посетить место предполагаемого преступления, почему бы не пригласить меня?» – умолял Гренвилл Элизабет. «Я был бы идеальным соавтором – и если бы само убийство не было необходимым, мы могли бы вывернуть идею наизнанку и поделить прибыль».

«Если ты когда-нибудь возьмёшься за преступление, Элизабет, прими мой совет и играй в одиночку», – строго сказала Сибилла. «Все эти дела с сообщниками – ребячество. А пока, если ты можешь это вынести, дитя мое, иди и прочти новый сценарий Вайна. Я не уверена, нравится ли мне моя роль. Мужчины могут развлечься, поиграв партию в бридж».

Она встала с присущей ей размеренной грацией и со спокойной решимостью, которую Рокингем давно подметил как неотъемлемую часть ее явно ленивого образа, и попрощалась с гостями: «Спокойной ночи, Том. Меня не будет в городе до конца месяца, помнишь? В половине второго в ресторане Berkeley Grill 1-го числа – День всех дурачков. Спокойной ночи, мистер Рокингем. Спасибо, что держал Брюса за руку на похоронах. Спокойной ночи, мистер Гренвилл. Оставь Элизабет заниматься своими убийствами. Пошли, ангельское личико».

Она взяла Элизабет под руку, и они вышли из комнаты, оставив четверых мужчин стоять у огня. Берроуз поджал губы так, что глубокие складки от носа к губам стали еще глубже, и сказал: «Вот и все. Спокойной ночи, Эттлтон. Ты выглядишь не в форме. Порезался в расстроенных чувствах из-за своего молодого кузена. Шокирующая вещь. Слишком много лихой езды. Безопасность превыше всего – вот мой девиз. Спокойной ночи, Рокингем. Спокойной ночи».

Он кивнул Гренвиллу, и Брюс прошёл с ним к двери и непринуждённо поболтал, пока биржевой маклер надевал пальто. Вернувшись в гостиную, он сказал:

«Пойдем в библиотеку, Нил, и ты, Гренвилл. Там удобнее».

Рокингем покачал головой: «Нет. Мы пойдем. Ты не хочешь, чтобы мы были здесь, я знаю. Мне жаль, ты был расстроен из-за той аварии с молодым Феллом. Я чувствую себя немного несчастным из-за этого. Он показывал мне свою проклятую машину, и я знаю о них гораздо больше, чем он. Мне следовало бы проверить его тормоза».

«О, чушь! Это мелочная попытка обвинить себя, старик. К тому же я не верю в теории несчастных случаев. Я фаталист. Молодой Энтони получил свой билет, его время истекло, и если бы не неисправные тормоза на Порлок-Хилл, то была бы в другое время авария поезда или пневмония. Совершенно верно, я был расстроен. Учитывая, как вся наша семья перемещалась на кладбище на протяжении поколений, было довольно приятно найти кузена, который мне понравился. Семейство все ссорилось, как коты из Килкенни. Старый дядя Адам начал это – Старый Солдат. Он ссорился со всем кланом, и последующие поколения продолжали это. Мы славная компания!»

Он отвернулся от огня, добавив: «Я был чертовски благодарен тебе за то, что ты пришел. Я ненавижу похороны. Я пойду и вымоюсь, полежу в турецкой бане час или два. Спокойной ночи, старина. Увидимся в Париже на следующей неделе». Он повернулся к Гренвиллу, добавив: «И послушай, молодой человек, я всегда рад видеть тебя здесь, но не воображай, что я перед тобой в долгу».

Уэллер был дворецким, который с видом настоящего понтифика выполнял свои обязанности в живописном маленьком доме Эттлтонов в Парк-Виллидж-Саут. Его мастерство и умение вести хозяйство были секретом идеального порядка в доме, что позволяло Сибилле Эттлтон содержать довольный штат прислуги, несмотря на неудобные лестницы и погреба.

Когда Брюс Эттлтон открыл дверь в гостиную, появился дворецкий и взглянул на своего хозяина.

«Ну, что теперь?» – спросил Брюс в своей быстрой и раздражительной манере.

«У меня не было возможности сказать вам об этом раньше, сэр. Пока вас не было, звонил джентльмен по имени Дебретт».

«О, вот как, правда?» – рявкнул Эттлтон. «Если он позвонит снова, скажи ему, что я разобью ему голову. Понял? Другого ответа нет».

Рокингем взял Гренвилла под руку и повел его в зал, а дворецкий последовал за ними и занялся их пальто, совершенно не обеспокоенный вспышкой дурного нрава своего хозяина. Гренвилл, который заметил лицо Эттлтона в тот момент, был сильно ошеломлен. Брюс часто бывал нервным и раздражительным, но такой ответ слуге, да еще в присутствии гостей, означал нечто большее, чем просто дурной нрав.

Однако Рокингем, казалось, был совершенно невозмутим и весело болтал с Уэллером, пока тот помогал надевать пальто и шарф.

«Сегодня действительно отвратительный вечер, сэр», – говорил дворецкий. «Туман сильно сгустился в парке. Холодно, как на Рождество».

«Вот именно, и сегодня утром на кладбище было чертовски холодно, Уэллер», – ответил Рокингем. «Надеюсь, мистер Эттлтон не простудился. Нехорошее дело».

«Это действительно так, сэр. Я чувствовал себя плохо из-за этого. Он был славным, веселым молодым джентльменом. Никаких родственников, о которых стоило бы говорить, если не считать мистера Эттлтона. По крайней мере, это спасло от сообщения новостей».

«Ты прав. Гнилая работа – отправлять телеграммы с соболезнованиями. Спокойной ночи, Уэллер».

«Спокойной ночи, сэр. Такси вызвать?»

«Не для меня. В таком тумане я бы лучше пошёл пешком. А ты, Гренвилл?»

«Я пойду с вами, если можно. Тьфу! Какой климат!»

Двое мужчин вышли в холодный белый туман, в котором все звуки, казалось, были приглушены, как это бывает с любопытным парадоксом туманов. На самом деле тишина была вызвана замедлением движения.

«Нервный бедняга Брюс. Эта история со смертью Энтони Фелла его сильно встряхнула».

Рокингем говорил рассеянно, но Роберт Гренвилл ответил с жаром: «Он нервный, я признаю, но я более чем немного зол на него. Я не понимаю, почему я должен постоянно страдать от его капризов. Он опекун Элизабет, и он имеет право относиться к своим обязанностям серьезно, но, черт возьми, если она хочет выйти за меня замуж, а я, видит бог, с ума схожу от мысли о женитьбе на ней, зачем ему прилагать усилия, чтобы помешать нам пожениться? Она же не богатая наследница. Я не охотник за состоянием. У меня достаточно дохода, чтобы обеспечить ей комфорт, помимо ее собственного небольшого состояния. Что он имеет против меня, Рокингем?»

«Я не думаю, что он имеет что-то против тебя, мой дорогой друг. На самом деле, я знаю, что он не имеет. Ты ему нравишься, но Элизабет очень юная штучка. Вероятно, Брюс думает, что было бы ошибкой связывать ее узами брака, прежде чем она достаточно повидает мир, чтобы знать, чего она хочет».

Двое мужчин сначала следовали по изгибу Внешнего круга, направляясь от Парк-Виллидж-Саут к Мейфэру, где располагалось жилище Рокингема. Но когда они достигли Парк-сквер, то повернули к Мэрилебон-роуд и пересекли Парк-Кресент, после чего пошли по диагонали через сеть улиц между Портленд-Плейс и Бейкер-стрит. Перейдя Мэрилебон-роуд, Гренвилл выпалил:

«Ну, я называю это проклятием! Элизабет теперь знает, чего она хочет, и он просто дает ей шанс выбиться из колеи. Я ненавижу все эти феминистские клубные дела, и Сибилла, может быть, и прекрасная актриса в современной комедии и сатире, но она не пример для такой неискушенной девушки, как Лиза. Взять хотя бы то, как она управляет торговцами, как этим толстым негодяем, Томом Берроузом, – боже упаси! Мне Брюс нравится, и я бы любил его, если бы он был разумным, но Сибилла и ее напор вызывают у меня тошноту. Не лучше ли было бы для Лизы выйти замуж и иметь собственный дом, чем ходить по пятам со всеми этими чрезмерно искушенными, охотящимися за мужчинами, псевдоинтеллектуальными женщинами, которые видят жизнь наперекосяк?»

Рокингем слегка усмехнулся. «Я, конечно, понимаю твою точку зрения, хотя не мне критиковать Сибиллу. С одной стороны, она жена Брюса, и как актриса она знает свое дело. Оставим ее в стороне. Ты говоришь, что тебе нравится Брюс. Дело в том, что я беспокоюсь за него. Я думаю, у него что-то на уме, и, вероятно, это заставляет его чувствовать себя неловко из-за тебя и Элизабет. Его разум отказывается справляться больше, чем с одной проблемой одновременно».

«Что это? Деньги? Или джентльмен Дебретт, о котором он только что так любезно упомянул?»

«Что ты знаешь о Дебретте?»

«Ничего, кроме того, что однажды Сибилла упомянула его имя, и Брюс из-за этого впал в дьявольскую ярость».

«Гм… Слушай, не хочешь зайти ко мне выпить, если тебе больше нечего делать? Мы могли бы немного поговорить. Я в затруднении, а ты не дурак, Гренвилл. К тому же, с твоим журналистским опытом, ты мог бы раздобыть информацию об этом парне. Мне не нравится говорить в этом тумане. У меня такое чувство, что мистер Дебретт может бродить вокруг. Заходи и немного поговорим».

«Спасибо. Буду рад. Я часто думал о том, чтобы описать ваш дом как уникальный пример истории, кристаллизованной в Вест-Энде. Это удивительное место».

«Хорошее место, но оно обойдется мне в кругленькую сумму, если я вскоре не поймаю удачу со своей новой пьесой. Черт! Клянусь, за нами кто-то следит, Гренвилл! Прислушайся!»

Рокингем остановился как вкопанный, держа своего товарища за руку, а Гренвилл сказал:

«Да. Я слышал шаги. Они уже прекратились. Подождите секунду».

Он внезапно нырнул в туман, оставив Рокингема стоять под размытым светом уличного фонаря, настороженно оглядываясь вокруг. Было что-то абсурдное в чувстве напряжения, которое овладело им здесь, в самом сердце Вест-Энда, с самодовольными дверными табличками модных специалистов вокруг него. Он закурил сигарету и пожал плечами, но все равно вздохнул с облегчением, когда Гренвилл снова появился рядом с ним, говоря:

«Я потерял парня в тумане. Странно, не правда ли? Пойдемте в ваше жилище. Я с вами согласен, туман – не место для обсуждения странных дел».

