Лиз Томфорд
Неуловимая подача

Liz Tomforde

CAUGHT UP (#3 in Windy City series)

Copyright © Liz Tomforde, 2023

Translation rights arranged by Sandra Dĳkstra Literary Agency

© Рябцун М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

10 октября (дата выхода романа «Неуловимая подача» в США) был бы днем рождения моего отца. Герои Кай и Монти посвящаются ему, потому что его черты легли в основу двух моих любимых вымышленных отцов.

А Миллер посвящаю тебе, Эллисон

Плейлист

Caught Up – USHER ♥ 3:44

Wild – Carter Faith ♥ 3:36

Juice – iyla ♥ 3:27

Save Me The Trouble – Dan + Shay ♥ 3:20

3:15 (Breathe) — Russ ♥ 3:03

Wild as Her – Corey Kent ♥ 3:18

Lil Boo Thang – Paul Russell ♥ 1:53

Lovely – Arin Ray ♥ 2:57

Best Shot (acoustic) – Jimmie Allen ♥ 3:12

Miss Shiney – Kaiit ♥ 3:11

Stay Down – Brent Faiyaz ♥ 3:26

Come Over (cover) – JVCK JAMES ♥ 2:21

Grateful – Mahalia ♥ 3:05

I Just Want You – JAEL feat. Alex Isley ♥ 4:00

Snooze – SZA ♥ 3:21

If You Let Me – Sinéad Harnett feat. GRADES ♥ 3:51

Until The End Of Time – JVCK JAMES / Justin Timberlake ♥ 5:22

BRB – Mahalia feat. Pink Sweat$ ♥ 3:37

My Boy (My Girl Version)— Elvie Shane ♥ 3:25

So Gone – Vedo ♥ 3:01

1
Кай

– Эйс, ты, должно быть, шутишь. – Монти кладет скаутский[1] отчет на стол в гостиничном номере. – Ты уволил его в день игры? Что, черт возьми, ты собираешься делать с Максом сегодня вечером? Ты должен быть на подаче!

На эту встречу я привел своего сына. Отчасти потому, что его не с кем оставить, отчасти потому, что знал: услышав, что я уволил очередную няню, Монти разозлится, но будет менее взбешен при виде пухленьких щечек Макса и адресованной ему улыбки малыша.

– Не знаю. Я с этим разберусь.

– Мы уже со всем разобрались. Трой был норм.

Да уж, черт возьми, норм. После утренней тренировки с врачом команды и тренерским штабом, на которой я разминал плечо перед сегодняшним стартом, я вернулся в свою комнату и обнаружил, что моему сыну вот уже несколько часов как пора менять подгузник. Добавьте это к тем неделям, которые Трой вместо своей работы панибратствовал с моими товарищами по команде, и вы поймете, что мое терпение лопнуло.

– Он не подходит, – вот и все, что я говорю в ответ.

Монти сокрушенно вздыхает, а Макс хихикает над разочарованием моего полевого менеджера[2].

Монти смотрит на него через стол и наклоняется вперед.

– Считаешь, это смешно, малыш? Твой папаша прибавляет мне седых волос. Думается мне, старик, это все из-за тебя.

В ответ мой пятнадцатимесячный сын, сидя у меня на коленях, улыбается тренеру, демонстрируя десны и молочные зубы. Как я и рассчитывал, Монти отказывается от роли крутого парня, потому что Макс вызывает у него симпатию. Черт возьми, ему симпатизирует вся команда, но особенно – человек, сидящий напротив него за столом в этом гостиничном номере.

Эммет Монтгомери, или, как мы его называем, Монти, – не только полевой менеджер «Воинов Города Ветров», чикагской команды ГЛБ[3], но и отец-одиночка. Он никогда не рассказывал мне в подробностях историю своей семьи, но я был бы сильно удивлен, если бы его ситуация оказалась такой же абсурдной, как моя. То есть если у него оказалась бы бывшая пассия, которая пролетела через всю страну спустя год после того, как он видел ее в последний раз, лишь затем, чтобы сообщить ему, что он стал отцом, а она не желает иметь к этому никакого отношения, а затем оставить его одного с шестимесячным мальчуганом.

Я стараюсь не использовать Монти в своих интересах, зная, что он и вся организация из кожи вон лезут, чтобы наладить ситуацию в моей семье, но, когда речь заходит о моем ребенке, я отказываюсь идти на компромисс в вопросе того, кто заботится о нем, пока я работаю.

– Я поговорю с Сандерсоном, – предлагаю я, имея в виду одного из штатных тренеров. – Он весь вечер в тренировочном зале. Я могу отнести туда Макса. Если никто не пострадает, в зале будет тихо. Он сможет поспать.

Монти потирает брови большим и указательным пальцами.

– Кай, я стараюсь. Я делаю для тебя все, что в моих силах, но ничего не получится, если у тебя не будет няни, на которую мы все сможем положиться.

Монти называет меня по имени только тогда, когда хочет, чтобы я принял его слова близко к сердцу. В противном случае и он, и вся команда называют меня по прозвищу – Эйс.

Но я принял его слова близко к сердцу. Те самые слова, что он твердил мне последние три месяца, с самого начала сезона. Я уже сменил пять нянь. И причина этого в том, что, ну… я не уверен, что хочу, чтобы все получилось.

Я не уверен, что хочу и дальше играть в бейсбол.

Единственное, в чем я уверен, так это в том, что я хочу быть для Макса самым лучшим отцом на свете. На данном этапе моей жизни, в тридцать два года и после десяти лет работы в ГЛБ, ничто другое для меня не имеет значения.

Игра, которую я когда-то любил, для меня была смыслом жизни, а теперь я рассматриваю ее как время, проведенное вдали от семьи.

– Я знаю, Монти. Я разберусь с этим, когда мы вернемся в Чикаго. Обещаю.

Он издает еще один сокрушенный вздох.

– Если бы в моем списке не было твоего брата, ты был бы самой большой занозой в моей заднице, Эйс.

– Знаю. – Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

– И я бы обменял тебя, не будь ты настолько чертовски талантливым.

Я не могу удержаться от смеха, потому что он бессовестно врет. Я один из лучших питчеров[4] в лиге, это правда, но дело не в моем таланте. Монти меня любит.

– И если бы я тебе так сильно не нравился, – добавляю я за него.

– Убирайся отсюда и поговори с Сандерсоном о том, чтобы он присмотрел за Максом сегодня вечером.

– Я встаю со своего места, беру сына на руки и поворачиваюсь, собираясь покинуть гостиничный номер.

– И, Макс, – окликает Монти моего ребенка, который не может ему ответить, – ну хоть иногда не будь дохрена милым, чтобы я мог время от времени поорать на твоего отца.

Я закатываю глаза и наклоняюсь поближе, обращаясь к сыну.

– Помаши на прощание дяде Монти и скажи ему, что к старости он стал сварливым и некрасивым.

– Придурок, мне всего сорок пять, и я посмотрю, как ты будешь выглядеть через тринадцать лет!

Макс хихикает и машет моему тренеру, понятия не имея, о чем мы говорим, но он любит Монти так же сильно, как Монти обожает его.

– Пливет! – достаточно отчетливо кричит Макс с другого конца комнаты.

– Привет, приятель, – смеется Монти. – Увидимся позже, ладно?

Я не думал, что когда-нибудь буду в настолько доверительных отношениях с тренером, как с Монти. Перед прошлым сезоном я играл за «Святых Сиэтла», команду, в которую был задрафтован[5] и в которой провел первые восемь лет своей карьеры. Я уважал персонал команды, и мне даже нравился полевой менеджер, но наши отношения оставались исключительно деловыми.

Затем, в прошлом сезоне, мое свободное агентство привело меня в Чикаго исключительно потому, что мой младший брат играет в стартовом составе «Воинов», а я соскучился по игре в мяч с этим маленьким засранцем. Когда я встретил Монти, он мне сразу понравился, но наши рабочие отношения стали больше похожи на семейные после того, как прошлой осенью в моей жизни появился Макс. Я не могу выразить всей признательности за то, что он для меня сделал. Именно благодаря ему и его пониманию того, на какие жертвы приходится идти, чтобы быть родителем-одиночкой, разрешилась эта ситуация.

Он заявил руководству команды, что в этом сезоне мой сын будет путешествовать со мной и что он не примет отказа, зная, что, если с его предложением не согласятся, я завершу карьеру раньше времени. Я не пойду на то, чтобы оставлять на полгода своего ребенка, особенно после того, как его шестимесячным бросила родная мать. Ему нужен кто-то постоянный, и я не допущу, чтобы такая банальность, как игра, стала причиной того, что мой сын будет этого лишен.

Наверное, мне нужно перестать увольнять всех, кого мы нанимаем, чтобы хотя бы немного облегчить жизнь Монти, но это уже другой разговор.

Мой брат Исайя бежит трусцой по коридору и заскакивает в лифт сразу следом за нами. Его растрепанная светло-каштановая копна волос все еще сохраняет ту форму, что придала ей кровать, на которой он спал. Я не сплю уже несколько часов, начиная с пробуждения с Максом и заканчивая утренней тренировкой, но готов поспорить на большие деньги, что братец только что встал с постели.

И готов поставить собственную жизнь, что в этой постели до сих пор остается голая женщина.

– Привет, чувак, – говорит он и добавляет «Привет, Максик», чмокая моего сына в щеку. – Куда это вы, ребята, намылились?

– Иду попросить Сандерсона присмотреть за ним сегодня вечером во время игры.

Исайя ничего не говорит, просто ждет моих пояснений.

– Я уволил Троя.

Он смеется.

– Господи, Малакай. Просто дай понять, что ты не хочешь, чтобы действовала эта договоренность.

– Ты сам знаешь, что Трой облажался.

Исайя пожимает плечами.

– Я имею в виду, я предпочитаю, чтобы у твоих нянек были сиськи и здоровое желание со мной переспать, но, если не принимать в расчет эти недостатки, он был не так уж ужасен.

– Ты идиот.

– Макс… – Исайя поворачивается к моему сыну. – Разве ты не хочешь, чтобы у тебя была тетя? Скажи своему папе, что твоей следующей няней должна быть незамужняя женщина лет двадцати-тридцати. Бонусные баллы, если она будет выглядеть потрясающе в моей футболке.

Макс улыбается.

– И была бы не прочь стать матерью для тридцатилетнего мужика, – добавляю я. – Не возражала против отвратительной квартиры. Умела готовить и убираться, поскольку ты в буквальном смысле мужчина-ребенок и отказываешься это делать.

– М-м, да, звучит идеально. Высматривай кого-нибудь вроде… – двери лифта открываются, – вот такой.

Внимание брата устремлено прямо на открывшийся выход в вестибюль.

– Вот дерьмо, я пропустил этаж Сандерсона. Блин, – поправляюсь я. – Макс, никогда не говори «дерьмо».

Мой ребенок слишком увлечен, чтобы прислушиваться к моим ругательствам, он грызет пальцы и наблюдает за своим дядей. Дядя как вкопанный остается стоять столбом посреди лифта.

– Исайя, ты выходишь или нет?

В лифт входит женщина и встает между ним и мной, что делает его внезапное потрясение еще более очевидным. Красивые девушки, как правило, заставляют его стремительно глупеть.

А эта действительно хорошенькая.

Темно-шоколадные волосы ниспадают на загорелую кожу, покрытую замысловатой черной татуировкой. Под коротким комбинезоном – то ли топ, то ли лифчик, из-под обтрепанного подола видны полные бедра. Однако на этих бедрах нет того рисунка, который покрывает руку и плечо.

– Привет, – наконец выдавливает Исайя, совершенно ошеломленный и рассеянный.

Протянув руку ей за спину, я отвешиваю брату легкий подзатыльник, потому что последнее, что ему нужно, – это еще одна женщина в другом городе, которая будет его отвлекать. Я жил той же жизнью, что и он, и теперь у меня на руках пятнадцатимесячный ребенок. Дополнительная ответственность за младшего брата, который может пойти по моим стопам, мне нужна, как собаке – пятая нога.

– Исайя, выйди из лифта.

Он кивает, машет рукой и выходит в вестибюль.

– Пока, – говорит он с влюбленными глазами, и это «пока» адресовано не мне и не моему сыну.

Женщина в лифте просто поднимает одну из двух своих банок «Короны»[6] в знак прощания.

– Этаж? – спрашивает она хриплым голосом, прежде чем смочить горло глотком пива. Протягивает руку мимо меня, нажимая на этаж, с которого я только что приехал, прежде чем оглянуться через плечо в ожидании моего ответа.

Глаза у нее нефритово-зеленые и совершенно растерянные, прямо под носом сверкает крошечное золотое колечко, и теперь я понимаю, почему мой братец превратился в ошарашенного подростка, потому что внезапно я стал таким же.

– Может, мне просто угадать? Если хочешь, могу нажать на все, и мы вместе совершим приятную долгую поездку в лифте.

Макс тянется к ней, окончательно возвращая меня к реальности. Как будто я никогда раньше не видел красивой женщины.

Я чуть отворачиваюсь, чтобы он не запустил свои маленькие пальчики в ее волосы, что выглядело бы забавно, если бы эта женщина не выпивала в девять утра даже не одну, а две банки пива.

Я кашляю и сам нажимаю на этаж Сандерсона.

Мисс «Двойное пиво в будний день» перекидывает волосы через плечо и становится рядом со мной. Независимо от того, какие напитки она предпочитает по утрам, выпивкой от нее не пахнет. От девушки исходит аромат свежей выпечки, и меня внезапно охватывает желание перехватить чего-нибудь сладенького.

Краем глаза я замечаю, как она с легкой улыбкой смотрит на Макса.

– У тебя милый ребенок.

«У тебя все милое», – хочу я сказать в ответ.

Но не говорю, потому что с прошлой осени я завязал с этим. Я больше не могу позволить себе роскошь флиртовать с каждой встреченной на улице хорошенькой женщиной. У меня нет возможности пропустить стаканчик пива в девять утра. Я не могу, не назвавшись, привести в свой гостиничный номер случайную женщину на один вечер, потому что мои номера в отеле заставлены детскими кроватками, стульчиками для кормления и завалены игрушками.

И мне особенно не стоит делать кокетливые заявления в адрес такого типа женщин. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что она дикая штучка.

– Мы говорить-то умеем? – интересуется она.

– Мы? В смысле…

Она тихонько посмеивается.

– Я имела в виду тебя. Значит, ты просто имеешь обыкновение игнорировать людей, которые с тобой разговаривают?

– Э-э, нет. – Макс снова пытается схватить ее, но я отворачиваюсь, чтобы не дать дитю вцепиться в незнакомку. – Прошу прощения. Спасибо. – Мой ребенок прижимается всем телом ко мне, продолжая тянуться пухлыми пальчиками то ли к ней, то ли к одной из банок пива.

Женщина снова издает негромкий смешок.

– Может быть, он знает, что тебе нужно вот это, – она предлагает мне вторую банку «Короны».

– Сейчас девять утра.

– И?

– И сегодня четверг.

– Я вижу, мы еще и любим порицать.

– Проявлять ответственность, – поправляю я.

– Господи, – смеется она. – Тебе нужно что-нибудь покрепче «Короны».

Что мне нужно, так это чтобы лифт двигался немного быстрее, но, возможно, она не так уж неправа. Мне действительно стоит выпить баночку пива. Или десять. Или несколько часов поваляться с обнаженной женщиной. Не могу вспомнить, когда я в последний раз это делал. Такого, черт возьми, не случалось с тех пор, как в моей жизни появился Макс, а это произошло девять месяцев назад.

– Папа. – Макс сжимает мои щеки, а потом снова указывает на женщину.

– Знаю, приятель.

Ни черта я не знаю.

Все, что я знаю, – это то, что мой ребенок не оставляет попыток оторваться от меня, чтобы добраться до нее. Что само по себе странно, потому что вообще-то Макс не любит незнакомцев, и уж тем более ему не очень комфортно с женщинами.

Я считаю, что виной тому – тот факт, что родившая Макса женщина бросила его на попечение отца-одиночки, бестолкового дяди и команды буйных бейсболистов. Единственная женщина, которая затесалась в эту компанию, – невеста моего приятеля, и ему потребовалось время, чтобы проникнуться к ней симпатией.

Но по какой-то причине эта женщина ему нравится.

– Ну-ка, Макс, – выдыхаю я, одергивая его. – Перестань ерзать.

– Я знаю, это странное предложение, но я могу подержать его, если хо…

– Нет, – огрызаюсь я.

– Боже.

– То есть нет, спасибо. Он не слишком ладит с женщинами.

– Интересно, в кого это он?

Я бросаю на нее многозначительный взгляд, но она только пожимает плечами и делает еще один глоток.

Макс снова смеется. Буквально из-за пустяка. Просто этот парень, как ни странно, запал на нее, и поездка в лифте занимает чертовски много времени.

– Это ты в маму такой улыбчивый? – спрашивает она моего сына, наклоняя голову и любуясь им. – Потому что я не думаю, что твой папа знает, как это делается.

– Очень смешно.

– Сделаю вид, что это не было сарказмом, и у тебя действительно есть чувство юмора.

– У него нет мамы.

В кабине лифта воцаряется зловещая тишина, как это обычно бывает, когда я произношу эти четыре слова. Большинство людей обеспокоены тем, что они перешли черту, потому что думают, что его мама трагически скончалась, а не потому, что она не сказала мне, что беременна, а затем появилась через шесть месяцев после родов, чтобы перевернуть мой мир с ног на голову и уйти.

Ее дразнящий тон сразу меняется.

– О боже, прости. Я не имела в виду…

– Она жива. Просто она не с нами.

Я физически ощущаю, как ее охватывает облегчение.

– О, ну это хорошо. Я хотела сказать, это нехорошо. А может, хорошо? Кто я такая, чтобы судить? Вот дерьмо, этот лифт едет целую вечность. – Она прикрывает рот ладонью, ее взгляд устремляется на Макса. – Я имею в виду «черт возьми».

Незнакомка наконец заставляет меня усмехнуться, и легкая улыбка скользит по моим губам.

– Так мы действительно умеем улыбаться.

– И улыбаемся гораздо чаще, когда нас не отчитывает в лифте незнакомка, которая, проснувшись, первым делом прикладывается к банке пива.

– Ну может, она вообще не ложилась спать.

Еще одно небрежное пожатие плеч.

Боже милостивый.

– Может, стоит перестать говорить о себе в третьем лице, словно мы пара напыщенных засранцев?

Лифт наконец открывается на нужном ей этаже.

– Может, ему стоит время от времени расслабляться? У него симпатичный ребенок и милая улыбка. Когда он ее демонстрирует. – Она салютует мне своей «Короной», прежде чем допить остатки и выйти из лифта. – Спасибо, что подвез, папочка младенца. Это было… интересно.

Да уж точно интересно.

2
Миллер

Обожаю сливочное масло. Только представьте себе того, кто преподнес человечеству этот величайший божий дар. Так и расцеловала бы его за это открытие. С хлебом? Совершенство. Намазать на печеную картошку? Ниспослано небесами. Или вот еще, мое любимое блюдо – знаменитое масляное шоколадное печенье.

Возможно, вы посчитаете, что это просто печенье с шоколадной крошкой, и все они одинаковые. Неверно. Абсолютно неверно. Может быть, я и известна на всю страну своей способностью готовить десерты для ресторанов, отмеченных звездой Мишлен, но я бы хотела, чтобы какой-нибудь из этих модных ресторанов сказал «к черту все» и позволил мне испечь для их меню гребаное печенье с шоколадной крошкой.

Они бы распродавали все до последнего кусочка. Каждый вечер.

Но даже если бы мне разрешили приготовить что-нибудь классическое, то этот рецепт – мой. Я могу использовать свой творческий подход, свои фишки и техники. Черт возьми, я даже составлю целое свежее и вдохновляющее десертное меню для ресторана, в котором столики заказаны на год вперед. Но классические рецепты, те, что я отрабатывала последние пятнадцать лет, те, от которых ваше тело тает, едва сладость касается языка, и которые напоминают вам о доме, принадлежат только мне.

Как бы то ни было, никто не просит у меня эти рецепты. Я известна не ими.

И я совершенно уверена, что единственное, чем я прославлюсь, – это психическим расстройством, которое у меня случится прямо посреди кухни в Майами просто потому, что за последние три недели я не смогла приготовить ни одного нового десерта.

– Монтгомери, – окликает меня один из поваров. По какой-то причине он не считает нужным называть меня по званию, поэтому я не стала утруждать себя, выясняя, как его зовут. – Ты пойдешь с нами куда-нибудь вечером после смены?

Я не удостаиваю его взглядом, убирая свое рабочее место и молясь, чтобы суфле в духовке не остыло.

– Полагаю, вы забыли, что я шеф-повар, – бросаю я через плечо.

– Милая. Ты просто печешь пироги. Я не собираюсь называть тебя шеф-поваром.

На кухне воцаряется тишина, как будто запнулась пластинка, и все повара застывают со своими инструментами в руках.

Прошло много времени с тех пор, как меня не уважали в моей профессии. Я молода, и в двадцать пять лет нелегко стоять на кухне среди, как правило, взрослых мужчин и указывать им, что они делают неправильно. Но за последнюю пару лет я заработала репутацию, которая требует уважения.

Три недели назад я получила премию Джеймса Бирда[7], высшую награду в моей отрасли, и с тех пор, как меня назвали «Выдающимся кондитером года», мои консультационные услуги пользуются большим спросом. Сейчас я составляю трехлетний список кухонь, в которых проведу сезон, в том числе и в Майами, разрабатываю для них программу приготовления десертов и даю им шанс получить звезду Мишлен.

Так что да, звание шеф-повара я заслужила.

– Так ты идешь, Монтгомери? – снова начинает он. – Я куплю тебе пива или какой-нибудь коктейль с зонтиком, который тебе, наверное, понравится. Что-нибудь сладенькое и розовенькое.

Как этот парень умудряется не замечать, что его коллеги молча умоляют его заткнуться, – это выше моего понимания.

– Я знаю еще кое-что сладенькое и розовенькое, что я бы не отказался попробовать.

Он просто пытается вывести меня из себя, разозлить единственную работающую на кухне женщину, но он не стоит моего времени. И, к счастью для него, мой таймер подает звуковой сигнал, возвращая мое внимание к работе.

Когда я открываю дверцу духовки, меня встречает обжигающий жар и очередное подгоревшее суфле.

Премия Джеймса Бирда – всего лишь листок бумаги, но почему-то ее вес меня раздавил. Я должна быть благодарна и польщена тем, что получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, но после победы я ощутила лишь невыносимое давление, из-за которого у меня помутился рассудок и я больше не смогла создать ничего нового.

Я никому не говорила о своих проблемах. Мне слишком стыдно в этом признаться. Все взгляды прикованы ко мне больше, чем когда-либо прежде, поэтому я теряюсь. Но не пройдет и двух месяцев, как я появлюсь на обложке осеннего выпуска журнала «Еда и вино», и уверена, что в статье будет говориться исключительно о том, как грустно критикам видеть, что еще один новый талант не смог реализовать свой потенциал.

Я больше так не могу. Как ни стыдно это признавать, но сейчас я не справляюсь с давлением. Это просто небольшое эмоциональное выгорание, повседневная рутина. Что-то вроде творческого кризиса у кондитера. Он должен закончиться, но, черт возьми, он точно не пройдет, пока я работаю на чужой кухне, стараясь научить других своему ремеслу.

Развернувшись спиной к персоналу, чтобы они не могли увидеть мой очередной промах, я ставлю формочку с суфле на стойку. Как только я это делаю, чья-то рука ложится мне на талию, и каждый волосок на моей шее тревожно встает дыбом.

– У тебя здесь еще два месяца, Монтгомери, и я знаю хороший способ скоротать времечко. Способ расположить к себе персонал. – Горячее дыхание повара касается моего затылка.

– Убери от меня свои руки, – холодно говорю я.

Кончики пальцев впиваются мне в талию, и я чувствую, что вот-вот сорвусь. Мне нужно убраться подальше от этого мужчины и этой кухни. Мне нужно убраться подальше от любой кухни.

– Тебе, должно быть, одиноко, раз ты разъезжаешь по стране. Держу пари, в каждом городе, который ты посещаешь, ты находишь себе дружка, который согревает тебя в твоем маленьком фургончике.

Его ладонь скользит по моей пояснице, направляясь к заднице. Я хватаю его за запястье, разворачиваюсь и бью коленом по яйцам, сильно и без колебаний.

Он тут же сгибается от боли и жалобно стонет.

– Я же сказала, убери от меня свои гребаные руки.

Персонал молчит, позволяя крикам своего коллеги эхом отдаваться от посуды из нержавеющей стали, в то время как он не может разогнуться. Часть меня хочет прокомментировать, каким маленьким оказался его член на моем колене, но по его поведению становится очевидно, что я перегнула палку.

– Да ладно тебе, – говорю я, расстегивая поварскую куртку. – Встань с пола. Выглядишь жалко.

– Кертис. – Шеф-повар Джаред в шоке выглядывает из-за угла и смотрит на своего помощника. – Ты уволен. Вставай и убирайся на хрен с моей кухни.

Кертис – вот я и узнала его имя, – продолжает держаться за яйца и кататься по полу.

– Шеф Монтгомери. – Шеф Джаред поворачивается ко мне. – Я прошу прощения за его поведение. Это совершенно неприемлемо. Уверяю вас, это не та культура, которую я здесь стараюсь развивать.

– Думаю, с меня достаточно.

С меня достаточно по множеству причин. Линейный повар[8], которого больше никогда не возьмут на работу в высококлассный ресторан, просто оказался той соломинкой, которая сломала хребет верблюду. В глубине души я понимаю, что не смогу помочь шеф-повару Джареду составить меню этим летом.

И я чертовски уверена, что мне ни к чему, чтобы другие знали, что я испытываю трудности. Эта индустрия беспощадна, и как только критики сообразят, что шеф-повар высокого класса, не говоря уже о лауреате премии Джеймса Бирда, тонет, они начнут кружить вокруг меня как стервятники, упоминая мое имя в каждом из своих кулинарных блогов, а мне сейчас не нужно такое внимание.

Шеф-повар Джаред слегка съеживается, что странно. Этот человек пользуется уважением в мире кулинарии, и он вдвое старше меня.

– Я все понимаю. Я позабочусь о том, чтобы вам выплатили все по контракту, включая следующие два месяца.

