Татьяна Коростышевская
Заотар
Шоколадница в академии магии

Глава 1. Сложные обстоятельства Катарины Гаррель

После, трясясь в душной тесноте дилижанса на пути в Ордонанс, я припоминала все плохие приметы, которые могли бы предупредить меня о приближении черной полосы жизни. Но в тот погожий денек исхода лета я не заметила ровным счетом ничего. Утром горничная разбила зеркало, учитель месье Ловкач за завтраком рассыпал соль, а кухарка обнаружила в молоке жабу. Ничего из этого меня не насторожило. Розетта часто роняла предметы, учитель страдал рассеянностью, а жаба, слава святому Партолону, оказалась жива, за ночь она успела сбить в крынке масло и, когда кухарка отодвинула с горлышка тряпицу, выпрыгнула, испугав достойную женщину.

«Все, что ни делается, к лучшему», – думала я, намазывая на гренок прекрасное сливочное масло и наблюдая, как Розетта прибирает осколки с пола. Зеркало это мне не нравилось – точнее, то, что оно отражало, когда я в него смотрелась. Сплошная посредственность: полудетское личико с чуть вздернутым носом, вечно кажущимися сонными глазами и крупным ртом. Вряд ли подобные черты были способны вдохновлять портретистов или скульпторов. Так что – ну его, это зеркало.

Даже когда после полудня на виллу Гаррель прибыла матушка, тревоги я не ощутила – только любопытство.

Мадам Шанталь вышла из украшенной гербами кареты, осмотрела домочадцев, выстроившихся у крыльца, чтоб ее приветствовать, остановила взгляд прекрасных лазоревых глаз на мне:

– Как вы изменились, Катарина.

Я присела в почтительном реверансе. Когда мы с матушкой виделись в прошлый раз, мне было тринадцать, сейчас – полных восемнадцать лет; разумеется, я изменилась. Она же, кажется, стала еще красивее.

Мадам Шанталь – высокая, стройная, величественная, с белоснежной фарфоровой кожей, твердым подбородком, прямым носом и аккуратным ротиком – была сейчас одета с невероятной роскошью: ее платье с широкими фижмами струилось лиловыми волнами к острым носочкам бархатных туфелек, из-под украшенной перьями и гагатовой брошью шляпки на плечи спадали туго завитые белоснежные локоны. Вообще-то матушка, в отличие от меня, невнятно-рыжевато-русой посредственности, была брюнеткой, но парики и волосяная пудра творят чудеса с дамской внешностью. Раньше, когда мадам Шанталь выступала на театральных подмостках под псевдонимом Дива, она любила, противореча моде, распускать свои кудри по плечам, но все изменилось в один момент, когда нашим покровителем стал его сиятельство маркиз де Буйе – именно его герб сейчас украшал дверцы матушкиной кареты. Почему «нашим покровителем», а не «ее»? Потому что все мы здесь, на вилле Гаррель, существуем лишь благодаря щедрости его сиятельства. И я, и мой пожилой учитель месье Ловкач, и кухарка Бабетта, садовник Петруччи, горничная Розетта и старики Симона, Шарль и Тидо. Все обитатели виллы Гаррель были в прошлом актерами, вынужденными оставить подмостки в силу возраста или, как Розетта, из-за изуродовавшего ее лицо ожога. Все, даже я. До тринадцати лет я неплохо изображала бессловесного третьего стражника в последнем акте «Девственной Лили», или второго пажа в «Королеве снегов», или одного из послушников святого Партолона в праздничных мистериях. Эту карьеру мне пришлось оставить по приказу родственницы. Решительно невозможно, чтоб дочь, беснующаяся на подмостках, бросала тень на официальную пассию маркиза. То есть, опосредованно, и на его сиятельство.

Матушка прибыла на виллу не одна: кроме кучера ее сопровождала пара ливрейных лакеев и неприятная девица преклонных лет – наверное, личная горничная. Слуги маркиза высокомерно кривили лица, разглядывая покосившийся двухэтажный дом, запущенный сад, наши ветхие наряды.

– Ждите здесь, – велела мадам Шанталь, поднимаясь на крыльцо. – Розетта, подготовь багаж мадемуазель Катарины. Через час, самое позднее, мы отбываем.

Мои домочадцы, сперва оробевшие от явленного нам столичного великолепия, хором выразили недоумение, войдя следом за гостьей в гостиную. Месье Ловкач на правах старого друга наклонился к маменьке:

– Нашей дражайшей покровительнице придется объясниться.