Маленький домик Рокингема находился на углу между Парк-лейн, Калросс-стрит и Шепердс-Маркет. Чтобы добраться до входа, нужно было пройти через узкую арку в конце конюшни. Она открывалась на удивительный маленький зеленый квадрат, где стоял крошечный квадратный дом в два этажа, построенный как загородный коттедж, возможно, или пристройка к какому-то особняку в последние дни правления королевы Анны. Как сохранилось это милое маленькое здание, обстроенное со всех сторон, было одной из загадок, которые радуют сердце лондонского антиквара. Но вот оно, из приятного розово-красного кирпича, с крошечным передним двориком из сумасшедшей мостовой и большим платаном, возвышающимся позади него в саду какого-то барского дома, который все же пережил разрушительную руку современных строителей квартирных домов.

В тумане, когда Рокингем и Гренвилл проходили под аркой, он выглядел еще более фантастично, чем обычно: квадратный фонарь светил над входной дверью из выбеленного дуба, а над фрамугой виднелся оранжевый свет.

Открыв дверь с помощью ключа, Рокингем повел гостя вверх по небольшой прямой лестнице в свою обшитую панелями гостиную на первом этаже, затем пригласил Гренвилла присесть, пока он разливал напитки за столиком сбоку.

«Я хочу поговорить об этом деле с Дебреттом», – начал он внезапно. «Я бы не стал упоминать об этом, если бы ты сам не упомянул, но я рад возможности обсудить это с кем-то. Ты хорошо знаешь Эттлтона и заинтересован в его благополучии, так сказать, из-за Элизабет. Можешь ли ты узнать, кто этот Дебретт? Ты когда-нибудь слышал это имя в связи с какой-нибудь художественной выставкой или чем-то в этом роде?»

Гренвилл покачал головой: «Нет. Никогда. А вы когда-нибудь видели этого парня?»

«Только один раз. Я ответил на телефонный звонок, когда Эттлтона не было – Уэллер сказал мне, что какой-то парень, похоже, с нетерпением ждет ответа, и этот человек, Дебретт, ругался на другом конце провода, говоря, что ему нужно поговорить с Эттлтоном, иначе небеса рухнут. Это дало мне возможность услышать голос Дебретта – он, несомненно, иностранец. Затем, несколько дней спустя, я как раз поворачивал в Парк-Виллидж с Эттлтоном, когда услышал тот же голос через плечо: «Минуточку, мистер Эттлтон. Это ради вашего же блага, вы знаете». Я увидел его в тот раз – странного вида даго с острой бородой и огромными выпуклыми линзами в очках с самой широкой оправой, которые я когда-либо видел. Он заметный парень, потому что у него в бороде есть белая прядь. Ты можешь спросить, зачем я тебе все это рассказываю. Честно говоря, я хочу узнать, кто этот Дебретт. Эттлтон мне не говорит. Он замолкает, как моллюск, когда я затрагиваю эту тему. Я знаю тебя достаточно долго, чтобы доверять тебе, Гренвилл. Ты умеешь держать язык за зубами».

«Господи, да. Я знаю это. Если бы я был болтлив, я мог бы нажить неприятности – как для себя, так и для других людей». Он закурил еще одну сигарету и изучил нахмуренное лицо Рокингема. «Доверяя мне до сих пор, вам лучше довериться теперь мне немного больше. Я готов изучить прошлое джентльмена Дебретта, если вы предоставите мне адекватные данные – и доводы».

«Правильно. Ты можешь использовать свое воображение так же легко, как я использую свое. Если Эттлтон в бешенстве из-за этого парня, и при этом не хочет ничего рассказывать своим друзьям, ответ прост. Эттлтона шантажируют или угрожают ему каким-то образом. Ну, если это так, то и лекарство тоже простое – полиция. Любой здравомыслящий человек должен знать, что безопаснее сдать шантажиста полиции, чем торговаться с ним. Моя позиция такова. Я не могу ничего добиться от Эттлтона, поэтому я хочу спустить эту птицу на землю, чтобы иметь возможность разобраться с ним, если возникнет необходимость. История пока слишком туманна. Звучит как грошовый ужас – иго с бородой, изрекающий безумные предупреждения. Я простой человек – не держу эту чушь за сценой. Кроме того, это второсортно».

Отвращение на суровом лице Рокингема заставило Гренвилла рассмеяться.

«Да, но вы не казались таким уверенным в себе в тумане только что. В Лондоне происходят странные вещи – разве я не знаю? – и полиция не всегда приезжает вовремя. Теперь я понимаю ваши опасения. Вы хотите, чтобы ваша проблема была решена, и вы могли бы контролировать ситуацию. Давайте поговорим о ваших данных. У вас есть что-то большее, чем просто имя этого человека и описание его бороды с белой прядью, не так ли?»

«Да, у меня есть кое-что более конкретное», – сказал Рокингем, немного помедлив. «Не знаю, проснусь ли я утром и буду ли ругать себя за то, что так разболтался. Однако нет смысла тянуть с этим. У меня есть подозрение, что этот человек работает в студии где-то в Ноттинг-Хилле. На прошлой неделе я был там, на ужине – довольно скучном, – и по дороге на станцию зашел в тихий паб, чтобы выпить виски, которое я жаждал весь вечер, но так и не получил. Паб назывался «Рыцарь-Тамплиер» и находился в стороне от Олтон-роуд. Я видел, как Дебретт выходил из него, когда я вошел». Рокингем встал и подошел к огню.

«Ты можешь спросить, почему бы мне самому не выследить его. Это было бы несложно, если бы он жил где-то в районе Олтон-роуд. Но есть одна проблема: Дебретт знает меня в лицо. Он видел меня с Эттлтоном и говорил со мной по телефону. Если он увидит меня в своем районе, то может ускользнуть, и я потеряю его из виду. С другой стороны, он, вероятно, никогда не видел тебя, поэтому если ты присмотришь за ним, у него не будет причин подозревать неладное».

«Это вполне разумно», – согласился Гренвилл. «Я в деле. Как вы говорите, не должно быть сложно выследить его. Теперь скажите, если я за ним прослежу – что вы хотите, чтобы я сделал? Нашёл кого-то знакомого?»

«Боже мой, нет! Я просто хочу знать, где он ошивается. Может быть, я поступаю неразумно, вмешиваясь в это дело. Возможно, разумнее было бы заниматься своими делами, но я люблю Брюса. У него не больше здравого смысла, чем у ребёнка, несмотря на весь его ум и учёность. Он того типа мужчины, которому нужна нянька. Но послушай, ради Бога, не вмешивайся и не связывайся с этим торговцем Дебреттом. Не посещай его ни в коем случае. Честно говоря, он мне не нравится. Я не нервный человек, но если бы мне пришлось иметь дело с мистером Дебреттом, я бы оставил свой бумажник и взял с собой палку, чтобы помочь ему в случае необходимости. Я не хочу иметь тебя на своей совести».

«И ещё одни похороны, на которых Элизабет разбрасывает лепестки роз и ни одной веточки тиса», – рассмеялся Гренвилл. «Не волнуйтесь. Я вполне способен позаботиться о себе сам. Однако, как я понимаю, в данном случае ваша просьба заключается только в том, чтобы выяснить адрес негодяя?»

«Вот именно, Гренвилл. Только это. Это и в твоих интересах, с одной стороны. Если мы сможем убрать с дороги эту дурацкую историю с Дебреттом, возможно, Брюс поймёт, почему тебе стоит жениться на Элизабет. В любом случае, поверь мне, я сделаю для тебя всё, что смогу, но бесполезно разговаривать с ним, когда он такой же нервный, как святой Витт».

«Спасибо. Это очень мило с вашей стороны. Кстати, когда мне сообщить вам о ходе своих изысканий – если будет о чём сообщать? Разве вы не говорили, что собираетесь в Париж через несколько дней?»

«Да, в среду, 18-го, чтобы увидеть премьеру этого нового фарса Моде. Я буду отсутствовать около недели или десяти дней. Я дам тебе знать наверняка позже. Письмо сюда будет достаточно безопасным. На самом деле, спешить некуда. Брюс собирается сбежать в Париж, пока я там. Возможно, будет лучше отложить это твое маленькое расследование до нашего возвращения».

Нерешительность в голосе Нила Рокингема заставила Гренвилла рассмеяться. «Позволить не смею, ждать буду. Это не похоже на вас – медлить».

«Нет. Дело в том, что я позволил всей этой дурацкой истории немного подействовать мне на нервы. Теперь я не знаю, не был ли я дураком, когда подговорил тебя на это. В любом случае, ради Бога, не нарывайся на неприятности!»

«Я не буду. В любом случае, не будет никакого вреда, если я выясню адрес птицы. Вы доверили мне сделать для вас работу. Я не собираюсь её портить».

«Отлично! А как насчёт ещё одной рюмочки на ночь?»

«Вообще-то, мне уже пора. Мне нужно вернуться домой в Чансери-Лейн на кобыле Шэнкса. В этом тумане не будет ни единого движения. Приезжайте как-нибудь посмотреть на мои покои. Они не в том районе, где есть племенные книги, как ваши, но они не лишены забавности. Коттедж на Флит-стрит, с травяным участком перед ними».

«Боже мой! Забавный город. Никогда не знаешь, что в нём найдёшь. Я приду и навещу тебя, когда вернусь домой».

«Хорошо. Спокойной ночи – и спасибо, что посвятили меня в историю. Мне нравится моя часть работы».

«Я рад – только никаких шуток, помни!»

«Вы правы. Я самый сдержанный в мире. Господи! Какая ночь!» – и он нырнул в пелену тумана.

Глава 2

Два дня спустя после вечера того дня, когда Нил Рокингем отправился в Париж, Роберт Гренвилл начал свое расследование, связанное с местом жительства Дебретта.

Возвращаясь домой в тумане после разговора с Рокингемом, Гренвилл погрузился в раздумья. История, которую он услышал, показалась ему странной, но он также заметил, что в последнее время поведение Эттлтона стало необычным.

Когда Гренвилл впервые встретил Брюса Эттлтона три года назад, тот был весельчаком, немного язвительным в остроумии, возможно, немного на грани манерности, но хорошим собеседником и полным веселья. Однако в последнее время его хорошее настроение ушло, и он стал более раздражительным и нервным. Его друзья считали это испытанием, а жена устала от его придирчивости.

Гренвилл, человек наблюдательный и остроумный, догадался, что очаровательный дом в Парк-Виллидж-Саут содержался в основном на деньги Сибиллы, поскольку Брюс Эттлтон не смог сохранить свой ранний успех как писатель. Два бестселлера и провал, размышлял Гренвилл. Не стоит добиваться успеха слишком рано. Лучше создавать репутацию медленно.