– Нет. Не нужно. – Я пожимаю ему руку. – Я, пожалуй, пойду.

Кертис все еще сидит на полу, и, уходя, я показываю ему средний палец, потому что да, я признанный кондитер, который иногда все еще ведет себя как ребенок.

Едва я оказалась на улице, меня принялась душить июньская влажность, как будто моя неспособность выполнять свою работу была недостаточно удушающей. Не знаю, о чем я думала, когда согласилась провести лето, работая на кухне в Южной Флориде.

Быстро запрыгнув в свой фургон, припаркованный на стоянке для сотрудников, я включаю кондиционер на полную мощность. Мне нравится этот фургон. Он полностью отремонтирован: снаружи покрашен свежим слоем темно-зеленой краски, а внутри у меня есть собственная маленькая кухня.

Я живу в нем, пока езжу в командировки по всей стране, с распущенными волосами и ни о чем не заботясь. Затем, когда добираюсь до места назначения, я включаю рабочий режим и провожу следующие месяцы, прикрыв свои татуировки, и меня именуют шеф-поваром по десять часов в день.

Странное сочетание, которое я называю своей жизнью.

И, если быть честной, это не совсем то, как я ее себе представляла. Когда-то я мечтала открыть собственную пекарню и готовить все свои знаменитые печенья, батончики и торты, которые в детстве пекла для отца. Но мне посчастливилось сразу после окончания школы пройти обучение у одного из лучших кондитеров Парижа, а затем еще одну стажировку в Нью-Йорке.

После этого мои дела пошли в гору.

Теперь это тарталетки на один укус, муссы, названия которых большинство людей не в состоянии выговорить, и сорбеты, которые, как нам всем нравится делать вид, вкуснее мороженого. И хотя в мире кулинарии высокого класса есть моменты, которые кажутся претенциозными и нелепыми, я благодарна судьбе за то, что жизнь привела меня именно сюда.

Моя карьера впечатляет. Я это знаю. Я работала бесконечные часы, чтобы стать впечатляющей, покорить эти почти недостижимые высоты. Но теперь, когда у меня получилось достичь большинства из них, я плыву, потеряв направление, высматривая следующую галочку, за которой можно погнаться.

Именно об этом мои хаотичные мысли напоминали мне в течение последних трех недель. Я либо добьюсь успеха, либо быстро миную постоянно вращающуюся дверь, за которой объявляется имя самого нового и популярного шеф-повара в индустрии.

В смятении я выезжаю на шоссе, ведущее к отелю моего отца, и в этот момент звонит мой агент.

Я отвечаю по Bluetooth.

– Привет, Вайолет.

– Что, черт возьми, сделал этот маленький засранец, из-за чего именно ты, а не кто-то другой, бросила работу раньше времени? Шеф-повар Джаред позвонил мне, чтобы извиниться, и попытался перевести тебе зарплату за три месяца вперед.

– Не принимай этот чек, – говорю я ей. – Да, его сотрудник – тот еще придурок, но, по правде говоря, этим летом я бы Джареду все равно ничем не помогла.

Она замолкает.

– Миллер, что происходит?

Вайолет была моим агентом последние три года, и, хотя из-за моего беспокойного образа жизни у меня не так много друзей, я считаю ее своим другом. Она управляет моим расписанием и проводит интервью. Любой, кто хочет написать обо мне в своем кулинарном блоге или попросить меня проконсультировать по поводу их меню, должен сначала познакомиться с ней.

И хотя на свете очень мало людей, с которыми я могу быть откровенна, она – одна из них.

– Вай, ты можешь меня убить, но я подумываю взять отпуск до конца лета.

Если бы на шоссе Майами не было так чертовски шумно, можно было бы услышать, как падает булавка.

– Почему? – В ее голосе слышится отчаяние. – Осенью у тебя самая важная работа в твоей карьере. У тебя заказана обложка для журнала «Еда и вино». Пожалуйста, не говори мне, что ты от этого отказываешься.

– Нет. Боже, нет. Я все еще этим занимаюсь, и к началу моей следующей работы я буду в Лос-Анджелесе, просто… – Черт, как мне сказать ей, что она теряет своего самого высокооплачиваемого клиента? – Вайолет, я уже три недели не могу придумать новый десерт.

– Ты хочешь сказать, что у тебя не было времени? – предполагает она. – Потому что если тебе нужно больше времени, чтобы усовершенствовать рецепты для статьи, я могу это понять.

– Нет. Я имею в виду, что не приготовила ничего, что не развалилось бы в процессе или не подгорело в духовке. Я настолько плохо справлялась со своей работой, что это было бы смешно, если бы из-за этого я не находилась на грани нервного срыва.

Она смеется.

– Ты что, издеваешься надо мной, да?

– Вайолет, пятилетняя девочка с простой духовкой для выпечки могла бы приготовить десерт лучше, чем я.

На линии снова воцаряется тишина.

– Вайолет, ты еще здесь?

– Я перевариваю.

Я направляюсь к отелю, где живет мой отец, и жду, пока она заговорит.

– Ладно, – произносит она, успокаивая себя. – Ладно, все в порядке. Все в порядке. Следующие два месяца ты потратишь на то, чтобы отдышаться, собраться с силами и к первому сентября отправиться в «Луну».

«Лу́на» – ресторан шеф-повара Мэйвен, в котором я буду консультировать осенью. Когда я училась в кулинарной школе, Мэйвен проводила у нас семинар, и я мечтала о возможности с ней поработать, но она ушла из индустрии вскоре после нашего знакомства. Она стала матерью, затем вернулась в мир кулинарии, открыв ресторан, названный в честь ее дочери, и попросила меня помочь с составлением десертного меню. Интервью для журнала «Еда и вино» будет проходить на ее кухне в Лос-Анджелесе, и я очень рада этой возможности.

По крайней мере, меня эта перспектива действительно волновала, но ровно до тех пор, пока все не превратилось в дерьмо.

– Ты будешь в «Лу́не» к первому сентября, верно, Миллер? – спрашивает Вайолет, когда я не отвечаю.

– Буду.

– Хорошо, – выдыхает она. – Я смогу это продать. Ты отмечаешь свою новую награду, проводя лето с семьей, и с нетерпением ждешь возвращения на кухню в сентябре. Боже, блоги и критики будут от этого в восторге, гадая, где ты, черт возьми, пропадаешь. Ты уверена, что твой папа не заболел? Я могла бы раскрутить эту тему.

– Господи, Вайолет, – смеюсь я, не веря своим ушам. – Слава богу, с ним все в порядке.

– Хорошо. Этот мужчина слишком красив, чтобы умирать таким молодым, – наконец смеется Вайолет.

– Ладно. Мне пора идти.

– Скажи папочке Монтгомери, что я передавала ему привет.

– И не подумаю. Пока, Ви.

В город на пару дней приехали «Воины Города Ветров», профессиональная бейсбольная команда Чикаго. Мой отец последние пять лет был у них полевым менеджером, то есть, по сути, главным тренером. До этого он работал в их команде младшей лиги после того, как его забрали из нашего местного колледжа в Колорадо.

Эммет Монтгомери быстро поднялся по карьерной лестнице в бейсболе. Как он того и заслуживал. Он уже находился на верном пути к тому, чтобы сделать себе имя в этом виде спорта, когда у нас все изменилось. Он отказался от всего, включая свою успешную карьеру, чтобы стать моим отцом, и отказался оставить работу тренера в местном клубе, пока я не закончу среднюю школу и не займусь собственным делом.

Он один из лучших. На самом деле я бы сказала, что он – самый лучший.

Бо́льшую часть моей жизни мы были вдвоем, и, хотя можно подумать, что я ушла из дома в восемнадцать, чтобы расправить крылья, на самом деле я сделала это для того, чтобы расправить крылья смог он. Я знала тогда, как знаю и сейчас, что в тот момент, когда я перестану переезжать, он привяжется к любому городу, в котором я поселюсь, чтобы быть ближе ко мне. Так что ради него я не переставала ездить с тех пор, как ушла из дома в восемнадцать лет, и у меня нет никаких планов остепениться. Он отказался от всего ради меня. Самое меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что он больше не будет сдаваться.

Я захожу в круглосуточный магазин, покупаю пару банок «Короны» – одну для себя, другую для него, – а затем меняю свои поварские брюки и нескользящую обувь на обрезанный комбинезон и шлепанцы. Снимаю рубашку с длинными рукавами, вставляю в носовую перегородку кольцо и выбираю самое дальнее место для парковки от входа в потрясающий отель, в котором остановился мой отец.

Даже наблюдая за ним в течение последних пяти лет, я все еще не могу привыкнуть видеть его таким. В детстве у нас никогда не было модных или дорогих вещей. Работая тренером в колледже, он зарабатывал немного, и ему было всего двадцать пять, когда родилась я. Так что, можно сказать, во многом мы выросли вместе.

Чаще всего он кормил меня макаронами с сыром из коробки, потому что не был большим знатоком кухни. Вот почему, когда я подросла, то сама занялась этим делом, научилась готовить и полюбила выпечку. Я загоралась всякий раз, когда впечатляла его новым рецептом, и, честно говоря, так было всегда. Он, несомненно, мой самый большой поклонник.

Но видя его, преуспевающего, занимающегося тем, что он любит сильнее всего, и настолько успешного, что у него уже есть кольцо чемпиона Мировой серии[9], я бесконечно горжусь тем, как хорошо он справляется без меня.

Я хочу, чтобы он так же гордился мной, особенно после всего, чем он пожертвовал ради меня, и я могу это сделать. После того как я стала одним из самых молодых лауреатов премии Джеймса Бирда, меня пригласили на восьмистраничный разворот в журнале «Еда и вино», включая обложку и три совершенно новых рецепта, на создание которых у меня пока так и не нашлось вдохновения. Все это произойдет через два коротких месяца, когда я приеду в Лос-Анджелес для своего следующего проекта.

И абсолютно никакого давления.

Я открываю одну из банок пива, чтобы запить возлагаемые на саму себя заоблачные ожидания, когда на первом этаже вестибюля открывается лифт. Двое мужчин внутри не выходят, поэтому я проскальзываю между ними.

У того, что слева от меня, копна светло-каштановых волос и, похоже, он не в состоянии удержать отвисшую челюсть.

– Привет, – говорит он, и я не понимаю, что в нем такого, но почти уверена, что этот парень один из игроков моего отца. Он довольно высокий, атлетически сложенный и выглядит так, будто только что занимался сексом.

Команда моего отца, как правило, в равной степени интересуется и женщинами, которых они забирают домой с поля, и самой игрой.

– Исайя, ты выходишь или нет? – говорит мужчина справа от меня, и, хотя да, они оба явно хороши собой, этот парень особенно привлекателен.

Он в кепке, надетой задом наперед, очках в темной оправе, а на руках у него малыш в такой же кепочке. Я изо всех сил стараюсь не смотреть слишком пристально, но все равно отмечаю темные волосы и льдисто-голубые глаза, обрамленные очками. На подбородке виднеется щетина, словно крича «мужчина постарше», и это само по себе – моя слабость.

А если добавить к этому симпатичного мальчугана, который сидит у него на руках, то он просто напрашивается на то, чтобы на него пускали слюни.

– Пока, – говорит мужчина слева от меня, выходя из лифта и оставляя меня наедине с двумя симпатичными парнями справа.

– Этаж? – спрашиваю я, делая глоток пива и нажимая на нужную мне кнопку.

Нет ни малейшего шанса, что он меня не услышал, но тем не менее папа малыша не отвечает.

– Может, мне просто угадать? – предлагаю я. – Если хочешь, я могу нажать на все, и мы вместе совершим приятную долгую поездку в лифте.

Он не смеется и даже не улыбается, что, по-моему, является тревожным сигналом.

Его маленький сынишка тянется ко мне. Я никогда не входила в число тех, кто сюсюкается с детьми, но этот – особенно милый. Он счастлив, и после всего, что я пережила утром, малыш, улыбающийся мне так, словно я – чудеснейшее создание на свете, – это, как ни странно, то, что мне нужно. Его щечки такие пухлые, что глаз почти не видно из-за сияющей улыбки, а его отец продолжает меня игнорировать, сам набирая номер своего этажа.

Ну тогда ладно. Это должно быть весело.

Самая долгая в моей жизни поездка в лифте заставила меня прийти к выводу, что великолепный мужчина, с которым я ехала, – тот еще зануда. И добравшись до номера моего отца и постучав, я была безумно рада, что наша короткая встреча закончилась.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает отец, и его лицо озаряется. – Я думал, что больше не увижу тебя в эту поездку.

Я в притворном ликовании поднимаю обе банки пива, одну пустую, другую еще полную.

– Я уволилась с работы!

Он смотрит на меня с беспокойством и открывает шире дверь в свою комнату.

– Почему бы тебе не зайти и не рассказать мне, с чего это ты пьешь в девять утра?

– Мы пьем, – поправляю я.

Он усмехается.

– Похоже, Милли, тебе вторая банка нужнее, чем мне.

Пересекая комнату, я сажусь на диван.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Я плохо справляюсь со своей работой. Сейчас я даже не получаю удовольствия от выпечки, потому что у меня это плохо получается. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорила, что мне не нравится печь?

Он поднимает руки.

– Ты не обязана передо мной оправдываться. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если эта работа не приносит тебе счастья, то я рад, что ты уволилась.

Я знала, что он это скажет. И знаю, что когда я сообщу ему, что мои новые планы на лето состоят в том, чтобы поездить по стране и пожить в своем фургоне, подышать свежим воздухом и взглянуть на вещи по-новому, он ответит, что рад за меня, хотя в его тоне и будет звучать беспокойство. Но меня не смущает его волнение. Чего я боюсь, так это увидеть разочарование.

За те двадцать лет, что он был моим отцом, он ни разу не показал этого, так что я не знаю, почему я постоянно это ищу. Но я готова лезть из кожи вон и торчать до конца своих дней на любой убогой кухне, если бы это гарантировало, что я его не разочарую.

Я достаточно хорошо разбираюсь в себе, чтобы понимать, что у меня есть врожденная потребность быть лучшей в достижении любой цели, к которой я стремлюсь. Прямо сейчас я не лучшая и не хочу никому давать возможность наблюдать за моей неудачей. Особенно ему. Именно ради него я стремлюсь к совершенству в своей карьере, что резко контрастирует с моим необузданным отношением к личной жизни, в которой я ни к чему не привязана и плыву по течению.

– Ты окончательно уволилась? – спрашивает он.

– О боже, нет. Я беру паузу на лето, чтобы вернуться к нормальной жизни. Я вернусь и буду лучше, чем раньше. Мне просто нужно побыть одной, без посторонних глаз, чтобы собраться с мыслями и дать себе небольшую передышку.

В его глазах видно волнение.

– Итак, где ты собираешься провести летний отпуск?

– Еще не знаю. У меня есть два месяца, и моя следующая работа будет в Лос-Анджелесе. Возможно, я не спеша поеду на Западное побережье и по пути осмотрю некоторые достопримечательности. Потренируюсь в своей кухне на колесах.

– Будешь жить в своем фургоне?

– Да, пап, – усмехаюсь я. – Жить в своем фургоне и пытаться понять, почему каждый десерт, который я пытаюсь приготовить с тех пор, как получила эту гребаную награду, оборачивается полной катастрофой.

– Не каждый десерт – катастрофа. Все, что ты готовишь для меня, просто феноменально. Ты к себе слишком строга.

– Обычное печенье и торты – это совсем другое. Мне трудно заниматься творчеством.

– Ну, может быть, проблема в творческом подходе. Возможно, тебе стоит вернуться к основам.

Он не разбирается в кулинарии так, как я, поэтому не понимает, что печенье с шоколадной крошкой пользы не принесет.

– Знаешь, – начинает он. – Ты могла бы приехать на лето ко мне в Чикаго.

– Зачем? Половину времени ты будешь в разъездах по работе, а вернувшись домой, опять-таки станешь пропадать на поле.

– Поехали со мной в турне. Мы не были вместе дольше нескольких дней с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать, и я скучаю по своей девочке.

За семь лет у меня не было ни отпуска, ни выходных, ни хотя бы одного свободного вечера. Я бесконечно работала, убивалась на кухне, и даже сегодня вечером, когда команда моего отца играет в городе, мне не пришло в голову взять выходной и пойти посмотреть.

– Папа…

– Миллер, я ни о чем не прошу. Просто твоему старику хочется хорошо провести время.

– Я только что провела три недели на кухне, полной парней, один из которых практически умолял меня подать жалобу на сексуальное домогательство в отдел кадров. Последнее, чего я хочу, – это провести лето в очередной компании, полной мужчин.

Он наклоняется вперед, положив покрытые татуировками руки на колени, широко раскрыв глаза.

– Не понял?

– Я справилась с этим.

– Каким образом?

– Быстрым ударом коленом по яйцам. – Я делаю небрежный глоток пива. – Именно так, как ты меня учил.

Он с легким смешком качает головой.

– Я никогда тебя этому не учил, маленький ты псих, но хотел бы научить. И теперь я еще больше настаиваю на том, чтобы ты отправилась со мной в турне. Ты же знаешь, мои парни не такие.

– Папа, я собиралась… – Слова замирают у меня на языке, когда я смотрю на него, сидящего напротив на диване. Грустные и умоляющие глаза, даже усталые. – Тебе одиноко в Чикаго?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Конечно, я скучаю по тебе, но хочу, чтобы ты погостила у меня пару месяцев, потому что ты тоже скучаешь по мне. А не потому, что чувствуешь себя обязанной.

Я не чувствую себя обязанной. По крайней мере, не в этом смысле. Но все, что я делаю, так или иначе является попыткой избавиться от чувства вины, которое я испытываю по отношению к нашей ситуации. Чтобы вернуть долг, который он заплатил, отдав всю свою жизнь ради меня, когда ему было всего двадцать пять лет.

Но я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по нему. Вот почему я стараюсь, чтобы все мои места работы совпадали с его поездками. Я выбираю кухни в больших городах, где играют команды ГЛБ, в городах, в которые мой отец будет приезжать по работе. Потому что, конечно, я по нему скучаю.

Провести лето с моим стариком – это здорово, и если мое присутствие сделает его счастливым, это меньшее, что я могу предпринять после всего, что сделал для меня он.

Но есть одна проблема.

– Высшее руководство ни за что не допустит этого, – напоминаю я ему. – Никому из членов команды или персонала не разрешается брать с собой в поездку членов семьи.

– В этом сезоне одному члену семьи разрешено путешествовать с командой. – На его губах появляется лукавая улыбка. – Есть у меня одна идея.

3
Кай

Монти: Оставь Макса с Исайей и возвращайся в мой номер. Надо поговорить.

Я: Оставить Макса, чтобы ты мог на меня накричать?

Монти: Да.

Я: Круто, круто. Уже бегу.

– Я нашел Максу новую няню, – первое, что он произносит еще до того, как я закрываю за собой дверь.

Э-э-э? Я сажусь напротив Монти за стол в гостиничном номере, в замешательстве глядя на него.

– Как? Я уволил Троя всего час назад.

– Просто я настолько хорош. И ты ее наймешь, потому что ты явно не разбираешься в нянях, раз не перестаешь их увольнять, так что я сам этим займусь.

– Ее?

– Мою дочь.

Мой взгляд падает на стоящую рядом с ним фотографию в рамке. Такая же фотография висит у него в офисе в Чикаго. Он ставит ее на своем столе в каждом городе, который мы посещаем.

Я знал, что девушка на фотографии – его дочь, это очевидно, но, несмотря на то, что мы с ним близки, он никогда много о ней не рассказывал. Мне всегда думалось, это потому, что он чувствует себя виноватым, оставляя ее и проводя в разъездах по работе столько же времени, сколько и мы. Или причина в этом, или он уверен, что разговоры о том, что он скучает по своему ребенку, лишь подтвердят то, что я уже и так знаю: родителю-одиночке практически невозможно справиться с этой работой.

Девчушке на фото не больше тринадцати-четырнадцати лет. Она переживает тот неловкий период, через который все мы проходили в раннем подростковом возрасте: брекеты и прыщи. Темные волосы зачесаны назад и собраны в тугой хвост, козырек бейсболки закрывает лицо, на ней ярко-желтая футболка с номером четырнадцать по центру спереди. Софтболистка[10], у которой слишком большие рукава стянуты на плечах чем-то вроде ленточек. На одном колене у нее лежит питчерская перчатка, девчушка позирует для сезонной фотографии.

Дочь Монти играла в софтбол.

– Этим летом она свободна, и я хочу, чтобы она поехала с нами, – продолжает он.

Это логично, ведь летом она не ходит в школу.

– Да, но, Монти, речь идет о моем ребенке.

– И о моем. – Он приподнимает брови, провоцируя меня высказаться против этого плана. – Это не просьба, Эйс. Я сказал, и так тому и быть. Я устал от того, что ты находишь что-то неправильное в любом человеке, которого мы нанимаем. Каждые несколько недель мы перерываем анкеты в поисках кого-то нового, и смена имен в гостиничных номерах и списках пассажиров становится проблемой для координаторов поездок. Она новая няня Макса, и самое приятное в этом то, что она мой ребенок, и уволить ее ты не сможешь.

Черт побери.

– Она свободна только до сентября, так что нам придется найти кого-то другого, чтобы доиграть последнюю часть сезона, но этот мост мы перейдем, когда до него доберемся.

Ясно, выхода нет. Я в долгу перед ним за все, что он сделал для нас с Максом, и он, черт возьми, это знает.

Если мне придется оставлять своего сына с кем-то, кроме меня, я думаю, это не самое худшее решение из возможных. Эта няня, вероятно, слишком молода, чтобы обращать внимание на компанию профессиональных бейсболистов, а ее отец, скорее всего, будет следить за ней, как ястреб, всякий раз, когда она не будет заботиться о Максе, что снимает эту ответственность с моих плеч.

Что такое два месяца? Просто вдвое больше, чем срок, за который я никого не уволил.

– Она умеет водить машину? – спрашиваю я.

– Что? – Монти в замешательстве хмурит брови.

– Например, если с Максом что-то случится, пока меня не будет рядом, сможет ли она отвезти его в больницу?

– Да…

Хорошо, это хорошо. Ей, по крайней мере, исполнилось шестнадцать. Этой фотографии, вероятно, уже несколько лет.

– Она ответственная?

– Она… – он колеблется. – В отношении работы она ответственная.

Странный ответ.

Дверь в его номер издает щелчок: кто-то открывает электрический замок с помощью карточки-ключа. За моим плечом появляется темноволосая женщина, которая заходит спиной вперед, открывая дверь пятой точкой.

Шоколадные волосы. Обтрепанный подол шорт. Полные бедра. Она оборачивается, и вот в гостиничном номере моего тренера стоит мисс «Двойное пиво» из лифта. И у нее снова заняты обе руки, только на этот раз – парой стаканчиков кофе.

Я поправляю очки, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает. Зеленые глаза встречаются с моими.

– Ты. – В вырвавшемся у меня слове возмущение смешивается с потрясением.

Она вздыхает, ее плечи опускаются.

– Так и знала, что это окажешься ты.

А?

– Эйс, познакомься с моей дочерью, Миллер Монтгомери. Это новая няня Макса.

Я поворачиваю голову в его сторону.

– Ты шутишь.

– Миллер, это Кай Роудс. Этим летом ты будешь присматривать за его сыном.

– Ни в коем случае, – быстро перебиваю я.

Миллер закатывает глаза, протягивая отцу один из двух стаканчиков кофе.

Как так? Ей точно не тринадцать и не четырнадцать лет. Она взрослая женщина, которая пьет пиво и временами не спит ночь напролет. Прыщи давно исчезли, кожа стала загорелой и безупречной, а благодаря брекетам появились идеально ровные зубы.

И все же ей подходит имя «Миллер». Дикая девчонка-сорванец в укороченном комбинезоне и с татуировками.

– Она не будет присматривать за моим ребенком.

Миллер садится рядом со мной и указывает на меня большим пальцем, бросая на своего отца взгляд, который говорит: «Вот же чертов парень».

Монти, предатель, смеется.

– Я вижу, вы двое уже познакомились.

– Да, в лифте в девять утра. Она пила двойную порцию пива.

– Боже милостивый. – Она запрокидывает голову, и этот хриплый голос в смеси с сексуальностью, с которой мой мозг воспринял эту фразу, заставляет мой член меня предать. – Это была «Корона». Ты знаешь, сколько в ней алкоголя? Для некоторых это просто способ восполнить водный баланс.

– Мне все равно. – Я смотрю в лицо ее отцу. – Я не оставлю такого человека присматривать за Максом.

– Успокойся, папочка младенца. – Она делает небрежный глоток кофе – или, вернее, чая-латте, если верить этикетке на ее бумажном стаканчике.

– Не называй меня так.

– Я выпила пиво, чтобы отметить то, что сегодня утром уволилась с работы. Ты ведешь себя так, будто я строю дорожки из кокаина на поручнях в лифте… Хм, теперь, когда я говорю это вслух, я понимаю, что это звучит странно, но честное слово, я никогда так не делала.

Я поворачиваюсь к Монти.

– Это твой ребенок?

– Единственный и неповторимый, – с гордостью говорит он.

Я поворачиваюсь к Миллер.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

Я и не подозревал, что Монти стал отцом в таком молодом возрасте. Значит, когда она родилась, ему было… двадцать лет? Черт. А я-то думал, что это тяжело в тридцать два года.

– А сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Вопросы здесь задаю я. Я пытаюсь понять, стоит ли рисковать безопасностью моего ребенка только ради того, чтобы нанять тебя в угоду твоему отцу.

– А я пытаюсь понять, стоит ли портить себе лето, работая следующие два месяца на такого зануду.

– Я веду себя ответственно. Я не зануда.

– Наверное, ты стал занудой так давно, что уже успел об этом забыть.

– Миллер, – вмешивается Монти. – Ты не помогаешь.

– У тебя есть опыт ухода за детьми?

– Да, за взрослыми детьми.

Я бросаю многозначительный взгляд на Монти.

– Мы даже не знаем, понравится ли она Максу. Тебе ведь известно, как он относится к женщинам.

– Он практически набросился на меня в лифте. Думаю, с этим у нас все в порядке.

– Я почти уверен, что он охотился за твоими банками пива. Очень на то похоже. Ты же не собираешься отказываться от пива, правда?

– Нет.

– Хорошо. – Монти хлопает в ладоши. – Это будет интересно.