Шанталь бросила на свою горничную, которая и не подумала остаться снаружи, равнодушный холодный взгляд. Месье Ловкач за ним проследил, поморщился:

– Кати, детка, покажи маменьке свои акварели. Да, в кабинете. Я присоединюсь к вам чуть попозже.

Его подвижное лицо преобразила широкая улыбка:

– Сначала мне непременно нужно убедиться, что прекрасная мадемуазель… Софи? Какое чудесное имя! Тидо, отворяй свой погребок, мы непременно должны угостить красотку Софи!

Моего учителя недаром звали Ловкач – именно в этом амплуа он некогда блистал перед зрителями. Я почтительно отвела мадам Шанталь в кабинет или, если угодно, свою классную комнату, и даже развернула на столе акварели. Мы молчали – я не знала, как начать разговор. Как же я ее ненавидела, подлую высокомерную изменщицу, которая предпочла великолепие придворной жизни своей дочери. Наконец маменька проговорила:

– Через три дня, Катарина Гаррель, вы примете участие во вступительном экзамене в академию Заотар.

– Простите, – пробормотала я. – Заотар? Но… Там учатся аристократы, сливки сливок аристократии или дети богачей.

– Его сиятельство составил для вас рекомендательное письмо, – мадам Шанталь достала из сумочки трубочку пергамента, – и оплатил первый год учебы, в письме вексель. Дело за малым: вам нужно выдержать вступительный экзамен.

– Экзамен? – переспросил месье Ловкач, прикрывая дверь кабинета. – Я пропустил название учебного заведения.

Мадам Шанталь его повторила. Учитель прищелкнул пальцами:

– Браво, Дива, не знаю, чего тебе стоило уговорить своего… гм-м… маркиза, но это великолепно. Кати сдаст все экзамены без труда.

– Если захочет это делать, – пробормотала я себе под нос.

Но меня услышали, и пришлось объяснять:

– Не имею ни малейшей склонности к магическим наукам.

Мадам Шанталь раздраженным жестом смела со стола акварели:

– А к чему ты имеешь склонность? К этой мазне?

Ловкач предупреждающе поднял руку, но меня уже ничто не могло остановить.

– Не думаю, мадам, что мои мечты хоть сколько-нибудь вам интересны. Посему не смею вас больше задерживать, – отчеканила я холодно. – Отправляйтесь к своему любовнику и…

Хляп! Мою щеку обожгла пощечина, маменька посмотрела на свою ладонь, улыбнулась, продемонстрировав прекрасные жемчужные зубки:

– Я жду тебя в карете, мелкая злоязыкая дрянь. Самое позднее, через четверть часа. А ты, Ловкач, употреби это время с пользой и объясни мадемуазель Катарине, что, если она не поступит в магическую академию Заотар от нежелания или, храни вас всех святой Партолон, из-за собственной глупости, вилла Гаррель перестанет получать от меня ежемесячное пособие.

Раньше меня никогда не били, поэтому всю отпущенную четверть часа я прорыдала.

– Так бывает, – успокаивал меня учитель, похлопывая по плечам. – Ты ее оскорбила. Зачем назвала маркиза любовником?

– Потому что он именно любовник и е-есть…

– И что, тебе от этого легче?

Нет, не было – было горько и противно. О маменьке мы с учителем говорили нечасто, но всегда месье Ловкач был на стороне Шанталь:

– В нашем мире, девочка, жизнь женщины невероятно трудна, особенно если она вдова и обременена детьми. У Дивы не было другого выхода… она любит тебя…

Горничная Розетта однажды сообщила мне по секрету, что в прошлом мою маменьку и Ловкача связывало нечто большее, чем дружба, и его чувства со временем нисколько не остыли.

Поэтому теперь я и не ждала от учителя слов поддержки, продолжая рыдать:

– Не хочу-у-у… Академия…

– Тебя никто не заставляет становиться верховным магом, к тому же у тебя это вряд ли получится. Закончишь первую ступень, получишь зеленую сутану овата…

Я трубно высморкалась и переспросила уже без слез:

– Оваты могут работать библиотекарями?

– Именно, девочка. Ты получишь диплом мастера, найдешь работу и перестанешь зависеть от чужих милостей.

Библиотекарь? Это мне понравилось. Книги я обожала.

– Но, – пришло мне в голову, – вы говорили, что в Заотар поступают подростками.

– В тринадцать-четырнадцать лет, – подтвердил Ловкач. – Но это не закон, а всего лишь обычай; не думаю, что тебе смогут отказать из-за возраста. Тем более с рекомендательным письмом Амура де Шариоля.