Тем не менее, подумал он про себя, не было никаких причин, по которым Эттлтон должен был быть столь непреклонным в вопросе брака Элизабет. Ей было девятнадцать, совсем не слишком юная, чтобы не знать, чего она хочет, особенно в наши дни, когда молодые люди рано приходят к выводам о проблемах жизни. Что касается Гренвилла, то он был влюблен так сильно, как только может быть влюблен здоровый молодой человек тридцати лет. Ждать два года, пока Элизабет достигнет совершеннолетия и освободится от опеки? Два года? Черт возьми! Гренвилл понимал, что его шансы жениться на ней будут неуклонно уменьшаться с каждым днем этих двух лет.

Когда он шел на восток сквозь туман, что-то внутри его головы спросило: «А что я?» Если все средства хороши в любви и на войне, как следует поступить ему, Роберту Гренвиллу, если он обнаружит какой-то рычаг, чтобы сместить упрямство опекуна в этой загороженной привилегии полномочий, касающейся его подопечной? Гренвилл был достаточно справедлив и честен, но он был очень влюблен, и его кровь кипела внутри. Неудивительно, что он презирал осторожность этого осторожного старого хлыща, Нила Рокингема, и позволил своему разуму блуждать вдали от возможностей, скрытых в этом странном разговоре. «Шантаж?» – подсказал ему голос внутри, понимая, что то, что он задумал, не так уж и далеко от этой отвратительной практики. Ну, черт возьми, это дело опекуна и подопечной было разновидностью рабства, и человек вообще не имел права быть опекуном, если он был подвержен действиям шантажистов.

«В любом случае, нет ничего плохого в том, чтобы разобраться в этом», – сказал себе Гренвилл. «В любом случае, это, скорее всего, чушь. Кто-то наказывает Эттлтона за карточный долг и пытается запугать его, чтобы он заплатил. Рокингем напуган тем, что молодой Фелл так хвастается, и он просто ищет неприятностей».

Тем не менее, когда Гренвилль лег спать той ночью, он признался себе, что это не похоже на Рокингема – сбиваться с толку. Он вообще был самым уравновешенным из мужчин.

В пятницу вечером Гренвилл впервые посетил паб «Рыцарь-Тамплиер», который он нашел, спросив у продавца газет на станции Notting Hill Gate. Даже с очень точными указаниями, данными знающим газетчиком (а Гренвилл быстро распознал эксперта по пабам, когда встретил одного), ему потребовалось много времени, чтобы найти Mulberry Hill, где находился этот конкретный паб. Это был ужасный вечер, лил ужасный дождь с примесью мокрого снега, и Гренвилл проклинал тихие маленькие дороги Notting Hill, пока он тащился по ним, застегнув плащ до подбородка и держа трубку во рту, перевернутой вниз.

В итоге он добрался до Малберри-Хилл. Это была широкая, тихая улица – то, что агенты по недвижимости назвали бы «хорошим жилым кварталом», с приятными маленькими покрытыми штукатуркой домами, хорошо расположенными в глубине садов и тенистыми деревьями. Гренвилл достаточно знал о районе, чтобы знать, что здесь было много студий. У Гиттингса, портретиста, было большое место неподалеку в Бердон-Хилле; старый сэр Джордж Крэмптон жил на этой же дороге, а у Делани, художника в черно-белом стиле, было свое место в Бердон-Плейс – хотя почему, черт возьми, Рокингем полагал, что его даго связан с искусством, Гренвилл не мог понять.

Как раз когда он чувствовал себя наиболее подавленным и, по-видимому, в милях от любого паба, Гренвилл увидел огни и вывеску очень скромной на вид таверны, которая называлась «Рыцарь-Тамплиер». Казалось, она попала сюда по ошибке и больше походила на обычную резиденцию, чем на трактир, стоявший в глубине своего маленького сада, с несколькими скромными вывесками, обозначавшими предлагаемое ею пиво.

Оказавшись в баре, Гренвилл сразу же понял, что это заведение выделяется среди других пабов, и, заказав двойную порцию виски, почувствовал, как его настроение улучшается. В этом баре-салоне он встретил разношерстную компанию: пару мужчин в смокингах, увлеченно споривших друг с другом, одного или двух успешных торговцев, которые обсуждали собачьи бега с молодым человеком, принятым Гренвиллом за букмекера, и высокого мужчину в довольно потрепанной одежде, который, несмотря на старое пальто и свитер, производил впечатление важного человека. Именно к этому мужчине Гренвилл обратился с вопросом об аренде студии. Он хорошо знал жаргон художников, чтобы не теряться в их среде, и вскоре смог назвать имя Дебретта, который, как он полагал, был «где-то поблизости». Художник, с которым он разговаривал, приподнял бровь.

«Дебретт? Скульптор, не так ли? Твой друг?»

«Эм… Ну, так. Друг друга», – ответил Гренвилл.

«Странная птица – и у него чертовски странный угол для обитания. Мне бы не хотелось там жить. Я бы напился до беспамятства, если бы жил в таком месте», – сказал собеседник.

«Где он конкретно живет? Я хочу его разыскать».

«Господи, ты лопнешь от злости, когда увидишь это. Какой-то остряк назвал его «Моргом». Это чертовски хорошая студия, но тебя она приведет в ужас. Я забыл, кто построил это место, какая-то секта со своей собственной религией и личным Мессией. Должно быть, у них были кучи денег. Так или иначе, это было место поклонения еще в девяностые, потом секта сдулась, или деньги у них закончились, и это здание было заброшено на долгие годы. В конце концов, какой-то парень купил его и превратил в студию, но она оказалась слишком большой и дорогой, и в течение многих лет там просто гнили случайные арендаторы. Я думаю, что сейчас оно продано, и его собираются снести через несколько месяцев, чтобы построить на этом месте квартирные дома. Эй, Мелисанда», – это он крикнул барменше, – «кто был последним владельцем «Морга», прежде чем старый Бобёр взял его? Тот парень-скульптор?»

«Мистер Лествейс», – ответила упомянутая дама. «Он жил один. Мне сказали не обслуживать его, в конце концов. Он был постоянно пьян».

«Лествейс, вот это был парень. Повесился на балке в славном старом месте. Не удивляйтесь. Там на одном конце башня, где гнездятся совы и летучие мыши. И большие змеи! Это сумасшедшая дыра», – сказал собеседник.

«Звучит весело», – ответил Гренвилл. «А как насчет старого Дебретта? Он тоже чокнутый?»

«Ну, если он не твой приятель, то, признаюсь, да. Занимается какими-то большими делами, я думаю, и хотел место подходящего размера. Ну, у него оно есть! Я думаю, в этом амбаре можно разместить пятьсот человек, а в дождливую погоду оно протекает, как дуршлаг. Он говорит, что приспособил брезент, чтобы глина оставалась сухой, пока он работает».

«Он, должно быть, немного не в себе», – сказал Гренвилл, а собеседник ему ответил: «Вот примерно такой размер, по-моему. Иди и посмотри на него сам. Стоит посетить. Первый справа дом, когда выйдешь отсюда, ты не сможете его пропустить».

«Спасибо. Я пойду и посмотрю», – ответил Гренвилл. «Думаю, стоит прогуляться».

Он заплатил за напитки и снова застегнул пальто, чувствуя себя гораздо бодрее, чем когда вошел, и снова вышел в холодную, мокрую темноту. Его разум был занят попытками разобраться во всем и осмыслить все. Какая связь может быть между скульптором "с летучими мышами на колокольне" и Брюсом Эттлтоном, этим выдающимся писателем, мужем прекрасной Сибиллы? Сомнение мелькнуло в голове Гренвилла. Может быть, этот скульптор, этот Дебретт, возможно, родственник "даго" Рокингема?

«Иди и узнай – как мангуст», – сказал себе Гренвилл и повернул направо, как было указано.

Дорога, на которой он оказался, была шире Малберри-Хилл и засажена платанами, и вскоре он увидел здание, описанное художником в пабе "Рыцарь-Тамплиер". На фоне нависающего неба, освещенного отражением неоновых огней Вест-Энда, показалась изможденная башня. На углу башни выделялись горгульи на фоне безумно светящегося дождя, а длинная крыша основного корпуса здания казалась черной на фоне неба.

Это было необычное здание, выделяющееся среди уютных домов на приятной на вид улице. Гренвилл, увидев тёмное массивное сооружение, ощутил беспокойство, которое, как ему казалось, было совершенно необоснованным. В его голове промелькнула мысль о «Морге» и скульпторе, повесившемся на балке.

«Весело!» – сказал он себе, но, несмотря на свои опасения, не собирался отступать перед этой мрачной громадой. Он подошёл к железным воротам, которые стояли между двумя внушительными каменными колоннами, встряхнул их и обнаружил, что они поддаются его усилиям. Толкнув их, он вошёл внутрь и поднялся по вымощенной камнем дорожке к арочному дверному проёму, который был настолько заросшим плющом, что казалось, его не открывали уже много лет.

Свернув на дорожку, ведущую вдоль длинного зала, он увидел свет в окне в конце. Повторяя про себя историю о друге, который хочет сделать портретный бюст, он пошёл дальше, пока не нашёл дверь прямо под освещённым окном. Здесь он заметил пустые бутылки из-под молока и жестяной мусорный ящик – верные признаки того, что здесь кто-то живёт. Их вид придал ему уверенности. Бутылки из-под молока – милые, домашние и обыденные – возможно, этот человек всё-таки не был сумасшедшим.

Оглянувшись на ярко освещённую улицу, он услышал ровный топот констебля, который был на своём обходе, и гудение проезжающего такси. Это заставило его рассмеяться над своими недавними предчувствиями. Но всё же он подумал: «В Лондоне случаются странные вещи». С этой мыслью он поднял руку и дернул за цепочку звонка у двери.

Услышав звон колокольчика внутри, Гренвилл почувствовал, как бешено бьётся его сердце. Это было абсурдно, но место казалось жутким и необычным. Он услышал шаги по каменному полу, а затем в верхней части двери открылась небольшая панель, и свет упал на его лицо. Он мог видеть тёмную фигуру на фоне света – голову человека, но она была силуэтной, и он не мог различить никаких деталей.

«Да, кто это?»

В голосе из открытой панели слышался несомненный акцент – в слове «кто» не было придыхания, и Гренвилл почувствовал прилив сил.

«Вы мистер Дебретт? Меня попросили вас разыскать. Один мой знакомый хочет сделать портретный бюст».

«А кто твой друг?»

«Парень по имени Мартин. Неважно, если вы заняты. Здесь чертовски сыро, а я не филантроп и не выступающий тюлень».

Агрессивность в голосе Гренвилла, казалось, понравилась собеседнику. Он рассмеялся и ответил более дружелюбно:

«Milles pardons! Это место – дом бродяг. Подождите. Я открою дверь. Я один, мне нужно быть осторожным».

