Виктор Муравьёв
10 глава

Глава 1

Парк был пуст, как голова у комика, забывшего шутку в прямом эфире. Время стояло на границе между поздним вечером и тем, что называют "не той ночью".

Трое подростков стояли у костра. Один держал в руках листок с текстом, второй – телефон на штативе, третий – бутылку виски, из которой уже прилично ушло "на жертву". Сначала они шутили. Теперь делали вид, что это всерьёз.

На земле, кое-как процарапанной в сухой листве, лежал круг. В нём – символы, списанные с картинки, где было написано: "Сильнейший вызов демона. 100% работает". Они не знали, что значит ни один из символов. Да и не интересовались.

Костёр потрескивал. Виски в бутылке плескался. Кто-то прочитал первую строчку на ломаном латинском.

– In nomine diaboli, veni ad nos…

Это прозвучало так, будто официант попросил дьявола подать счёт.

Они молчали. Потом раздался хруст. Не громкий, но в тишине – почти выстрел. Кто-то задел ветку. Что-то хлюпнуло. И из темноты вышел он.

Мужчина. Лет сорока с лишним, неопрятный, слегка сутулый, с лицом, на котором усталость сидела так, будто прописана там по договору. Он застёгивал ширинку и недовольно бормотал.

– …блядь, ну кто кусты посреди парка ставит, а? Куда не зайди – везде, сука, крапива…

Он вышел прямо в центр круга, не глядя под ноги. Подростки онемели.

Фигура выросла из темноты внезапно, как будто пришла по зову. Свет костра отразился на лице, делая его похожим на маску. Мужик остановился, осмотрелся, чуть пошатнулся, и в этот момент один из подростков отшатнулся назад, задевая бутылку.

Виски выплеснулся, потёк по линиям, заполняя канавки. Костёр мигнул. Пламя потянулось, медленно, как будто прислушиваясь. И вдруг, почти неестественно, огонь побежал по символам.

Вспыхнуло сразу. Вокруг мужчины вспыхнул замкнутый огненный круг. Символы загорелись, как будто кто-то щёлкнул спичкой внутри книги заклинаний.

Подростки заорали.

– Это что было?!

– Он в круге, блядь, ты видел?!

– Это сработало?! Оно же не должно было!!!

– Да вы охуели, что ли?! – заорал мужик, отпрыгивая. – Чуть хуй не спалили, демоновы тиктокеры! У меня там, блядь, ещё две функции не сгоревшие!

Огонь догорал, но никто не ждал конца шоу. Подростки кинулись в разные стороны – один в кусты, другой на тропинку, третий уронил камеру и просто побежал в темноту.

Мужик остался стоять в круге, хлопая себя по штанам, пытаясь сбить огонь, которого уже не было. Смотрел на землю, на круг, потом на тьму.

– Нормально. – выдохнул он. – Поссать вышел. А тут, блядь, Армагеддон.

Он вышел из круга, встряхнул ногой землю, рукавом вытер лоб. Побрёл в сторону остановки. Дышал глубоко, как человек, который очень хочет верить, что ему это приснилось.

Навстречу шла женщина – пожилая, в тёмной куртке и с жёстким взглядом. Увидела его, замерла, перекрестилась, отвернулась и зашагала прочь, не сказав ни слова.

– Во, блядь. Привет, православие.

Он дошёл до остановки, посмотрел на расписание, которого там не было, и тихо сказал:

– Была страна, были люди… А теперь – все ёбнулись. И, по ходу, я первый.

Сзади – визг шин. Удар. Тишина.

Он обернулся. На дороге – один из тех подростков, лежит. Машина остановилась. Водитель вышел, держась за голову.

И тогда он увидел – рядом, в траве, лежала камера. Маленький красный огонёк всё ещё мигал.

– Ага… – сказал он, глядя в темноту. – Пишем, значит. Ну давай, пишем… Всё, как положено.

Он махнул рукой, как будто отгонял комара, а не последствия возможного сатанинского вызова.

– Потерянное поколение… Пидорасы с камерами, – пробормотал он, сунув руки в карманы. – В моё время максимум "вызывали" пиво из холодильника, а не чертей из кустов.

Парк остался позади. В городе было тихо. Слишком. Даже для этой поры. Воздух казался вязким, как суп из автомата, а фонари мигали без ритма, как будто забыли, зачем вообще светят.

Подъезд встретил его запахом мочи и старого пола. На стене кто-то написал “Здесь был Бог”, и кто-то ниже добавил “но сбежал”. Лампы не было. Лифт, как всегда, стоял мёртвым. Валентин не торопился. Пятый этаж – это не подвиг, а ежедневное проклятие. Он знал каждый скрип ступеней и каждый ржавый гвоздь, торчащий в перилах.

Ключ вошёл в замочную скважину с третьего раза. Щелчок, тишина. Квартира встретила его привычной полутьмой и усталым, застоявшимся воздухом, в котором пахло старым табаком, пылью и чьим-то отсутствием.

Холодильник дрожал в углу кухни, как будто боялся, что его снова откроют. Он потянулся, открыл дверь – свет лампочки вспыхнул с задержкой. На полке лежало пол-курицы, разлитая селёдка и чикушка "Петровича", которой оставалось жить минуты три.

Он взял бутылку, прошёл в коридор. Половицы скрипели не просто под ногами – они, казалось, комментировали каждый шаг. Где-то в глубине квартиры тикали часы. Монотонно. Чётко. Как будто им было плевать, что в этом доме время давно стало условным.

И тут он услышал голос.

Глухой. Как будто из-под воды. Как будто кто-то шепнул ему в ухо, но при этом стоял этажом ниже.

– Эй…

Он остановился. Мгновение – полное тишины. Потом обернулся. За спиной – пустой коридор, с дверью в ванную и стеной, на которой висело зеркало, давно потерявшее интерес к отражению.

Никого.

Он прислушался. Пауза затянулась. Потом тряхнул головой.

– Не-не-не, Валёк. Это уже не по хмелю, это ты кукухой дышать начал. – пробормотал он, и направился в комнату.

Там, как и всегда, телевизор включался сам. Без звука. Старые новости, старые лица. Он не помнил, зачем это начал – просто так привычнее. Картинка на экране давала ощущение, что в доме кто-то есть.

Он плюхнулся в диван, глубоко, тяжело. Потянулся за бутылкой, открутил крышку. Посмотрел на часы.

04:02.

На стене – фотография отца. Военный китель, аккуратные усы, строгий взгляд. Он поднял бутылку, чуть склонил голову.

– Вот такая хуйня, Валёк. А ты ж говорил – “никакой мистики, сынок, всё из головы”. Ну вот теперь у тебя, батя, есть повод сказать “я ж предупреждал”.

Он отпил прямо из горлышка. Сделал паузу. Потом поднялся и пошёл в туалет. На полпути – остановился.

Глаза на фото, которые раньше просто смотрели вперёд, теперь будто смотрели на него.

Он остановился, посмотрел в ответ. Долго.

– Ну давай, следи. Только не в туалет, окей? Мы ж всё-таки семья.

И пошёл дальше, не удивляясь.

Он клюнул носом где-то между четвёртым и пятым часом. Пустая бутылка стояла у ноги, пепельница – на животе, как щит одинокого рыцаря. За окном начинался медленный рассвет, где свет не столько светит, сколько извиняется за своё существование.