– Ты куришь? – Судя по ее голосу, она вполне может курить.

– Нет, но если мой остаток лета пройдет в таком духе, ты меня до этого доведешь.

– Миллер, – прерывает Монти, как строгий отец, унимающий ссору между своими детьми. – Спасибо за кофе. Не оставишь меня с Каем на минуточку?

Миллер вздыхает и быстро завязывает свои длинные каштановые волосы в узел на макушке, давая мне возможность получше рассмотреть рисунки на ее руках и плечах. В основном это замысловатые цветочные узоры. Почти как контуры на странице раскраски.

Максу понравится.

– Хорошо. – Она встает, берет свой чай и поворачивается ко мне. От нее снова исходит сладкий аромат выпечки. – Но, чтобы ты знал, я делаю это в качестве одолжения. Так что постарайся не быть таким придурком, ладно? Увидимся позже, папочка младенца. – Она останавливается у двери, взявшись за ручку, и задумчиво склоняет голову набок. – Или мне лучше сказать, папочка-бейсболист? О да. Так гораздо лучше. Папочка-бейсболист, точно!

И с этими словами она оставляет нас наедине.

Я недоверчиво качаю головой.

– Твоя дочь не в себе.

– Она лучшая, правда?

– Ты же не можешь говорить это серьезно. Она точно не тот человек, который сможет позаботиться о Максе.

Он откидывается на спинку стула, скрестив татуированные руки на животе.

– Я говорю это не из-за предвзятого отношения, но тебе с ней повезло. Может, она и мой необузданный ребенок и не знает, что такое, черт возьми, тормоза, но, когда дело доходит до работы, она самый целеустремленный человек из всех, кого я знаю. Она сделает для твоего мальчика все.

Я запрокидываю голову.

– Да ладно, чувак. Давай отнесемся к этому серьезно.

– Я говорю серьезно. Поверь мне, Кай. Я знаю свою дочь. Если по какой-то причине она когда-нибудь даст тебе веское основание ее уволить, я сам тебе это предложу. Вот насколько я уверен в ситуации.

Храня молчание, я смотрю на него, пытаясь уловить хоть какой-то намек на ложь. Возможно, я не знаю Миллер, может, и не доверяю ей, но Монти я доверю и собственную жизнь, и жизнь моего ребенка. И знаю, что он никогда не подвергнет Макса риску, даже если бы эта ситуация была ему выгодна.

Не могу поверить, что позволил ему себя уговорить, но я перед ним в долгу.

– У нее есть право только на один страйк[11], – говорю я, поднимая палец, чтобы подчеркнуть сказанное.

– Бейсбольные каламбуры, Эйс? Будь выше этого.

– Заткнись.

Он протягивает мне руку для рукопожатия.

– Один страйк, и она уходит!

– Ладно, это уже слишком.

Я вкладываю свою ладонь в его, но прежде чем успеваю отстраниться, он крепче сжимает ее, желая, чтобы я посмотрел ему в глаза.

– Я хочу дать тебе совет, сынок. Зная ее, могу сказать, что этим летом вы с Максом проведете лучшее время в своей жизни, но даже не думай к ней привязываться.

Я в замешательстве приподнимаю брови.

– Ты что, не заметил, в каких мы отношениях? – Я высвобождаю руку и указываю на дверь, через которую вышла Миллер.

– Заметил, и говорю тебе это не как ее отец, а как твой друг. Когда лето закончится, она уедет. Я до смерти люблю свою дочь, но она любит убегать, и последнее, чего она хочет, – это чтобы ее поймали.

Монти, конечно, знает меня достаточно хорошо, но последнее, чего я хочу, – это чтобы она осталась. На самом деле, если бы Макс не взрослел слишком быстро, я бы уже мечтал о том, чтобы лето поскорее закончилось.

– Поверь мне, Монти. Тебе не о чем беспокоиться.

Он неуверенно хмыкает.

Я встаю и придвигаю свой стул к столу.

– Увидимся на поле.

Я уже почти выхожу за дверь, когда он меня останавливает.

– И, Эйс, – окликает он, – держи свой член в штанах. Мы все знаем, какой ты чертовски плодовитый, а я слишком молод и дьявольски привлекателен, чтобы кто-то звал меня дедом.

– Господи Иисусе, – фыркаю я, покидая его номер.

4
Кай

Макс издает невнятный звук, который, как я понимаю, означает «перекусить», и указывает в сторону кухни в моем гостиничном номере.

Я устраиваю его у себя на бедре.

– Хочешь пауч[12]?

Он снова указывает на кухню.

– Можешь сказать «пауч»? – подсказываю я, но он просто продолжает указывать в ту сторону.

Я беру фруктовое пюре с его любимым вкусом, отвинчиваю крышечку и позволяю ему есть самому, пока я ношу его по комнате, прибираясь перед тем, как Миллер придет, чтобы познакомиться с Максом.

– Вкусно, Букаш?

Он складывает свои крошечные губки.

В его словарном запасе по-прежнему всего несколько слов, но я прихожу в восторг, когда слышу их. Еще более удивительно наблюдать, как он ест сам, хотя он делает это уже несколько месяцев. Может, это звучит пафосно, но небольшие изменения, которые я замечаю в нем по мере того, как он учится и растет, являются самыми волнующими моментами моей повседневной жизни.

И тут, как по команде, на меня наваливается опостылевшее разочарование. Я снова задаюсь вопросом, какие моменты я упустил за те первые шесть месяцев его жизни, когда даже не подозревал о его существовании.

Наверное, мне стоит его отпустить. Пусть посидит на своем детском стульчике или еще где-нибудь, но в дни игр я всегда так чертовски нуждаюсь в нем. Мне неприятно осознавать, что я оставляю его одного на весь день. Мне недостает моментов, когда мы вместе ужинаем и ложимся спать. Так что да, вечерами, когда мне нужно выходить на поле, я немного напоминаю сам себе родителя-вертолета[13].

Раздается стук в дверь, и я ловлю себя на том, что осматриваю комнату, чтобы убедиться, что все выглядит нормально, прежде чем открыть дверь дочери моего тренера. Но когда я распахиваю дверь, за ней меня ждет не Миллер, а мой братец.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, когда он заходит внутрь.

– Я слышал, новая няня – горячая штучка. – Он оглядывает гостиничный номер, наверное, в поисках нее. – И, слава яйцам, женщина.

– Не ругайся при моем ребенке.

Кого я хочу обмануть? Макса воспитывает бейсбольная команда. Ему уже доводилось слышать и кое-что похуже.

– Прости, Максик, – говорит Исайя. – Слава черту. Так лучше, папочка? – Я закатываю глаза. – Так где же она?

– Откуда ты вообще знаешь о ней или о том, что она горячая штучка?

– Так, значит, она действительно горячая штучка? Я на самом деле этого не знал. Так, для красного словца ляпнул.

Исайя усаживается в маленьком кухонном уголке, положив ноги на соседний табурет. Я обычно снимаю самый просторный номер, потому что со мной живет еще один человек, и вещи Макса занимают все свободное пространство, которое у меня есть. Кроме того, рядом с моей комнатой всегда есть комната для няни Макса. Теперь, когда Трой уехал, она пустует, но пока я буду на игре, там будет находиться Миллер.

– Не такая уж она и привлекательная.

– Боже мой, – обвиняющим тоном произносит братец. – Ты собираешься переспать с новой няней? Парень, это банально.

– Нет, не собираюсь. И ты тоже не собираешься, потому что она не только новая няня Макса, но и дочь Монти.

Каждый мускул в теле Исайи застывает.

– Ты меня разыгрываешь. У Монти классная дочурка! Сколько ей лет?

– Двадцать пять.

– И она хорошо ладит с детьми?

– Сомневаюсь. Она, черт возьми, напоминает ураган, но Монти непреклонен в том, чтобы я ее нанял, так что у меня действительно нет выбора. – Исайя понимающе кивает. – Откуда, черт возьми, ты о ней знаешь? Я только что с ней познакомился.

– Работает групповой чат команды. – Он поднимает свой телефон, и я поправляю очки, чтобы посмотреть на экран. – Мог бы время от времени включать звук.

Трэвис: Слышал, новая няня Макса – женщина. Черт возьми, Эйс, наконец-то.

Коди: Трой был милым, но его замена еще симпатичнее. Кажется, я видел ее раньше в коридоре. Если бы она была моей няней, я бы не возражал. Покорми меня. Уложи в постельку. Заодно измерь мне температурку.

Исайя: Она не медсестра, идиот.

Коди: Я хочу, чтобы в самолете она была моей соседкой по креслу.

Трэвис: Какого черта? Это мое место.

Коди: Подожди, пока не увидишь ее. Ты поймешь.

Исайя: Можешь занять место в самолете. А все остальное решаю я.

Меня охватывает странное чувство раздражения, потому что речь идет о дочери Монти и новой сиделке Макса. Она здесь не ради них. Они ведут себя как стая изголодавшихся собак, которые гонятся за единственной косточкой, хотя на самом деле в каждом городе, который мы посещаем, есть шведский стол.

Уж я-то знаю. У меня тоже когда-то был шведский стол.

– Хорошо. – Я помогаю ему подняться с табурета. – Тебе нужно убраться до того, как она придет сюда.

– Ни за что. По крайней мере, один из Родезов должен произвести хорошее впечатление, а ты в последнее время слишком напряжен и сварлив, чтобы быть в состоянии это сделать.

– Если я и могу рассчитывать на то, что кто-то из Родезов произведет хорошее впечатление, то это уж точно будешь не ты. Это сделает Макс. – Я хмурюсь. – И я не сварлив, ты, придурок.

Я просто устал. Устал делать все в одиночку. Устал чувствовать, что делаю недостаточно.

– Правда? – со смешком уточняет Исайя. – Потому что раньше ты был самым счастливым парнем, которого я знал, но не могу припомнить, когда в последний раз видел тебя по-настоящему веселящимся. Когда-то ты был бо́льшим любителем пофлиртовать, чем я, и в тебе было на удивление больше игры. Когда в последний раз ты позволял себе такое?

– В любом городе есть и другие способы повеселиться, кроме как спать с кем попало.

Например, смотреть одно и то же видео с поющими и танцующими животными на ферме. Или целый час подряд играть в пикабу[14] за салфеткой, пытаясь заставить Макса перестать плакать, когда у него режутся зубки. Мои новые определения веселья.

– Да, но так забавнее всего. – На губах братца появляется ухмылка.

Когда мне было чуть за двадцать, я был заядлым любителем флирта и частенько спал с кем попало, но ответственность снова вошла в мою жизнь, изменив приоритеты. Иногда, когда я хожу один на рабочие мероприятия, то снова вспоминаю о флирте, но потом возвращаюсь мыслями к тому, кто ждет меня дома, к реальности, и подавляю себя прежнего.

Но я не собираюсь сейчас обсуждать это с младшим братом, потому что, как бы сильно я его ни любил, он никогда меня не поймет. Наши подростковые годы были ужасными, но он понятия не имеет, насколько они были тяжелыми, потому что я защищал его от всего. Это мое дело. Я выполняю свои обязанности.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Хм?

– Выглядишь больным. Может, сегодня вечером тебе стоит отдохнуть. Останься дома. Присмотри за моим сыном.

Он закатывает глаза.

– И это говорит парень, который играет раз в пять дней.

– Вот именно. И посмотри, сколько мне за это платят. Я незаменим.

Исайя заливается смехом.

– Я шорт-стоп[15]. Я играю в каждой игре. Еще четыре стартовых питчера[16] ждут своего часа.

– Именно поэтому мне следует пораньше уйти на пенсию. «Воины» прекрасно справятся и без меня.

Его карие глаза сужаются.

– Ты просто бегаешь кругами, надеясь, что одно из твоих замечаний подтвердится, да?

– Стоит попробовать.

– Если дочь Монти хоть немного похожа на него, она отлично поладит с Максом. О чем ты так беспокоишься?

Раздавшийся стук в дверь обрывает разговор.

– Сейчас увидишь.

Исайя поворачивается ко мне с озорной улыбкой.

– Кто там? – нараспев спрашивает он.

– Твою мать, заткнись! – артикулирую я.

– Не ругайся при моем племяннике.

– Это твой самый любимый человек в Майами, – невозмутимо произносит Миллер из коридора.

– Какой сексуальный голос, – шепчет братец, и я раздражаюсь, потому что он это заметил.

Исайя открывает дверь, небрежно облокачиваясь на косяк и загораживая мне вид на девушку в коридоре, но я вижу, как его спина напрягается, а затем он поворачивает ко мне голову с отвисшей челюстью и широко раскрытыми карими глазами.

Я знаю этого парня лучше, чем он сам, поэтому нетрудно понять, что он молча спрашивает, почему я не сказал ему, что Миллер – это та самая девушка, в которую он влюбился, увидев ее сегодня утром в лифте.

– Исайя, это Миллер. Миллер, это Исайя. Мой брат.

– Два по цене одного. Прикольно, – слышу я ее голос, но по-прежнему не вижу ее, потому что мой брат так и застыл на пороге.

– Я дядя, – наконец выпаливает он.

Она смеется, и этот глубокий горловой звук заставляет меня возбудиться.

– Я это поняла, когда мне сказали, что ты брат.

– Исайя, подвинься.

– Да. Добро пожаловать. Заходи. – Он приглашает ее войти внутрь, как будто это его комната. – Могу я тебе что-нибудь предложить? Воды? Перекусить? Мой номер телефона?

Миллер полностью его игнорирует.

Как только он отходит в сторону, она появляется в поле моего зрения, по-прежнему одетая в обрезанный комбинезон, и я не совсем понимаю, что меня так привлекает в ее бедрах, но они полные и мускулистые, как бывает после долгих лет игры в софтбол.

И я не могу перестать представлять, как блаженно они бы обхватывали мою талию. Или, что еще лучше, мое лицо.

Но потом я вспоминаю, что я сейчас думаю о дочери Монти, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не смотреть на нее.

– Папочка-бейсболист, ты в порядке?

Исайя хихикает.

Я резко открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня так, словно со мной что-то очень, очень не в порядке, и, очевидно, так оно и есть, раз я так смотрю на эту женщину.

Она малость не в себе.

– Да. – Кашлянув, я киваю в сторону ребенка, развернувшись, чтобы тот тоже мог увидеть новую няню.

– Привет, Макс, – говорит Миллер, и ее взгляд смягчается.

Та необузданная девчонка, которую я видел сегодня утром, сейчас стала спокойнее, возможно, ради Макса, а может быть, и ради меня, я не уверен, но мои сомнения по поводу ситуации отчасти ослабевают.

Макс краснеет и утыкается мордашкой в изгиб моей шеи, при этом сбивая с головы свою бейсболку. Он стесняется, что совсем не похоже на его отчаянное стремление дотянуться до Миллер этим утром, но он ее не боится, как это бывает с большинством незнакомцев. Я думаю, он просто осознает ее внимание, и, хотя он делает вид, что не замечает его, оно ему нравится.

Впрочем, в глубине души мне приятно, что мой сын утыкается в меня, несмотря на то, что его зовет по имени красивая девушка.

– Он стесняется.

– Все в порядке, Макс. Обычно я произвожу на мальчиков именно такое впечатление.

Я перевожу взгляд на Исайю. Пример – мой братец, который молча застыл на кухне, как загипнотизированный.

– Может, нам стоит показать Миллер все твои вещи? – спрашиваю я сына.

Макс тянется к бейсболке, чтобы прикрыть розовеющие щечки, но она валяется на полу, так что из-под руки прекрасно видна его легкомысленная улыбка.

– Давай, Букаш, – Я забираю у него пустой пауч и кладу его на кухонный стол, а потом ставлю сына на ноги.

– Букаш?

– Это его прозвище. Когда я увидел его в первый раз, на нем был комбинезон с пастельным принтом в виде жучков. Так что «Букашка» вроде как к нему прилипло.

Макс держит меня за обе руки и делает медленные, неуверенные шажки в сторону кухни, а я позволяю ему поддерживать равновесие.

– Он еще не умеет ходить?

Я резко поворачиваюсь к Миллер, ожидая увидеть осуждающий взгляд, который сопровождал бы ее заявление, но его нет. На самом деле в ее тоне тоже не было ничего осуждающего.

Это моя особенность – думать, что другие оценивают мои родительские способности или успехи моего сына. Ему пятнадцать месяцев. Может, ему уже пора начать ходить. Может, ему пора добавить в свой словарный запас больше слов. Я, черт возьми, не знаю. Честно говоря, я не хочу этого знать, потому что делаю все, что в моих силах. Я плохой родитель? Возможно. Но он здоров, и я стараюсь.

– Пока нет. Но это может случиться со дня на день. – Я снова переключаю свое внимание на Макса, который продолжает нетвердыми шажками идти на кухню, не позволяя ей увидеть на моем лице беспокойство из-за того, что я провалил отцовское дело.

– Очень даже мило. Я рада, что мне не нужно беспокоиться о том, что он от меня сбежит, – смеется она.

Взглянув на нее, я замечаю, что она с мягкой улыбкой наблюдает за моим сыном. Она не осуждает нас. Она не осуждает меня.

– Но он чертовски хорошо ползает. – Я отпускаю руки Макса, и он сразу же садится на пол и начинает ползти. – Большую часть времени он будет ползать на четвереньках.

– Как и пристало всем мужчинам.

Исайя напоминает о своем существовании детским визгливым смехом.

– А она мне нравится, – говорит он.

– Ну, по крайней мере, хотя бы одному из мальчиков Родезов я нравлюсь.

– Двум, – вставляю я.

На ее лице мелькает замешательство и, возможно, проблеск надежды.

– Второй – Макс.

Она заливается смехом, и этот чертов звук кажется мне таким раздражающе сексуальным, что мне приходится закашляться и отвернуться от нее.

– Номера экстренных служб, – говорю я, указывая на список, прикрепленный к холодильнику. – Мой номер. Номер координатора поездок команды. Стойка регистрации отеля. Местная больница…

– Ты добавил 911.

– Это номера экстренных служб.

– Я уже догадалась.

Я продолжаю читать дальше по списку:

– Номер твоего отца.

– И это я тоже поняла.

Исайя протискивается между нами, протягивая ручку.

– Это мой, – говорит он и записывает свой номер в самом низу, цифрами в десять раз крупнее остальных. – Обращайся в любое время. Звони. В любой чрезвычайной и не чрезвычайной ситуации. – Он преграждает мне путь, повернувшись спиной и опираясь рукой о холодильник, чтобы создать барьер, за которым она ничего не видит. – Я любимец Макса, и у меня такое чувство, что и твой – тоже.

– Озабоченный, – усмехается Миллер.

Это что-то новенькое. Я привык к тому, что женщины влюбляются в моего брата, в его очаровательно-непринужденный «плейбойский» стиль.

Исайя не двигается, оставаясь между нами.

– Я предпочитаю слово «страстный».

– Жаждущий. Обезвоженный, – продолжает она.

– Отчаявшийся, – добавляю я за нее.

– Эй! – Исайя поднимает вверх палец. – Если бы я ничего не получал, я бы позволил вам называть меня отчаявшимся, но у меня с этим все в порядке, так что я бы сказал, что я страстен и доступен.

– Похоже, ты очень занят. Не стоит лезть из кожи вон из-за дочери собственного тренера, верно? Не думаю, что ему это сильно понравится, – наклоняет голову Миллер.

Исайя напрягается, его голос понижается до шепота.

– Пожалуйста, не рассказывай своему отцу.

– Тогда, пожалуйста, не ставь меня в неловкое положение, пока я присматриваю за твоим племянником.

Ладно, возможно, она нравится троим Родезам.

– Ты слышал, что сказала эта женщина. – Я провожаю брата до двери. – Прекрати приставать и уйди, чтобы Макс мог поближе с ней познакомиться.

– Но я тоже хочу поближе с ней познакомиться! – протестует он, но я выталкиваю его из номера, закрываю дверь и возвращаюсь на кухню.

– Прости за него.

– Я была слишком прямолинейна?

– Нет. Небольшой отказ полезен для его разросшегося эго, но, отказав ему, ты, возможно, заставила его в тебя влюбиться. Поэтому удачи.

– Отлично, – невозмутимо произносит она и тут же переключает внимание на Макса, сидящего у ее ног и смотрящего на нее снизу вверх.

Она присаживается на корточки, стараясь, чтобы их взгляды оказались на одном уровне.

– Привет, Букашечка.

Макс улыбается, а я прислоняюсь к стене, наблюдая за ними.

– Что скажешь? Хочешь побыть со мной, пока твой папа на работе? Мы можем посмотреть, как он играет, и посмеяться над его обтягивающими штанами.

– Ты будешь смотреть?

– На игру? Или на твою задницу?

– И на то и на другое.

Миллер бросает на меня через плечо изумрудно-зеленый взгляд.

Проклятие. Прежний я не задумываясь выскочил бы из кожи вон через две секунды после того, как она предупредила моего брата, чтобы он перестал к ней приставать.

На ее губах появляется ухмылка, но она не отвечает на мой вопрос полностью.

– Да, буду смотреть.

– Черт. Блин, – поправляюсь я. – У тебя, наверное, есть билеты. Тебе стоит сходить на игру. А после пообщайся с отцом. Я попрошу Сандерсона из персонала присмотреть за ним.

– Все в порядке. – Она отмахивается от меня, явно не понимая, что я бы предпочел, чтобы сегодня вечером за Максом присмотрел Сандерсон. Я ему доверяю, и, таким образом, Макс будет на поле, там же, где и я. – Похоже, теперь я буду рядом все лето. Смогу вдоволь насмотреться на бейсбол.

Ну, это мы еще посмотрим.

Часть меня хочет, чтобы она облажалась, дать ее отцу повод уволить ее, но в конечном счете ее неудача только ранит Макса.

Как раз в тот момент, когда эта мрачная мысль мелькает у меня в голове, Макс тянет руки к Миллер, чтобы та его обняла. Она с легкостью берет его на руки, и он утыкается ей в плечо, чего никогда не делал с незнакомцами, тем более со случайной женщиной.

Мой сын смотрит на меня с легкой улыбкой на губах, как будто молча дает мне понять, что, несмотря на все мои усилия, она остается.

Сняв бейсболку, я даю себе передышку между подачами, проводя большим пальцем по маленькой фотографии Макса, которую храню под внутренней лентой.

Трэвис требует слоубол[17], но я от него отмахиваюсь. Мне повезло, что этот парень не видел мои последние слоуболы. Я не собираюсь снова рисковать.

Два аута, и до третьего осталось две подачи. В седьмом иннинге[18] мы проигрываем «Майами» со счетом 3:1. Эта серия вывела меня из себя. Я потерял концентрацию и сделал подачу прямо в лузу отбивающего[19], где игрок «Майами» со второй базы послал мяч в полет на трибуны за правой стороной поля.

К счастью, на базах не было других игроков, но это последний раз, когда я думаю о Миллер, мать ее, Монтгомери, пока я на поле.

Это ее первый вечер с Максом, и, судя по нашей с ней встрече сегодня утром, он же будет и последним. Она обязательно облажается.

Трэвис, мой кетчер[20], меняет подачу, давая мне то, что я хочу, – четырехшовный фастбол[21]. Мне нужно закончить этот иннинг. Никаких лишних игроков на базах, никакого дополнительного времени на прохождение последовательности подачи. Только вверх и вниз. Три выхода на биту[22]. Три аута[23].

Кивнув ему, я выпрямляюсь и кладу пальцы в перчатке на шнуровку мяча. Делаю глубокий вдох и использую всю сноровку, посылая фастбол вверх. Достаточно высоко и далеко, чтобы отбивающий замахнулся и промахнулся, заработав мне второй удар.

Он зол на себя, и мне это нравится. Я вижу его разочарование даже с питчерской горки[24]. Трэвис дает мне следующую подачу, и я знаю, что он будет по-настоящему зол, когда я нанесу последний удар по слайдеру[25].

Это похоже на мой крученый удар, но мой слайдер смертельно опасен. Трэвис всего второй сезон работает моим кетчером, но он знает, что я люблю заканчивать иннинг именно так. Это эффективно, а прямо сейчас мне нужна эффективность, чтобы я мог вернуться в дагаут[26] и проверить, как там мой сын.

Мяч летит по нисходящей кривой, и отбивающий замахивается с точностью часового механизма.

Три страйка[27]. Три аута. Иннинг окончен.

Трэвис встречает меня на полпути между домашней базой[28] и питчерской горкой, ударяя своей кетчерской перчаткой по моей.

– Черт, Эйс. С такой скоростью у меня на ладони синяки останутся. Как рука?

Пожимаю плечами.

– Пока нормально.

Я бы добавил, что у меня в запасе как минимум еще один иннинг, но не осмеливаюсь произнести это вслух. Суеверия и все такое.

– Вот это мне нравится слышать!

– Идем, большой бро! – Исайя подбегает со своей позиции между второй и третьей базой и шлепает меня перчаткой по пятой точке. – Что на тебя нашло сегодня?

Размеренной трусцой я бегу вместе с ними к скамейке запасных.

– Просто хочу, чтобы эта игра поскорее закончилась. Чем быстрее, тем лучше.

– Черт возьми, – смеется он. – Это из-за горячей няни?

– Что, черт возьми, ты сказал, Родез? – кричит Монти, когда мы проходим мимо него, поднимаясь по лестнице в раздевалку, где меня встречают шлепками по заднице, по плечу и бесконечными похвалами за сегодняшнюю подачу.

– Ничего. Не думаю, что я что-то говорил, – оглядывается брат.

– Нет, я тоже ничего не слышал.

– Вот и славно. Ты нравишься мне гораздо больше, когда молчишь. – Монти треплет меня по затылку. – Отличная подача, Эйс.

Кивнув, я нахожу первого незанятого сотрудника.

– Сандерсон, – окликаю я одного из наших тренеров, усаживаясь на спинку скамейки, достаточно высоко, чтобы видеть поле. – У тебя телефон с собой?

Он нервно смотрит на меня, вероятно, потому, что ему хорошо известно: лучше не разговаривать с питчером между подачами. На самом деле обычно я вообще не разговариваю, и мои товарищи по команде знают, что меня нельзя отвлекать, когда я сажусь на скамейку запасных, но сегодняшний вечер – исключение.

После семи иннингов это седьмое сообщение, которое я отправил Миллер. Только я не могу быть тем, кто это сделает, потому что в дагауте на меня нацелено слишком много камер.