Раздался грохот засовов, а затем дверь открылась, и яркий свет от лампочки без абажура ударил в лицо Гренвилла. Он увидел на фоне света фигуру мужчины и смог различить, что лицо мужчины было бородатым, и он носил очень большие очки. Затем произошло неожиданное. Была поднята рука, и содержимое стакана было выплеснуто в лицо Гренвилла. В стакане было виски с содовой, и журналист отшатнулся, на мгновение ослеплённый и сбитый с толку неожиданным нападением.

«Возвращайся к своему другу Эттлтону и скажи ему, чтобы он катился к черту», – пронзительно закричал бородатый человек у двери. «А ты – катись! Allez vous en! Diable! Тьфу!»

С последним звуком, похожим на плюющуюся кошку, мужчина захлопнул дверь, оставив Гренвилла под дождём с виски, стекающим за воротник. Его глаза горели злобой, и его гнев был очень заметен. Он услышал гогот смеха, прежде чем раздвижная панель закрылась, и в порыве беспричинной ярости начал пинать сплошную дверь, в основном из желания выплеснуть свой гнев на что-нибудь.

Это бесполезное занятие было прервано грубым голосом, раздавшимся из ворот у дороги.

«Ну, что тут происходит? Спокойно там!»

Гренвилл вытащил из кармана свой носовой платок и вытер глаза, когда на тропинке появился полицейский.

«Проклятый негодяй плеснул в меня стакан виски».

«Теперь вам лучше разобраться», – твёрдо сказал констебль. «Какие-нибудь обвинения выдвигать будете?»

Гренвилл собрался с мыслями, которые были ошеломлены неспровоцированным нападением. Он не хотел осложнений с полицией в качестве итога своих вечерних дел.

«Нет. Извините, констебль. Думаю, я сам напросился. Он вылил на меня свой стакан, грязный пес. На минуту меня это разозлило. Мне нравится виски, когда его употребляют в надлежащем месте. Понюхайте моё пальто, если не верите, – а потом этот негодяй рассмеялся. Разве вы сами не сошли бы с ума, если бы кто-нибудь сыграл с вами такую грязную шутку?»

«Ну, я не говорю, что я бы не стал», – серьёзно ответил полицейский. «Вы, господа художники, все одинаковы. Лучше идите домой и выспитесь, сэр».

Гренвилл рассмеялся. Он не мог сдержаться.

«Я чертовски большой дурак! Точно, констебль, только такие мелочи и выводят из себя».

Высокий полицейский провёл его по тропинке и, наконец, плотно закрыл за ним ворота, когда они вышли на тротуар.

«А теперь, сэр, отправляйтесь прямиком домой», – напутствовал он и проводил взглядом Гренвилла, который быстрым шагом удалялся от места своей позорной встречи.

Глава 3

Нил Рокингем не задержался в Париже надолго. Уже через неделю после своего отъезда из Лондона он вновь оказался в своем маленьком домике в Мейфэре. Первое, что он сделал по возвращении, – это позвонил Роберту Гренвиллу. Тот с радостью ответил на звонок.

«Я очень рад, что вы вернулись. У меня есть для вас кое-какие новости. Могу я прийти к вам? Я хочу все обсудить».

«Хорошо, приходи прямо сюда. Я могу приготовить тебе что-нибудь быстро. Не беспокойся об одежде. Примерно через полчаса? Отлично!»

Когда Гренвилл устроился в комнате Рокингема – было уже около семи часов, так как последний прибыл на вокзал Чаринг-Кросс в шесть, – драматург с нетерпением спросил:

«Есть ли успехи в деле нашего друга Дебретта?»

«Ну, так себе. Я его выследил. Прежде чем я расскажу свою историю, я бы хотел, чтобы вы мне сначала рассказали. Вы видели Эттлтона в Париже?»

«Нет, не видел. Я очень беспокоюсь за него, Гренвилл. Он забронировал номер в «Бристоле», но не появился. Я позвонил Сибилле, чтобы узнать, не изменились ли у него планы, и она сказала, что нет. Он был в Париже, а если и нет, то она не знала, где он».

«Понятно. Ну, куда бы он ни поехал, я готов поспорить, что он не поехал в Париж».

«Что, черт возьми, ты имеешь в виду?» Рокингем держал в пальцах зажженную спичку, готовясь раскурить трубку, но фраза Гренвилла заставила его забыть о трубке, и спичка сгорела до его пальца, так что он с проклятием выронил ее, когда пламя коснулось его пальцев.

«Это довольно длинная история. Я лучше начну с начала».

С изящным поворотом к повествованию Гренвилл описал свой визит в паб «Рыцарь-Тамплиер», а также последующие исследования и разочарование. Он громко рассмеялся, рассказывая о виски, которое так неожиданно встретило его у странного входа в «Морг», но прекрасное лицо Рокингема не утратило хмурого выражения тревожного ожидания, и Гренвилл поспешил продолжить свой рассказ.

«Когда я проснулся на следующий день, могу сказать, что был очень зол. Никому не нравится чувствовать себя таким кровожадным ослом, как я, когда услышал, как этот негодяй кудахчет за своим резвящимся дубом. Я подумал, что мне стоит с ним поквитаться».

«Если бы ты только не вмешивался», – начал Рокингем наставническим тоном, а Гренвилл сел и буквально выпалил:

«Послушайте. Вы можете сидеть, как оживший бюст, и читать лекции книжным полкам, если вам нравится, а я пойду домой и оставлю вас наедине с книгами, но не ждите слишком многого от человеческой натуры. Вы просите меня сделать грязную работу, а потом ждете, что я остановлюсь, как автоматический граммофон, и забуду последнюю пластинку. Так не пойдет, старина! Вы протянули мне руку, чтобы я играл, и я играл по-своему. Если вам это не нравится, так и скажите. Я оставлю свою добычу при себе, и пусть вас это не волнует».

Рокингем поспешил извиниться: «Извини, Гренвилл. Дело в том, что я обеспокоен, и, следовательно, неразумен. Иди, ради Бога, и займись делами, какими бы они ни были».

«Правильно, о! – и не столько о том, чтобы вмешиваться», – сказал Гренвилл, его квадратный подбородок агрессивно вздернулся, но на его широком, добродушном рту играла улыбка. «Подумав, я решил, что на следующий день пойду и навещу мистера Чертова Дебретта – с перечницей. Я проснулся, полный замыслов, сунул перечницу в карман и побрел в «Морг». Когда я добрался туда, то встретил молодого парня в котелке, выходящего из двери. «И что вам угодно?» – говорит он, как торговец тканями. Я сказал, что мне нужен мой друг Дебретт, а он говорит: «О, он ушел. Сдал вчера комнаты. Он не оставил адреса». «Извините», – говорю я и направляюсь к воротам, не желая, чтобы этот молодой мальчик на побегушках у агента по недвижимости шел за мной по пятам. После дипломатического обхода окрестностей я вернулся в «Морг». Место меня очаровало – я хотел попасть внутрь. При дальнейшем осмотре я обнаружил своего рода люк, который вел в угольный подвал – совершенно не запертый, и я заскочил туда. Я не буду утомлять вас описаниями этого места – вы можете подождать, пока не увидите его сами, – но я просто расскажу вам вот что. Место, куда я попал, было угольным подвалом, довольно грязным и все такое, но там в углу лежал элегантный кожаный чемодан. Я открыл его, он меня заинтриговал. Видите ли, это был чемодан Брюса Эттлтона».

«Черт!» Рокингем буквально подпрыгнул на своем месте. «Боже мой, друг мой! Разве ты не видишь, что это может означать что-то ужасное! Это не шутка, Гренвилл! Небеса всевышние!»

«Спокойно, старина», – ответил Гренвилл. «Вот тут-то вам и понадобится холодная голова – и помните, что вмешиваются дураки». Он усмехнулся не без злобы. «Не знаю, что задумал Брюс, но, может быть, это какая-то его собственная маленькая игра, которую он играет. Я часто задавался вопросом, не было ли у Брюса какой-нибудь своей маленькой интрижки, когда Сибилла так хрипло обращалась с ним».

Он посмотрел Рокингему прямо в лицо и увидел, как тот покраснел. «Я так и думал. Мы не все такого уравновешенного темперамента, как вы. Однако, это может быть. Я говорю вам, я открыл чемодан. Все аккуратно упаковано, пижама, косметичка и все такое, экземпляр London Mercury – и его паспорт во внутреннем кармане. Поэтому я и говорю – он не уехал в Париж. Совершенно очевидно, не правда ли?»

Рокингем наклонился и выбил трубку о прутья решетки с почти преувеличенной неторопливостью. Его высокий лоб был нахмурен в задумчивости, а глаза, когда они снова встретились с глазами Гренвилла, были очень встревожены.

«Совершенно верно», – сказал он сухо. «Это нужно выяснить, Гренвилл. Я не склонен недооценивать тебя, я знаю, что твоя легкомысленность лишь поверхностна – как и моя критичность. Это может означать множество неприятностей, если рассматривать это в самом легком ключе. Но это может быть и нечто гораздо более мрачное – в таком случае, да поможет нам Бог! Ты говоришь, что уже проник в это проклятое место – в прошлую субботу, не так ли? Возможно, то, что ты сделал однажды, мы сможем сделать снова».

«Несомненно», – ответил Гренвилл. «Но я думаю, что на этот раз нам лучше выложить все карты на стол. Во-первых, вы собираетесь сразу же обратиться в полицию?»

«Нет», – сказал Рокингем, и его глубокий голос был очень решительным. «Пока – или если – мы не сделаем ещё одно открытие, которое выведет дело из-под нашего контроля. Пойми меня правильно. Я законопослушный человек, а не один из тех недалёких людей, которые считают, что расследование преступлений – это прерогатива дилетантов. Но сначала я хотел бы решить, есть ли дело для полиции. Если Брюс просто затеял какие-то свои дикие игры, то чем меньше вскроется грязь, тем лучше».

«Ага. То есть я полностью согласен. Далее. Прямой вопрос. Что вы знаете об этом Дебретте?»

Рокингем прямо встретил пытливый взгляд Гренвилла.

«Ничего, кроме того, что я тебе сказал, абсолютно ничего. Я видел этого парня в тот раз, о котором упоминал, и слышал его голос по телефону. Я не смог вытянуть из Брюса ни слова о нём».

«Хорошо. Теперь о взломе дома». Гренвилл достал из кармана ключ, на удивление большой и неуклюжий. «Это, о преподобный сеньор, ключ от Le Morgue – «Морга». После небольшого расследования я подумал, что, возможно, стоит легализовать положение. Я, как и вы, – иногда за закон и порядок. Я вылез из подвала, а затем позвонил ведущим агентам по недвижимости поблизости в этом очень привлекательном районе. Как я уже говорил, это место трудно сдать внаем. Через несколько месяцев, если оно будет пустовать, туда начнут вламываться воришки. Агенту по недвижимости, у которого на руках аренда этого здания, отдаст его самому дьяволу за два пенса, и они вполне готовы получить дополнительные комиссионные. Они не постеснялись сдать дом мне на три месяца за фунт в неделю, причём арендатор сам отвечает за внутреннюю отделку. Боже мой! Я смеялся до упаду от этого! Я заплатил двенадцать фунтов вперёд в качестве арендной платы, думая, что это может быть хлеб, брошенный на воду, и ночевал там, если вы мне поверите, ожидая, когда Дебретт – или Брюс Эттлтон – придут и заберут чемодан. Находчиво, не так ли?»