Сон был неглубоким, зыбким. В нём кто-то что-то говорил, что-то двигалось, но всё было как под водой.

И вдруг – касание. Лёгкое, но уверенное. На плечо. Как будто кто-то хотел сказать: "Ты не один".

Он дёрнулся, как от укола. Телевизор – будто сговорился с тем, кто тронул его плечо – взревел во всю громкость.

На экране – советский фильм, с облупленной плёнкой и застывшими лицами.

– Алло, Галочка? Ты сейчас умрёшь! Потрясающая новость! Якин…

Валентин поморщился, хлопнул ладонью по столику.

– Блядь… ну ты даёшь стране угля. Мелкого, но дохуя.

Он метнулся за пультом, нащупал воздух, глянул на стол – пульт лежал. Неподвижный, спокойный, точно знал, что его не трогали.

Но телевизор всё равно орал.

– Сука, ты что, на голосовом теперь? – пробормотал он.

Тут же, как из пушки – голос с той стороны стены:

– Ты, мразь, совсем охуел?! Полпятого! Я, блядь, работаю! Это чё, кинотеатр у тебя?!

Валентин подошёл к двери, дёрнул за ручку, распахнул:

– Да пошёл ты нахуй, герой труда! Какие полчаса, ты чё несёшь? Я на пульт жопой сел, понял?! Оно само! Уже выключил, не визжи, как зэк без чая!

– Я запомню! Это не конец!

– Я, блядь, с девяносто восьмого – один сплошной конец! Запиши, нахуй, в дневник!

Он хлопнул дверью, как ударил бы по воображаемой морде. Вернулся. Молча сел. Сделал глоток. Посмотрел – пульт на месте.

На столе.

Ровно. Точно. Спокойно. Не тронут.

– Обосраться… Жуть какая.

Он провёл по лицу ладонью, выдохнул сквозь зубы.

– Слышь, полтергей… Я тебе сразу скажу: за такую хуйню – я и въебать могу. Без разговоров.

И тут, с кухни – грохот. Глухой. Тяжёлый. Как будто упала кастрюля. Или не кастрюля. Что-то большее.

Он остался сидеть. Вслушивался. Тишина.

Выдохнул. Усмехнулся. Наклонился к бутылке.

– Ну всё. Сейчас я точно туда не пойду… Ёбаный пиздец.

Он поднялся, выругался в сторону кухни, и пошёл – не потому что хотел, а потому что надо. Грохот был, и это значило: либо крыса с дипломом, либо кастрюля решила сбежать.

Коридор встретил его прохладой. Лампочка на кухне уже горела. Дверь была открыта.

Он шагнул за порог – и остановился.

У раковины стоял кто-то. Видно было со спины. Плечи, шевеление рук, движение. Вода текла. Лилась – тёплая, ровная. Звякала посуда. Кто-то мыл тарелки.

Свет падал на вымытый кафель. Запах – лёгкий, мыльный. Тихо шипела вода.

Валентин на автомате сказал:

– Здрасьте.

И прошёл к чайнику.

Взял в руку, начал наполнять. На секунду даже подумал, что забыл, кого пригласил.

И тут – резко обернулся.

Никого.

Раковина – пуста. Вода – не течёт. Посуда – сухая. Даже губка – лежит сбоку, жёлтая, как новая. Кран блестит, будто его натирали.

Он остался стоять. Не двигался. Только моргал. Не дышал.

Ни пара. Ни шума. Ни следов. Просто тишина, как будто ничего и не было.

Он посмотрел на свои руки. На чайник. На раковину. Потом пробормотал:

– Ты чё, ебанулся, Валёк… или я просто в хоррор неудачно шагнул?..

Помолчал. Прислушался.

Сзади – ничего. Ни шагов. Ни дыхания. Никакой «драматичной тени на стене». Просто пустая кухня.

Он поставил чайник, кивнул себе:

– Ага. Здрасьте, значит. Следующий раз сразу “чай будете?” спрашивать буду, чтобы нахуй совсем не отвалился от реальности.

Чайник вскипел, как положено – громко и чуть не в тему. Валентин налил воду в кружку, бросил пакетик, потом достал из пачки один печень – сломал его пополам. Ещё сломал. Просто так.

Прошёл обратно в комнату. Сел в кресло. Молча. Положил ногу на ногу. Отхлебнул. Слишком горячо. Но плевать.

Посмотрел на чай. Потом на стену. Потом в телевизор, где снова шло какое-то старое кино с глухими глазами.

Выдохнул. Медленно, через нос.

– Ну, значит, так. – начал он себе под нос. – Либо белочка пришла. Не звоня, не стуча. Либо барашки. Это когда уже не просто глюки, а целый зоопарк галлюцинаций с чаепитием.

Он отпил ещё. Помолчал. Посмотрел на штору – она слегка шевелилась, но, кажется, просто от сквозняка.

– Хотя, может, это не галюны. Может, это полтергейст. – продолжал он. – Такой… нежный, вежливый. Моет посуду, прибирает, чай не пьёт. Только тихонечко стонет за шкафом. Блядь.

Он усмехнулся. Безрадостно, но искренне.

– Хуже всего, что всё это – не самое херовое, что было за неделю. Вот серьёзно. Хуже – налоговая и бывшая. А тут – ну полтергейст. Ну и хуй с ним. Живём.

Он откинулся в кресле. Поднёс кружку ближе к лицу. Чай уже не обжигал.

– Ты, главное, посуду не перепутай. А то у меня там чашка, из которой только похмелье пью. С неё лучше не начинать. Там карма.

Пауза. Где-то в комнате щёлкнуло. Как будто в электрике. Или в голове.

Он не повернул головы. Просто сказал:

– Я, если что, не против сосуществования. Только чтобы без вот этих ваших демонических плясок, порчи и визга в полночь. У меня сосед, он и без вас орёт.

Молчание. Квартира слушала.

Он закурил. Первый дым вышел резким, как сквозняк в феврале. Он втянул воздух, погладил колени ладонями, сказал уже тише:

– И вообще… хоть кто-то в этом доме шевелится. А то я уж подумал, что мы все тут сдохли, и никто не заметил.

Чай кончился. Он посмотрел в кружку, как в зеркало.

И ничего не увидел.

Утро наступило, как всегда – без согласования. Проснулся он не по будильнику, а по организму, который сказал: вставай, Валёк, ты ещё не сдох.

Голова гудела. Во рту – пустыня. Под ребром – тревожная пульсация, как будто печень просила политубежище. Он сел, потёр лицо, посмотрел на серый свет из окна.

– Доброе утро, блядь. Прекрасная жизнь в аду.

На кухне чайника уже не было – он даже не помнил, пил ли он. В умывальнике – одна чашка, идеально чистая.

Он натянул джинсы, обулся, куртку не застегнул – зачем, если ты всё равно в аду? На СТО идти не хотелось. Но на стройке платят только за выход, а на СТО хотя бы дают передышку между клиентами. Иногда.

На улице было серо и влажно, как будто само небо с утра нажралось и теперь потело.

На полпути к остановке зазвонил телефон. Он сразу понял, кто. Даже не глядя.

Ответил.

– Ну?