– Отправь сообщение, – кричу я, прежде чем продиктовать номер Миллер, который запомнил сегодня днем.

– Что написать?

– Проверка связи. Спроси ее, как Макс, и напомни, что она может принести его сюда, если у нее с ним возникнут проблемы. Ты ведь можешь забрать его у нее, верно?

– Эйс! – кричит Монти. – Перестань писать сообщения моей дочери и сосредоточься на чертовой игре.

– Эй, это у тебя на руках джокер, и это ты нанял ее присматривать за моим сыном. Сам виноват.

На его губах появляется легкая улыбка.

Сандерсон прочищает горло.

– Она ответила. – Он читает со своего телефона абсолютно бесстрастным голосом. – Она говорит: «Передай Каю, что если он не оставит меня в покое, я накормлю его ребенка всем сахаром, который только смогу найти в этом отеле, и посажу его перед экраном, чтобы ему промыли мозги этим чертовым Кокомелоном[29], а потом оставлю его ворчливую задницу разбираться с Максом всю ночь».

– Не смешно. – Я подхожу, чтобы забрать у него телефон.

– Эйс, – говорит Монти, прикрываясь ладонью, чтобы посторонние не могли прочитать по губам. – Камеры.

Смиренно вздохнув, я говорю:

– Напиши ей в ответ, что она уволена.

Монти посмеивается себе под нос.

Сандерсон поднимает телефон, чтобы я мог прочитать поступающие сообщения.

Миллер: Меня уже уволили в третьем и шестом иннингах! Это, должно быть, новый рекорд.

Миллер: Передай ему, что за тот слоубол его следует уволить. Это было некрасиво.

Миллер: О, и скажи ему, что ему с его задницей совершенно не идут бейсбольные штаны.

Миллер: Вообще-то вру. Хотя насчет слоубола – это не ложь. В самом деле уродливо вышло.

– Господи, – выдыхаю я, качая головой. – Просто спроси ее, жив ли мой ребенок.

Телефон Сандерсона звякает.

– Жив.

У меня отлегло от сердца. Семь иннингов позади, осталось два.

– Жду не дождусь, когда с ней познакомлюсь, – слышу я, как Трэвис присоединяется к разговору с моими товарищами по команде со скамейки запасных.

– Самое время, чтобы у Макса появилась горячая няня, – говорит мой брат.

– Самое время, чтобы у нас появилась горячая няня. Мы это заслужили, – добавляет Коди, наш первый бейсмен[30]. – Ребятам это гораздо интереснее, чем Максику.

Монти поворачивается, явно собираясь всыпать моим товарищам по команде по первое число, но я его опережаю.

– Осторожнее, – говорю я со своего места. Когда я встаю, куртка падает с моих плеч, и я говорю достаточно громко, чтобы меня услышали на другом конце дагаута. – Два раза повторять не буду, так что слушайте внимательно. Пусть никто даже не думает о ней. Мне плевать, если вы считаете, что она дар божий для этой команды, она здесь не для вас. Так что пусть это будет единственным предупреждением. Если вы попытаетесь приставать к ней так, что она почувствует себя некомфортно, будете иметь дело со мной. Думаете, Монти промолчит, когда дело касается его ребенка? – Я снисходительно усмехаюсь. – И вам не захочется знать, что с вами будет, если вы заденете моего ребенка, а задевать Миллер или любого, кто присматривает за моим сыном, – это то же самое, что задевать Макса, так что даже, мать вашу, не пытайтесь.

Я опускаюсь обратно на край скамейки и снова натягиваю на плечи куртку, чтобы сохранить тепло.

В дагауте воцаряется жуткая тишина, вероятно, потому, что мои товарищи по команде шокированы тем, что я вообще открыл рот. Негласные правила и суеверия бейсбола – это не игрушки, с ними не шутят, но убедиться, что с Максом все в порядке, для меня важнее любых суеверий.

– Да! – кричит мой брат, нарушая неловкое молчание. – Только Эйс может заставить ее почувствовать себя некомфортно, правда, тренер?

– Исайя, перестань быть таким подлизой и выходи на разминку. Ты следующий отбивающий.

– Есть, сэр!

Он меняет кепку на бейсбольный шлем и выбегает из дагаута в разминочный круг[31], а я сижу и жду, когда эта проклятая игра наконец закончится.

5
Миллер

– Макс, это твой папа. – Я показываю на экран телевизора в другом конце комнаты.

Он визжит и хлопает в ладоши, его глаза широко раскрыты от возбуждения.

– Твой папа – лучший бейсболист на свете?

Льдисто-голубые глазенки вспыхивают, так что буду считать, что Макс отвечает «да».

– Интересно, кто же сообщит эту новость Бейбу Руту и Вилли Мэйсу[32]?

Он хихикает, хотя я знаю, что он понятия не имеет, о чем я спрашиваю.

За последние несколько проведенных с ним часов я поняла, что я самый забавный человек на свете, и если он будет продолжать смеяться над всем, что я скажу, то к концу лета моя самооценка взлетит до небес.

Когда отец предложил мне поработать няней у сынишки его питчера, я заколебалась. Я никогда раньше по-настоящему не проводила время с детьми, и, конечно, у меня были некоторые серьезные опасения, что я не справлюсь с этой ролью. Но эта работа отличается от всех остальных тем, что, независимо от того, лучшая я или нет, я помогаю непосредственно своему отцу. Другие цели, к которым я стремлюсь, – произвести на него впечатление, убедить его, что я что-то делаю со своей жизнью после того, как он отказался от своей. Но сейчас у меня есть возможность облегчить ему жизнь.

Макс продолжает смотреть на своего отца по телевизору, стоя на каком-то приспособлении, которое удерживает его в вертикальном положении на одном уровне с кухонной стойкой, чтобы он мог общаться со мной, пока я готовлю ему ужин. Он тянется за своим стаканчиком с водой и залпом выпивает его, пока я нарезаю кусочек авокадо, поджариваю тост и кладу его на подставку для еды, чтобы он мог есть и наводить беспорядок, как ему захочется.

Я не знаю, то ли я внезапно научилась работать с детьми, то ли Макс – самый простой в обращении пятнадцатимесячный ребенок на свете, но он действительно укрепляет мою уверенность в себе. Он по-своему отвечает на мои вопросы, если требуется сказать «да» или «нет». Он ест еду, которую я кладу перед ним, и с удовольствием рассматривает замок из деревянных блоков, который я построила ранее.

Даже если бы я и не была убеждена, что проблема в Кае, а не в самих няньках, проведенный день с Максом доказывает мою точку зрения. К услугам его молодой семьи целая организация ГЛБ, но мне начинает казаться, что, возможно, сам Кай не очень-то стремится наладить ситуацию.

Мое внимание снова приковано к телевизору. Начало восьмого иннинга, и у «Воинов» уже есть два аута. Номер двадцать на высоте, он выглядит потрясающе в своей ярко-синей форме. У него острый подбородок, идеально очерченные губы и густые брови. Сейчас он, должно быть, носит контактные линзы, но его обычные очки только усиливают ту «напряженную, но привлекательную» ауру, которую он излучает. Очевидно, так действуют на меня двойники Кларка Кента[33].

Кай отклоняет вызов, затем еще один, прежде чем принять третий вариант, который предлагает ему кетчер.

Я закатываю глаза. Рада узнать, что я не единственная, с кем Кай любит не соглашаться.

Разворачиваясь, это высокое худощавое тело вытягивается, делая бросок по дуге, скорость которого на удивление высока для такого типа подачи, но он так стремительно перемещается по базе, что невозможно отрицать, что это крученый мяч. И это еще и неприятный удар.

Третий удар. Третий из оставшихся.

– Макс, почему ты не сказал мне, что твой отец настолько хорош?

Он облизывает кусочек авокадо и улыбается мне, обнажая зеленые молочные зубки.

– Папа. – Он снова указывает измазанным авокадо пальчиком на экран, и камера показывает, как Кай убегает с поля. Этот парень на вид раздражающе прост. Его кепка низко надвинута на лоб, но даже так ее синий цвет подчеркивает пронзительное сияние глаз.

– У Кая Родеза чертовски удачный сезон, – говорит на заднем плане один из комментаторов. – В свои тридцать два он куда лучше, чем в двадцать два.

Я предполагаю, что они говорят о его таланте, но нельзя отрицать, что Кай Родез в свои тридцать два чертовски хорошо выглядит.

Вмешивается другой голос.

– Я бы сказал, что фанатам в Чикаго ужасно повезло. В прошлом сезоне он подписал контракт с «Воинами», чтобы в последний раз поиграть со своим братом, прежде чем в ближайшие несколько лет уйти из спорта, но, учитывая то, как он играет в последнее время, о завершении карьеры никто не думает. И я бы предположил, что это даже не входит в планы Кая.

Сидящий рядом со мной маленький мальчик с темно-каштановыми волосами и задумчивыми голубыми глазами с благоговением смотрит на экране, как его отец проскальзывает в раздевалку. Кай не только выглядит как супергерой, я думаю, для своего сына он действительно может им быть.

Это заметно по тому, как Макс смотрит на отца. По тому, как Кай смотрит на него. Готова поспорить, что Кай каждый божий день думает о выходе на пенсию.

– Макс, – говорю я, возвращая его внимание к себе и еде на его коврике. – Я кое-что для тебя приготовила.

Я достаточно сведуща, чтобы понимать, что большинству детей не нравятся корочки, поэтому, обрезая их, я сделала процесс более увлекательным, превратив квадратик белого хлеба в тост в форме собачки.

Только посмотрите, как я в первый же день работы использую свои кулинарные навыки!

Кому, черт возьми, нужны формочки для печенья?

– Аф! Аф! – лает Макс, указывая на хлеб.

– Тебе нравятся собачки?

Он возбужденно похлопывает по тосту, отрывает лапку и отправляет хлеб в рот.

Приятно осознавать, что я все еще в долгу перед кондитерской школой, раз смогла добиться такой реакции, нарезав купленный в магазине хлеб в форме лабрадора.

Я опираюсь локтями на столешницу, чтобы оказаться на одном уровне с ним.

– Макс, как ты думаешь, что со мной не так?

Черт побери. Сложноватый вопрос для пятнадцатимесячного ребенка. Кажется, я действительно теряю самообладание.

Он не отвечает, продолжая жевать хлеб с авокадо. Макс и не подозревает, что в некоторых частях света есть люди, готовые платить двадцать пять долларов или даже больше за тост с авокадо, а он размазывает его по тарелке задолго до того, как оно попадет ему в рот.

Я перефразирую свой вопрос.

– Как думаешь, я смогу наладить свою жизнь к концу лета?

Ребенок смотрит на меня блестящими глазами.

– Как считаешь, я перестану косячить на кухне?

Он хихикает. Мои глаза сужаются.

– Что, считаешь, я не разберусь с этими рецептами?

Он причмокивает губами, пережевывая, а потом одаривает меня своей самой широкой улыбкой.

– Вау. – Я выпрямляюсь. – Общение с тобой отлично укрепляет мою уверенность в себе. Ты об этом знаешь?

Макс взвизгивает, а я посмеиваюсь, убирая волосы с его глаз.

– Хорошо, малыш. Я постараюсь формулировать свои вопросы так, чтобы мне нравились твои ответы.

На столе звякает телефон. Восьмой раз за восемь иннингов.

Неизвестный: Это Сандерсон… снова. Эйс хочет знать, как дела у Макса.

Я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза при виде неизвестного номера, с которого задан вопрос, – точная копия тех, что я получила в течение всех семи предыдущих иннингов. Кай просто смешон, втягивая этих бедных сотрудников в свое безумие гиперопеки.

Я: Отлично. Он очень хорошо спит после виски, которое я подлила в его бутылочку.

Неизвестный: О, ладно. Ну, эм… Эйс хочет, чтобы я сказал тебе, что ты уволена.

Я: Странно. За сегодняшний вечер меня уволили уже трижды, но я все еще сижу в отеле с его сыном.

Неизвестный: Я уверен, что он снова свяжется с вами в девятом иннинге.

Я: Уверена, что так и будет.

Когда я соглашалась на эту работу, то не была до конца уверена, что готова провести лето, заботясь о ком-то, кроме себя, но я согласилась, потому что моему отцу практически невозможно отказать. Как бы то ни было, Макс убедил меня в том, что с ним легко, но чрезмерно заботливый стиль воспитания его папаши заставляет меня усомниться в своем решении.

Мое внимание возвращается к маленькому мальчугану, который весь измазан авокадо.

– Макс, твой папа – самый властный родитель на свете?

Он визжит, и я моментально воспринимаю это как категорическое «да».

– Так я и думала.

6
Кай

Даже не сняв форму, я бегу трусцой по коридору в свой гостиничный номер. Стараясь ступать как можно тише, захожу в затемненное помещение, генератор белого шума[34] заглушает все звуки, которые я издаю, когда спешу к кроватке Макса.

С ним все в порядке. На самом деле я бы сказал, что с ним все более чем в порядке, он крепко спит в уютной пижамке, сжимая в кулачке свою любимую игрушку, о которой я не говорил даже Миллер.

Не знаю, почему я не рассказал ей о крошечной игрушке в форме лисы, на которой он помешан. Макс не засыпает без этой штуки, но, хотя я рад, что он заснул, я солгу, если скажу, что я в полном восторге от того, что новая няня, похоже, прекрасно справилась и без моих указаний.

Заметив свет, просачивающийся сквозь щель под соседней дверью, я постукиваю костяшками пальцев по перегородке между моей комнатой и комнатой Миллер.

– Войдите, – говорит она достаточно громко, чтобы я мог расслышать.

Открыв дверь, я вижу, что она сидит, скрестив ноги, на матрасе, полностью сосредоточенная на телевизоре. Радионяня Макса стоит на прикроватной тумбочке, чтобы она могла присматривать за ним, пока сама смотрит без звука передачу «Кулинарный канал».

– Для тебя это имеет смысл, если ты ничего не слышишь? – Я указываю на телевизор, но Миллер не смотрит в мою сторону, не отрывая взгляда от экрана.

– С выключенным звуком в этом гораздо больше смысла. Я просто хотела посмотреть, как они готовят фриттату[35]. Мне не нужна предыстория о том, что у их прабабушки была птицеферма и это вдохновило их на приготовление этого блюда для своих детей в их первый школьный день, понимаешь?

– Понятия не имею, о чем ты.

Загипнотизированная женщиной на экране, Миллер едва бросает взгляд в мою сторону, чтобы махнуть на меня рукой, но потом снова смотрит на меня, ее взгляд возвращается к моему телу.

– Ты все еще в форме?

– Пришлось мчаться сюда, чтобы убедиться, что мой ребенок еще дышит.

– Ты писал мне весь вечер. Расслабься хоть немного, папочка-бейсболист. – Она переводит взгляд на экран, но затем ее брови хмурятся, и ее внимание снова приковано ко мне. – Знаешь, из-за твоей навязчивой идеи все контролировать мне очень трудно представить, что я буду присматривать за Максом все лето напролет.

Я скрещиваю руки на груди.

– И это должно меня испугать?

Ее глаза сужаются.

– Для человека, который говорит, что ему очень нравится мой отец, ты изо всех сил стараешься усложнить ему работу, верно? Ты ведешь себя так с любым человеком, который оказывается в радиусе десяти футов от твоего сына, и он увольняется, или ты увольняешь его лишь для того, чтобы мой отец из кожи вон лез, чтобы нанять кого-нибудь снова.

Ну… черт. Это раздражающе проницательно.

И поскольку мне не нравится, что она в первый же день называет вещи своими именами, я парирую:

– Если он так важен для тебя, где ты была? Я играл за него полтора года и считал, что ты еще ребенок, а не взрослая женщина, потому что ты никогда раньше не попадалась мне на глаза.

– Меня нет рядом, потому что он важен для меня.

Я киваю головой, как будто понимаю.

– В этом нет ни малейшего гребаного смысла.

– Эммет Монтгомери отказался бы от своей квартиры, своих мечтаний и карьеры, если бы это означало, что он сможет жить рядом со мной. Я постоянно занята работой, не могу долго оставаться на одном месте, поэтому мы видимся в разъездах несколько раз в год. Впервые за всю мою взрослую жизнь у меня появилось немного свободного времени, и он хочет, чтобы я была рядом. Я перед ним в долгу, так что не мог бы ты перестать усложнять мне задачу вернуть ему долг?

– Что ты имеешь в виду, говоря, что ты ему должна?

Она отмахивается от меня.

– Может быть, как-нибудь поутру мы с тобой вместе напьемся, и тогда я все тебе объясню. – Миллер хватает с тумбочки свой телефон и показывает его мне. – Посмотри это видео с Максом. Взгляни, какой он счастливый.

На маленьком экране телефона воспроизводится видео, на котором мой непоседливый сынишка сидит на диване и показывает на экран телевизора, где он видит, как я подаю. Он никогда не был ни на одной из моих игр, и, насколько я знаю, это, возможно, первый раз, когда он видит, как я играю. Он наблюдает, как я делаю то, что люблю всю свою жизнь, и постоянное повторение слова «папа» вызывает у меня в груди физическую боль, но весь эффект смазывается в конце видео, когда я вижу, как он прижимается к своей новой няне.

Мое сердце уходит в пятки. Он никогда так быстро не чувствовал себя с кем-то так комфортно, в его жизни никогда не было женщины, к которой он захотел бы прижаться.

Это пугает меня до чертиков.

Потому что, как бы сильно Миллер ни вызывала у меня сегодня опасения, больше всего на свете меня вгоняет в дрожь то, как отреагирует Макс через два месяца, когда она уйдет, если она так сильно понравилась ему в первый же день.

Она продолжает показывать фотографию за фотографией, Макс улыбается так широко, как только позволяет его маленький ротик, и когда она заканчивает показывать слайд-шоу, я, не говоря ни слова, направляюсь в свою комнату.

– И это все? – окликает она.

Я возвращаюсь в ее личное пространство.

– Что еще ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ну не знаю. Как насчет «Спасибо тебе, Миллер. Я не удивлен, что мой сын уже любит тебя, потому что с тобой очень легко ладить»? Или, может быть, ты мог бы попытаться узнать меня получше. На самом деле все что угодно.

– Я не хочу тебя узнавать.

Какой в этом смысл, если она скоро уедет?

От моих слов она резко вскидывает голову.

– Эти чертовы социальные навыки пришли с отцовством, или ты таким родился?

Я ничего не говорю, продолжая опираться плечом на дверь между нашими комнатами.

– Ты ведь понимаешь, что проблема здесь в тебе, верно? С твоим сыном все просто.

И снова я не отвечаю.

Ей не обязательно мне это говорить. Я достаточно хорошо себя знаю, чтобы понимать, что проблема во мне. Я знаю, что чрезмерно опекаю его. Знаю, что с Максом легко, но также знаю, что он моя единственная семья, не считая моего брата, а я – его. Он все, что у меня есть.

Миллер устало вздыхает, и это звучит так, будто я ей ужасно надоел.

– Просто не собираешься отвечать? Круто. Тебе что-нибудь еще нужно? – Она указывает на мое тело. – Пройти какую-нибудь терапию после игры, прежде чем я уйду?

– Нет, я уже закончил.

Ложь легко слетает с моего языка. Мое тело отомстит мне за то, что в восьмом иннинге я не позаботился о своем плече, локте или запястье. Я должен был отправиться на полуночный заплыв или провести следующий час в тренажерном зале, позволяя тренировать меня на растяжку и подвижность. Вместо этого я сел в первый же автобус, чтобы уехать с арены, даже не вернув экипировщикам свою форму.

Миллер смеется, но в этом нет ничего смешного.

– Боже, наконец-то ты что-то сказал, и это – чушь собачья.

Не стоило врать ей о том, что я делаю после игры. Ее воспитывал тренер по бейсболу.

Она встает с кровати и выключает радионяню в знак того, что на сегодня с нее достаточно.

– Я собиралась этим летом поиграть в чертову Мэри Поппинс, но никак не смогу общаться с тобой в течение двух месяцев. – Она небрежно собирает свои вещи по всей комнате. – Я думала, что смогу это сделать. Макс замечательный, но ты… – Она качает головой. – Ты не такой.

Что она делает? И куда, по ее мнению, направляется? Всю свою игру я ожидал, что она облажается и я смогу ее уволить, но теперь она уходит по собственному желанию.

Сейчас я в состоянии думать только о маленьком мальчике в соседней комнате, который крепко спит, счастливо проведя день с девушкой, которая собирается из-за меня уйти.

Я преграждаю ей путь, встав между ней и дверью.

– Куда ты?

– Так далеко от тебя, как только смогу. Вся эта история с властным отцом-одиночкой поначалу была немного возбуждающей, но теперь это, – Миллер делает пальцами жест вверх-вниз, показывая на мое тело, – утомляет.

Она отступает в сторону, протягивая руку к двери, ведущей в коридор, но я двигаюсь вместе с ней, загораживая выход.

– Пожалуйста, отойди.

– Куда ты пойдешь? – снова спрашиваю я. – Уже поздно.

Она на мгновение откидывает голову назад, чтобы успокоиться.

– У меня арендовано жилье. Мне нужно собрать вещи, чтобы завтра уехать в Чикаго.

– О. – Что ж, это хороший знак. Она возвращается в мой город. – Значит, увидимся в воскресенье? У меня дома.

Она смеется, но в ее смехе столько разочарования.

– Сначала ты не хотел, чтобы я присматривала за твоим сыном. Теперь хочешь. Решайся, Родез. Что ты выберешь?

Проклятие, отличный вопрос. Она думает, я, черт возьми, соображаю, что делаю? Я хочу, чтобы Макс был в безопасности. Я хочу быть тем, кто обеспечит его безопасность, но я не могу быть с ним двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Я хочу, чтобы он был счастлив, но также не хочу, чтобы его сердце было разбито через два месяца, когда эта женщина уйдет.

Я снимаю кепку, разочарованно провожу ладонью по голове и разворачиваю ее козырьком назад.

– Миллер, я не знаю.

– О боже мой! – Она вскидывает руки. – Я так от тебя устала. Отойди.

Она отскакивает в сторону, чтобы добраться до двери. Не задумываясь и не произнося ни слова, я протягиваю руку, чтобы остановить ее, но она делает движение в одну сторону, а я – в другую, слишком быстро, так что вместо того, чтобы безопасно обхватить ее под мышками, обе мои руки оказываются на ее груди.

Мы замираем у двери, я стою, обхватив ее руками за грудь.

Взгляд зеленых глаз Миллер скользит по моим рукам и возвращается обратно. На мгновение она замолкает, ничего не говоря, пока, наконец, не прочищает горло.

– Ты так и собираешься держать их там всю ночь, или…

– Черт. – Я отдергиваю руки, опускаю их по швам и сжимаю в кулаки, чтобы не прикоснуться к ней снова, потому что, черт возьми, до чего же приятно к ней прикасаться.

Моя кожа горит, все нервы в напряжении. Я почти забыл, каково на ощупь женское тело, как приятно чувствовать в ладони тяжесть женской груди. При воспоминании об этом у меня покалывает пальцы.

Господи. Проклятие, насколько я жалок, если случайное прикосновение к женской груди – это самое интересное, что случалось со мной за последние девять месяцев?

– Тебе нужно потрогать их еще раз? – интересуется Миллер, и только когда мое внимание переключается на нее, я понимаю, что мои глаза блуждают по всему ее телу, размышляя, фантазируя. – Если прикосновение к моей груди заставляет тебя охренеть, пожалуйста, не стесняйся.

– Прости… Я… Это вышло случайно.

– Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не прикасался к женской груди. У тебя есть ребенок. Я очень надеюсь, что в тот вечер, когда ты зачал малыша, ты держал кого-то за грудь.

– Уверен, что так и было, просто… Извини.

Миллер смягчается, больше не пытаясь убежать, но теперь я чувствую себя жутким стариком, который стоит перед дверью и отказывается отпустить ее после своего рукоприкладства.

Я отодвигаюсь в сторону, давая ей пройти, и она молча подчиняется.

– Увидимся в Чикаго? – в отчаянии спрашиваю я, прежде чем она окончательно выходит за дверь.

Миллер на мгновение замирает, прежде чем обернуться.

– Кай, – выдыхает она. Ее голос звучит мягко, и по одному только тону я могу сказать, что мне не понравится ответ, который я сейчас получу. – Этим летом у меня много дел, из-за которых я слишком нервничаю. Я не могу справляться с твоим стрессом в придачу к своему собственному. Я считала, что смогу сделать это для своего отца, хотела сделать это ради него, но не думаю, что у нас что-то получится. – Она успокаивающе улыбается мне. – У тебя потрясающий ребенок. Ради вас обоих, я надеюсь, ты научишься отпускать поводья.

Проклятие.

У меня так много вопросов, которые я хочу задать. Из-за чего она нервничает? Что я могу сделать, чтобы она передумала?

И есть еще одна часть этого уравнения – Монти.

Боже, мой брат был прав. Я сварливый придурок, потому что кто еще мог все испортить? Монти был так добр ко мне и к моей семье, и все, чего он хотел, – это провести лето со своей дочерью.

И мой сын. Проклятие. Моему сыну она понравилась.

Сколько ночей я не спал, гадая, как на него повлияет то, что он вырос в мужской бейсбольной команде? Впервые за его короткую жизнь ему по-настоящему понравилась женщина, он почувствовал себя с ней комфортно, а я своей дурью ее отпугнул.

Я наблюдаю за тем, как Миллер уходит по коридору, смотрю, как она заходит в лифт, и не перестаю удивляться тому, что всего несколько часов назад я желал, чтобы она ушла, а теперь, когда это произошло, я отчаянно хочу, чтобы она осталась.

7
Миллер

– Пап, не нужно стелить диван. Сегодня я буду спать в своем фургоне.

Наклонившись, чтобы дотянуться до пальцев ног, я разминаю спину, нуждаясь в отдыхе после двадцатичетырехчасовой поездки. Последнее, что я хочу делать после такого долгого сидения, – это спать на диване. Матрас в моем фургоне гораздо удобнее.

– Ты можешь занять мою кровать, – настаивает он.

– Я не буду спать на твоей кровати.

– И ты не будешь спать в своем фургоне в центре Чикаго.

Я смиренно вздыхаю.

– Может, разберемся с этим позже?

– Идет. Как прошла поездка?

– Хорошо. Легко.

– И как долго ты пробудешь в городе?