«Очень находчиво». На этот раз тихий голос Рокингема был полон благодарности. «Я снова извиняюсь за то, что сказал о вмешательстве, Гренвилл. Ты был необычайно порядочен и благоразумен на протяжении всего действа, хотя я не могу не сожалеть, что ты не внял совету констебля и не предъявил обвинение Дебретту за неспровоцированное нападение. Тогда мы могли бы поймать его там, на месте».

«Знаете, я и сам так думал раз или два, в промежутке», – признался Гренвилл. «Но это было чертовски трудно, знаете ли. Вы предупреждали меня не разводить слишком много болтовни, и я не хотел, чтобы вы вернулись домой, проклиная меня за то, что я вынес все это на свет божий. В конце концов, я не знал – и не знаю сейчас – чем занимался Брюс. Если бы Дебретт узнал какие-то тёмные секреты о делах Брюса, он бы не поблагодарил меня за то, что я сдал негодяя. К тому же мне нужно было думать о себе. Когда дело дошло до сути, у меня не было ни единой опоры. Я пытался вывести парня на разговор под ложным предлогом, когда всё было сказано и сделано. Тем не менее, это был хороший момент, чтобы понять, не стоило ли мне лучше постараться, чтобы его сдать».

Рокингем поднялся на ноги. «Нет смысла вдаваться в подробности», – сказал он. «Ты справился на редкость хорошо, и это была чертовски хорошая идея – завладеть этим проклятым местом. Кстати, что ты сделал с той угольной ямой?»

Гренвилл поморщился. «Когда я ушел, я запер его», – сказал он. «Когда я в доме, я оставляю его открытым – с ловушкой из ведер и всего такого, что важно, чтобы поднять тревогу, если кто-то залезет. Тем не менее, я признаю, что спать там – дело нервное».

«Боже мой! Я бы сказал, что так и есть», – воскликнул Рокингем. «Ну, в будущем нас будет двое, чтобы заботиться об этом. А как насчёт еды? Она будет из консервных банок, предупреждаю вас. Я не держу прислугу в доме – не хочу с ними возиться. У меня есть угрюмая дама, которая приходит и убирает дом по утрам. Она почти никогда не разговаривает со мной, слава богу, и мы прекрасно подходим друг другу».

Он повел их вниз, в крошечную столовую – на каждом этаже маленького дома было всего по две комнаты – и вскоре двое мужчин сели пообедать. Поскольку ужин состоял из консервов Фортнума и Мейсона, Гренвилл не мог найти к ним никаких придирок, а бутылка Liebfraumilch, которая была подана, была такого качества, что ни один мужчина не мог придраться.

Гренвилл начал говорить о том, что он решил назвать «делом Дебретта», но Рокингем покачал головой.

«Ради Бога, оставь всё это действо в покое на некоторое время. Честно говоря, я так же озадачен, как и ты, но нет смысла рисковать предположениями. Есть дюжина объяснений, которые могли бы подойти, все одинаково неправдоподобны. Давай пропустим эту тему, пока не доберемся до проклятого места».

«Тлетворный – это как раз то слово, которое ему подходит, без всякого преувеличения», – усмехнулся Гренвилл. «На нем лежит недуг. Крыша протекает во многих местах, и стены покрылись зеленой плесенью. Он липкий, гниющий и заплесневелый, и все же в нем царит ужасный вид упавшего величия, униженной святости».

«Брось это», – простонал Рокингем. «Не испытывай на мне свои журналистские таланты. Они пропадают зря. Если хочешь показать свой интеллект, скажи мне, что ты думаешь об драматизации произведений Бронте».

Гренвилл вкушал самое вкусное заливное, которые он когда-либо пробовал. Тут же был сыр Стилтон, и притом первоклассный, но не было времени, чтобы отдать ему должное. Рокингем, однако, достал немного старого бренди, который Гренвилл любовно понюхал, наклоняя его в венецианском кубке. Он догадался, что его хозяин был рад этому прекрасному напитку, позволяющему ему сохранять позу нарочитой отстраненности. Несмотря на весь свой превосходный вид, Нил Рокингем был обеспокоен, и он был менее способен скрыть свое смятение, чем Гренвилл.

Выпивая свой напиток так, что это было далеко не справедливо, Рокингем сказал:

«Мы возьмем такси до Ноттинг-Хилл-Гейт, а потом пойдем пешком. Лучше не брать машину туда. Могут заметить, если оставим ее где-нибудь поблизости».

«Если бы мы оставили вашу Lagonda стоять у «Морга», я думаю, это, вероятно, привлекло бы немного внимания», – протянул Гренвилл. «Контраст слишком разительный, не так ли?»

Было еще светло, когда они достигли Ноттинг-Хилла и быстро зашагали по тихим улицам. Когда они достигли угла Малберри-Хилла и Рокингем увидел горгулий по углам башни, он сказал:

«Боже мой! Нет конца фантастическим вещам, с которыми вы сталкиваетесь в Лондоне. Если бы это происходило на лесной поляне, вы бы поклялись, что им уже много веков».

«А действие происходит в Ноттинг-Хилле, и при дневном свете вы можете увидеть, что это самая безумная мешанина из викторианской готики, смешанной с восточными деталями и испорченными византийскими украшениями», – небрежно сказал Гренвилл. «Сюда, старина, и смотрите под ноги! Мощеная дорога не слишком ровная».

Открыв дверь, у которой он получил отпор пять ночей назад, Гренвилл нащупал выключатель, и Рокингем оказался на крыльце со сводчатой крышей, стены которой когда-то были расписаны восточными узорами, но теперь они выцвели и покрылись плесенью. Заперев засовы на тяжелой двери, Гренвилл открыл еще одну дверь в дальней стене крыльца, нажал выключатель внутри и широко распахнул дверь, сказав:

«Ну вот и все! Я никогда не думал, что у меня будет собственная студия, тем более такая просторная».

Рокингем стоял у дверного косяка, как окаменевший.

«Боже мой!» – воскликнул он. «Боже мой!»

Это было странное зрелище. Две невероятно мощные электрические лампочки свисали с высокой крыши и проливали свои голые лучи на огромный зал. Пол был усыпан остатками ремесла скульптора: кусками мрамора, комьями глины, незаконченными моделями, грязными обертками. Там были один или два древних стенда для моделирования и покосившийся мольберт, а также безумного вида походная кровать, наполовину скрытая рваными занавесками, свисающими со штанг, и грязная раковина была приставлена к одной из стен. На низкой платформе в дальнем конце стоял старый концертный рояль, очень длинный и тощий, а над центром пола был натянут брезент, закрепленный шнурами, тянущимися к боковым стенам. За платформой был виден свод темной апсиды, и когда Гренвилл включил свет, в темноте балочной крыши над головой послышалось хлопанье крыльев и крик испуганной птицы.

«Ну, я абсолютно и окончательно проклят!» – сказал Рокингем. «Я никогда не видел ничего столь безумного на этом свете. Мой дорогой друг, ты же не хочешь сказать, что ты спал здесь?»

«Ну, более или менее», – ответил Гренвилл. «В любом случае, я провел здесь ночь. Я думал, что, если Дебретт вернется, он, скорее всего, придет ночью, чем днем. Я не нервничал, но это сумасшедшее место на самом деле немного меня очаровало. Тут есть газовая плита, понимаете, и вода, и колонка, если вы захотите ее разжечь, – короче говоря, все современные удобства. А еще есть мыши, милые, привлекательные маленькие попрошайки, не слишком пугливые, и кошки, которые пробираются бог знает как, и птицы, которые гнездятся на балках там наверху, не говоря уже о совах в башне – довольно приятный сельский штрих. Я принес свои одеяла, но походная кровать показалась мне довольно чистой. Она находится в хорошем стратегическом положении. Крыша не протекает над этим участком».

Рокингем медленно пошел по заваленному мусором полу, почти со страхом глядя по сторонам.

«Для меня просто невероятно, что кто-то может жить в таком месте», – сказал он, но Гренвилл возразил:

«О, вы, эпикуреец, избалованный деликатесами Мейфэра! Я видел много студий в Париже, которые были гораздо хуже этой. Если бы у меня было много денег, я бы купил это место и обустроил его по своему вкусу. Это великолепное место для жизни! Однажды ночью я испытал настоящий страх. Этот старый рояль наверху полностью заржавел, большинство струн лопнули, но одна из оставшихся басовых струн решила лопнуть как раз после того, как я выключил свет. Это было ужасно! Сначала раздался грохот, который звучал так же громко, как выстрел из пистолета, затем – дрожь и гул отскакивающей струны, а эхо каждой оставшейся струны – все демпферы сгнили – казалось, пело. Затем завыла кошка, и совы проснулись и заухали. Очень красиво! Своего рода дьявольский концертный оркестр».

Рокингем покачал головой. «Ну, я никогда не считал себя трусом. Я прошел войну, как и все остальные, но я бы лучше смирился с ночной бомбардировкой, чем провёл ночь здесь. Это отвратительно – жутко».

«О, чушь! Целая череда людей жила и работала здесь. Если мистер Даго-Фейс не боялся этих странных существ, почему я должен их бояться? На самом деле, моя кровать стояла в ризнице, или комнате для переодевания, или в покоях первосвященника – в закутке вон там, но я почему-то предпочитал быть на свежем воздухе, если вы понимаете, о чём я».

Он провел друга через холл и толкнул дверь, ведущую в маленькую комнату, которая была меньше половины высоты главного здания. «Это то, что агенты описывают как спальню, ванную и кухню. Факт! В шкафу за ней есть ванна. Лестница в подвал находится здесь».

Он остановился и оглянулся через плечо.

«Мне выключить там свет? Чтобы не привлекать внимание людей снаружи».

«Неважно», – сказал Рокингем. «В любом случае, я хочу хорошенько осмотреть это место, а в темноте мы этого сделать не сможем. Будь проклят тот, кто снаружи».

«Если бы вы были Брюсом Эттлтоном, я бы ожидал, что вы поведете себя так же, как сейчас», – сказал Гренвилл. «Вы решили, что произошло что-то ужасное».

«Я ничего не могу с собой поделать, мой дорогой друг. Не может быть нормального объяснения тому, что чемодан Брюса оказался незапертым в подвале в таком месте. Тот факт, что Дебретт сбежал, делает это ещё более зловещим».