На том конце – ор, истеричный, визжащий, почти неразборчивый.

– Ты где, скотина? Почему опять нет перевода?! Я тебе чё, напоминать должна? Я в суд подам! Я тебя посажу, тварь! У тебя, сука, ребёнок есть!

Он дослушал секунд двадцать. Потом спокойно сказал:

– Всё плачу. По закону. Три тысячи двести. Мало, что ли? Это, между прочим, половина моих легальных доходов. Остальное – микрозаймы, налоги и ты, в этом списке ты, сука, под пунктом "страшнее всех".

Она не замолкала. Он продолжил:

– Кто страшнее – налоговая, бандиты или ты? Да ты одна можешь налоговую испугать, если утром в зеркало посмотрят. Так что иди пряники воруй, курва. Мне работать надо.

Он сбросил. Стер экран. На лице – ни злости, ни боли. Просто пустота и привычка.

СТО стояло на углу. Уже коптила труба. Механик Саня курил у ворот, смотрел в никуда. Валентин кивнул ему, Саня кивнул в ответ. Всё как всегда.

Валентин был под машиной, ковырял резьбу на шпильке, когда во дворе раздался звук, который сюда не подходил. Никакой ржавчины, никакого треска. Всё плавно, тихо, как будто ехал не автомобиль, а намерение.

Он вылез, вытер руки о тряпку. Саня уже вышел вперёд. Стоял, как будто словил глюк. Перед воротами остановился Buggati Veyron – чёрный, блестящий, даже на фоне слякоти выглядел так, будто заехал случайно, с другой планеты.

Из машины вышел парень лет тридцати. Без понтов. Чистая куртка, спокойное лицо, тёмные очки – не как защита от солнца, а как привычка держать дистанцию.

– Добрый день. – сказал он. – Тут надо масло заменить. Ну и просто проверить. Подарок девушке. Пускай в порядке будет.

Саня сразу включился. Кивнул, оглядел машину, как волк, почувствовавший вкус. Лицо из будничного стало смазливо-деловым.

– Ну, во-первых, это не просто замена. Тут полный цикл надо: датчики, шлейфы, дроссельный узел… давление в магистрали под вопросом, сажевый, по-любому, подзабит. Да и сцепление, скорее всего, требует адаптации.

Парень молча слушал. Кивал. Не перебивал.

Валентин стоял рядом, жевал губу, потом сказал, глядя в сторону:

– Это всё пиздёж.

Саня обернулся.

– Ты чё несёшь, Валь, ты даже внутрь не глянул.

– А нахуй мне глядеть, если я слышу. Тут одна электроника стоит, остальное – всё в порядке. Масло поменяем, да и всё.

Парень посмотрел на Валентина. Молча. Долго.

Саня уже собирался что-то сказать, но парень поднял ладонь, будто глушил музыку.

– Ты Валентин, да? – спросил он.

– Ну, не Илон Маск. Но, в целом, да.

– Алексей. – сказал парень. – Знаешь, мне, честно говоря, не сумма важна. Мне важен факт: не наебали. Не из-за денег. Из принципа. Это подарок, понимаешь?

– Да понял я. Чё ты, блядь, как лирик на допросе. Всё нормально.

Парень достал конверт, протянул.

– Возьми. Просто за то, что сказал правду. Такие вещи ценятся.

Валентин усмехнулся.

– Ты чё, сука, кинопродюсер, что ли? У меня всё по-простому. Я за такое не беру.

– Ну и правильно. – сказал Алексей. – А если серьёзно… мне сейчас как раз нужен человек.

Не руками махать. Не гвозди. А фирма, липовая. Нужен директор. Фиктивный. Пару подписей, пару раз в месяц явиться. Бумаги поподписывать. Форма чистая, без говна. Всё официально, ну, почти. Чисто по доверенности. Смысл понял?

Валентин посмотрел на него как на пивную банку, валяющуюся в луже: вроде ничего особенного, но может пригодиться.

– А хули мне терять, Лёша. Я и так в долгах как в шелках. Если ещё и посадят – я там хоть отдохну.

Алексей усмехнулся:

– Подумай. Только быстро. Мне такие, как ты, нужны. Не потому что тупой – а потому что не врёшь, когда врёшь.

– Ты, блядь, философ, что ли?..

Рабочий день ещё толком не начался, а на СТО уже пахло разборкой. Валентин стоял у верстака, перебирал гаечные ключи – в голове шумело, не от похмелья, а от мыслей.

Он услышал шаги за спиной. Тяжёлые. Мерные.

Это был Андреич.

Старый хозяин СТО. Когда-то держал полгаража, теперь – почти всё, включая людей.

Он подошёл вплотную. Валентин обернулся, не торопясь. Глянул в глаза. Там не было вопросов – только решение.

– Ну чё, Валь, – сказал Андреич. – Считай, ты доработал.

– Схуя ли?

– Саня сказал, как всё было. Ты, мол, клиенту мозги промыл, сделку сбил, деньги просрал. Не твоё было дело.

– А нихуя, что Саня – наебщик? – спокойно, но в голосе металл. – Там пацан пришёл, нормальный. Ты б сам с него поимел, но не так. А он подарком делал, не для понтов. Саня как шакал кидался – а я не дал. Всё.

Андреич кивнул, с ухмылкой:

– Ну вот и иди теперь. Прямо. Нахуй. Со своим благородством. Пока тряпки не обоссали, я тебе даже дверь сам открою.

Валентин выдохнул. Отложил ключ в ящик.

– Да и пошли вы все нахуй. Наёбщики, крысы, блядь. Сам сдохните в своей солидоле.

Он не хлопнул дверью. Просто ушёл. В тишине. Слишком много лет прошло с тех времён, когда за справедливость хотелось лезть в драку.

На улице было светло, но как-то по-мертвому.

Он достал телефон, пролистал до вчерашнего номера. Нажал.

– Алё, это Валентин. Я… согласен.

– Хорошо. Завтра, утро. Адрес скину.

– Ага. Только без пафоса. Не надо больше этих ваших "Бугатти", у меня от них яйца прячутся в пятки.

– Учтём.

Он убрал телефон, постоял пару секунд. Потом почти машинально повернул к пивнушке.

Там, как всегда, полумрак, вечный запах перегара и чего-то жареного на масле, которое умерло в позапрошлом году. За угловым столом сидели Пашка и Димон, как два поста апокалипсиса. По кружке перед каждым, по лицу – как будто жизнь дала в табло и ещё осталась должна.

– О, князь в изгнании. – протянул Пашка.

– Ну чё, вышел с короной из СТО? – хрюкнул Димон.

Валентин сел, взял кружку, отпил.

– Да пошли они. Сраные наёбщики. Влез, когда клиент нормальный пришёл, не дал Саньку развести – и, блядь, виноват остался.

– Ну ты даёшь. Аж удивительно, что не посадили.

– Зато теперь, – сказал Валентин и хмыкнул, – у меня новая работа.

– Ну-ка.

– Директор фирмы.

– Ха! – Пашка чуть не подавился. – Ты?! Какой, нахуй, директор?

– Фирма липовая. Нужен левый человек. Подписывать бумажки, кататься раз в месяц.

– Ну и чё ты?

– А чё я? Я сказал, а хули мне терять? Я и так в долгах, как в шелках.