Я ждала подобного допроса, но, что бы я ни сказала, папа не станет слушать. Да, я согласилась приехать в Чикаго из Майами лишь для того, чтобы успокоить его, но мои первоначальные планы постепенно доехать до Западного побережья остались в силе. Большую часть времени он будет проводить на поле или в других городах во время игр, так какой мне смысл торчать в Чикаго, если я не поеду с ним, чтобы помочь с Максом?

Он расхаживает по кухне, доставая продукты, хотя знает, что через две минуты после начала готовки я все возьму на себя. Эммет Монтгомери великолепен во многих вещах, но приготовление пищи в это число не входит.

– Хочешь поговорить о том, что произошло прошлой ночью? – спрашивает он.

– Не-а.

– Ладно. Давай все равно об этом поговорим.

– Кай – это уже слишком, – быстро выпаливаю я. – У этого парня нет ни капли спокойствия.

Отец стоит у плиты и разбивает яйца на сковороду. Его спина вздрагивает от смеха.

Я без колебаний подхватываю этот смех.

– Тебе следует потренироваться, – говорю я ему, выуживая из яичницы скорлупу, пока она не зажарилась.

– Скажи спасибо, что я ужасен на кухне. Это причина, по которой ты делаешь в своей жизни что-то настолько удивительное. Обложка журнала «Еда и вино», Милли? Невероятно.

Его голос, как всегда, сочится гордостью, но я стараюсь не слишком много думать о статье или награде, которую я только что получила. Мне нужно вернуться на кухню и попрактиковаться, чтобы никто не дышал мне в затылок.

Возможно, это и к лучшему, что помочь Каю слишком сложно. У меня есть другие дела, на которых мне нужно сосредоточиться.

Я забираю у отца лопатку, официально принимая командование на себя.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом, кроме выпечки?

– Конечно. Давай поговорим о Кае.

– Да легко.

– Что случилось прошлой ночью?

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что у тебя ужасный вкус на людей, потому что твой любимый игрок – самый плохой. Он сказал, что не желает знакомиться со мной поближе после того, как я целый день ухаживала за его сыном.

Потом он звонил мне бесчисленное количество раз, но я не стала слушать голосовые сообщения. Я предполагаю, что они были отправлены под давлением моего отца, и я не собираюсь выслушивать его вынужденные извинения.

Достав из холодильника несколько фруктов, я нарезаю их, не спуская глаз с нашей яичницы и одновременно засовывая пару ломтиков хлеба в тостер, снова погружаясь в заботу об отце, как делала это в детстве.

– Он немного усердствует с опекой, – признается отец.

– Это еще мягко сказано.

– И он привык все делать сам. Он практически вырастил своего брата, а он всего на два года старше Исайи.

Стоп. Что?

Мое внимание переключается на отца, но я быстро отвожу взгляд. Он любит Кая, а я в своей мелочности не хочу знать почему.

– Ему приходится нелегко, Миллер. Он единственный родитель Макса и, возможно, лучший питчер, которого я когда-либо видел, не говоря уже о том, что я его тренирую. Жизнь в ГЛБ для отца-одиночки практически невозможна.

Он и не подозревает, каким тяжелым грузом ложатся мне на грудь эти слова. Я носила их с собой годами, прекрасно понимая, от чего он отказался ради меня.

Мой отец тоже играл в Главной лиге до того, как я появилась на свет, но, в отличие от Кая, став родителем-одиночкой, он покинул лигу и поселился в маленьком городке в штате Колорадо. Работал тренером в паршивом колледже с почти нулевым бюджетом. Остался, когда начали поступать более выгодные предложения. Растил меня один. Каждый вечер был дома. Приходил на все школьные мероприятия, на все мои игры в софтбол.

Все это время он был достаточно талантлив, чтобы зарабатывать миллионы долларов, играя в любимую игру. Но вместо этого бросил ее из-за меня.

– Ему нужна твоя помощь, Миллер. Он не знает, как об этом попросить, и я не уверен, что он знает, как это принять, но если и есть кто-то, кто сможет пробиться сквозь эти стены, так это ты.

Я разражаюсь смехом.

– Не уверена, что это тот комплимент, который ты хотел сказать, па.

– Я не хочу, чтобы он бросил играть и раньше времени вышел на пенсию.

Еще один удар. Он не хочет, чтобы Кай пожертвовал своей жизнью ради Макса так, как ему самому пришлось пожертвовать своей жизнью ради меня.

Откашлявшись, я накрываю на стол и подхожу к нему.

– А где мама Макса?

– Понятия не имею. Прошлой осенью, прямо перед плей-офф[36], она появилась из ниоткуда, оставила Макса у Кая, а через пару дней сбежала из города. Не захотела иметь ничего общего со своим ребенком.

– Черт, – выдыхаю я.

– На следующий день он попытался уволиться, – продолжает отец. – Пришел ко мне в офис, рассказал, что произошло, и спросил, какие штрафы ему грозят за досрочное расторжение контракта. Мы были близки к выходу в плей-офф, а он был готов уйти вот так, – он щелкает пальцами. – Без колебаний принял на себя всю эту новую ответственность.

Это заставляет меня испытывать к нему меньшую неприязнь. И это делает его чрезмерно заботливый, но раздражающий стиль воспитания более понятным. У Макса никого не было, и внезапно появился Кай, готовый стать для него всем.

Это напоминает мне о мужчине, который сидит за столом напротив меня.

– Я не могу провести лето с таким человеком, пап. Он невыносимо напряжен. Этот парень понятия не имеет, как нужно расслабляться.

– Он хороший человек, Миллер. У него доброе сердце, он заботится о своей семье. Ему просто нужно напоминать, что иногда он должен заботиться и о себе. И если кто-то и знает, как расслабиться и хорошо провести время, так это ты. Может, он сумеет у тебя это перенять.

– Говоришь, с ним переспать?

– Перенять, Миллер. Я сказал «перенять».

Я хлопаю себя по плечу.

– Моя версия мне нравится больше.

– Милли, – начинает отец, откладывая вилку. – Пожалуйста, ради меня, дай ему еще один шанс. Каю нужна твоя помощь. Возможно, он этого не скажет, может быть, еще не до конца осознает, но ты поможешь ему. Им обоим.

Черт побери. Этот человек, который стольким пожертвовал ради меня, знает, что я не смогу ему отказать.

– Ты хочешь, чтобы я вмешалась в их жизнь, когда он сказал мне, что не хочет ничего обо мне знать?

– Да.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Я подумаю.

На мгновение между нами воцаряется тишина, невысказанные слова повисают в воздухе, прежде чем папа, наконец, нарушает тишину и произносит их вслух.

– Если ты решишь остаться, развлекайся. Заставь его веселиться, позаботься о его сыне, но не забывай, что в конце лета ты уедешь, хорошо? Кай семьянин, он привязан к Максу, и у него есть на то веская причина. Но ты, моя девочка, самый свободный человек из всех, кого я знаю.

– Ты сегодня просто рассыпаешься в комплиментах, правда? – отшучиваюсь я, но он прав. Я всегда ухожу, зная, что, когда я уйду, мне не придется испытывать острую тоску по дому. По крайней мере, ни по кому, кроме отца.

– В каком-то смысле Каю повезло, – продолжает он. – Он не скучает по маме Макса, и Макс не вспомнит ее, когда станет старше. Но ставки намного выше, когда дело касается детей. Позаботься о них, но не обращайся с ними так, чтобы они потом по тебе скучали.

Он о многом просит девушку, которая еще десять минут назад собиралась при первой же возможности уехать из города.

– Папа, это был очень длинный и изощренный способ сказать мне, чтобы я не занималась сексом с твоим питчером.

– Ну, в моем случае это звучало куда поэтичнее, но да, не занимайся с моим питчером сексом.

8
Кай

– Макс! – восклицает Инди, открывая дверь своего нового дома.

– И Кай тоже, – со смехом напоминаю я.

– Да, да. – Она протягивает руки к моему сыну. – И ты тоже.

Макс тянется к Инди, я передаю его ей. Она покрывает поцелуями его щеки, и я прохожу в дом под сладкий смех сына.

– Привет, чувак, – говорит Райан, когда мы находим его на кухне. – Спасибо, что пришел пораньше.

Я пожимаю ему руку и обнимаю за плечи.

– Спасибо, что так рано устроил прием.

– Ну, сейчас сезон только у тебя. Я подумал, что мы должны соответствовать твоему расписанию.

Райан Шэй – капитан чикагской команды НБА[37] «Дьяволы». У нас общий агент, и он был первым спортсменом, которого я встретил в своем новом городе, когда переехал сюда полтора года назад. До этой весны, когда мы с ним оба купили дома за чертой города, мы также жили в одном многоквартирном доме в центре.

Мы приятельствуем с тех пор, как познакомились, но только когда в его жизни появилась Инди, его невеста, мы стали добрыми друзьями. По общему признанию, он вел замкнутую жизнь, не желая никого подпускать слишком близко. Я не знаю, был ли у него вообще настоящий друг кроме его сестры-близняшки, но с тех пор, как они с Инди вместе, он постоянно приглашает в свой новый дом гостей.

И каждое воскресенье вечером они вдвоем устраивают семейные ужины, на которых привечают гостей, включая его сестру-близнеца Стиви и ее жениха Зандерса, перспективного защитника команды НХЛ[38] «Чикаго». Рио, партнер Зандерса по «синей линии»[39], постоянно бывает у них, как и мы с сыном. Другие ребята время от времени приводят с собой кого-нибудь из товарищей по команде, и Исайя присоединяется, если у него нет других планов.

В отличие от моего брата, я всю неделю с нетерпением жду воскресных ужинов, потому что чувствую, что эти люди понимают меня больше, чем кто-либо другой в Чикаго.

Зандерс и Стиви ждут ребенка, а Райан и Инди стараются завести первенца. Они всегда рады видеть Макса, и я не чувствую, что, придя со своим пятнадцатимесячным сыном, порчу им вечеринку, как иногда ощущаю рядом со своими товарищами по команде.

– Привет, Максик, – говорит Райан. Инди обходит кухонный островок, чтобы присоединиться к жениху и дать ему поздороваться с моим сыном.

Они уже несколько месяцев безуспешно пытаются зачать ребенка, так что я рад предоставить им возможность проводить с Максом столько времени, сколько они хотят. Они регулярно предлагают присмотреть за малышом, и Инди – единственная женщина, наедине с которой Макс чувствует себя комфортно.

Ну, она была единственной такой женщиной. До Миллер.

– С кем вы, ребята, играете сегодня вечером? – Райан возвращается к плите.

– С «Цинциннати»[40].

– Без Исайи? – уточняет Инди, прыгая с Максом по кухне. – Я почти уверена, что он все еще с той, в чью постель забрался прошлой ночью. Воскресное утро обычно не для него.

А Шэйи, как правило, не приходят на эти семейные завтраки, если только у меня нет воскресной игры. У них есть какие-то странности с завтраком, и они предпочитают проводить его вдвоем, но сегодня сделали исключение.

– Твой дядя – немножко повеса? – спрашивает Инди моего сына, и тот начинает хихикать. – Да, это так. Он повеса, да?

– Это ты обо мне, Инд?

Я слышу, как закрывается входная дверь.

– Не поверишь, Зи, не всегда речь идет о тебе.

– Попробуй убедить его в этом, – говорит Стиви, положив руку на живот.

– Привет, моя прекрасная, лучезарная лучшая подруга. – Инди обнимает свою будущую невестку, прижимая к бедру моего сына.

– Если под лучезарной ты подразумеваешь постоянно голодную и капризную, то да, я очень лучезарная.

– Самая лучезарная, – уточняет Зандерс, целуя ее в макушку.

После приветствий девочки уводят моего сынишку на задний двор поиграть на свежем воздухе, а я остаюсь с Райаном и Зандерсом на кухне.

– Как дела у Макса? – спрашивает Райан, наливая нам троим по кружке кофе.

– Хорошо. Он крутой. В этом сезоне стал чемпионом по путешествиям и проживанию в гостиничном номере на полставки. С ним легко. Мне повезло.

Я выпиваю половину своей кружки и возвращаю ее Райану за добавкой.

Он приподнимает бровь, снова наполняя ее.

– Мы все любим Макса, но, наверное, это единственный раз, когда ты можешь пожаловаться на то, что ты – родитель-одиночка. Итак, давай послушаем. Кроме того, что ты явно устал.

Он возвращает мне кофе.

– Пожалуйста, не проси меня жаловаться именно тебе, когда вы с Инди так стараетесь стать родителями.

– Кай, у каждого из нас свои проблемы. То, что мы разбираемся со своими проблемами, не значит, что я не могу послушать о твоих. Кроме того, нам весело пробовать.

Поколебавшись, я смотрю на них обоих. Кажется странным жаловаться на человека, которого любишь больше, чем, по твоим представлениям, способно любить твое сердце. Макс – лучшее, что когда-либо со мной случалось, но быть отцом-одиночкой – по-прежнему самая тяжелая работа в моей жизни.

– Он помочился на меня на днях, – признаюсь я. – Я имею в виду, прямо на меня. Моча стекала по моей рубашке, пока я пытался его переодеть. Я почти уверен, что она попала на потолок и забрызгала стены.

– Господи. – Глаза Зандерса расширяются.

– Погоди, Зи. Возможно, ты захочешь пересмотреть свое желание стать отцом мальчика.

– Тебе следует пересмотреть свое желание насчет мальчика, – подхватывает Райан. – Ну зачем нам это надо – чтобы вокруг бегал еще один такой же, как ты.

– Я тоже люблю тебя, брат, – улыбаясь, добавляет Зандерс и показывает средний палец.

– По крайней мере, он симпатичный, – замечает Райан, глядя в окно на моего сына, который играет с его невестой и сестрой. – Это как бы компенсирует то, что он писает в воздух.

– Он чертовски симпатичный, но у этого парня отвратительный вкус к развлечениям. Его последнее увлечение – это шоу о танцевальной вечеринке с фруктовыми салатами. Как будто у фруктов и овощей есть глаза и рты, но они не разговаривают, а просто танцуют под зажигательную музыку. Клянусь богом, тот, кто это придумал, в то время был нетрезв. Всякий раз, когда это показывают по телевизору, мне кажется, что я нахожусь в лихорадочном сне.

Лицо Зандерса искажается от ужаса.

– Я пытался выключить телевизор, а он орал как резаный, пока я его снова не включил. Редиска танцевала тверк.

– Как редиска танцует тверк? – интересуется Зандерс, поднося кружку к губам.

– Не знаю, чувак. Ни хрена я не знаю. – Я качаю головой. – А на прошлой неделе мне пришлось отслеживать, сколько раз он покакал. Мне буквально пришлось это записать. Каждое утро первое, о чем я думал, были какашки этого парня, потому что он не какал уже пару дней.

Легкая улыбка появляется на губах Райана, но он пытается скрыть ее за своей кружкой с кофе; все это время Зандерс смотрит на меня так, словно я сообщил ему, что кто-то пнул его собаку.

– И режим сна. Этот дневной сон – самое священное время дня. Если кто-то из моих товарищей по команде попытается нарушить его режим сна, я на них сорвусь. Я имею в виду, использую их яйца в качестве боксерской груши. Он чувствует себя несчастным, если не выспится как следует, и это единственные моменты в течение дня, когда я могу побыть в одиночестве и не чувствовать себя виноватым.

– Ты чувствуешь себя виноватым? – уточняет Зандерс.

– Постоянно. – Я делаю глубокий выдох. – Постоянно, черт возьми. Если я не с ним, я чувствую себя виноватым из-за того, что меня нет рядом, но если я провожу с ним весь день, не имея ни минуты для себя, я чувствую вину, потому что хочу побыть наедине с собой. И беспокойство. Я так боюсь, что с ним что-то случится, когда меня не будет рядом, или что-то случится со мной, и он останется совсем один.

Зандерс забирает у меня кружку и добавляет мне в кофе изрядную порцию «Бейлиса».

– Что ты делаешь? У меня сегодня вечером игра.

– Ты сегодня в буллпене[41], и тебе это необходимо, – говорит он, добавляя немного ликера в свою кружку и в кружку своего будущего шурина.

Райан толкает меня локтем в плечо.

– Ты же знаешь, мы с Инди всегда готовы помочь. Когда бы тебе ни понадобился перерыв. У тебя есть мы.

– Я бы не хотел, чтобы у меня был перерыв. У меня и так случился перерыв в первые шесть месяцев его жизни.

– Господи, Кай, – выдыхает Райан. – Ты не можешь казнить себя за это. Ты даже не подозревал о его существовании. В твоей жизни нет равновесия. «Папа» – это всего лишь один из твоих титулов.

– А другой – «стартовый питчер». Я делю свое время между бейсболом и сыном, и когда я сосредоточен на одном, я постоянно чувствую себя виноватым из-за того, что не уделяю все свое внимание другому.

Черт. Это же настоящий словесный понос. Я стараюсь не жаловаться, потому что мне не на что жаловаться. Макс – величайшая часть моей жизни, но я не буду врать и говорить, что не устал. Я устал постоянно беспокоиться, устал думать, что все порчу.

– Знаешь, – начинает Райан с легким смешком, – на долю секунды, когда я впервые познакомил тебя с Инди, я так испугался, что ты ей понравишься. Раньше ты был очень похож на нее. Просто лучик гребаного солнца. Я и не подозревал, что через полгода ты станешь таким же ворчуном, каким был я.

– Я не ворчун, – заявляю я тоном, который звучит чертовски сварливо. – Я измотан. В прошлом году, в начале межсезонья, я стал отцом-одиночкой. Я справлялся с этим, когда бейсбол не был проблемой, но сейчас… Если бы я только мог уйти пораньше на пенсию…

– Нет.

– Закрой свой рот, – добавляет Зандерс.

– Ты не уйдешь раньше времени на пенсию, – продолжает Райан. – Для своего возраста ты на удивление на высоте. Не вздумай отказываться от работы. Тебе просто нужно понять, как просить о помощи, и научиться ее принимать. Как дела с Троем?

Я отвожу взгляд.

– Я его уволил.

Он замирает на мгновение, а потом разражается смехом.

– Конечно, черт возьми, ты это сделал. – Открыв выходящее на задний двор кухонное окно, он кричит: – Блу! Кай уволил няню!

Я слышу, как она торопливо заходит в дом.

– Это было до или после среды?

– Кажется, в четверг. А что?

– Черт побери!

Райан хихикает.

– Моя тебе благодарность.

– Что я пропустил?

– Мы с Инди поспорили, когда ты его уволишь. У меня было предчувствие, что это произойдет на этой неделе. Она сделала ставку на первую половину недели, а я – на вторую.

– Ты делаешь ставки на уход за Максом? Ну ты даешь!

Стиви заходит следом за Инди, держа руки Макса над его головой, чтобы помочь ему идти.

– Что получает победитель?

– Блу должна мне минет. – Райан снова улыбается в свой кофе.

– Отвратительно, – морщится Стиви.

Инди перекидывает волосы через плечо.

– Хорошо я тебя подколола! Ты даже не подозреваешь, что мне нравится делать ему минет.

– Да, я даже не подозревала. Я бы ни за что об этом не догадалась, а?

Райан обходит кухонный островок, чтобы забрать Макса. Они с Инди души в нем не чают. Зандерс присоединяется к Стиви, помогая накрывать на стол, при этом он время от времени не так уж незаметно ее поглаживает.

Несмотря на то, что я чувствую связь с этими ребятами и мы все, профессиональные спортсмены, остепенились, у них обоих есть партнеры, на которых они могут положиться. Есть кто-то, кто поможет облегчить бремя. К счастью, они никогда не поймут, что значит преодолевать трудности в одиночку. Но, может быть, хуже всего то, что когда мы с Максом переживаем хорошие моменты, у нас нет никого, с кем можно было бы эти моменты разделить. Никто, кроме меня, не слышал, как Макс сказал свое первое слово. Никто, кроме меня, не видел, как он впервые пополз.

И сейчас, наблюдая за четырьмя своими друзьями, я чувствую себя одиноким как никогда.

Так продолжается до тех пор, пока в дверь не врывается еще один одинокий парень из компании.

– А вот и я! – Рио ДеЛука, товарищ Зандерса по команде, влетает в дом со своим включенным на полную мощность бумбоксом и торжественно замирает. – Что я пропустил?

– Кай уволил очередную няню, – сообщает Райан и подбрасывает моего ребенка в воздух, заставляя его рассмеяться.

– Ну что ж, самое время. Прошло сколько, две недели с тех пор, как его наняли?

– Четыре.

– Рекорд для тебя, Кай?

В самом деле? Вау, я не уверен.

– Я уже нанял другую няню. Она присматривала за Максом в Майами.

К счастью, я не упоминаю, что она тоже уволилась, но моя склонность поспешно увольнять всех и каждого и так быстро стала для всех любимой шуткой.

– Она? – уточняет Стиви.

– Она.

Рио выключает свой бумбокс.

– Кто – она? Она замужем?

Замужем? Я понятия не имею, замужем ли Миллер. Я узнал, что она не живет в каком-то определенном месте, поэтому не могу представить, как она могла бы наладить отношения, но, возможно, ее партнер такой же кочевник, как и она.

– На самом деле я не знаю.

– Допустим, гипотетически, она одинока. И очень доступна, – продолжает Рио. – Я бы ей понравился?

– Нет.

– Божечки, Кай. А еще быстрее в следующий раз сможешь ответить?

– Я имею в виду, я не знаю. Она дочь моего тренера, так что, думаю, будет лучше, если никто в моем окружении, – я обвожу взглядом комнату, – не будет пытаться это выяснить.

– Дочь тренера, Кай? – На лице Инди понимающая улыбка. – Интересно. Мне нравится эта сюжетная линия.

– В этом нет ничего интересного, безнадежный ты романтик.

– Полный надежд, – поправляет она, указывая на Райана. – Новый термин – «романтик, полный надежд».

– Ну что же, какой бы сценарий насчет меня и новой няни ты сейчас ни придумала, позволь мне его опровергнуть. Монти нанял ее без моего ведома, и я не смог ему отказать.

– Чушь собачья, – рявкает Райан. – Ты никогда не пошел бы на компромисс только потому, что хочешь угодить своему тренеру, когда дело касается Макса. Да она тебе нравится!

– Нет, не нравится. Я ее терпеть не могу, но в любом случае это не имеет значения, потому что она уже ушла.

В доме снова воцаряется тишина.

– Что, черт возьми, с тобой такое? – спрашивает Райан, нарушая тишину. – У тебя сегодня игра. Что ты собираешься делать с Максом?

Я многозначительно приподнимаю бровь, глядя на него и его невесту.

– О нет. Не смотри на нас так, – машет мне руками Инди. – Мы любим Макса, но не поддерживаем тебя. Что с ней не так? Тебе не понравилось, как она дышит? Она оказалась чересчур милой? Тебе не нравится ее любимый цвет?

– Максу она и так слишком понравилась.

А еще она чертовски соблазнительна, чтобы быть приклеенной ко мне на все лето, но эту часть я опускаю.

Инди непонимающе моргает.

– Это же нелепо. Тебе нужно позвонить ей и вернуть.

Я уже это сделал. Сразу после того, как она ушла. У меня не было возможности объяснить, что она слишком хорошо справлялась с моим сыном. Но даже если бы она дала мне такую возможность, насколько жалким я бы выглядел, признав, что причина моего к ней отношения в том, что Макс чувствует себя с ней настолько комфортно, что это заставляет меня нервничать. В тот единственный день, что провела с ним Миллер, он был доволен больше, чем в результате усилий любой другой няни, и я все испортил, потому что боюсь. Боюсь, что она будет рядом, но еще больше боюсь, что она уйдет.

– Я пытался, – признаюсь я. – Раз пятнадцать, но она меня игнорирует.

– О, ты с ней точно переспишь, – смеется Зандерс. – Секс с ненавистью или примирительный секс. Одно из двух.

– Нет, я не такой.

– Нет, он не такой, – добавляет Рио. – Потому что, если Кай кого-нибудь встретит, я останусь единственным одиночкой, а я отказываюсь быть единственным старым, грустным и одиноким среди вас. Ну, кроме Исайи, но он не в счет. Ему нравится одиночество.

– Рио, – воркует Инди. – Ты еще маленький, но когда вырастешь, сможешь переехать к нам жить, и мы будем о тебе заботиться. Райан будет готовить тебе завтраки, а ты сможешь стать нашим платоническим третьим колесом.

– Я не собираюсь готовить ему завтрак, – перебивает Райан.

– И я ни для кого не третье колесо. И даже не вздумай дразнить меня тем, что я буду жить с Райаном Шэем, Инд. Это очень быстро превратится в ситуацию с двумя колесами, и ты не будешь ни одним из двух!

Райан тихонько смеется.

– Ладно, давайте поедим. Мне пора домой. Я надеюсь, что Монти сможет убедить Миллер дать мне еще один шанс перед моей сегодняшней игрой.

– Ее зовут Миллер? – подхватывает Стиви, присаживаясь за стол, вытягивая ноги и поглаживая живот. – Звучит мило.

Она и в самом деле милая. Как торнадо. Или стая голодных львов. Очень милая.

– Боже мой, – Рио упрекает меня за молчание. – Он даже не пытался это отрицать! Я останусь единственным холостяком. Мне придется переехать в дом моего лучшего друга и состариться с чертовым Райаном Шэем.

– Не похоже, чтобы это тебя сильно расстраивало. – Зандерс готовит блюдо для Стиви, пока мы все занимаем свои места.

Рио пожимает плечами.

– А я этого и не говорю.

Все собираются за столом, и я, прежде чем занять свое место, достаю стульчик для кормления, который держу здесь для Макса. Мои друзья по очереди кормят моего сына или развлекают его. Голубые глазенки Макса сияют, он хохочет и улыбается группе профессиональных спортсменов, которые строят ему глупые рожицы.

И хотя, да, иногда я чувствую себя чертовски одиноким рядом с этими людьми, я не могу быть более благодарен им за то, что они приняли меня в свою компанию и предоставили мне место в Чикаго, где я чувствую себя как дома.

9
Кай

Без пяти три ко мне подъезжает темно-зеленый «Мерседес Спринтер». Помимо того, что я уже знаю, кто это, потому что охране на въезде пришлось позвонить мне, чтобы пропустить машину, этот фургон буквально кричит о том, что он принадлежит Миллер.

Как и то, что из динамиков несется громкая музыка и машина едет, на мой взгляд, слишком быстро. Чертов туристический фургон. Держу пари, что сама кочевница в нем же и живет.