«Гнилое слово. В любом случае, откуда вы знаете, что Брюс не преследует другую птицу? Лестница здесь. Я оставил чемодан там, где нашёл его. Возьмите мой фонарик. Там внизу нет света».

Рокингем подошел к двери, на которую указал его друг, и посветил фонарем на каменные ступени, ведущие вниз, и начал спускаться. Гренвилл добавил:

«Осторожнее со ступенями, они скользкие. Чёрт! Что это?»

Из коридора позади них донесся звук чего-то падающего, и молодой человек обернулся, говоря: «Чёрт возьми! Я знаю, что запер эту проклятую дверь. Другого пути нет». Он пересёк маленькую комнату и выскочил в коридор – и тут свет погас.

Рокингем, стоявший внизу пологого лестничного пролета, издал крик.

«Подожди, не бросай меня здесь, дурак!» Его слова потонули в грохоте наверху, а затем столь же непостижимо снова вспыхнули огни.

С колотящимся сердцем Рокингем бросился вверх по заплесневелой лестнице, поскользнулся, опустился на одно колено, выругался, пришел в себя и, добежав до конца зала, увидел Гренвилла, сидящего на полу и касающегося руками красного рубца на лбу.

«Ублюдок!» – хрипло сказал он. «Кто-то ударил меня по голове в темноте».

«Послушай, с меня хватит», – с отвращением сказал Рокингем. Наклонившись над Гренвиллом, чтобы оценить степень его травмы, он снова встал и оглядел захламленную студию. Тут не было никого, кроме них двоих, а дверь, через которую они вошли, оставалась закрытой. «Я не верю в привидения и тому подобное», – сказал он. «В этом проклятом месте кто-то есть, и я собираюсь его найти».

«Меня ударил не призрак», – пожаловался Гренвилл, с трудом поднимаясь на колени. «У вас есть с собой фляжка, старина? У меня кружится голова, мне нужно прийти в себя».

«Тогда бренди тебе не поможет», – строго ответил Рокингем, говоря тем самым наставническим тоном, который всегда заставлял Гренвилла чувствовать себя неугомонным. «Оставайся на месте, пока головокружение не пройдет. Я поставлю холодный компресс на твою толстую голову. Вода в этом кране пригодна для питья?»

Гренвилл слабо усмехнулся. «Вода!» – с отвращением запротестовал он. «Мне нужно выпить, негодяй».

«Этого ты от меня не получишь. Никогда нельзя давать при черепно-мозговых травмах спиртного. Я когда-то немного изучал медицину, если тебе это интересно».

Он подошел к раковине и намочил свой большой шелковый носовой платок под краном холодной воды. Гренвилл, всё ещё чувствуя себя больным и дрожащим, слабо усмехнулся и спросил: «Что вы будете делать, если свет снова погаснет?»

«Не погаснет – пока я слежу за этими выключателями», – парировал Рокингем. «Я же говорил – мне не нужны жуткие теории. Свет погас, потому что кто-то его выключил. Сиди пока здесь и не двигайся!»

Он вернулся с мокрым платком и чашкой, полной воды, и ловкими пальцами перевязал голову Гренвилла.

«Теперь оставайся на месте, молодой человек, пока я осмотрюсь. Сначала я займусь дверными запорами».

«Он не такой уж робкий, каким я его считал», – размышлял Гренвилл, с благодарностью потягивая холодную воду. «Это забавно: стоит лишь намекнуть ему на опасность, и он становится хладнокровным, как огурец. Удивительно!» – его голова шла кругом от мыслей.

Рокингем был очень внимателен в своем обследовании. Он обнаружил, что в доме всего три двери: одна ведет на крыльцо, другая – в спальню-кухню, а третья – в башню. Однако входы на крыльцо и в башню были заперты изнутри. Большая западная дверь, которую Гренвилл видел снаружи, заросшая плющом, оказалась заколочена изнутри. Единственный возможный путь для нападавшего на Гренвилла лежал через подвал, где находился Рокингем, когда погас свет. Осмотрев это место, он убедился, что стратегическое расположение ведер и жестяных подносов, которые установил Гренвилл, не было нарушено. Казалось невероятным, чтобы кто-то мог выбраться таким образом, не подняв шума, который бы разнесся по всему дому.

Через некоторое время Гренвилл поднялся на ноги и прошелся с Рокингемом, пока последний, все больше раздражаясь, рылся в шкафах и вытряхивал занавески, в которых в изобилии кишели пауки и моль. Все это было совершенно бесполезно, и в конце концов Гренвилл не смог сдержать смех, увидев безупречного Рокингема, который, стоя на коленях на грязном полу, портил свои брюки и отчаянно пытался найти что-то в ботинке под походной кроватью. Это был очень старый ботинок, в котором не было ничего, кроме жуков.

«Рад, что ты находишь это забавным», – прорычал Рокингем. «Это провал, насколько это касается наших поисков. Должен быть люк или что-то еще, чего мы не заметили. Я больше не собираюсь валять дурака. Пусть этим занимается полиция».

«Ну, это ваш выбор», – ответил Гренвилл. «Хотя, должен признаться, я бы хотел сначала разобраться со своим обидчиком. Это уже второй раз, когда он проделывает со мной такие вещи».

«И третьего раза не будет, как я предвижу», – парировал Рокингем. «Я унесу этот чемодан. Нет смысла оставлять его здесь, чтобы дьявол его утащил и заставил нас выглядеть большими дураками, чем мы уже выглядим, когда инспектор полиции начнет задавать нам вопросы».

«А он точно не ушёл уже прямо из-под вашего носа?» – ласково спросил Гренвилл, а Рокингем, выругавшись, бросился к лестнице и вскоре вернулся с чемоданом в руке.

«Весит около тонны», – проворчал он. «Я молю Бога, чтобы мы нашли такси. Всегда ненавидел таскать вещи. Пошли, Гренвилл. Нет смысла больше оставаться в этом вонючем месте».

Они заперли дверь, которую Гренвилл упорно называл «дверью ризницы», и когда они снова оказались на крыльце и выключили свет в зале, Гренвилл крикнул в темноту:

«Ладно, мистер Чертов Дебретт! Две взятки в твою пользу. Подожди еще! Я скоро отомщу».

Глава 4

Нил Рокингем сразу же приступил к активным действиям, как только принял решение. Он твердо вознамерился рассказать всю историю полиции, но, будучи человеком щепетильным и вдумчивым, прежде чем что-либо предпринять, он приложил все усилия, чтобы связаться с Сибиллой Эттлтон.

К сожалению, здесь его постигла неудача: Уэллер сообщил ему, что миссис Эттлтон уехала из города на машине, не оставив адреса. Мисс Ли сказала, что будет в своем клубе – Junior Minerva.

Выдав эту информацию, Уэллер сам поинтересовался новостями о мистере Эттлтоне. Видел ли его мистер Рокингем в Париже и может ли он предположить дату его возвращения? Адвокаты мистера Эттлтона были очень заинтересованы в контакте с ним.

Рокингем выразил сожаление по поводу своей неспособности сообщить какие-либо новости и попросил адрес адвокатов Эттлтона – Тодбери.

После этого звонка Рокингем решил позвонить мистеру Томасу Берроузу. Однако и он был за городом, путешествуя на машине, и не оставил адреса места своего пребывания.

Третий звонок Рокингема был в клуб Junior Minerva, где его соединили с Элизабет Ли, которая разговаривала с ним из своей спальни, не будучи любительницей ранних подъемов.

«Я хочу сказать, что я ужасно собой довольна. Я выиграла приз за свое дело по утилизации трупов. Это был огромный успех», – восторженно воскликнула она, узнав, кто с ней говорит. «У нас был очень оживленный спор по этому поводу. Можете ли вы сказать мне, сколько времени требуется, чтобы тело превратилось в пыль, если его похоронить в…»

«Нет, я не могу!» – закричал Рокингем. «Послушай, Элизабет. Ты можешь сказать мне, где Сибилла? Это действительно важно».

«Действительно важно? Кто бы мог подумать? Извините, мой дорогой, но я не могу вам сказать. Я правда не знаю. Сибилла совершает эти оздоровительные поездки. Она, вероятно, делает подтяжку лица, но не говорите, что я так сказала. Вы можете сказать мне, куда делся Бобби Гренвилл? Это будет для него замороженной перчаткой, когда мы встретимся в следующий раз. Я звонила ему три раза, и его не было. Это больше, чем плоть и кровь могут выдержать, знаете ли».

Положив трубку, Рокингем затем набрал юридическую фирму Todbury, Wether & Goodchild на Линкольнс-Инн-Филдс. Не успел он назвать свое имя мистеру Тодбери, как этот достойный джентльмен затрещал: «Я очень рад поговорить с вами, мой дорогой сэр, очень рад. Можете ли вы дать мне настоящий адрес моего клиента, мистера Брюса Эттлтона? Дело действительно срочное».

«Я уверен, что это так», – ответил Рокингем. «Но я не знаю, где он, и поскольку я думаю обратиться в полицию, чтобы выяснить это, возможно, мне лучше сначала зайти к вам».

Мистер Тодбери, ученый на вид джентльмен лет семидесяти, был очень сбит с толку известиями Рокингема в их последующем разговоре при личной встрече. Он мычал и бормотал, явно не в своей тарелке, но возражал против преждевременного вызова полиции. Возможно, было какое-то объяснение.

Рокингем прервал его: «Возможно, так и есть, но после вчерашнего события я не склонен ждать, пока мне навяжут объяснение. Кстати, вы сами сказали, что хотите видеть Эттлтона».

«Именно так», – адвокат поиграл с пенсне. «Вы, возможно, слышали о мистере Адаме Маршаме – главе семьи мистера Эттлтона – короче говоря, его двоюродном дедушке. Он очень старый человек, и его здоровье в опасности. Я бы сказал, что его смерть неизбежна. Он выразил желание увидеть мистера Эттлтона».

«Ну, боюсь, его желание не может быть удовлетворено прямо сейчас», – нетерпеливо сказал Рокингем. «А пока, не могли бы вы дать мне какой-нибудь совет относительно обращения в полицию, потому что, что бы вы ни думали, я уже принял решение».

Здесь мистер Тодбери оказался неожиданно полезным, так что Рокингем, вместо того чтобы пойти в полицейский участок на Вайн-стрит, как он намеревался, отправился в Новый Скотланд-Ярд. Там его провели в небольшой кабинет с видом на набережную, где высокий, худощавый главный инспектор по имени Макдональд терпеливо выслушал его горестную историю.