Пауза.

– Ну ты и долбоёб, Валёк. – выдохнул Пашка. – Ей-богу. Сначала в Бугатти правду резал, теперь – в директора фейковые. Тебе бы книжку писать.

– Та пишу. Прямо сейчас. – и сделал ещё глоток. – "Как въебаться в жизнь и не заметить."

Они заржали. Без злобы, по-доброму. А Валентин посмотрел в окно и впервые за долгое время не почувствовал отвращения. Ни к себе, ни к этому дню.

Они вывалились из пивнушки, как трое забытых вещей с балкона – с шапками, но без смысла.

Пашка курил двумя руками, Димон рассматривал витрину ларька, где реклама «Доширака» казалась философским трактатом. Валентин оглядел улицу, кивнул себе и сказал:

– Ща. Отлучусь. По делу государственного масштаба.

Пошёл к ближайшим кустам. Не торопясь. Остановился. Расстегнул ширинку. Плотно, уверенно, как человек, у которого хоть в чём-то есть контроль. Над головой мигала лампа, но он не обращал внимания – в этом городе всё мигало, будто старалось привлечь внимание, не зная зачем.

Сзади послышались шаги. Негромкие. Сухие. Дисциплинированные.

– Гражданин, вы серьёзно? – голос был уставший, но не злой. Скорее, с примесью того особого раздражения, которое возникает, когда тебя выдрали из машины из-за «мелочи».

Валентин не оборачивался.

– Ну а вы бы куда? В ларёк? Или на лавочку, где бабка завтра семечки кормит? Это, блядь, кусты. Они для этого и придуманы природой. Не?

– Документы.

– Да ёб вашу мать…

Он застегнул ширинку с достоинством, повернулся. Перед ним – двое. Один – младший сержант, свежий, как обёртка от мыла. Второй – постарше, с лицом, которое уже видело всё и предпочло бы забыть.

– Писать в общественном месте – административка. – сказал старший. – Проходите, оформим. Десять минут.

– Ну если вам от этого легче станет – берите. Только бумагу свою не забудьте, вдруг захочу расписаться с теплотой.

Камера была не столько холодной, сколько равнодушной.

Металлические лавки, облезшая краска, запах дешёвого моющего и времени.

Пашка сидел, обняв колени, как ребёнок в позе "я вообще-то не пью, меня жизнь заставила". Димон дышал в стену. Валентин развалился на лавке, глядя в потолок.

– Ну, блядь, свобода слова, – сказал он, не поднимая головы. – Вот нассал – и уже угроза конституционному строю.

– Заткнись, – буркнул кто-то за стенкой.

– Спасибо за конструктив, – отозвался Валёк. – Приятно, когда с тобой спорит голос из стены. Чувствуешь себя шизофреником, но в компании.

Пауза затянулась. Воздух в камере висел, как плохой приговор.

Пашка храпнул, Димон тихо икнул.

Снаружи хлопнула дверь. Сначала шаги – быстрая речь, потом скрип ключа. Открыли камеру. Внутрь не заглянули – мимо повели задержанного. Мужчина, лет сорока. Серый, мнутый, с пустыми глазами. Рядом – лейтенант. Не молодой, не старый. Из тех, кто говорит мало, а видит много.

Валентин поднял глаза, взглянул на проходящего – и, как будто между прочим, сказал в пространство:

– Вот такие и рубят, как правило. Ножичком, аккуратно. Своих. Потом в диван ножик и пихают. Типа спрятали. А он там живёт. С кровью и памятью.

Лейтенант обернулся. Не полностью – только голова, только глаза.

Мужчину увели дальше. Камера захлопнулась.

– Чё ты, блядь, несёшь? – тихо сказал Димон.

– Да ни чё. Просто сказал. Мысли вслух. Я ж не виноват, что у меня радио без фильтра.

– Хуйню ты мелешь, как всегда.

Валентин снова лёг. Закрыл глаза.

Минут через двадцать снова – шаги. На этот раз целенаправленно. Ключ в замке.

– Романович. На выход.

– Ну, ёб твою…

Лампа на потолке не светила – давила. Комната из дешёвого пластика, стол, два стула. На одном – Валентин, на другом – тот самый лейтенант. Смотрел молча. Не писал, не шуршал бумагами. Просто смотрел.

– Это была шутка? – спросил наконец.

– Я вообще по жизни стендап, товарищ начальник.

– Мы проверили. Обыскали квартиру того, кого ты видел. Нож – в диване. С кровью. Девочка – его дочь. В больнице. Он – молчит.

Пауза.

– Откуда ты знал?

Валентин провёл рукой по лицу. Не испугался. Но будто что-то село на плечи.

– Я не знал. Просто сказал. Под настроение. Лицо у него было… ну, как у тени с ножом. Я не гадал, я просто… сказал.

Лейтенант откинулся в кресле. Задумался.

Потом встал. Подошёл к двери. Не обернулся.

– Это была шутка?

– Я вообще по жизни шучу. Иногда получается даже до смеха. А тут… слово за слово. Мимо вели чувака, я глянул и ляпнул. Всё.

– Ага. Только нож нашли. Там же, где ты сказал. И кровь на нём – как ты сказал. И девочка в больнице – как ты не сказал. Но теперь мы знаем.

Лейтенант выдохнул. Вошёл второй – с папкой. Открыл, не глядя.

– По времени ты мог быть на месте. Район – совпадает. Камеры рядом не было. Алкоголь – алиби, но слабое. Свидетели – два таких же, как ты. У тебя, Валентин Романович, проблемы.

Валентин помолчал. Руки положил на стол. Не прятал, но и не напрягался.

– То есть теперь, если кто-то пёрнет в маршрутке, а я скажу «воняет» – меня в отравление посадят?

– Перестань играть. Совпадений не бывает. Либо ты был в том доме. Либо с ним знаком. Либо знал, что там было. Откуда?

– Оттуда же, откуда вы узнали, что в этой стране можно на 3 200 в месяц прожить. Нигде. Просто… язык сказал. Бывает.

Лейтенант уже не сидел. Ходил по комнате, руки за спиной.

– Ты знаешь, что если следователь решит – можно открыть дело? По соучастию. По предварительному сговору. По подстрекательству.

– Да хоть по любовной переписке. Я этого мужика первый раз видел. Не знал, кто он, откуда. Просто… черт его дёрнул. И меня – сказать.

Тишина в кабинете держалась крепко.

Лейтенант больше не задавал вопросов – просто смотрел, будто выбирал, кем считать Валентина: подельником, шизофреником или чем-то третьим, от чего в учебниках не пишут.

Дверь скрипнула. Зашла девушка – лет двадцать с небольшим, в форменной рубашке, с кипой бумаг. Прямая спина, пустой взгляд, движения отточены, как у того, кто давно работает не глазами, а алгоритмом.

– Принесли. – сказала она и положила документы перед лейтенантом. – Под протокол. Материалы с обыска. Ещё не зарегистрированы.

Разворачивается, уходит – не глядя на Валентина. Всё по инструкции.

Он бросает ей вслед, лениво, без цели – просто чтобы не было слишком тихо:

– Вот, ещё один домушник. Ходят тут, бумаги подсовывают, будто не к людям, а в чужие квартиры лезут. У таких ключ всегда с собой.