Когда мне позвонили и сказали, что она здесь, я был удивлен, но благодарен, что она вернулась.

Миллер паркуется, выпрыгивает с водительского места и обходит машину спереди.

– Что это, черт возьми, такое? – спрашиваю я, скрестив руки на груди и прислонившись к стойке крыльца.

– Эта старушка? – она с гордостью похлопывает автомобиль по капоту. – Мой фургон.

– Твой фургон.

– Ага. Иногда я в нем и живу.

– Ясное дело.

Она повторяет мою позу, облокачиваясь на машину и скрестив руки на груди, и на ее губах появляется легкая улыбка. Я уверен, что ей доставляет удовольствие осознавать, что она может вывести меня из себя такой простой вещью, как отсутствие постоянного места жительства, но я действительно понятия не имею, как можно жить настолько одиноко.

Загорелая, покрытая татуировками рука Миллер блестит под лучами раннего июльского солнца, световые блики отражаются от ее кольца-перегородки в носу. Новой няне Макса еще предстоит разобраться с концепцией настоящей одежды, потому что, опять же, вместо бюстгальтера она носит какой-то кусок ткани без бретелек, почти как купальник. Он тонкий и едва заметный, но ржаво-оранжевый цвет хорошо смотрится с джинсовым комбинезоном.

– Снова комбинезончик, да?

Комбинезон на ней другой, на этот раз – мешковатый и длинный, закрывающий бедра, о которых я так часто мечтаю.

– Он легкий.

– Знаешь, кто еще носит комбинезончики? – Я показываю на радионяню в руке, где виден спящий Макс.

– Заткнись, – посмеивается она.

– Серьезно, мне кажется, что, когда тебе нужно его снять, он становится изрядной занозой в заднице.

– Так ты подумываешь о том, чтобы снять его с меня?

– Нет…

– По крайней мере, для начала впусти меня внутрь, папочка-бейсболист. На нас люди смотрят.

Продолжая подпирать плечом стойку крыльца, я не могу сдержать появляющуюся на моих губах легкую улыбку. Я благодарен за то, что она продолжает подшучивать надо мной после того, что произошло тем вечером.

Миллер поднимается по ведущим на крыльцо ступенькам, обходит меня и направляется к входной двери, но я мягко хватаю ее за запястье, чтобы остановить, и тяну назад, пока ее грудь не упирается в мою.

Мой тон – низкий и искренний.

– Прости. За тот вечер.

Ее взгляд всего лишь на долю секунды опускается к моим губам, но я улавливаю его. Особенно я замечаю, как она облизывает свои губы, посмотрев на мои.

– И?..

– И спасибо, что вернулась. Я ценю то, что ты делаешь для нас. Для меня…

– И?..

– И… Максу с тобой хорошо.

– И?..

Какого черта?

– И… Я не знаю, что еще ты хочешь от меня услышать, но я прошу прощения за то, что чрезмерно его опекаю. Просто он – все, что у меня есть.

Миллер опускает напряженные плечи.

– Помнишь, как ты схватил меня за грудь?

– Так. – Обойдя ее, я берусь за дверную ручку, чтобы впустить Миллер внутрь. – Вот и поговорили.

Она кладет свою руку на мою, останавливая меня, и ее тон становится серьезным.

– Это твой единственный промах, Родез. Отнесись ко мне так, будто мое присутствие снова омрачает твое лето, – и я выйду за эту дверь и никогда не вернусь.

На моих губах появляется легкая улыбка.

– Есть, мэм.

– Не улыбайся. Ты слишком старый, чтобы улыбаться. У тебя наверняка появятся морщины, если улыбнешься еще хоть раз.

Я только качаю головой, и ее улыбка становится шире, когда я открываю перед ней дверь своего дома.

Она заходит первой, а я, стоя сзади, наблюдаю, как она впервые осматривает мое жилище. Я купил этот дом несколько месяцев назад, так что по углам все еще стоят какие-то коробки, но в целом мы переехали. Дом приличных размеров. Идеально подходит для нас с Максом. Я не уверен, что Чикаго станет для нас местом постоянного проживания, но мне нравится идея выбрать место и пустить корни. Особенно теперь, когда у меня есть сын. Когда только он подрастет и пойдет в школу, я не планирую его перевозить.

Боже, эта мысль угнетает. Ему всего пятнадцать месяцев, а я уже чувствую, что теряю слишком много времени. Что я буду делать, когда он станет слишком взрослым, чтобы путешествовать с командой? Когда он пойдет в школу? Оставить его в Чикаго, пока я буду ездить по работе, и нанять кого-нибудь для его воспитания?

Я хочу быть вовлеченным. Хочу быть хорошим отцом. Мне хочется, чтобы семья окружала его безусловной любовью. Последнее, чего я хочу, – это чтобы он в слишком юном возрасте чувствовал груз слишком большой ответственности, как довелось почувствовать мне.

Я хотел бы, чтобы его жизнь была легкой. По крайней мере, в разумных пределах. Я мечтаю о том, чтобы он научился усердно работать и зарабатывать на жизнь. Но есть и более важные вещи, например, найти способ добраться до школы, когда живешь на другом конце города, выяснить, где ты будешь есть в следующий раз, или подделать подпись отца на документах, потому что ты не хочешь, чтобы кто-то узнал, что вы с младшим братом живете одни. Да, мой ребенок никогда не узнает, каково это.

Обойдя Миллер, я становлюсь с ней лицом к лицу в прихожей.

– Комната Макса дальше по коридору. Можешь осмотреться сама, как только он проснется, а основная часть дома – в этой стороне. – Засунув руки в карманы, я киваю в противоположную сторону. – Пойдем.

– Боже, – стонет она, запрокидывая голову. – Не могу дождаться, когда услышу, как ты скажешь это в спальне.

Господи.

Я не знаю, с чего начать, чтобы понять, как работает мозг этой женщины, как она устанавливает эти ассоциации. Ей нравится нарушать мое равновесие, выводить меня из себя. Но это мой дом. Я здесь главный, и я устал от того, что эта двадцатипятилетняя женщина заставляет меня чувствовать себя мальчишкой-подростком, не способным ответить симпатичной девушке, выдающей самые идиотские высказывания.

Вместо того чтобы отступить или по обыкновению покачать головой, я делаю шаг к ней навстречу, вторгаясь в ее пространство, наклоняюсь и тихо, но внятно произношу:

– Если в постели ты такой же никудышный слушатель, как и в реальной жизни, Миллер, я могу пообещать, что никогда не разрешу тебе войти.

Красивые губки приоткрываются, широко распахиваются нефритовые глаза.

– Так-то, Монтгомери. В эту игру можно играть и вдвоем. А теперь пошли. – Я снова киваю в сторону другой части дома.

Она поджимает губы, сдерживая улыбку.

– Продолжай в том же духе, Кай, и я забуду о «бейсболисте» и буду называть тебя просто «папочкой».

У меня вырывается смешок, и на губах у Миллер появляется зеркальная улыбка.

Она стоит всего в нескольких дюймах от меня, скользя взглядом по моему лицу. Ее взгляд кажется слегка сексуальным, но в большей степени удовлетворенным. Как будто она гордится собой за то, что заставила меня рассмеяться.

– Спасибо, что поможешь мне с ним сегодня, – добавляю я, спеша выразить ей свою признательность за то, что она вернулась, прежде чем она преодолеет разделяющие нас два дюйма.

Она кивает и следует за мной, а я веду ее через другую часть дома. Спальня Макса находится в самом дальнем углу, это сделано специально в надежде, что он сможет заснуть, несмотря на шум, который может происходить в основной части.

– Моя комната дальше по коридору, как и комната для гостей. Гостиная. Столовая, – продолжаю я, перечисляя открытые пространства, мимо которых мы проходим. Свернув за угол, мы выходим из главной гостиной. – Вот кухня, а если пройти сюда, увидишь…

Я замираю на месте, больше не слыша шлепанья сандалий Миллер по паркету. Она стоит спиной ко мне, не сводя глаз с кухни.

– Это твоя кухня? – спрашивает она.

– Да.

– Кай, это потрясающе.

Правда? Думаю, да, благодаря столешницам для разделки мяса и совершенно новой бытовой технике. Здесь много места для хранения, белые шкафы и черная отделка. Но я никогда не придавал этому всему особого значения, потому что, скажем так, я никогда этим не пользовался.

– Это выбирал подрядчик, но ничего, годится.

– Годится? – с хриплым смешком переспрашивает она. – Да это кухня моей мечты. Это конвекционная духовка?

– Понятия не имею.

Она проходит вперед, решив осмотреть помещение, ее руки шарят по электрическим кнопкам.

– Так и есть.

Миллер продолжает открывать шкафы и выдвижные ящики. Эта женщина не поймет, что такое граница, даже если споткнется и упадет прямо на нее.

Заглянув в холодильник, она обнаруживает, что ни на одной полке почти ничего нет. Здесь до неприличия пусто, но я только что вернулся из поездки, так что спишу это на нехватку продуктов после дороги и не буду обращать внимания на то, что я был слишком измучен, чтобы заказать доставку, не говоря уже о том, чтобы сходить самому в магазин.

– Кай Родез, – выдыхает Миллер, – это у тебя пиво в холодильнике?

– Оно все еще будет там, когда я вернусь домой, или мне рассчитывать на то, что ты его выпьешь?

Миллер бросает взгляд на плиту, чтобы посмотреть, который час.

– Скорее всего, оно будет там. Уже больше трех. Я не привыкла пить так поздно. – Она закрывает холодильник и облокачивается на столешницу рядом с ним. – Ты не будешь возражать, если я на вечер займу твою кухню?

Я пожимаю плечами.

– Давай. Просто постарайся не спалить дом дотла. И мне, э-э-э… явно не из чего готовить.

– Я не буду готовить, я закажу доставку. И тебе тоже что-нибудь закажу.

После того, как я обошелся с ней минувшим вечером, я думал, что мне придется ползать на четвереньках, чтобы заставить ее снова присмотреть за моим сыном, но она на удивление… любезна. Что, черт возьми, сказал ей Монти?

– Я имею в виду, что тебе, разумеется, придется это оплатить, – продолжает она.

– Разумеется, – усмехаюсь я. – Я буду за это признателен. У меня не было времени. В этом ящике – карта экстренной помощи, которой ты можешь воспользоваться. – Я указываю на маленький ящичек у ее бедра. – А также все нужные номера телефонов. Телефон педиатра Макса, местной больницы, номер моего приятеля Райана, если тебе понадобится помощь. Он живет в десяти минутах отсюда. Я уже рассказывал о вечернем распорядке Макса. Сейчас он ест обычную пищу, как тогда, когда ты присматривала за ним в предыдущий раз, но если он будет доставлять какие-либо неудобства, когда будешь его укладывать, можешь дать ему бутылочку. Я ее уже приготовил. Просто добавь воды.

– Такой организованный папочка-бейсболист. Держу пари, ты один из тех, кто знает, где лежит свидетельство о рождении, не так ли?

– А ты – нет? Миллер, тебе определенно следует знать, где лежит свидетельство.

Эта женщина, которая будет отвечать за моего ребенка в течение следующих двух месяцев, не в состоянии найти даже один чрезвычайно важный листок бумаги.

Максу она нравится. И она – дочь Монти.

– Мне нужно, чтобы ты сказала мне что-нибудь ободряющее прямо сейчас, потому что я собираюсь оставить человека в твоих руках, а я тебе не очень-то доверяю.

– Со мной весело.

Я чувствую, как у меня приподнимается уголок рта.

– И это должно обнадежить?

– А еще я очень хороша в покере.

– Что ж, к счастью, у моего пятнадцатимесячного сына не так уж много денег.

Она кладет ладони на столешницу.

– И я неплохо смотрюсь на твоей кухне.

Я пытаюсь сдержаться, но, черт возьми, мне нравится препираться с этой женщиной.

– Это точно.

Тут нет никаких сомнений. Миллер чертовски хорошо смотрится на моей кухне, когда я позволяю себе смотреть на нее.

– А твой парень знает, какая ты кокетка?

– Да ладно, Кай. Ты выше этого. Будь откровенен. Спроси меня, не замужем ли я. – На ее губах появляется лукавая улыбка, которая говорит о том, что ей нравится флиртовать со мной так же, как и мне – с ней.

В Миллер что-то есть, что-то настолько яростное в ее характере, что я нутром чую: верность – ее вторая натура. Так что нет, она не флиртовала бы со мной, если бы у нее был парень.

– И спрашивать не стоит. У меня уже есть ответ.

– О, в самом деле? И каков же он?

Я скучаю по раскрепощению и флирту с красивой женщиной, по воспоминаниям о том, какой легкой была жизнь раньше, а Миллер позволяет мне довольно просто вообразить, что у меня все еще есть свобода быть тем мужчиной.

Но я, черт возьми, не могу. Один парень в соседней комнате напоминает мне об этом.

Я прочищаю горло, не отвечая на ее вопрос.

– Позвони охране у главного входа, когда привезут продукты. Они придут и принесут их.

Она оглядывает комнату.

– Здесь шикарно, папочка-бейсболист.

– Здесь безопасно.

– Рада знать, что мне не нужно беспокоиться о том, что внутрь может проникнуть что-то опасное.

Может, ей и не стоит беспокоиться, но мне стоит. Потому что, когда Миллер Монтгомери, дочь моего тренера, стоит у меня на кухне в таком виде, я боюсь, что в эту самую кухню уже проникло что-то очень опасное.

Черт подери, хуже всего – эти сиденья.

До того, как я подписал в прошлом году контракт, мне следовало внести поправку о том, что в буллпене нужны более удобные кресла. Восемь с половиной иннингов, а у меня затекла задница, пока я жду и наблюдаю, как моя команда выигрывает домашнюю игру.

Исайя играет на пределе своих возможностей. Его защита надежна. В четвертом иннинге он реализовал два броска, а в седьмом – еще один, увеличив преимущество «Воинов» до комфортного. Я собирался пригласить его после игры выпить по банке пива, которые, может быть, еще остались в моем холодильнике, а может, и нет, но учитывая, как хорошо он справляется, мистер Популярность вот-вот привлечет к себе много внимания, от которого ему не захочется отказываться.

Не то чтобы я не был командным игроком, но я ненавижу дни, проведенные в буллпене. Кроме тех сорока подач, которые я сделал, чтобы размять руки и оставаться активным в перерывах между стартами на этой неделе, я здесь ничего не делаю, только наблюдаю.

На протяжении всей игры мы сидим далеко от фол-линии, в то время как я мог бы сидеть дома и проводить время с сыном. Вот тут-то мне и становится тяжело. Когда я начинаю играть, я могу оправдать свое отсутствие, но в такие вечера, как этот, я бы хотел, чтобы Макс тоже был здесь.

Держа в руках кепку, я рассеянно вожу большим пальцем по фотографии Макса. Это вошло у меня в привычку, но также служит хорошим напоминанием о том, что, когда работы становится слишком много, ничто из этого на самом деле не имеет значения. Важен только он.

Я люблю эту игру, правда, люблю, но своего сына люблю гораздо больше, и я не понимаю, как мне найти этот баланс.

Возможно, если бы его мама не бросила его вот так, я бы справлялся со всем этим куда лучше. Возможно, я был бы более сдержанным. Но бо́льшую часть времени я чувствую, что мне нужно компенсировать ее отсутствие, быть родителем за двоих и просто надеяться, что Макс не заметит пробелов.

– Эйс. – Один из наших запасных питчеров хлопает меня по спине. – Мне нравится, когда я не работаю. Как думаешь, сможешь отыграть еще восемь иннингов в следующем старте?

Посмеиваясь, я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Постараюсь изо всех сил.

Присаживаясь рядом со мной, он предлагает мне немного перекусить, но я отказываюсь, продолжая грызть свои семечки.

– Твой брат будет невыносим после сегодняшнего вечера.

– Боже, – выдыхаю я. – Кому ты это рассказываешь?

И как по команде, после игры в тренировочный зал под громкую музыку вваливается мой младший брат, как высокомерный ублюдок, которым он и является.

Под музыку Исайя медленно расстегивает свою форму, футболка с девятнадцатым номером падает на его все еще обутые в шиповки ноги.

– А вот и я, малыш!

Лежа на тренировочном столе, где мне разминают плечо, я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Но довольно сложно сдерживаться, когда весь зал на его стороне, и все подбадривают моего брата, пока он раздевается под музыку, радуясь нашей победе и своей личной игре.

– Родез, сегодня вечером ты у меня на столе, – говорит Кеннеди, одна из тренеров. – Я тебя разминаю.

Исайя замирает посреди своего танца, его глаза расширяются от возбуждения, потому что он обожает Кеннеди.

– Кенни… ты серьезно? – Он следует за ней к ее столику, словно влюбленный щенок.

– Да. Раздевайся и запрыгивай.

Внимание моего брата переключается на меня, его рот приоткрыт, но в то же время он улыбается. Кеннеди редко вызывается поработать с Исайей, потому что этот парень может быть настоящей занозой в заднице.

Посмотрев на меня, он указывает на нее, затем на себя, как будто она понятия не имеет, насколько он одержим ею.

Я не могу удержаться от смеха, глядя на него, но тут большой палец моего врача касается моего плечевого сустава и стирает улыбку с моего лица.

– Это часть моей награды за хорошую игру? – интересуется Исайя у Кеннеди, раздеваясь догола, при этом его стаканчик со стуком падает на пол. – А точнее, какой массаж меня ждет?

– Господи, Родез. – Кеннеди торопливо отворачивается, прикрывая глаза. – Не снимай свои чертовы компрессионные шорты. Это не тот массаж. – Она украдкой смотрит на меня. – Эйс, что, черт возьми, не так с твоим братом?

– Хотел бы я знать, Кен.

Исайя обеими руками быстро прикрывает член, стоя с голой задницей рядом с массажным столом Кеннеди.

– Ну, ты сказала раздеться, я и загорелся.

Я показываю на то, что он прикрывает.

– Понятно.

Весь зал взрывается от смеха. Исайя натягивает шорты и запрыгивает на стол животом вниз, подставляя икры.

– Я просто подумал, – продолжает он. – Наконец-то моя Кенни поймет, что я ей подхожу. После стольких лет и всего этого напряжения потребовался всего-то двойной хоумран[42], чтобы открыть ей глаза.

В голосе Кеннеди звучит безразличие.

– Ну какое там напряжение.

Исайя ухмыляется, оглядываясь на нее через плечо.

– Детка, напряжение есть. Его ножом можно резать. Когда-нибудь ты это поймешь, Кенни. Тебе нужен настоящий мужчина, а я – настоящий мужчина.

Локоть Кеннеди врезается в правую икру Исайи.

– Ох, черт возьми! – кричит он, впиваясь зубами в мягкий стол, чтобы заглушить звук. Он издает сдавленный стон, его голос срывается.

– Кенни! Кенни!

– Вот так-то, малыш. Скажи это как настоящий мужчина.

Вся комната бьется в истерике, а мой эгоистичный братишка вжимается в стол, извиваясь, чтобы отодвинуться от нее.

– Тебе нравится причинять мне боль? – спрашивает он, садясь и отползая подальше. – Ты и не подозреваешь, как я люблю боль. В постели меня даже можно назвать мазохистом.

Кеннеди изо всех сил старается сдержать улыбку. Они проработали вместе три года, и мой братец изо всех сил старался затащить ее в постель. У него ничего не вышло. Впрочем, раньше девушка носила бриллиант на безымянном пальце левой руки, а в этом сезоне его нет, так что кто знает, может быть, это придает ему решимости.

– Если тебе так нравится испытывать боль, ложись обратно на стол. – Она похлопывает по подушке.

– Кенни, у тебя был тяжелый день. Я в порядке. Не хочу, чтобы ты слишком много работала.

– Слабак. – Она смеется, качает головой и уходит.

Я разговариваю с братом, а мой врач продолжает удерживать меня за руку.

– Когда-нибудь ты ее доведешь.

– Не-а, – говорит Исайя, его голос становится громче, когда он подходит к моему столу и смотрит на меня сверху вниз. – Она в меня влюблена. Она об этом даже не подозревает, но это так. И совершенно очевидно, что я влюблен в нее.

– Очевидно. Раз уж ты каждую ночь затаскиваешь в свою постель новую девушку, останавливаясь в тех же отелях, что и она.

Исайя пожимает плечами.

– У нас взаимопонимание. – Я усмехаюсь. – Удивлен, что ты остался на физиопроцедуры. Я-то думал, ты помчишься домой, чтобы забрать Макса подальше от горячей нянюшки, – продолжает брат.

– Да, я пытаюсь ослабить хватку по просьбе Миллер.

– Мы теперь исполняем просьбы Миллер? Интересно.

– Думаю, она не так уж плоха.

Брови Исайи взлетают вверх, на губах появляется озорная ухмылка.

– Не так уж плоха, а? Кто ты такой и где мой несносный старший братец?

Я показываю ему свободной рукой средний палец.

– Знаешь, я тут подумал, может, мне стоит зайти сегодня вечером. Убедиться, что с Миллер все в порядке. Если ей не нравится твой дом, она может пожить у меня.

Мимо, качая головой, проходит Кеннеди.

– По дружбе, – быстро добавляет Исайя, чтобы она услышала. – Как друг, Кенни!

– Ты идиот, и она не останется в моем доме.

– Но няни Макса всегда жили в твоем доме.

– У других нянь Макса не было отца, у которого они могли ночевать и который живет в тридцати минутах езды.

Они также не были похожи на Миллер, не говорили как Миллер и не вызывали у меня желания флиртовать с ними в ответ каждый раз, когда они открывали чертовы рты. Кроме того, от них не было дополнительной нагрузки на мою руку, когда я принимаю душ, потому что в моих чертовых дневных мечтаниях постоянно мелькают ее полные бедра и зеленые глаза.

10
Миллер

При звуке открывающейся входной двери я подпрыгиваю и со звяканьем роняю в металлическую миску венчик.

Я потеряла счет времени. Очевидно, я провела на кухне несколько часов с тех пор, как уложила Макса спать, но время пролетело незаметно, и я заблудилась где-то между маслом, сахаром и мукой. Кухня Кая – настоящая катастрофа. Я твердо намеревалась прибраться к тому времени, как он вернется домой, но, черт возьми, теперь это у меня точно не выйдет. Я наблюдаю на мониторе, как он проверяет, спит ли его сын, потом выходит из спальни и направляется прямо ко мне.

Интересно, насколько он разозлится. Бьюсь об заклад, он покраснеет, нахмурит брови и вытаращит ледяные глаза. Обожаю расстроенного Кая, и мне, кажется, отлично удается выводить его из себя.

Но я бы наслаждалась этим моментом гораздо больше, если бы сама не была так расстроена.

Ничего не выходит. Сегодня вечером я попробовала четыре новых рецепта, и все они оказались безнадежно неудачными. Продукты, которые я заказала? Их больше нет, кроме тех, что я купила, чтобы пополнить недостающие запасы в кладовой и холодильнике Кая. Даже сногсшибательная кухня, укомплектованная по последнему слову техники, не в состоянии раскрыть мой творческий потенциал. Моя последняя надежда – это чизкейк с кремом-фреш[43], над которым я работаю, но даже он выглядит уныло.

– Что, черт возьми, случилось? – В голосе Кая слышится паника.

Повернувшись, я пытаюсь хотя бы немного отряхнуть фартук от муки, но тщетно. Я вся в муке.

– Как прошла твоя игра?

– Все в порядке. – Кай не смотрит мне в глаза, его внимание продолжает блуждать по кухне, в которой царит настоящий разгром.

Долгий выдох, который я издаю, отбрасывает прядь волос с моих глаз, но она тут же снова падает мне на лицо.

– Я плохо справляюсь со своей работой.

Он перестает растерянно оглядывать меня и кухню, его лицо смягчается.

– Ну, мой сын жив, и ты не сожгла дом дотла… пока что. Я бы сказал, что у тебя все в порядке.

– Возможно, это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил, но нет. Не эта работа. Не присмотр за Максом, а моя настоящая работа. Я в ней – полный отстой.

В этот момент раздается звуковой сигнал таймера духовки. С помощью перекинутого через плечо кухонного полотенца я достаю противень и обнаруживаю, что мой гарнир подгорел до хрустящей корочки.

– Черт бы все побрал. Это должен был быть черный кунжутный крамб[44].

– Похоже, у тебя получилось. Он определенно черный.

Я прищуриваюсь, глядя на слишком привлекательного гигантского бейсболиста, который прислонился плечом к холодильнику и наблюдает за мной.

– Это даже не основной десерт. Это просто гарнир. Я не в состоянии даже гарнир нормально приготовить. Что со мной не так? – Я бросаю на стол противень с печеньем.

Я не плакса. Не имею привычки лить слезы, но у меня появилась привязанность к тому, что, как я думала, должно было вытащить меня из колеи. Запрокинув голову, я закрываю глаза, пытаясь подавить разочарование.

Так продолжается до тех пор, пока я не чувствую, как меня заключают в объятия две длинные мускулистые руки. Я резко открываю глаза и обнаруживаю, что уткнулась лицом в туго натянутую на груди серую футболку.

– С тобой все в порядке, – успокаивающе произносит он. Он говорит это так, как сказал бы своему сыну, если бы тот упал и ударился головой. Мягко и уверенно, и это слишком хорошо действует на мои хаотичные мысли.

Я растворяюсь в нем, мои руки обвивают его тонкую талию.

– От тебя хорошо пахнет.

Он прижимается грудью к моей щеке.

– На этот раз я принял душ после игры.

– Значит ли это, что ты доверяешь мне своего сына?

– Не спрашивай меня об этом, Монтгомери. Ты и так расстроилась, и мне пришлось бы солгать тебе, чтобы не чувствовать себя виноватым.

– Кай?

– Хм?

– Зачем ты меня обнимаешь?

Он выдыхает, и мое тело прижимается к нему в такт этому движению.

– Не знаю. Мне показалось, что тебе это нужно. Мне говорили, что я умею утешать, так что, думаю, это был инстинкт.

Возможно, он не так уж неправ, потому что у меня такое чувство, что если и есть что-то, что может мне помочь, так это глубокий тембр его голоса, сопровождаемый крепкими объятиями.

– Что случилось? – мягко спрашивает он, поглаживая рукой мою обнаженную спину.