Рокингем изложил свою историю довольно ясно, хотя Макдональд останавливал его раз или два и советовал придерживаться фактов, о которых он знал из первых рук, поскольку другие люди могли добавить свои версии позже. Рокингем, привыкший, возможно, как успешный драматург, к аудитории, которую было легче впечатлить, чем этого шотландца с длинной челюстью, имел странное чувство, что его раздевают, если не физически, то ментально. Он все еще находился в состоянии возбуждения относительно своего опыта предыдущего вечера, и его рассказ был не таким прямым, каким он был бы, если бы он чувствовал себя как обычно спокойным.

Макдональд, задав несколько убедительных вопросов, подвел итог следующим образом:

«Мистер Эттлтон выразил сильное раздражение по поводу сообщений от человека по имени Дебретт, который, по оценке Рокингема, мог быть шантажистом. Забронировав номер в отеле Bristol в Париже, мистер Эттлтон покинул свой дом в Лондоне в среду, 18 марта, с открытым намерением отправиться в Париж. Он не прибыл в Bristol согласно плану, и с тех пор о нем ничего не было слышно, насколько можно было установить. Его чемодан был найден в студии в Ноттинг-Хилле, где Дебретт был арендатором до недавнего времени. Когда мистер Рокингем отправился в эту студию накануне вечером, на его компаньона, нынешнего арендатора, было совершено нападение неизвестным лицом. Все просто на самом деле», – сказал Макдональд, как будто история, связанная с ним, была самым обычным делом. «Чтобы прояснить один момент – видел ли кто-нибудь в семье Эттлтона Дебретта?»

«Насколько мне известно, нет. Я видел его только однажды, когда он разговаривал с Эттлтоном. Гренвилл видел его в прошлую пятницу вечером, и он, кажется, довольно известен в районе его студии».

«Хорошо. А теперь, что заставило вас поверить – или вообразить, – что мистера Эттлтона шантажировал Дебретт? Почему бы не предположить, что его наказывали за долг, который он не собирался платить?»

Рокингем задумался на некоторое время, прежде чем ответить:

«Обычно Эттлтон платит по счетам. В любом случае, если бы это был обычный кредитор, я думаю, он бы мне об этом рассказал. Мне показалось, что за его волнением скрывался не только гнев, но и страх».

«Кроме того», – продолжил Макдональд, – «разве вы не знали, что был какой-то момент, когда мистер Эттлтон был подвержен шантажу, сэр? Полуправда нам здесь не нужна, вы знаете».

Рокингему стало не по себе в кресле. Манера главного инспектора была вежливой, его «сэр» успокаивающим, но в его глазах читалась непреклонность.

«Что-то в этом роде было», – неуверенно ответил Рокингем. «Чёрт возьми, это просто свинство. То, что я вам скажу, будет расценено как конфиденциальность, я полагаю?»

«Разумеется, насколько это совместимо с процессом закона», – ответил Макдональд. «Сам факт того, что вы сидите здесь и сообщаете нашему департаменту об исчезновении вашего друга, является показателем того, что вы считаете, что полиция должна играть свою роль. А мы не можем играть свою роль в очках, тем более в розовых очках».

«Ну, я расскажу вам факты, как я их вижу», – ответил Рокингем. «Когда Эттлтон женился, почти десять лет назад, он сделал себе имя на своих первых двух романах. Он также заработал на них много денег. Его ранние обещания не принесли дальнейших плодов и настоящего успеха. А его жена не слишком сочувствует неудачам. Когда ее муж стал менее заметным в глазах общественности, миссис Эттлтон сама стала более заметной – как вы, вероятно, знаете. Это не способствовало семейному счастью». Лицо Рокингема неловко покраснело, и он умоляюще посмотрел на Макдональда. «Мне нужно расставить все точки над «i» и черточки над «t»?» – спросил он. «Эттлтон мой друг. Он мне нравится, и я ему доверяю. Кажется, это плохой вид дружбы – распространяться о его недостатках».

«Возможно, это самая настоящая дружба в долгосрочной перспективе», – ответил Макдональд. «Вот что, я полагаю, все сводится к тому, что мистер и миссис Эттлтон пошли своими путями, и он искал в другом месте сочувствия, которого не было дома?»

«Вот именно», – ответил Рокингем, и на его обеспокоенном лице промелькнула искорка юмора. «Но бесполезно спрашивать у меня адрес сочувствующего, потому что я его не знаю».

«Это должно быть для вас утешением», – сухо сказал Макдональд. «Потому что я, конечно, должен был попросить вас об этом. Далее, есть ли у мистера Эттлтона какие-либо личные средства, помимо его заработков как писателя?»

«Ни единого», – ответил Рокингем с уверенностью.

«И вы, вероятно, знаете, что домашнее хозяйство, которое, по-видимому, ведется на деньги жены, не очень-то приятное дело для мужа», – продолжал Макдональд. Рокингем кивнул головой, а одна бровь дернулась в знак признания проницательности инспектора. Макдональд начинал ему нравиться.

«Можно также предположить, я полагаю, что мистер Эттлтон не желал ссориться со своей женой до такой степени, чтобы оставить смешанные радости их совместного хозяйства? Вполне. Что ж, я признаю, что ситуация представляет возможности для шантажиста, если предположить, что жена все еще была достаточно обеспокоена, чтобы ревновать».

«Она была бы как неистовая фурия, если бы узнала, что Брюс…» Рокингем резко остановился, но Макдональд просто кивнул.

«Ситуация не оригинальная», – сказал он. «На этом мы пока остановимся. Теперь о родственниках мистера Эттлтона. Живы ли у него родители, братья или сестры?»

«Нет. Его родители оба умерли до войны. Он поссорился со своим единственным братом – Гаем, – который умер в Париже около года назад. Кузен, недавно приехавший из Австралии, тоже умер, всего несколько дней назад. У Эттлтона на редкость плохо с родственниками. За исключением старого дяди или двоюродного дедушки, который впал в маразм, у него, похоже, не осталось ни родных, ни близких».

«Как давно вы его знаете?»

«Десять лет – скорее даже больше. Я впервые встретил его в Авторском клубе, как раз перед его женитьбой. С тех пор мы довольно близкие друзья».

«Я так понимаю, у него не так много близких друзей?»

«Почему вы так предполагаете?»

«Потому что вы их не упомянули. Если бы у него был какой-то конкретный приятель, вы бы пошли к нему, прежде чем прийти ко мне. Единственный другой человек, которого вы упомянули, это мистер Гренвилл, о котором вы говорите, как о человеке, который значительно младше вас и мистера Эттлтона. А при чем здесь мистер Гренвилл?»

«Он хочет жениться на Элизабет Ли – подопечной Эттлтона. Он наведывается к ним в дом уже несколько месяцев».

«Почему же тогда он не женится на ней?»

Сухость тона заставила Рокингема усмехнуться, и он ответил: «Элизабет несовершеннолетняя и не может выйти замуж без согласия своего опекуна, которое в данный момент не получено».

«Понятно. А что, речь идет о каком-то состоянии?»

«Едва ли это целое состояние. Компетентность. Несколько сотен в год, я полагаю».

Следующий вопрос Макдональда был не совсем по теме:

«Почему вы поделились с мистером Гренвиллом историей про Дебретта?»

«Во-первых, он уже слышал о Дебретте и расспрашивал меня о нём», – ответил Рокингем. «Я уже рассказал вам о телефонном звонке. Хотя мне очень хотелось узнать, где живёт Дебретт, я не хотел самостоятельно его разыскивать, потому что этот человек видел меня с Эттлтоном. Я подумал, что если он увидит меня возле своей квартиры или в пабе, который он часто посещал, то может запаниковать и убежать. К тому же, Гренвилл – проницательный парень. Он проделал большую журналистскую работу по расследованиям, и он умен. Я ошибся, доверившись ему, что он не пойдёт дальше, но, как оказалось, его любопытство взяло верх».

«Похоже на то. Вы и он были единственными, кто присутствовал, когда Эттлтону сообщили о телефонном звонке? Других свидетелей не было?»

«Не в тот момент. Вечером там был человек по имени Берроуз, но он как раз уходил».

«Это ещё один друг мистера Эттлтона?»

«Точнее говоря, его жены, но он довольно частый гость в их доме».

«А миссис Эттлтон сейчас в отъезде?»

«Она – черт знает где. Это было для меня большой проблемой, инспектор. Если бы вы были на моем месте, как бы вы поступили?»

«Именно так, как вы и поступили. Это единственно возможный выход. Мистер Гренвилл должен был сообщить нам, как только он обнаружил этот чемодан. Человек не оставляет свой паспорт в пустой студии просто так, без причины. Чемодан – возможно. Паспорт – нет».

«Я тоже так подумал», – сказал Рокингем, – «но я хотел бы сказать вот что. Гренвилл, возможно, не покажется вам действовавшим с большой мудростью, но он достаточно прямолинеен. Я клянусь в этом».

«Всегда приятно иметь свидетельство о хорошем характере, сэр», – спокойно ответил Макдональд. «Немного здравого смысла также желательно. Можете ли вы мне сказать? Почему мистер Эттлтон возражал против женитьбы мистера Гренвилла на его подопечной? Что-нибудь против его характера?»

«Нет. Ничего такого. Мисс Ли всего девятнадцать, и у Эттлтона есть теории о том, как можно поспешно выйти замуж и раскаяться на досуге. Девушка закончила школу всего год назад или меньше. Эттлтону нравится Гренвилл, это точно. Я думаю, он согласился бы на брак, если бы не был занят этим делом Дебретта, чем бы оно ни было».

«Понятно. Ну, я думаю, у меня есть все данные, которые пока необходимы, сэр. Я найду вас в вашем маленьком домике, если мне понадобится дополнительная информация?»

«Да – или в Авторском клубе. У меня нет постоянного слуги, так что если меня не будет, то после полудня на звонок никто не ответит. В любом случае, я буду сегодня вечером».

«Хорошо. Я, возможно, попрошу слугу мистера Эттлтона проверить содержимое чемодана и посмотреть, не пропало ли что-нибудь. А пока я попрошу осмотреть эту студию».

Рокингем вздохнул с облегчением.

«Слава Богу, я снял груз с души!» – сказал он. «Я провёл чертовски долгую ночь, размышляя, что мне делать. Мне не нравилась идея передать дела Эттлтона в полицейское управление».

Макдональд пожал плечами.

«Вы могли бы оказаться в очень странном положении, если бы вами руководила эта восприимчивость», – ответил он.

Когда Рокингем ушёл, главный инспектор составил конспект своих записей и некоторое время размышлял над ними. Затем он потратил немного времени на некоторые справочные работы, которые давали несколько точных подробностей о Брюсе Эттлтоне, его жене, известной актрисе, и о Ниле Рокингеме, драматурге.

Вооружившись этой информацией, он отправился и доложил об этом деле полковнику Рэгли, помощнику комиссара.

«Это забавная история, Макдональд», – проворчал последний. «Открытая для различных интерпретаций».