Он усмехнулся, сам не зная, зачем сказал. Просто – язык вперёд головы.

Лейтенант, уже открывший верхний лист, вдруг замирает. Лицо у него – как будто в горле застрял кусок стекла.

– Что ты сказал?

– Да ничего. Про девку. Домушник, говорю. С ключом.

– С каким ключом?

Валентин нахмурился.

– Да просто. Образно. Типа у таких всё своё, подход под каждого. Шутка, блядь. Не смешная? Ну, извините, не вечер КВН.

Лейтенант не отвечал. Только смотрел. Потом перевёл взгляд на лист перед собой.

Перевернул. Перелистнул. Потом медленно поднял глаза:

– Это вообще другой эпизод. Не тот тип. Не тот адрес. Но там тоже – квартира. Вскрытие. И да, при нём был ключ. От соседней.

Он поднял глаза. Валентин – как сидел, так и сидел. Только плечи чуть напряжённее. Улыбка – криво, но держалась.

– У тебя что, хобби – угадывать, кто чего натворил?

– Ага. Лотерея у меня внутренняя. Два из двух. Следующий – инфаркт у генерала, ставлю на понедельник.

– Серьёзно. Как ты это делаешь?

– Я вообще мало чего делаю всерьёз. Обычно просто несу. Иногда – попадаю.

Лейтенант снова замолчал. Как будто ждал, что Валентин сдастся, скажет «ладно, я в сговоре» или «мне дух шепчет». Но Валентин молчал. Только пожал плечами.

– Ну, – протянул он, – если что, скажите там… в кастинге. Пойду, значит, в «Битву экстрасексов». Или как оно у вас?

– Экстрасенсов, – поправил лейтенант, машинально.

– Может. – кивнул Валентин. – Если это продержится ещё пару раз – точно пойду. А пока – просто совпадение. Глупое, как моя жизнь.

Лейтенант молчал. Читал его, как отчёт без пояснений.

Потом закрыл папку, положил руки на стол и спокойно сказал:

– Мы тебя не держим. Но до конца не понимаем, с чем имеем дело.

Так что – оформляем на сутки. До выяснения. Без обвинений. Просто… на всякий случай.

Валентин усмехнулся.

Усталой, пустой усмешкой. Такой, которой улыбаются не людям – себе, в темноте.

– А то я прям мечтал. Пожить тут. Подышать. Почувствовать, что я – важная персона.

– Конвой вызовут, – отрезал лейтенант. – Посиди. Подумай.

– Ага. Подумать – это по мне. Особенно, когда уже поздно.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

Не потому что спать – просто не хотелось смотреть, как мир становится всё менее узнаваемым.

За дверью кто-то говорил по телефону. Сухо, без эмоций.

Где-то тикали часы.

Кажется, медленнее, чем должны.

Пашка уже храпел. Димон грыз ноготь. Валентин сидел в углу, прислонившись к холодной стене.

Никто не говорил. Даже воздух – молчал.

Как будто и ему было интересно, что будет с этим человеком, который дважды подряд угадал то, что знать не мог.

Он поднял глаза к потолку. Там не было ни окна, ни ответа. Только штукатурка и усталость.

– Ну, – пробормотал он, себе под нос. – Значит, ночь в СИЗО. А потом… посмотрим, чья это жизнь на самом деле.

Глава 2

Подъезд встретил привычно: запах мочи, пыльный свет и звук капающей из трубы воды, как будто кто-то тайно отсчитывал последние секунды твоего спокойствия. Валентин поднимался медленно, нога за ногой, как будто каждый шаг был вопросом – а надо ли вообще домой? Но куда ещё идти, если ты больше нигде не свой?

Он уже почти прошёл третий этаж, когда это услышал.

Глухо. Сдавленно. Сквозь щель или стену.

– Папа… не мучь меня…

Он остановился.

Ощущение – как будто изнутри кто-то положил руку на сердце и сжал. Не больно. Но так, чтобы ты понял: дальше будет хуже.

Он замер. Слушал. Но тишина, как сговорившийся палач, снова натянула мешок на голову всему живому.

– Показалось, – сказал он себе. Но голос прозвучал фальшиво даже для него.

Он поднялся ещё на полпролёта. Посмотрел на дверь соседа – та самая, за которой ночью орали, как в кинотеатре. Старый козёл с телеком, который храпит матами и живёт, судя по звукам, с тараканами и ненавистью.

Валентин подошёл. Позвонил. Разок. Второй.

– А пошёл ты нахуй, – раздалось изнутри. – У меня утро. Не твоё дело.

Он прижался лбом к косяку. Вдохнул. Закрыл глаза.

И стоял так. Долго.

Мир снова стал тихим. Слишком.

Он спустился на пару ступеней вниз, достал сигарету. Закурил. Курил, как будто этим можно было оттянуть момент, когда нужно решать. Дым щипал глаза, но не от него – от мысли, что если он уйдёт сейчас, то станет таким же, как они. Прошёл мимо. Знал – и промолчал.

Полчаса. Или вечность. И он снова подошёл к двери.

Позвонил.

Ждал.

Пауза.

И тогда сказал спокойно, как будто сообщал погоду: – Пенсия пришла.

Замок клацнул. Щелчок цепочки. Скрип.

И тут же – удар.

Не тот, от которого хруст, а такой, от которого хрустит мир.

Валентин вмазал чётко, привычно, не как герой – как человек, которому больше нечего терять.

Сосед пошатнулся, завыл. Валентин оттолкнул его в сторону, как мешок с говном, и вошёл.

Запах был первым ударом.

Моча. Гниль. Что-то железное и старое, как нож, забытый в теле.

Света – почти нет. Только от щели в кухне.

Он шёл медленно. Руки дрожали, но ноги – шли сами.

И в ванной он её увидел.

Девочка.

Связанная. Склонённая. В крови, но живая.

Руки за спиной, синяки, кожа в ссадинах.

Глаза – как у зверя, которого били слишком долго, чтобы он ещё мог бояться. Она не кричала. Просто смотрела. В никуда.

Он бросился. Развязал. Слова не шли, язык был бетонным.

– Тихо… Всё, всё, тссс… я тебя… я уже тут…

Она шевельнулась. Не сказала ни слова. Только всхлипнула. Один раз. И тут он получил удар по затылку.

Жестко. Тяжело. Без пафоса.

Мир поплыл. Звук исчез. Всё – как под водой.

Он упал. Не на пол – в тьму.

Падая, он слышал только:

– Моя. Она моя. Господь сказал. Я очищу.

Последнее, что он увидел перед тем, как ушёл в темноту, – глаза девочки.

Она смотрела на него, как смотрят на тех, кто опоздал.

Темнота была как в гробу – липкая, тёплая, без воздуха. Валентин очнулся на полу, затылок гудел, как будто кто-то внутри долбил молотком по железу.

Пахло кровью. Чужой.

Он открыл глаза.

Перед ним стоял сосед. В трусах и майке, в которых уже не жил человек. Весь перекошенный. Рот до ушей, глаза – стеклянные, не моргают.

– Идиот, – сказал он. – Герой, блядь.

Засмеялся. Беззвучно сначала. Потом громко. Почти с наслаждением.