– Я просто посмешище. Меня больше никто не возьмет на работу. Меня уволят, и все потому, что я не в состоянии приготовить чертов гарнир к фромаж блан[45] из козьего молока, который, по сути, сам по себе – просто гарнир. Я даже гарнир к гарниру приготовить не могу! Я еще даже до чизкейка не добралась.

Он замолкает, явно не находя слов. Когда он наконец находит их, то поражает меня:

– Ну, если уж говорить начистоту, кто, черт возьми, вообще может захотеть гарнир из козьего сыра?

Я хихикаю ему в грудь.

– Круто, что ты в какой-то степени это понимаешь.

– Не хочешь объяснить мне, почему няня с татуировками запросто разговаривает так, словно она владелица ресторана, отмеченного звездой Мишлен?

Вырвавшись из его объятий, я тут же теряю уверенность. Благодаря этому простому объятию я немного понимаю, что именно в Кае так нравится моему отцу. Он надежен. Уравновешен.

– Прости. – Я показываю на его рубашку, которая теперь тоже в муке, как и я сама. – Я не владелец ресторана, отмеченного звездами Мишлен, но я помогаю кухням их получать.

Я вижу замешательство в его взгляде.

– Я работаю по контракту. Шеф-повара нанимают меня на три месяца, чтобы я приходила к ним на кухню и готовила их десертные меню, как правило, в надежде заработать звезду. Некоторые повара превосходны как в приготовлении ужинов, так и в приготовлении десертов, а некоторые просто не разбираются в сладком. Вот тут-то и подхожу я.

– Итак, Майами…

– Я работала там на кухне, но постоянно все портила. Я решила взять летний отпуск, чтобы подготовиться к следующему проекту. Это мой самый масштабный проект на сегодняшний день.

– А что это за обложка, о которой ты так беспокоишься?

– Обложка журнала «Еда и вино». И я предполагаю, что заголовок будет примерно таким, – я жестом показываю перед собой, как будто читаю, – «Миллер Монтгомери. Ни черта не умеет печь».

Он понимающе кивает.

– Цепляет. Думаю, это будет хорошо продаваться.

Частичка внутреннего разочарования покидает меня вместе со смехом, который срывается с моих губ. Как удар в грудь, меня поражает осознание того, что Кай потенциально может мне понравиться. Особенно если он продолжит вести себя очаровательно и поддерживать меня, вместо того чтобы быть таким властным по отношению к своему ребенку.

– Что ж, если это что-то значит, я глубоко впечатлен.

– О, хорошо. – Я опускаю плечи. – Жду от тебя врезку в свое интервью. «Бейсбольный питчер из Чикаго недоумевает, кому, черт возьми, может понадобиться козий сыр на десерт, но, тем не менее, он впечатлен».

– Вообще-то из Техаса.

– Хм?

– Я из Техаса. Если быть точным, из Остина.

Такая мелочь. Такой незначительный факт на общем фоне, но то, что Кай охотно делится информацией помимо того, что его сын любит есть или когда предпочитает спать, оказывает на меня совершенно неожиданный эффект.

– Деревенский парень, да?

Его образ во «Вранглерах»[46], во многом из-за того, как он выглядит в своих бейсбольных штанах, вызывает у меня самые разные чувства.

– Миллер.

– Хм?

– Ты сейчас мысленно представляешь меня сексуальным, правда?

– Абсолютно.

Уголки его губ подрагивают.

– Твои родители, они еще в Техасе?

Он начинает собирать посуду, которую я испачкала, полностью игнорируя мой вопрос.

– Может, пойдешь? Я уберу. Не хочу, чтобы Монти завтра на тренировке надрал мне задницу из-за того, что ты разбудила его, вернувшись домой слишком поздно. Спасибо за помощь сегодня вечером. Надеюсь, что с Максом у тебя все было в порядке.

– Он был ангелом. Я действительно никак не пойму, от кого он мог это унаследовать.

Спина Кая вздрагивает, но я не получаю удовольствия от его смеха.

– И чтобы ты знал, я не собираюсь ночевать у отца.

Стоя у раковины, Кай бросает на меня взгляд через плечо.

– Я останусь в своем фургоне на его парковке.

– В центре?

– Да.

– Нет.

У меня вырывается недоверчивый смешок.

– Прошу прощения?

– Ты не останешься на парковке в центре Чикаго, Миллер. Можешь ночевать в моей комнате для гостей.

– Нет, спасибо.

– Миллер. – Его тон становится резким. – Не спорь со мной по этому поводу.

Я закатываю глаза.

– Может, ты и отец, но не мой.

– Хочешь, я позвоню твоему отцу, чтобы он сказал, насколько ты, черт возьми, не в своем уме?

– Серьезно, Кай? Ты собираешься позвонить моему отцу и донести на меня? Тебе не кажется, что я для этого немного старовата?

– Если это нужно для твоей безопасности, то да. Ты ведешь себя нелепо. Оставайся в моей комнате для гостей или спи в его доме на диване. Зачем тебе жить в своей гребаной машине?

Потому что это делает меня независимой. Это мое личное пространство на колесах, которое может увезти меня далеко от всего и всех. Моя карьера не способствует отношениям. Я люблю своего отца, но не хочу привязываться к ощущению, что он рядом. Ему нужно, чтобы я держалась подальше, чтобы он мог жить той жизнью, которой ему предназначено было жить до моего появления.

Кай вынимает руки из раковины и вытирает их полотенцем.

– Может, расскажешь, что все это значит?

– Нет.

– Круто. – Он кивает головой. – Вот и поговорили.

На моих губах появляется улыбка, и напряжение от нашего спора начинает рассеиваться.

– Не смеши меня сейчас. Ты меня раздражаешь. – Он обвиняюще тычет в меня пальцем. – У меня во дворе полно места. Если ты настолько одержима идеей жить в машине, может, припаркуешься хотя бы там? У меня есть водопровод и электричество, и тогда я бы знал…

– Хорошо.

Его брови взлетают вверх – наверное, он удивлен, что я так быстро сдалась.

– Да?

– Да.

– Вот и славно. – Он глубоко вздыхает, поворачиваясь обратно к раковине. – И, чтобы ты знала, единственная причина, по которой меня это волнует, – в конце сезона будет очень сложно найти новую няню. Это не имеет абсолютно никакого отношения к тебе как к личности. Я просто хочу внести ясность.

Улыбка, которую я пыталась скрыть, теперь видна во всей красе.

– Очаровательно.

– А теперь помоги мне прибраться после торнадо, которое пронеслось по моей кухне, и расскажи мне побольше об этой работе, с которой ты так плохо справляешься.

Взяв ближайшее кухонное полотенце, я складываю его вдвое и шлепаю его по пятой точке.

– Отличная попытка, Миллер. Но это все мышцы. Я ничего не почувствовал.

Занимая место рядом с ним, я вытираю посуду, пока он моет, и не обращаю внимания на то, что в двух шагах от него стоит отличная посудомоечная машина, потому что мне нравится, что у меня появился повод остаться. Он внимательно слушает, как я рассказываю о своей работе, задает подробные уточняющие вопросы, и только тогда я понимаю, что он делает именно то, о чем я его просила.

Он начинает меня узнавать.

Я уже смирилась с тем, что останусь на лето, но, когда мы стоим у него на кухне и вместе прибираемся, мне кажется, что в этот момент Кай тоже смирился с тем, что я остаюсь.

Отец везет нас в аэропорт, и его улыбка так и сияет. Я давно не видела его таким счастливым, и это подтверждает, что я приняла правильное решение провести лето рядом с ним.

Я уже неделю паркуюсь возле дома Кая, но каждое утро езжу к отцу, чтобы вместе позавтракать. Для него это достаточный компромисс, раз уж я не стала останавливаться у него на квартире.

– Очень мило, – говорит он. – Это как в старые добрые времена, когда ты была маленькой девочкой, приходила ко мне на тренировки и зависала в дагауте.

– Потому что ты подкупал меня мороженым.

– Оно того стоило. – Он бросает на меня задумчивый взгляд карих глаз, как будто заново переживает все мое детство. – Я скучал по тебе, Милли.

Я сжимаю его плечо.

– Я тоже скучала по тебе, папа.

На моем телефоне, лежащем у меня на коленях, высвечивается очередной несохраненный номер. Честно говоря, большинство номеров в моем телефоне не сохранены и неизвестны. Какой в этом смысл? Я не задерживаюсь на одном месте достаточно долго, чтобы хранить их.

Неизвестный: Вы с Монти едете?

Я: Кто это?

Неизвестный: Ты серьезно, Миллер? Ты уже неделю присматриваешь за моим сыном и до сих пор не сохранила мой номер?

Я: Мне нужно немного сузить круг подозреваемых. На самом деле это может быть кто угодно.

Неизвестный: Я парень, который потрясающе выглядит в бейсбольных штанах. Твои слова, которые ты написала мне вчера вечером. Пролистай свои сообщения.

Я: …

Неизвестный: Я тот парень, у которого ты пользуешься водой и электричеством.

Я: Папочка-бейсболист?

Неизвестный: Вы уже едете?

Я: Да, сейчас заезжаем на стоянку.

Неизвестный: Хорошо. Миллер?

Я: Да?

Неизвестный: Сохрани мой номер в своем телефоне. Ты застряла со мной на некоторое время.

– Чему ты так улыбаешься? – смеется папа.

Я быстро переворачиваю телефон, пряча экран.

– Ты о чем?

Его карие глаза сверкают, на губах появляется понимающая улыбка, но я не обращаю на него внимания, выскакивая из машины у частного терминала международного аэропорта О’Хара.

Самолет окружен бригадой технического обслуживания, которая собирает багаж, координаторами полетов, проверяющими декларацию, и фотографами, которые делают снимки для социальных сетей.

А прямо внизу у трапа самолета стоят Кай и Макс.

Кай сегодня в кепке задом наперед, он донельзя привлекателен в футболке и шортах выше колен. Я впервые вижу его ноги и не знаю, чего я ожидала, да и ожидала ли я чего-то на самом деле, но они крепкие, стройные и мускулистые.

Не знала, что икры у мужчины могут быть такими сексуальными, но вот же! И у него… Это что, татуировка на бедре, выглядывающая из-под края шорт? Кто бы мог подумать, что у Кая на заднице есть татуировка?

Отец отстает, чтобы поговорить с одним из пилотов. Служащий бригады технического обслуживания забирает мой багаж, а Макс, по сути, набрасывается на меня, как только я подхожу достаточно близко.

– А вот и мой парень, – смеюсь я. – Я соскучилась по тебе, Букашечка.

Он хихикает, его пухлые ручки блуждают по моему лицу, нежно дотрагиваясь до кольца в носовой перегородке. Я притворяюсь, что кусаю его за палец, и он заливается хохотом, падая мне на плечо, и тут же начинает водить пальчиком по моим татуировкам. Я быстро поняла, что это его любимое занятие, когда я держу его на руках.

Кай, засунув руки в карманы, стоит, прислонившись к трапу, и наблюдает за нами.

– Привет.

В его голубых глазах светится нежность.

– Привет.

Мой отец подходит и присоединяется к нам.

– Привет, Эйс.

Кай откашливается и выпрямляется.

– Монти, – говорит он, беря его за руку и закидывая ее себе за спину.

Устремив на меня ледяной взгляд из-за стекол очков, он обнимает моего отца.

– Ты ждал, пока я сяду на борт, приятель? – Мой отец треплет его ладонью по щеке. – Так мило с твоей стороны.

– Не совсем так, старик. Я ждал твою дочь, чтобы мои товарищи по команде не съели ее живьем, когда она окажется в хвосте самолета.

Отец поворачивается ко мне.

– Не хочешь сесть впереди с тренерским штабом?

– И мне придется весь полет любоваться на то, как ты просматриваешь видеозаписи игр? Нет. Мне и так хорошо.

– Ладно. – Положив руку мне на плечи, он целует меня в макушку. – Удачи, Милли. Увидимся в Хьюстоне.

– Ты не собираешься предупредить ее насчет мальчиков? – спрашивает Кай, когда мой отец начинает подниматься по трапу. – Сказать ей, чтобы она держалась от них подальше?

Я закатываю глаза, глядя на питчера.

– Ты знаком с моим ребенком? Кого и стоит предупреждать – так это мальчиков насчет нее. А она в состоянии сама о себе позаботиться.

С этими словами мой папа поднимается по трапу и садится в самолет.

– Слышал? – спрашиваю я. – Я могу сама о себе позаботиться.

Кай берет мою сумку, набитую моими любимыми кулинарными книгами, вешает ее себе на плечо и несет вместо меня, а я несу его сына.

– Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь из них доставал тебя, Милли.

Я поднимаю палец вверх.

– Тебе не разрешается использовать это имя.

За последнюю неделю я заставила его несколько раз улыбнуться, но сейчас он не демонстрирует ни одной улыбки. Он просто кивает в сторону трапа самолета, и на его лице читается беспокойство.

Я понятия не имею, почему он такой странный. Кай уже должен знать, что у меня нет проблем с тем, чтобы постоять за себя. Это всего лишь несколько парней из бейсбольной команды. Что особенного?

– Внимание, горячая няня! – кричит один из них, как только я вступаю на борт.

Из задней части самолета, где сидят игроки, двадцать пять пар глаз устремляются в проход или поверх передних кресел, двадцать пять физиономий широко и возбужденно улыбаются.

Ой.

Все еще держа Макса на руках, я останавливаюсь прямо в проходе, чтобы все могли меня увидеть.

– Так ты об этом беспокоился? – спрашиваю я Кая через плечо. – Это же сущие дети.

Я поднимаю руку и слегка машу в хвост самолета.

– Миллер, – говорю я, представляясь. – «Горячая няня» тоже годится.

– Нет, не годится, – говорит Кай достаточно громко, чтобы его услышала вся команда.

Мы идем по проходу самолета, проходим мимо моего отца, который, глядя на меня, только качает головой, но на его губах застыла улыбка.

Места впереди заняты сплошь мужчинами, работающими в команде, но… Это женщина?

В этом самолетном кресле она кажется совсем крошечной. На ней черные леггинсы, кроссовки и фирменная толстовка на молнии. У нее волосы красивейшего каштанового оттенка, ниспадающие до локтей, но я не вижу, как выглядит ее лицо, потому что в данный момент она уткнулась в телефон.

Она рассматривает фотографию руки? Кольцо? Я не уверена.

– Привет, – говорю я, останавливаясь у ее места и обращая на себя ее внимание. – Я Миллер. – Я протягиваю свободную от Макса руку, и она осторожно пожимает ее, растерянно оглядываясь по сторонам. – Рада, что я здесь не единственная женщина, – продолжаю я, пока Кай терпеливо ждет у меня за спиной. – Как тебя зовут?

Она настроена скептически, ее веснушчатые щеки заливает румянец.

– Кеннеди. Я спортивный тренер.

– Кеннеди, – повторяю я. – С нетерпением жду, когда мы будем красить друг другу пальчики на ногах, синхронизируя движения. Знаешь же, мы, девочки, любим это делать.

– Господи, – выдыхает Кай у меня за спиной.

Кеннеди наконец выдавливает из себя улыбку, которая сопровождается легким смешком.

– Да, – говорит она. – С нетерпением буду ждать.

Я киваю в сторону ее телефона.

– Красивое колечко.

Ее улыбка гаснет.

– Красивое.

И с этими словами Кай провожает меня в хвост самолета. Когда я прохожу мимо ряда у выхода, все смотрят мне вслед, и внимание переключается с меня на Макса и их товарища по команде.

– Это ты сказал, Исайя? – спрашивает Кай из-за моей спины, когда мы подходим к месту его брата.

На лице Исайи блуждает озорная улыбка.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ее зовут Миллер, – ругается Кай. – Начинай использовать это имя.

– Миллер, – нараспев произносит Исайя, похлопывая по сиденью рядом с собой. – Я придержал для тебя местечко.

– Я тоже! – радостно вскакивает парень, сидящий напротив него через проход. – Я Коди. Первый бейсмен.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее.

– Извини, Миллер, – говорит другой парень, усаживаясь рядом с Коди. – Это место занято. Кстати, я Трэвис. Кетчер.

– Трэв! – толкает его Коди. – Убирайся отсюда.

– Похоже, ты сидишь рядом со мной. – Исайя снова похлопывает по свободному месту рядом с собой, приглашая меня сесть.

Не говоря ни слова, Кай обхватывает меня за талию своей большой рукой и тянет в самый задний ряд.

– Ты со мной, Монтгомери.

Мне нравится, как это звучит. Почти так же сильно, как нравится чувствовать тяжесть его руки на своей талии.

– Отлично. Тогда я возьму Макса. – Исайя протягивает руки к своему племяннику, который чуть ли не катапультируется, чтобы добраться до него. – Я твой самый любимый человек на свете?

Макс хихикает, демонстрируя молочные зубки.

Коди проскальзывает в проход.

– Максик! Я думал, что самый любимый у тебя – я.

– Букашка! – кричит другой игрок. – Я скучал по тебе!

Команда окружает кресло Исайи, они совершенно очарованы сыном Кая, и я не могу быть счастливее, видя, как сильно эти ребята его любят.

Это странная ситуация – когда ребенок путешествует с командой профессиональных спортсменов. Работа тяжелая, для некоторых ребят дорога может стать возможностью отдохнуть, но я знаю, что организация внесла значительные изменения в график поездок, чтобы угодить Родезам. За короткое время я ощутила странную заботу об этом маленьком мальчугане, и при виде того, как эта команда его обожает, у меня что-то защемило в груди.

Задняя часть самолета явно предназначена для Макса. В пол вмонтирована детская кроватка, а когда ребенок спит, можно закрыть затемняющие шторы иллюминатора. И у малыша даже есть своя игровая зона на противоположной стороне от прохода.

«Воины» действительно приложили все усилия, чтобы все получилось.

– Вот наше место. – Кай указывает на ряд позади брата, с одной стороны пустой, с другой – с переноской, пристегнутой ремнями к сиденью у прохода. – Макс очень любит спать в самолете. Если это дневной рейс, то это его игровая зона. – Кай указывает на свободное место напротив кроватки. – Не думаю, что тебе нужно будет проводить с ним время в полете. Я буду с ним, а если мне потребуется обсудить с тренерами видеозапись игры или что-то в этом роде, Исайя может за ним присмотреть.

– Но мне нравится за ним присматривать.

Внимание Кая переключается на меня.

– Ладно. Я просто не хочу, чтобы он тебя раздражал.

– Он меня совсем не раздражает. Мне нравится проводить с ним время.

Кай ничего не говорит, просто смотрит на меня с нежностью, которую я замечала у него только в присутствии сына.

– Хорошо.

– Пожалуйста, займите свои места. Дверь закрывается. – Раздается по громкоговорящей связи голос стюардессы.

Исайя собирается передать племянника, но Кай жестом указывает на покрытый ковром пол в проходе.

– Поставь его на ноги. Посмотрим, не захочет ли он сделать несколько шагов. – Кай опускается на корточки и протягивает руки, надеясь, что Макс сделает первые шаги, чтобы до него дотянуться.

Вместо этого Макс хватается за подлокотник, как будто от этого зависит его жизнь, и падает навзничь. Очевидно, ему пора вздремнуть, потому что Макс не такой уж плакса, но как только он падает на пол, он начинает всхлипывать.

– Ладно, Букашка, – говорит Кай, беря его на руки, чтобы успокоить. – В следующий раз разберемся.

Он подбадривает его, поглаживая по спинке, пока Макс не втягивает в себя достаточно воздуха, чтобы успокоиться. Это занимает всего несколько минут, и как только плач прекращается, Кай пристегивает его ремнями безопасности к люльке, готовя к вылету, а затем садится на свободное сиденье рядом. Я сажусь в свободный ряд напротив них, откуда открывается прекрасный вид, и наблюдаю, как бейсболист улыбается своему ребенку, а Макс, выглядящий таким же влюбленным, смотрит на своего отца усталыми, полными слез глазенками.

Кай подносит руку сына к губам, осыпая поцелуями его ладошку и наконец заставляя этого обычно счастливого мальчугана мило рассмеяться.

Я никогда раньше не задумывалась о том, чтобы завести детей, но я была бы шокирована, если бы встретила женщину, чьи яичники не активизируются на полную при виде Кая Родеза, который точно знает, что делать, чтобы его сын почувствовал себя лучше.

11
Кай

Как только мой брат устраивается в моем номере, я тихонько закрываю за собой гостиничную дверь, стараясь не разбудить Макса. Я чуть было не постучался в дверь между моей комнатой и комнатой Миллер, чтобы попросить ее присмотреть за ним еще часок, прежде чем закругляться, но, когда я вернулся с игры, она была погружена в свои кулинарные книги и ноутбук – уверен, в поисках вдохновения.

На прошлой неделе, после того как она рассказала мне о своей работе, я вбил в поисковик интернета ее имя. Удивительно, почему я не сделал этого раньше. Наверное, потому, что она дочь Монти, и я уже знал, что с ней мне не справиться. Не думал, что мне удастся найти что-то еще.

Я ошибался.

Интернет пестрел ее именем. «Впечатляющая» – недостаточно сильное слово, чтобы описать карьеру Миллер Монтгомери. Там полно невероятных для ее возраста достижений. О ней писали в статьях, она завоевала престижные награды, работала под брендом самых известных имен своей отрасли, прежде чем стать одной из них. Но больше всего меня потрясли фотографии. Белоснежный халат шеф-повара, волосы собраны в пучок на затылке. Никакого кольца в носу, татуировки скрыты. С трудом можно узнать девушку, которую я встретил в лифте всего несколько недель назад.

Каждый день она появляется в разных нарядах, обычно – с босыми ногами, но после того как я увидел в интернете ее профессиональную сторону, какая-то часть меня почувствовала себя польщенной тем, что мы с Максом видим не столь известную сторону Миллер, какой бы дикой она ни была.

Ей нравится мой сын, а она пришлась ему по душе, и от этого она нравится мне еще больше.

После моей последней выездной игры я солгал, что, когда заканчивается матч, мне не нужно расслабляться. Не в этот раз. Сегодня вечером я играю уже седьмой иннинг, и у меня начало ныть плечо. Сомневаюсь, что завтра смогу рабочей рукой поднять Макса.

Поднявшись на верхний этаж нашего отеля в Хьюстоне, я прихватываю пару полотенец и направляюсь к бассейну на крыше, мне нужно сделать несколько кругов, чтобы остудить мышцы. Уже поздно, за полночь, и бассейн закрыт для посетителей, но раньше меня это никогда не останавливало. Я живу ради того, чтобы спокойно поплавать в одиночестве после игры.

Только сегодня я не один.

За ее спиной поднимается пар из соседней гидромассажной ванны, но она сидит, свесив ноги в бассейн. Стоит теплая июльская ночь, и летняя луна дает достаточно света, чтобы разглядеть ее очертания. Миллер в раздельном купальнике. Ткань темно-зеленого цвета без бретелек прикрывает ее грудь, вырезы по бокам трусиков такие высокие, что открыт каждый дюйм ее бедер, которые мне так нравятся.

Она чертовски сногсшибательна, все оттенки бежевого и татуированная кожа блестят в лунном свете.

Открывая дверцу, я поднимаю много шума, чтобы она поняла, что больше не одна.

– Взлом и незаконное проникновение, Родез? Не очень-то ответственно с твоей стороны.

– А может быть, у меня есть склонность к сумасбродству, о которой ты не знаешь.

Она от души смеется.

– Да? Тогда ладно.

Она и не подозревает, что до того, как стать отцом, Кай был таким же необузданным, как и она.

– Я-то думал, ты будешь в своем номере искать вдохновение в одной из тех кулинарных книг, с которыми путешествуешь.

Она кивает в сторону летней луны, виднеющейся вдалеке над городской чертой.

– Это очень вдохновляет.

Она не ошибается. Здесь потрясающе.

И вид, и девушка, на которую мне не надо бы смотреть.

Я бросаю полотенца на ближайший шезлонг и краем глаза наблюдаю, как Миллер начинает вставать, вынимая ноги из воды, а мой взгляд блуждает по каждому дюйму ее мокрой кожи.

– Куда ты собралась?

Она указывает на отель.

– Отдаю тебе бассейн. Я подумала, что ты захочешь, чтобы он был только для тебя.

– Лучше останься.

Так… Понятия не имею, зачем я это предложил.

Она колеблется, но не отвечает. Просто садится на свое место, снова погружая накрашенные красным лаком пальцы ног в воду.

Стягивая через голову рубашку, я бросаю ее на стул и поправляю пояс на плавках. Я замечаю, как зеленые глаза Миллер, не торопясь, отслеживают с другого конца бассейна каждый изгиб моего живота и груди.

Прошло так много времени. Так чертовски много времени с тех пор, как я замечал адресованное мне внимание женщины. Так много времени с тех пор, как на меня смотрели так, что я чувствовал себя мужчиной, а не просто чьим-то отцом. Я прихорашиваюсь под ее взглядом, моя грудь расширяется от внимания.

– У тебя есть татуировки.

Это не вопрос, а утверждение, и в ее тоне звучит удивление.

Проследив ее взгляд, брошенный на мою грудную клетку и бедро, я замечаю, что она рассматривает татуировку.

– Я всегда думала, что ты осуждаешь меня за то, что они у меня есть.

Черт подери. Я ее осуждал? Может, и да, но дело не в том, что у нее татуировки или кольцо в носовой перегородке, или в том, как она выглядит. Я полагал, что если за моим сыном когда-нибудь будет присматривать женщина, она будет милой старушкой, поднаторевшей в рукоделии и садоводстве. Я не ожидал встретить сквернословящий фейерверк, который к тому же будет крутым профессионалом на кухне.

– Не-а. Мне нравятся твои татуировки. Они тебе идут. – Миллер поджимает губы. – Но ты пьешь в девять утра! Я осуждал тебя за это.

Она посмеивается, и ее хриплый смех – последнее, что я слышу, прежде чем нырнуть с головой в бассейн. Я проплываю до мелкого места, где она сидит, выныриваю из воды и оказываюсь примерно в футе от нее. Провожу рукой по волосам, чтобы убрать их с лица.

– Боже милостивый, Кай. Неудивительно, что у тебя есть ребенок. От одного взгляда на тебя любая женщина могла бы забеременеть.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Пожалуйста, давай не будем шутить о том, что кто-то может снова забеременеть. Я очень стараюсь вырастить одного ребенка. Со вторым я не справлюсь.

Она выпрямляется.