«Да, сэр. Возможное убийство Эттлтона Дебреттом или Дебретта Эттлтоном. Возможна грязная работа со стороны журналиста мистера Роберта Гренвилла. Есть только его собственное заявление, подтверждающее, что этот чемодан был найден в подвале студии. Также возможна изобретательная работа со стороны неплательщика-опекуна, который скрылся с деньгами своей подопечной, пока все было тихо. Мы с подобным сталкивались ни раз».

«Кажется, это немного замысловато, с Дебреттом и всем остальным, и есть один весомый аргумент против этого». Полковник указал на предложение в записях Макдональда, но последний ответил: «Я вижу выход из этой ситуации. В первую очередь я обыщу студию с башенной колокольней и опрошу мистера Роберта Гренвилла».

«Что вы думаете о мистере Ниле Рокингеме?»

«Трудно оценить человека, когда он на грани, как этот парень. Он показался мне умным и достаточно прямолинейным. Единственная действительно глупая вещь, которую он сделал, это навёл того журналиста на след Дебретта. Он должен был передать информацию нам, если подозревал шантаж, или оставить это дело в покое».

«Чаще люди теряют голову из-за угрозы шантажа, чем по любой другой причине на этой земле», – сказал Рэгли. «Ну, приступай к делу. Тебе лучше выяснить, существует ли Дебретт на самом деле».

«Или существовал», – поправил Макдональд. «Я думаю, этот ответ можно получить в пабе. Его видели пьющим виски. Мистер Гренвилл не посмел бы такое выдумать. Есть свидетели разговора, сэр».

Макдональд, оставив инструкции инспектору Дженкинсу продолжить работу, которую он выполнял до того, как появился Рокингем (серия ограблений в пригородах), вывел свою машину и, взяв с собой детектива Ривза, поехал в Парк-Виллидж-Саут. Здесь он увидел Уэллера и спросил о времени, когда Брюс Эттлтон покинул дом в предыдущую среду.

«Мистер Рокингем немного обеспокоен тем, что не может связаться с твоим хозяином, а его адвокаты встревожены его отсутствием, поэтому они хотят, чтобы мы его нашли», – с улыбкой объяснил Макдональд. «Наш отдел исчезновений и находок – самое популярное подразделение нашей организации».

Уэллер улыбнулся в ответ: «Да, сэр. Я буду рад, если вы его найдете. Это очень тревожно – все эти запросы и невозможность дать какой-либо ответ. Полная неопределенность. Мистер Эттлтон уехал отсюда в среду утром, вскоре после десяти часов. Я упаковал его чемодан накануне вечером – только сменную одежду, смокинг и так далее, поскольку он собирался уехать всего на неделю или десять дней. Он уехал на такси – я сам вызвал его со стоянки – и сказал водителю ехать на вокзал Виктория, на континентальную сторону. Хозяин отправлялся по маршруту Фолкстон – Булонь».

«Это именно то, что я хотел узнать», – сказал Макдональд. «Еще один момент, который меня интересует: ты вызвал такси по телефону или вышел и свистнул краулер?»

«По телефону, сэр, службу такси Глостер-Гейт», – ответил Уэллер.

«Спасибо. Надеюсь, у меня скоро будут для вас новости», – сказал Макдональд и поспешил дать указание Ривзу заняться отчетом о такси. «У тебя не должно возникнуть никаких трудностей с поиском таксиста, который отвез Эттлтона на Чаринг-Кросс или куда бы он его ни отвез», – сказал Макдональд. «А затем, если ты сходишь в Leon's на Бонд-стрит, ты сможешь получить его фотографию. Хорошая его фотография была в сборнике «Писатели. Кто есть кто». Дальше ты знаешь. Железнодорожные станции – твой конек».

Ривз ухмыльнулся и ушел – он отлично выполнял свою работу, как хорошо знал Макдональд. Сам же главный инспектор отправился в Ноттинг-Хилл, где он договорился о встрече по телефону с Гренвиллом, прежде чем покинуть Скотланд-Ярд.

Прибыв в студию с колокольней, – так «Морг» был описан в регистрах агентов по недвижимости – Макдональд был принят Гренвиллом. Прежде чем внимательно осмотреть здание (а он настолько привык к странным зданиям, что не посчитал это здание выдающимся), он ненавязчиво изучил Роберта Гренвилла. Здоровенный парень, ростом около пяти футов десяти дюймов, с мощными квадратными плечами, которые выделялись мускулами через свободное твидовое пальто, которое он носил, и квадратным, веселым лицом, миловидным по-деревенски. В наклоне его челюсти была агрессивность, а в глазах – юмор, но, кроме того, Макдональд заметил проницательность и быстроту взгляда в этих довольно широко расставленных глазах, а также тенденцию оглядываться вокруг себя, как будто он с подозрением относился к самим стенам. Молодой человек, который мог выглядеть глупо, если хотел, и при этом был очень умен, решил Макдональд; судя по его телосложению, он выходец из деревни и воспитанный в ней, но при этом городской житель, – слишком быстрый и проворный для сельского жителя.

Гренвилл в свою очередь уставился на Макдональда и подвел итог: «Шотландец до кончиков пальцев. Может быть, прагматичный и прозаичный. Прекрасный порядочный парень, хорошо обученный, твердый как гвозди. Думаю, ему нравится хлопать по мишеням».

Вслух Гренвилл сказал: «Ну, значит, старый Рокингем проболтался. Что ж, не будем тратить время. Вот мое прекрасное жилище. Что вы о нем думаете?»

Он драматическим жестом распахнул внутреннюю дверь крыльца, но не получил от Макдональда никакого восклицания. Его серые глаза, пристально блуждавшие по зданию, не выказывали никаких признаков удивления. «J'en ai vu bien d'autres», – сказал он, пожав плечами.

«Держу пари, что да», – ухмыльнулся Гренвилл, тем самым показав Макдональду, что он не чужд идиоматическому французскому. «И все же, это неплохо для элитного жилого района, а?»

«Вовсе не так уж и плохо». Взгляд Макдональда снова прошелся по заваленному полу и остановился на рояле в апсиде. Затем его серьезность неожиданно спала, и он почти рассмеялся.

«Господи! Какой беспорядок!» – воскликнул он, и, взглянув на его лицо, Гренвилл понял, что этот длинноногий «пресвитерианский тип» был не просто полицейским автоматом, а таким же человеком, как и он сам.

«Это ваша кровать?» – спросил Макдональд. «Если так, давайте сядем на нее и приступим к рассказу».

Гренвилл был превосходным свидетелем. Он хорошо рассказал свою историю, сохраняя порядок событий и заставляя все «оживать», и Макдональд, который сидел и курил трубку, позволил ему продолжать, не прерывая. В заключение рассказа он сказал:

«В настоящее время единственные люди, связанные с этим делом, которые действительно видели этого Дебретта, – это вы и мистер Рокингем, и ваше мнение о нем было моментальным. Тем не менее, дайте мне ваше впечатление о нем как можно полнее».

Гренвилл подался вперед, поглаживая пальцами большой синяк на лбу, который теперь окрасился в яркий фиолетовый оттенок.

«Он был опрятно сложенным парнем, я бы сказал, немного ниже меня ростом, и несколько легче. Бородатый, как я уже говорил, и много волос – пушистых и вьющихся. Послушайте, у меня возникла какая-то странная идея. Я держал ее при себе до сих пор, но поскольку старый Рокингем потерял самообладание и начал изливать вам свои горести, я тоже могу быть откровенным и искренним. Я рассказал вам, как я видел этого парня – силуэтом против света, и всего на секунду или две. Что-то в его телосложении напомнило мне Брюса Эттлтона – и что-то в его голосе тоже. Звучит идиотски, осмелюсь сказать, но это так».

«Довольно интересно», – сказал Макдональд. «То есть, когда вы увидели этот чемодан, вы не были так ошеломлены, как могли бы быть? Вы не рассказали об этом».

«Нет. Он бы сгорел в пылу – непреклонный

старый болван этот Нил. Напоминает мне директора моей подготовительной школы. К тому же, это открывает некоторые грязные пути».

«Какие?»

«Боже! Не стройте из себя невинного

иностранца. Вам это не идет. Послушайте, Нил сказал вам, что видел Дебретта с Эттлтоном, не так ли? Ну, тогда это не одно и то же лицо. Был и Дебретт. Следовательно, если парень, которого я видел, был Эттлтоном, это значит, что он

принарядился, чтобы выдать себя за Дебретта. Если это так, я снова говорю, что был Дебретт – когда-то был. Был определенно».

«Понятно. Если эта история имеет хоть

какой-то смысл, почему мистер Эттлтон оставил здесь свой чемодан. Чтобы его разоблачили?»

«Ну, на это можно смотреть по-разному. Этот

чемодан – примечательное дело, роскошный и все такое. На нем есть частная марка Attleton, так что его легко и приятно распознать на таможне. Он также покрыт яркими

этикетками, значит, этот чемодан много где поездил. Это не тот тип сумки, который я бы носил на улице, если бы не хотел, чтобы меня заметили, – и тем более не клал бы ее в такси. Лучше вернуться как-нибудь вечером с большим листом хорошей коричневой бумаги и веревкой и увезти его под навесом. Здесь нет подходящей

бумаги. Нет веревки. Много всяких мелочей, но неподходящих».

«Вполне. Это идея. Теперь, отбросив все смешное, мистер Гренвилл, можете ли вы действительно представить себе мистера Эттлтона, убившего Дебретта, а затем сбежавшего таким образом, что он уже никогда не сможет надеяться снова показаться в какой-либо цивилизованной стране?»

«Не знаю». В агрессивных голубых глазах Гренвилла мелькнул злой огонек. «Я не убийца по натуре, но если бы я

когда-нибудь решил кого-то убить, я бы для начала напал на шантажиста. Грязная свинья! Более того, если Брюс Эттлтон и сделал что-то подобное, ему не повезло.

Откуда ему было знать, что старый Рокингем поручит мне расследование как раз тогда, когда он был занят своим делом? Еще один момент – большинство парней, которым в

качестве приветствия плеснули стакан виски, постараются не просить этого. На самом деле, держитесь подальше. Я не такой. Я пришел снова и занял это желанное

жилище, когда человек вполне мог бы подумать, что оно будет пустовать, пока им не займутся взломщики. Я смотрю на это со всех сторон, знаете ли». Он свирепо

посмотрел на Макдональда. «Ваша работа – следить, чтобы люди не выходили из-под контроля, и поскольку вы на этой работе, я должен быть с вами откровенен – ради себя самого, – но есть две точки зрения».

«Я с вами частично согласен», – сказал

Макдональд. «Вы мудры, признавая, что откровенность – это синоним мудрости, насколько это касается вас, в данный момент».

«Боже, я не совсем дурак!» – запротестовал

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.