– Ты думаешь, ты спасаешь?.. Ха! Да ты просто не хочешь быть как я. Но ты уже, сука, как я.

Он шёл ближе. Валентин пытался встать, ноги дрожали, как у алкоголика в три утра.

И тут – она.

В коридоре. Возле стены.

Бабушка. В чёрном. Стоит. Смотрит. Молчит.

Рот открыт, губы двигаются – без звука.

Слов нет. Только… мысль. Прямая. В голову.

"Батареи – то старое… Внутри всё сгнило."

Он глянул туда, куда она смотрела.

На трубу. Ржавая. Старая, как этот дом. Как память.

Медленно поднялся.

Мужик подошёл ближе, наклонился.

– Ну что, пророк, проснулся? Что теперь? Крестить меня будешь?

И вдруг – из-за спины Валентина, будто воздух сжался, как будто в комнате стало тесно:

– Здрасьте.

Мужик резко обернулся. На долю секунды.

Пусто.

И этого хватило.

Валентин ударил.

Ногой. С силой. В угол трубы.

Хруст железа. Брызги ржавой воды – в лицо, в потолок, на пол.

Он просунул руки сквозь прутья трубы, как в танке, дёрнул. Связанные руки – через металл. Потянул.

Валентин дёрнул ещё – и вырвался. Бросился.

Вцепился в грудки. Схватил. Глаза в глаза.

– Это тебе за крик. Это тебе за девочку.

Мужик вылетел, как мешок с гнилью, пробил стекло балкона. Падал не крича – падая, он улыбался.

Потому что он уже умер раньше.

Дверь балкона была разбита.

Осколки стекла – в проходе, на полу, в воздухе.

Валентин шагнул через них, не чувствуя ног.

Сосед лежал, раскинувшись, как выброшенный манекен. Один глаз смотрел в небо. Второй – уже в никуда. В горле торчал осколок стекла, длинный, как осколок льда, и из него хрипело. Не кровь – пена, как будто легкие пытались выкашлять грех.

Он пытался говорить. Рот двигался.

Но звук был не голосом, а предсмертной кашей.

Валентин смотрел.

Без победы. Без облегчения. Просто – смотрел.

И тут – заметил.

В углу балкона, где обычно хранят старые ведра, пакеты, сраные лыжи времён СССР – лежало что-то завёрнутое. Плотно. В белые мусорные пакеты, перевязанные скотчем.

Слишком плотно. Слишком правильно.

Он подошёл. Опустился. Протянул руку. Коснулся.

Ткань – промокшая. Пакет – порван. Изнутри – запах гнили и… чего-то ещё.

Он отдёрнул один край. Потом другой.

И увидел.

Старуха.

Та самая.

Бабушка. В чёрном. Та, что стояла в коридоре.

Только теперь – сухая, коричневая, как высушенная кожа.

Смотрела. Сквозь плёнку. Без глаз.

Горло сдавлено чем-то – может, ремень, может, просто пластик.

Волосы слиплись. Руки – сжаты.

Труп давно мёртвый. Не вчера. Не неделю назад. Месяц.

И Валентин понял:

– Это она была в подъезде. Это не глюк. Это – она. Уже мёртвая. Уже сказавшая всё, что могла.

Он сел на корточки.

Смотрел на неё.

Потом на соседа, который всё ещё хрипел.

Хрипел, как будто знал, что бабушка дошла до него. Даже после смерти.

До него дошло, как удар током.

Девочка.

Блядь. Девочка в ванной.

Он сорвался с места – пролетел коридор, задел стену, чуть не упал.

Дверь в ванную – приоткрыта. Свет тусклый, будто сам не хочет светить на то, что там.

Он толкнул дверь.

И замер.

Вся ванна – полная крови.

Не пятна. Не следы.

Как бассейн. Густой. Тёплый. Красный.

И она там.

Сквозь воду виден силуэт. Маленький. Сложенный.

Как будто легла отдохнуть – только руки – надрезаны. Длинно. Глубоко. Вертикально.

Он нырнул в воду, как в грязь.

Вытащил. Она – лёгкая, как птица. Но уже холодная.

– Нет-нет-нет… не так. Не сейчас. Я же… блядь! Я же тебя спас!

Он тряс её. Сжал руки.

На полу – его ботинки чавкали по лужам.

Кровь лилась, как из кранов, которые не выключили.

Он достал телефон. Мокрыми пальцами. Дрожащими.

Набрал.

– Скорая… Алло. Тут… тут… блядь…

Голос – как сквозь сон.

– Много. Трупов.

Он оглянулся на балкон.

– Маньяк… остановил. Адрес… – и продиктовал.

Потом просто выронил трубку.

Она упала в кровь. Пискнула.

Красный экран – смешался с настоящим красным.

Он прижал её руки к себе. Пытался зажать. Пальцы скользили.

Тряпки не было. Только его куртка. Он сорвал с себя рукав. Давил.

– Держись… сука, держись! Я тут. Я здесь!

Девочка не двигалась.

Но дыхание – было. Едва. Как ветер за стеной.

Он рыдал. Молча. Не звуком – телом.

Плечи тряслись. Челюсть сводило.

На полу – кровь смешивалась с криком, который он не выпускал.

И где-то в голове, очень тихо, очень не к месту, словно откуда-то сверху:

"Ты её не спас. Ты просто отложил смерть.

Но иногда – этого достаточно."

Кровь была везде.

На руках. На лице. В глазах. В горле. Он захлёбывался ей, как будто пытался вырвать смерть из чрева самой жизни.

Девочка не дышала.

Сначала.

Он смотрел на неё – и что-то внутри вело руки.

Не разум. Не знание. Что-то другое.

Он наклонился, открыл ей рот, резко сжал грудную клетку.

– Раз… два… вдох.

Опять.

– Раз… два… вдох!

Он никогда этого не учил. Никогда не пробовал.

Но тело само знало. Как будто кто-то шептал изнутри: "Сейчас. Здесь. Ещё раз."

Он закрыл глаза.

Слушал.

Давил. Дышал в неё. Ритмично. Без истерики.

Каждое нажатие – как удар сердца, которого пока нет.

Каждое вдувание – как попытка вернуть её из пустоты.

И вдруг – лёгкий подрагивание.

Ресницы. Дыхание – еле заметное, как ветер среди пожара.

Он замер.

– Ещё… немного…

Он прижал ухо к её груди.

Сердце – молчит.

Секунда.

Другая.

Третья.

Тук.

Он услышал это.

Один удар. Слабый.

Тук.

И в этот момент – сзади хруст пластика, крик, руки.

– На пол! Немедленно! Руки за голову!

Его отрывают. Грубо. Без объяснений.

Он орёт, не голосом, а нутром: – Она жива, блядь! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ!

– РУКИ!

– ОНА ЖИВА!!!

Кто-то бьёт его лицом об пол. Пульс в ушах гремит, как взрывы.

Сознание возвращается, как похмелье: внезапно и больно.

Боль – сразу. Не раскачиваясь.

Рёбра – горят.

Спина – как будто её били трубой.

Тошнота – как язык на батарее: металлический привкус крови и химии.

Он пытается вдохнуть – и не может. Только стонет.

Где-то рядом – гудит лампа.

Свет – белый, мертвенный.

Пахнет – уксусом, старым бельём и страхом.