– О чем это ты?

Уже слишком поздно начинать этот разговор. Я изрядно устал. У меня все болит. Мой разум чересчур измучен, чтобы думать о чем-то другом, кроме как расслабить плечи и упасть в постель. Через несколько часов мне придется вставать с Максом, но темно-зеленый купальник Миллер, влажный, облегающий каждую клеточку ее тела, заставляет меня желать провести всю ночь напролет просто смотря на нее.

Дочь Монти. Сногсшибательная дочурка Монти.

С этой мыслью я ныряю под воду и снова проплываю вдоль бассейна, растягивая плечо и надеясь, что расстояние между нами поможет мне забыть, насколько красива эта женщина.

Но и с закрытыми глазами я вижу только ее и, вынырнув на мелководье, чтобы глотнуть воздуха, обнаруживаю, что она сидит, опираясь на ладони, и я знаю, что этот образ еще долго не покинет мой разум.

– Ты уже должен бы понять, что игнорирование не заставит меня забыть то, что я хочу сказать, Кай. – Ее тон ровный и уверенный. – Ты потрясающий отец. И если кто-то должен тебе об этом сообщить, я это сделаю.

Я ей не верю, но спорить бессмысленно.

– Спасибо.

– Кто за ним сейчас присматривает?

– Исайя.

– Где его мама?

У меня вырывается удивленный смешок, и я на мгновение ныряю под воду, чтобы сориентироваться и найти, что ответить.

– Поздновато для таких разговоров, тебе не кажется? – вот что я говорю, когда выныриваю обратно.

– Не-а. Думаю, сейчас самое подходящее время.

Я отворачиваюсь от нее и начинаю плавать взад-вперед. Отсюда, сверху, открывается потрясающий вид на весь раскинувшийся под нами город. Ночь теплая, вода успокаивает, и от этой почти обнаженной женщины у меня развязывается язык.

– Я бы предположил, что в Сиэтле. Но не уверен.

Не успев опомниться, я слышу тихий всплеск – это Миллер входит в воду позади меня. Она подплывает к тому месту, где я стою, затем выбирается и усаживается на выступ, заставляя меня смотреть на нее.

Заставляя. Я мысленно смеюсь. Для меня большая честь наблюдать за Миллер Монтгомери в купальнике, с которого стекает вода.

Ее голос звучит мягче, чем обычно.

– Что случилось?

Вода стекает по ее телу, часть ее попадает между грудей, и мое внимание приковано к ней. Она тоже это знает и, как сексуальный гипнотизер, придвигается чуть ближе и снова спрашивает:

– Что случилось с мамой Макса?

– Ты используешь свое тело, чтобы отвлечь меня?

– Это действует?

Я провожу ладонью по лицу, потому что да, это действует. Даже слишком хорошо, черт возьми.

– Она… я с ней случайно познакомился, когда играл в Сиэтле. Встретил ее в местном ресторане, который часто посещала команда. Эшли была нашей официанткой. Между нами никогда не было ничего серьезного, и все закончилось, как только я подписал контракт с «Чикаго». Просто интрижка, по крайней мере, я так думал. Осенью я переехал на Средний Запад, а примерно через год она объявилась в моей квартире с моим полугодовалым сыном на руках.

– Она никогда не говорила тебе, что беременна? – Миллер хмурит брови, она явно разозлилась.

– Она узнала об этом только после того, как я уехал. Но нет, я не думаю, что она планировала мне об этом сообщать.

– Ненавижу ее.

Я усмехаюсь.

– А я – нет.

– Как ты можешь?

– Потому что она искренне верила, что сделала все правильно, каким бы ошибочным ни был этот поступок. Она не хотела, чтобы я думал, что она пытается заманить меня в ловушку или забрать мои деньги, поэтому планировала справляться с этим самостоятельно, но через полгода поняла, что не хочет быть матерью. Вот тогда-то она и появилась.

Миллер усмехается.

– Тогда я буду держать обиду на тебя, раз уж ты такой рассудительный. Это отстой, Кай. Ты пропустил целых шесть месяцев.

– Я знаю, это так, и думаю об этих шести месяцах каждый день своей жизни. Что я пропустил, чему Макс научился без меня. Я не испытываю к ней ненависти, но злюсь на нее за то, что она не рассказала мне о нем раньше. Когда она появилась в Чикаго, у меня и в мыслях не было, что растить его буду я.

– И ты уверен, что он твой? Вот так просто?

Приподняв брови, я жду, когда она сложит два и два. У Макса мои глаза стального цвета, мои темные волосы. Нет никаких сомнений, он мой.

– Ладно, – смеется она, поднимая руки. – Глупый вопрос.

– Я уже столько пропустил, что боюсь пропустить что-то еще. – В помещении становится пугающе тихо, тишина пронзительна. – Прости, – приношу я свои извинения. – Слишком поздно для того, чтобы тебя этим грузить.

– Меня никогда не поздно грузить, папочка-бейсболист.

С моих губ срывается изумленный смешок, и он снимает напряжение.

– Не смеши меня.

Она улыбается, и мне это очень нравится. Мне хочется смотреть на нее, я хотел бы рассказать ей очень много всего, когда она так на меня смотрит. Но вместо этого я ныряю под воду и плыву прочь, пока не чувствую, что она следует за мной по пятам, плывя по той же дорожке бассейна.

Вынырнув на глубине, я зависаю на месте, пока она тоже не выныривает на поверхность.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Плыву следом за тобой через весь этот клятый бассейн, пока ты не расскажешь мне остальное.

– Что – остальное?

– Продолжение истории. Почему ты никому не доверяешь своего сына. Почему ты не доверяешь мне. – Она слишком часто двигает руками и ногами, чтобы просто удержаться в воде в вертикальном положении. – Кроме того, я не очень хорошо плаваю, так что, если я утону, это на всю жизнь останется на твоей совести.

– Я тебе доверяю.

Она замолкает, ее зеленые глаза широко раскрываются, и она начинает медленно тонуть.

– Хорошо, Майкл Фелпс[47]. – Протянув руку, я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе. – Не нужно жертвовать своей жизнью. Я расскажу.

Наши ноги переплетаются под водой, мы скользим друг по другу кожей. Вода довольно теплая, но я чувствую, как под моей ладонью по спине Миллер пробегают мурашки. Я обвиваю рукой ее бедро, ее ноги обхватывают мою талию, взгляд медленно опускается к моим губам, потому что они слишком близко.

Откашлявшись, я возвращаю нас на мелководье. Добравшись до глубины, на которой она может стоять, я по-прежнему не отпускаю ее.

Когда Миллер пытается убрать ноги с моих бедер, я сжимаю ее еще крепче. Она приятна на ощупь. Слишком приятна. Я действительно понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как меня в последний раз касалось женское тело, но не хочу, чтобы это заканчивалось прямо сейчас.

– Ты мне доверяешь? – шепчет она.

– Думаю, да.

– Почему?

– Боже, я понятия не имею. Ты как слон в посудной лавке, так что, возможно, я просто не в своем уме.

Я медленно подвожу ее к выступу, усаживаю, но сам не ухожу. Остаюсь стоять между ее раздвинутых ног, мои ладони лежат на бетоне, рядом с ее бедрами.

– Задавай свои вопросы.

– Почему ты увольнял всех нянь?

Она спрашивает напрямик, но я колеблюсь. Опускаю голову, бедра Миллер прямо передо мной, и мне приходится сжать руки в кулаки, чтобы не коснуться их.

– Могу я сказать тебе, почему? – тихо спрашивает она. – Я думаю, ты хочешь перестать играть в бейсбол. Я думаю, ты переживаешь, что пропустишь важные моменты, которые могут достаться тому, кто будет присматривать за Максом. Думаю, ты так зациклился на том, что пропустил, что отчаянно хочешь больше ничего не пропустить.

Вдыхая через нос, я отступаю в воду, потому что мы чересчур близко, и она видит слишком многое.

– Я знаю, каково это – когда с тобой нет родителей, – говорю я ей. – В тот день, когда меня призвали в армию, Исайя был единственным в толпе провожающих, и то же самое произошло, когда подошла его очередь. Кроме того, только я оставался рядом с ним, когда он получал водительские права и когда ему впервые разбили сердце. Последнее, кем я когда-либо буду, – это отсутствующим отцом. Я не пропущу ничего важного, и более того, я не хочу упускать повседневные, незначительные моменты. Они нужны мне все.

Когда Миллер входит в воду, ногой задевая меня по ноге, между нами воцаряется тишина.

Ее обычно уверенная манера общения становится мягкой.

– Где были твои родители?

– Моя мама умерла.

– И моя тоже.

Она садится на выступ, и я перевожу взгляд на нее.

– Рак, – поясняет она.

– Автомобильная авария.

– А твой отец?

Ладно, на сегодня хватит.

– Долгая история.

Кажется, она понимает, что мне нужно сменить тему.

– Тебе стоит хоть немного повеселиться.

Я невольно улыбаюсь.

– Поверь, в двадцать лет мне было очень весело. Как только Исайя обосновался в лиге, я стал жить полной жизнью. Я был глуп и безрассуден, и мне не нужно возвращаться к этому теперь, когда я должен растить сына.

– Тебе не стоит возвращаться, но ты мог бы найти баланс между «тогда» и «сейчас». А теперь ты все время ворчишь, – она понижает голос, передразнивая меня, – Я одинаково ненавижу игру в бейсбол и людей, которые присматривают за моим ребенком.

– Я не ненавижу бейсбол. На самом деле я люблю его. Я просто ненавижу, что он отдаляет меня от Макса.

– А люди, которые присматривают за твоим ребенком?

Мои губы кривятся.

– Нужно быть решительным.

Она смеется, ударяя меня в грудь тыльной стороной ладони, но я перехватываю ее, прежде чем она успевает отдернуть руку.

– Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мама?

В воздухе снова повисает тишина.

– Пять.

– Боже, – выдыхаю я. – Я и не подозревал, что Монти был так молод, когда потерял жену.

– О, они никогда не были женаты. На самом деле они встречались всего около года перед тем, как мама умерла. – Миллер соскальзывает с выступа в воду между моим телом и бортиком бассейна. – Он мне не родной отец.

Что?

Она уплывает от меня, но, как она сама сказала, она не очень хорошая пловчиха, так что далеко ей не уйти. Она всю ночь гонялась за мной в бассейне, но теперь я сам твердо решил ее поймать.

– Продолжай, – настаиваю я, когда она появляется над водой.

– Он удочерил меня. – Она стирает с лица капли воды. – За день до своей смерти моя мама попросила его удочерить меня. Это была нелепая просьба. Ему было двадцать пять лет, и он профессионально играл в бейсбол. Я – просто ребенок его девушки, но он все равно это сделал. Моя мама была матерью-одиночкой и до тех пор растила меня одна. Мой родной отец был мужчиной на одну ночь. Монти усыновил меня, сменил мою фамилию на его, потому что мама этого хотела. Он ушел из лиги и устроился тренером в колледж, чтобы заботиться обо мне, потому что у меня больше никого не было. Это самый бескорыстный поступок, который кто-либо когда-либо для меня совершал, и из-за этого я чувствую себя ужасно.

Я застываю на месте, ошеломленный уязвимостью, которую Миллер никогда не демонстрировала в моем присутствии. Она обычно смягчает наприяженнуые моменты юмором, но сейчас это не так, потому что Монти заслуживает признания. Она хочет, чтобы я понял, какой он замечательный. Как он важен для нее.

Мне чертовски нравится этот парень.

– Он беспокоится, что ты уйдешь из спорта так же, как и он, – продолжает она.

Я думаю об этом каждый день. Это избавило бы меня от многих стрессов. Конечно, я отказался бы от карьеры, которую люблю, но ради работы, которую люблю еще больше.

– Не делай этого, – шепчет она. – Прислушайся к словам ребенка человека, который отказался именно от того, от чего ты собираешься отказаться. Макс будет жить с чувством вины до конца своих дней.

Вот почему она вернулась на прошлой неделе. Должно быть, Монти сказал ей это, чтобы она дала мне еще один шанс.

– Миллер, я измотан. Все это чертово время…

– Разреши мне помочь тебе. Позволь, я помогу тебе обрести равновесие.

Она серьезно относится к этому, к чувству вины, которое несет в себе. Но почему? Я знаю Монти. Знаю, что он за человек. Он отказался от всего ради своего ребенка, так же, как и я. Как она этого не понимает? Когда у тебя появляется ребенок, в твою жизнь приходит любовь другого рода. Монти не жертвовал своей карьерой, он просто изменил направление своей деятельности из-за того, что сильно полюбил эту маленькую девочку. Настолько, что он берет с собой ее софтбольную фотографию на каждую выездную игру, чтобы поставить на свой стол и смотреть на нее.

Она умоляюще заглядывает мне в глаза, но, прежде чем я успеваю ответить, ей в лицо бьет ослепительный свет фонарика.

– Эй! – кричит охранник. – Бассейн закрыт!

Повернувшись, я прикрываю Миллер своим телом, становясь к ней спиной, отчасти для того, чтобы заслонить ее лицо от света, но в основном потому, что чувствую себя настоящим собственником, глядя на нее в крошечном зеленом купальнике, и у меня нет планов делиться с кем-то этим зрелищем.

Она разражается смехом у меня за спиной.

– Извините! – Я вскидываю руки вверх, вынимая их из воды. – Мы уходим.

Миллер продолжает хихикать.

– Это все ты виновата, Монтгомери. Я провел с тобой всего одну ночь и уже нарвался на неприятности.

– Поверь мне, – смеется она. – Я собираюсь доставить тебе гораздо больше неприятностей, чем эти.

Вот это-то меня и волнует.

12
Кай

Мы в разъездах, проводим матчи с техасскими командами. С тех пор как мы уехали из Чикаго, нам не выпало ни единого выходного, и у меня не было возможности поговорить с Монти наедине. Ребята шумно топают по туннелю, направляясь на поле, но пока команда готовится к разминке, я тайком проскальзываю в кабинет тренера.

– Привет, Эйс, – едва взглянув на меня, говорит Монти. Он стоит над столом, просматривая скаутские отчеты. – Чем могу помочь?

Тихо прикрыв за собой дверь, я обхожу стол и, не говоря ни слова, заключаю Монти в объятия.

На мгновение он замирает с бумагами в руках, но я не отпускаю его. В конце концов он бросает их на стол и обнимает меня в ответ.

– Ты в порядке?

Да. Нет. Как мне сказать ему, насколько я впечатлен и в то же время раздосадован? Как мне выразить свою благодарность за то, что он сделал для Миллер, не показав при этом, что я чертовски привязался к его дочери?

Отстраняясь, я толкаю его в грудь.

– Да иди ты, – смеется Монти, поднимая руки в знак капитуляции. – Чувак, я получаю очень противоречивые сигналы.

– Ты отговорил меня уходить на пенсию, а сам поступил точно так же по той же гребаной причине.

Карие глаза Монти смягчаются, его грудь вздымается при вздохе.

– Она тебе рассказала.

– Да, она мне рассказала, и ты тоже должен был это сделать.

– Присаживайся.

Раздраженный, я делаю, как он говорит, сажусь на стул по другую сторону стола.

Монти откидывается на спинку стула, подпирая пальцами подбородок.

– Я не рассказывал тебе, потому что мы с тобой разные.

– Монти, в этом отношении мы совершенно одинаковые. Ты уволился, чтобы заботиться о своем ребенке. Почему я не могу?

– Потому что я был не таким, как ты, Эйс. У меня не было твоего таланта. Я был не в твоем возрасте. Я не располагал такой помощью, как ты. Как думаешь, почему я так непреклонен в том, чтобы организация делала это для тебя? Я знаю, как это тяжело. Черт, Кай, я знаю, через что ты проходишь, но ты не один. А я был один.

Проклятие.

– Я не рассказывал тебе об этом, потому что ты ищешь повод, чтобы завершить карьеру, – продолжает он. – Я не собирался давать тебе такую возможность. Если бы тебе больше не нравилось играть, я бы сию минуту помог тебе собрать чемоданы, но я вижу, что игра тебе нравится. То, как ты выглядишь в те вечера, когда выступаешь в роли питчера. Как сильно тебе нравится снова играть с Исайей. Ты по-прежнему любишь эту игру.

– Тебе тоже по душе игра. Это очевидно. В противном случае ты бы не тренировал команду последние двадцать лет. Так почему же ты ушел, если тебе это так нравилось?

– Потому что Миллер было пять лет, и она только что потеряла маму.

Мой взгляд падает на фотографию в рамке на его столе. Миллер, еще не достигшая подросткового возраста, в желтой футболке для софтбола с гигантской цифрой четырнадцать на форме. Зная то, что я знаю об этой женщине сейчас, у меня щемит в груди от того, через что ей пришлось пройти в столь юном возрасте.

Снимая кепку, я большим пальцем протираю фотографию Макса, которую храню внутри.

Монти смиренно вздыхает.

– Она ходила в детский сад и потеряла единственного родителя, которого когда-либо знала. Я был ей нужен.

– Ты жалеешь, что ушел? Поэтому не хочешь, чтобы я поступил так же?

– Не жалею ни единой секунды. Я нуждался в ней так же сильно, как и она во мне, но у нас с Миллер все было по-другому, чем у тебя и Макса. В тот момент я искал направление в своей жизни, и я гораздо лучший тренер, чем игрок.

Мой взгляд прикован к ее фотографии.

– У тебя есть помощь, которой у меня никогда не было. За вами с Максом стоит так много людей. Твой брат, я, вся эта команда.

«И Миллер», – мысленно добавляю я.

Все те недели, что она здесь, я вижу, как она заботится о Максе, как сильно он ей уже небезразличен, но я не скажу этого вслух, чтобы не услышал ее отец.

– Что даст увольнение? Позволит тебе сидеть дома, чтобы Макс был счастлив? Знаешь, что делает ребенка счастливым? То, что он видит, как его родители воплощают свои мечты. Бейсбол – это все еще твоя мечта, я знаю. Перестань относиться к нему как к врагу и позволь себе им наслаждаться. Всем этим – командой, путешествиями, болельщиками. Как только это исчезнет, оно исчезнет навсегда.

Я не отрываю взгляда от фотографии Миллер, и в моей голове звучат ее слова. О том, что она не хочет, чтобы Макс, подобно ей, испытывал чувство вины, что она хочет помочь мне найти баланс между двумя видами любви в моей жизни.

– Кай, посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд и нахожу Монти по другую сторону стола.

– Я люблю и тебя, и твоего сына. Ты это знаешь. Ты лучший питчер, который когда-либо играл у меня в составе, но я не просил бы тебя остаться, если бы не считал, что так будет лучше для вас обоих. Я хочу, чтобы у тебя была возможность, которой не было у меня. На твоей стороне чертовски много людей.

Для человека, который постоянно чувствовал себя один на один со своими обязанностями, которому всегда не на кого было положиться, мне нелегко заметить помощь вокруг себя. Но она есть. В этой команде или персонале нет ни единого человека, который не делал бы все возможное ради меня или моего сына. Я склонен предаваться жалости к себе, говоря себе, что я одинок, но это не так.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Скаут – в профессиональном спорте человек, который занимается сбором информации, наблюдением, разведкой и вербовкой спортсменов.

Вернуться

2

Полевой менеджер (обычно именуемый кратко «менеджер») в бейсболе – главный тренер, который отвечает за контроль и принятие окончательных решений по всем аспектам стратегии работы команды, отбору состава, обучению и тренировкам. Полевые менеджеры, как правило, не участвуют в решениях о персонале вне поля или в долгосрочном планировании деятельности клуба, эти обязанности выполняет генеральный менеджер.

Вернуться

3

ГЛБ – Главная лига бейсбола.

Вернуться

4

Питчер в бейсболе – игрок, который бросает мяч с питчерской горки к дому, где его ловит кетчер и пытается отбить бьющий. В Национальной лиге питчер также отбивает мяч при игре команды в нападении.

Вернуться

5

Драфт в спорте – процедура выбора профессиональными командами игроков, не имеющих активного контракта ни с одной командой в лиге.

Вернуться

6

Имеется в виду сорт пива.

Вернуться

7

Премия Джеймса Бирда – ежегодные награды, присуждаемые Фондом Джеймса Бирда для признания лучших ресторанов и шеф-поваров Соединенных Штатов.

Вернуться

8

Линейный повар – шеф-повар, отвечающий за определенный участок производства в ресторане.

Вернуться

9

Мировая серия – решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола, право играть в которой сейчас имеют лучшие команды Американской и Национальной лиг.

Вернуться

10

Софтбол – спортивная командная игра с мячом, разновидность бейсбола. Мяч для софтбола имеет в полете более низкую скорость. В софтбол играют как мужчины, так и женщины.

Вернуться

11

Страйк в бейсболе – ситуация, когда бьющий (бэттер) не нанес удара при подаче. Если бэттер набирает три страйка, он покидает поле.

Вернуться

12

Особый вид гибкой герметичной упаковки, представляющей собой плотный пластиковый, бумажный или многослойный пакет с донышком из того же материала, что позволяет упаковке в наполненном виде стоять вертикально.

Вернуться

13

Родителями-вертолетами психологи называют тех, кто чрезмерно опекает своих детей, следя за каждым их шагом.

Вернуться

14

Пикабу – транслитерация английского слова peekaboo, аналог русского выражения «ку-ку». Название игры в прятки с маленьким ребенком, который сам еще не может искать предмет или человека.

Вернуться

15

Шорт-стоп – игрок обороняющейся команды, находящийся между второй и третьей базами. Считается одной из наиболее важных оборонительных позиций на поле, а также одной из самых сложных ввиду фактического выполнения двойной работы – шорт-стоп страхует сразу две базы.

Вернуться

16

Стартовый питчер, или просто стартер, – питчер, который открывает матч, или основной питчер команды в игре.

Вернуться

17

Слоубол – прямая подача с переменной скоростью. При том, что скорость руки остается как при фастболе, мяч летит медленнее на 13–20 км/час.

Вернуться

18

Иннинг в бейсболе – отрезок игры (как тайм в футболе или период в хоккее), поделенный на две части (фреймы) – «верх» и «низ». В первом фрейме команда 1 атакует, а команда 2 защищается, во второй части иннинга команды меняются ролями.

Вернуться

19

Отбивающий, бэттер, бьющий – игрок атакующей команды, противостоящий питчеру. Находится в «доме» (с левой или с правой стороны – как ему удобнее) перед кетчером.

Вернуться

20

Кетчер, ловец – игрок обороняющейся команды, который находится за домом и спиной бэттера, но перед судьей, и принимает мяч, поданный питчером.

Вернуться

21

Четырехшовный фастбол – название броска в бейсболе. Происходит оттого, что при каждом вращении на мяче видны четыре шва. Четырехшовный фастбол с высоким вращением часто называют «восходящим фастболом», потому что он немного дольше сопротивляется силе тяжести, из-за чего игроку кажется, что он поднимается.

Вернуться

22

Выход на биту – статистический показатель, используемый в атаке, ситуация, при которой отбивающий совершает действие с битой в дуэли против питчера.

Вернуться

23

Аут в бейсболе – ситуация (или команда судьи), означающая, что игрок нападения в данном иннинге выведен из игры.

Вернуться

24

Питчерская горка – возвышенность на поле, которую занимает питчер.

Вернуться

25

Слайдер – подача на средней скорости, отклоняющаяся в сторону и вниз.

Вернуться

26

Дагаут – скамья ниже уровня поля, место для игроков, запасных игроков и других членов команды.

Вернуться

27

Страйк – ситуация в бейсболе, когда бэттер не нанес удара при подаче. Страйк объявляется бьющему главным судьей после того, как мяч, поданный питчером, прошел через так называемую зону страйка.

Вернуться

28

Домашняя база («дом») – одна из четырех точек поля, которых должен последовательно коснуться бегущий (раннер), чтобы набрать очко. С домашней базы игрок начинает бег, отбив мяч, и сюда же он должен вернуться.

Вернуться

29

Кокомелон – американский детский развивающий канал.

Вернуться

30

Первый бейсмен – бейсбольная позиция оборонительной команды. Первый бейсмен занимает место около первой базы, а также участвует в роли отбивающего, когда команда находится в атаке.

Вернуться

31

Разминочный круг – небольшой круг за пределами дагаута, где следующий в очереди отбивающих игрок разминается перед выходом на поле с битой.

Вернуться

32

Бейб Рут и Вилли Мэйс – известные бейсболисты.

Вернуться

33

Кларк Кент – главный герой сериала «Тайны Смолвиля», адаптированная версия Супермена. Кларк – суперсильный инопланетянин с планеты Криптон, который живет в Смолвиле и работает в Метрополисе в качестве репортера в Daily Planet.

Вернуться

34

Генератор белого шума – устройство, производящее успокаивающий шум, который во многих случаях звучит как журчание водопада или ветер, дующий в деревьях, а также другие безмятежные или природные звуки.

Вернуться

35

Фриттата – традиционный итальянский омлет с разнообразными добавками.

Вернуться

36

Плей-офф – игры с выбыванием проигравших; заключительная стадия турнира, проводимая по таким правилам.

Вернуться

37

НБА – Национальная баскетбольная лига.

Вернуться

38

НХЛ – Национальная хоккейная лига.

Вернуться

39

Синяя линия в хоккее делит хоккейную площадку на три зоны: зону защиты, нейтральную зону и зону атаки.

Вернуться

40

«Цинциннати» – профессиональный спортивный клуб штата Огайо.

Вернуться

41

Буллпен – зона, где запасные питчеры разминаются перед тем, как вступить в игру.

Вернуться

42

Хоумран – игровой момент, когда отбивающий отбивает мяч и забивает в игре, не будучи выведенным из строя или не допуская ошибки. Почти в каждом случае хоумрана отбивающий отбивает мяч в воздухе над забором дальнего поля на фэйр-территории (внутренней части бейсбольного поля, на котором происходит вся основная игра).

Вернуться

43

Крем-фреш (дословный перевод – «свежие сливки») – густой кисломолочный крем, который не свертывается при нагревании.

Вернуться

44

Крамб – сорт печенья.

Вернуться

45

Фромаж блан – французский мягкий молодой сыр густой кремовой консистенции, отдаленно напоминающий российский диетический творог.

Вернуться

46

«Вранглер» (англ. Wrangler) – марка джинсовой одежды.

Вернуться

47

Майкл Фелпс – американский пловец, 23-кратный олимпийский чемпион.

Вернуться