Он в кровати. Закованный ремнями.

На руках – катетеры.

На теле – бинты.

На лице – ничего. Даже выражения.

Он поворачивает голову – еле-еле.

Стены – серые. Без окон.

На двери – стекло. Через него – камера. Кто-то смотрит.

И в голове – не мысль, а ощущение:

"Ты сделал, что должен. И вот – плата.

В этом мире ты не герой. Ты – аномалия."

Он закрыл глаза.

Не потому что уснуть.

А потому что открывать – больше невыносимо.

Он проснулся не от света. От тишины.

Такой, что будто выскребает изнутри.

Ни звука. Ни гула улицы. Ни случайного хлопка двери.

Он открыл глаза.

Потолок – матовый. Не старый, но без признаков времени.

Свет – не тёплый и не холодный. Безэмоциональный.

Пахло – не хлоркой. Пахло отсутствием всего.

Он попытался встать.

Тело – не слушается. Как будто им управлял кто-то другой – и ушёл.

На руках – бинты.

На правой – след от капельницы. Уже пожелтел. Значит, давно.

Он в комнате. Одна кровать. Один стул. Стены – без гвоздей, без рисунков, без надежды.

Дверь – с окошком.

За стеклом – ничего. Пустота, затянутая светом.

Он понял, где он.

Не в больнице. В отсеке.

Где не лечат – наблюдают.

В комнату вошёл человек.

Не врач. Не санитар. Просто человек в одежде без лица.

Сел.

Достал блокнот.

Ничего не говорил.

Валентин ждал.

– Вам снится… одно и то же? – наконец спросил. Спокойно. Слишком.

Он не ответил. Смотрел в угол. Там, где раньше – в жизни – могли быть ботинки. Или стакан. Или кот.

– У вас в анамнезе – травма. Утрата. Развод. Алкоголь. Агрессия.

Пауза.

– Когда вы впервые услышали голос?

Валентин повернул голову.

– Я не слышал.

– Но вы сказали, что кто-то вел вас. Что "что-то" помогало вам делать реанимацию.

Он заглянул в блокнот.

– "Руки знали сами." Так вы сказали. Это из стенограммы.

Валентин усмехнулся. Губами. Глазами – нет.

– Вы когда-нибудь… не знали, вы ли это? – спросил он. Не врачу. Себе.

– Я, может, вообще не тот. Может, тот – умер. А я тут лежу. Остаток. Шум. Запись от тела.

Врач ничего не ответил. Только сделал пометку.

Валентин снова в полудрёме. Кровать скрипит даже от взгляда. В углу – ещё одна койка. На ней – мужчина, возраст неопределённый, лицо – как будто его рисовали из памяти, забывая детали.

– Ты линию нарисовал? – спрашивает он, будто продолжает вчерашний разговор.

Валентин не отвечает. Только смотрит. Тот продолжает:

– Линию надо. Белым. Или мысленно. Прямо у изголовья. Чтобы знали: нельзя. Нельзя на территорию. Нельзя мазать. Понимаешь?

– Кто?

– Ну они. Кто ночью приходит. Мажет. Говном. От души. Не из злобы – из воспитания. Так положено.

Он улыбается. Совсем чуть. Как человек, который уже давно знает, что смеяться можно только в одиночку.

– А ты не веришь, да? Ты новенький. Думаешь, тут лечат. Ха. Тут смотрят. Записывают. Сортируют. Если ты им не подходишь – тебя вниз. Не на этаж. Ниже.

Валентин молчит. Мужик склоняет голову.

– Ты думаешь, ты здесь потому что с ума сошёл? Нет. Ты здесь потому что знаешь. Потому что почувствовал. А такие не должны просто жить. Им нужно… оформление. Присмотр. Контроль.

Он вдруг резко замолкает. Смотрит на стену. Потом говорит, почти шёпотом:

– Тихо. Слышишь?

Валентин не слышит. Но ему кажется – он начинает.

Шестой день. Или восьмой. Или первый.

Во времени здесь не было смысла. Всё одинаковое: каша как замазка, таблетки без объяснений, серый свет, который не греет, не злит – просто есть.

Валентин проснулся от того, что нечего было чувствовать. Ни холода, ни тепла, ни раздражения. Только лёгкий зуд в мозгах, как будто кто-то шептал где-то у затылка: "вставай. не спи. оно близко".

Он сел. Кровать заскрипела, как будто пожаловалась.

На прикроватной тумбочке – миска. Всё ещё теплая. Каша в ней была серой. Не в смысле цвета – в смысле смысла. Её нельзя было есть. Её нужно было принимать, как наказание.

– Постройтесь на осмотр, – раздалось из динамика. Голос без пола, без интонации.

– Медикаменты через пятнадцать минут.

На соседней койке – псих.

Тот, что рисовал «линию». Сейчас он сидел на корточках, почти касаясь пола носом. Шептал:

– Сегодня граница тоньше. Сегодня они могут прийти. Прямо. Без маски.

На полу – схема. Похожа на план метро, только все линии ведут в никуда. Он чертил её ногтем, иногда облизывая палец, как будто от этого чернила появятся.

– Где медсестра? – спросил Валентин. Не к нему, в воздух.

– Не придёт, – ответил псих, не отрывая взгляда. – Сегодня не день ухода. Сегодня приход.

Валентин посмотрел на кашу. Потом – на дверь. Потом – в потолок.

Свет мигнул. Не сильно. Не зловеще. Просто… не вовремя.

Он встал. Медленно. Проверил ремни на запястьях – остались следы. От последней ночи.

Голова гудела. Не от боли – от тишины, которая давила, как вода в ванной.

И тут – шорох.

Не стук. Не шаги. Не крик.

Шорох. Как если бы кто-то ползал. Но не по полу. А внутри стен.

Псих поднял голову. Резко. Улыбнулся.

– Они пришли. Новый год. Ура.

И тогда – из-под койки, не его, не Валентина, из той, что давно пустует – выползло.

Сначала – просто тень. Потом – нечто. Руки, но не руки. Суставы в обратную сторону. Кожа – то ли обгоревшая, то ли изнутри наружу вывернутая. Глаза – чёрные, как забытая сажа.

Оно двигалось так, будто не знало, как устроены кости, но хотело быть похожим на человека.

Валентин замер. Сердце не билось – оно наблюдало.

Монстр не рычал. Не визжал. Он смотрел на Валентина, как будто узнал его.

– Блядь, – выдохнул Валёк. – Ну вы чё, совсем?..

Оно прыгнуло.

Молча. Без разгона. Как кошмар, которому не нужны правила гравитации.

Валентин не думал. Не кричал. Просто встретил удар.

Они врезались в кровать. Рамка хрустнула. Кашу смело на пол.

Монстр начал рвать. Валентин – бить.

Локтем. Коленом. Что попало. Глаза. Горло. Под подбородок.

Без плана. Без отчаяния. Просто, чтобы остановилось.

Крик раздался не от него. От психа.

– УРАААА! НОВЫЙ ГООООД!!

Он хлопал в ладоши. Подпрыгивал. Хохотал.

Монстр захрипел. Валентин схватил что-то – то ли кусок койки, то ли поднос, то ли железную миску – и вбил в череп твари. Один. Второй. Третий.

Череп треснул. Мозги – на пол.

Псих уже прыгал по комнате, разбрасывая куски каши и кровищи.

– Салют, нахуй! Салют из мозгов! С новым счастьем! С говном и удачей!

Валентин откинулся от трупа. Дыхание срывалось. Руки дрожали. Глаза – пустые.

Тварь больше не шевелилась.

На полу – мясо. Жидкость. Обломки. Запах будто вывернули кишки старого холодильника.

Псих сел рядом с телом. Схватил кусок мозга. Слепил из него что-то похожее на снежок. Улыбнулся.

– На ёлку повесим, Валёк. Вон ту. Которая в башке.

Валентин встал. Без резкости.

Подошёл к тумбочке. Открыл.

Там – металлическая утка. Такая, что для лежачих.

Протянул психу.

– На. Доделай праздник.

Псих взял, прижал к груди.

– Спасибо… настоящий ты, Валя. Ты настоящий. Не фальшивка. Не зеркало.

Валентин ничего не ответил. Пошёл в сторону душа. В крови. В грязи. Без обуви.

Каждый шаг – шлёп. Каждая капля – за ним.

Он не оборачивался. Не потому что не хотел – потому что не имело смысла.

Было ли это демоном?

Или человеком?

Был ли это бред?

Или правда, которую все просто боятся назвать?

Он не знал.

Но сейчас – было тихо.

А в этом месте тишина – значит, ты победил. Или проиграл. Но всё равно – ты один.

Он мылся быстро. Холодной водой, как будто не отмывался – гасил остатки агонии.

Не было смысла кричать. Объяснять.

Если он скажет, что прибил монстра, которого никто не видел – тут же запрут.

Надолго.

Навсегда.

Он вышел из душа – и сразу понял: по полу – следы. Его.

Кровь. Мазки. Следы босых ступней. Всё ведёт к палате.

– Блядь… – выдохнул. – Надо обогнать.

Он свернул в коридор, нащупал поворот, нашёл пост.

Медсестра стояла у шкафа, перебирала бумажки, ещё не в курсе.

Валентин зашёл с лицом, как у того, кто видел автокатастрофу – не жертва, а свидетель.

– Там… – голос чуть дрожал, как надо. – Он. Снова.

Этот псих… с “Новым годом”… он… напал. На другого.

Я проснулся – он весь в крови, прыгает по палате.

Орал “с новым счастьем” и вмазал тому в голову чем-то… железным…

Он опустил глаза. Паузу сделал ровно на нужную секунду.

– Я попытался оттащить. Он бросил… убежал. Я в душ – кровь с себя смыть. Мне страшно стало.

Я ни при чём. Я просто… очнулся.

Медсестра смотрела, не перебивая. Профессионально. Лицо – стекло.

– Где он сейчас? – спросила.

– Я… не знаю. Он мог куда угодно. Но там всё в крови. Это… ад.

– Подождите здесь. – она взяла рацию.

– Санитары на третий. Срочно. Осмотр палаты 307. Возможное ЧП.

Валентин сел на лавку. Руки сжал в кулаки.

Не дрожали – держались.

Через пару минут пришли двое. Один со щитом. Другой – с лекарствами.

Не на него.

Уже не он – объект. Это теперь “тот другой”.

Он выдохнул.

И только тогда позволил себе – чуть-чуть – всхлипнуть. Не театрально. Просто по-человечески.

Чтобы еще чуть-чуть добавить доверия.

– Я же… просто хотел поспать.

Дверь палаты за поворотом открыли. Через несколько секунд донёсся крик санитара:

– Ебать твою мать!.. Зовите главного!

Валентин улыбнулся. Внутри.

Жить можно. Пока – жить.

Валентин сидел в комнате ожидания, которую здесь называли “переговорной”.

Кресло – жёсткое. Стены – с подтеками, но свежей краской. Свет – будто нормальный, но на грани мигнуть.

Час. Или два. Никто не говорил. Никто не приходил.

Окно под потолком. Решётка.

Тишина не была полной. За дверью где-то катили тележку. Иногда – переговаривались коротко, чужим, больничным языком.

– Третья.

– Сдача.

– Подпиши.

Валентин думал. Не о том, что произошло.

О том, что можно сказать.

Свалить на психа – сработало.

На один шаг.

Но потом появятся вопросы:

– Почему ты не позвал сразу?

– Почему пошёл в душ?

– Почему у тебя кровь на спине, если ты “не при делах”?

И тогда враньё станет петлёй.

Правда – тоже петля.

Но если говорить её не от себя…

Если рассказать, как будто про кого-то…

Как будто наблюдал, видел, запомнил, но не участвовал…

Это не ложь. Это – перекладка вектора.

Не “я”, а “он”.

Псих.

В дверь вошёл человек.

Не в белом халате. Не в форме. Просто – куртка, рубашка, тетрадь.

Сел. Положил блокнот.

Главврач. Или зам. Или просто тот, кто имеет право спрашивать.

– Валентин. Вы в порядке?

– Уже да.

– Я не спрашиваю, как вы себя чувствуете. Я спрашиваю – в порядке ли вы.

– А это не одно и то же?

Мужчина не улыбнулся. Просто открыл блокнот.

– Расскажите, что произошло. С самого начала. Подробно.

Валентин кивнул.

Помолчал.

Глянул в стену. Потом – на свои пальцы. Потом – в пустоту.

И сказал:

– Он… странный был с начала.

Этот, с “новым годом”. Я сначала думал – чокнутый. Потом – понял: он, сука, знает, когда тонко.

Он не совсем псих. Он как будто помнит то, что ещё не случилось.

У него был план. Не формальный – на уровне ощущения.

Я проснулся – он уже не спал.

Он стоял в углу, смотрел под койку.

Говорил сам с собой: “оно пришло. сегодня. в нас.”

А потом…

Он сделал паузу. Не драматичную – рабочую. Чтобы голова подогнала слова.

– Под койкой было… нечто. Я не знаю, как это назвать. Оно было живым. Двигалось. Кричало без голоса. Оно не человек…

А он радовался.

Он… смеялся. Прыгал.

Потом схватил поднос – и начал бить того, кто на соседней койке.

Я не успел. Я… смотрел. Пытался понять, где мы – и кто из нас с ума сошёл.

Главврач не перебивал. Записывал. Молча.

– Когда он закончил, он… вылепил из его головы… игрушку. И сказал: “с новым счастьем, Валя”.

Он это сказал мне.

Я пошёл мыться. Не потому что боялся – потому что всё пропахло этим.

– И вы утверждаете, – сказал врач ровно, – что это не вы убили пациента?

Валентин пожал плечами.

– Я рассказал, что видел. Если бы я был убийцей – я бы не пришёл. Я бы не вылез. Я бы… не мылся.

Врач поднял глаза. Смотрел долго.

Не на лицо. Вглубь.

– Вы сами себе верите?

Пауза.

– Я себе – нет. А вот тому, кто всё это сделал… вполне.

– Расскажите ещё раз, что произошло. Без давления. Просто по порядку. – Голос главврача сухой, но не жестокий.

Валентин смотрит в стол. Не из вины – из усталости.

– Я проснулся от крика. Резкого, истеричного. Этот, псих с "Новым годом", прыгал по палате, руки в крови, что-то кричал, не по делу – просто шум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.