Он сунул мне в руку трубочку пергамента:

– Надежно спрячь.

– Амур? – я засунула послание в кармашек платья за поясом.

– Так зовут нашего щедрого покровителя – Амур де Шариоль, маркиз де Буйе, – Ловкач мне подмигнул. – Пойдем, девочка, не будем заставлять Шанталь ждать.

Так я покинула виллу Гаррель – зареванная, с багровым пятном на скуле и с небольшим саквояжем, в который Розетта запихнула все мои пожитки. Покинула без горничной. Поначалу матушка намеревалась лично отвезти меня в Ордонанс, но не успели мы миновать Анси, как карету нагнал всадник в черном запыленном плаще. Мадам Шанталь велела кучеру остановиться, вышла, а ее горничная Софи высунулась из окошка почти по пояс в попытке подслушать.

– Планы поменялись, – сообщила маменька, вернувшись к карете. – Мы возвращаемся, а вам, Катарина, придется продолжить путешествие в одиночестве.

Меня высадили на городской площади вместе с саквояжем, сунули в руку кошель с деньгами, и украшенная гербами карета, круто развернувшись, понеслась из Анси, как будто за ней гналась орда демонических тварей с еретиком Болором во главе.

– Мадемуазель Катарина, – сказал почтительно тот самый вестник в пыльном плаще, – мадам Шанталь велела мне посадить вас в дилижанс до столицы.

Слугу звали Ришар, и больше ничего о себе он не сообщил. Пока мой неожиданный помощник беседовал с управляющим извозной конторой, я сидела на скамейке в теньке у фонтана, наблюдала городскую жизнь. Колокол на храме святого Партолона басовитым боем призывал паству к вечерней службе. Когда эхо последнего удара еще не успело раствориться в знойном воздухе, на площадь ворвалась целая группа всадников. Копыта коней выбивали искры из брусчатки, прохожие испуганно разбегались.

– Столичные дворяне опять бесчинствуют, – пробормотала какая-то женщина.

Молодые люди действительно были аристократами, о чем свидетельствовали их длинные волосы, спадающие из-под украшенных плюмажами шляп.

Один из всадников зычно прокричал:

– Вилла Гаррель! Где она находится?

Ему показали, но дворянин, видимо, решив утолить жажду, спешился и пошел к фонтану, ведя лошадь в поводу.

– Мадемуазель Катарина, – Ришар крепко взял меня за локоть и приподнял со скамейки, – будьте любезны пройти в дилижанс.

Свободной рукой мой помощник подхватил саквояж, и, низко надвинув на лицо поля шляпы, повел меня к экипажу, бормоча инструкции:

– Экзамен в академию Заотар будет проходить в зале Наук на площади Карломана, вы без труда найдете дорогу, расспросив прохожих. Дата – первое число септомбра, время – за час до полудня.

Он помог мне подняться на подножку, засунул под лавку саквояж и, поклонившись на прощание, исчез.

Так во второй раз началось мое путешествие.

Когда дилижанс (в котором, кроме меня, сидело еще восемь пассажиров) покидал Анси, сквозь щель в занавесках мне было видно, что столичные дворяне визит на виллу Гаррель пока отложили. Они с удобством расположились у фонтана, на бортиках которого уже стояло с дюжину винных бутылок, пили вино и воду, горланили, задирали прохожих и приставали к девушкам. Беспутники! Интересно, что им понадобилось на вилле? И смогут ли мои домочадцы им противостоять?

А потом я подумала, что там находится и грозная мадам Шанталь, потерла ноющую щеку и успокоилась.

В кошеле обнаружилось пятьдесят серебряных монет с неровными краями и горсть мелочи. Серебряные назывались «короны», маленькие – «зубцы», или «зу». Целое состояние – на эту сумму вилла Гаррель могла бы безбедно существовать несколько месяцев.

Расспросив попутчиков, я выяснила, что дорога до Ордонанса займет те самые три дня, которые оставались до начала первого осеннего месяца септомбра. Значит, мне предстояло отправляться на экзамен сразу из дилижанса, даже не успев переодеться.

Со страдальческим вздохом я посмотрела на сбитые носки добротных дорожных башмаков. На мне серое строгое платье с крахмальной нижней юбкой и крахмальным же большим воротником, пристойный чепец и (надеюсь, святой Партолон зачтет мне эту добродетель), несмотря на жару, плотные чулки. Я одета как любая лавочница в Анси.

Ею я и представилась попутчикам: девицу Катарину послала в столицу, к отцу, прихворнувшая матушка. Подробностей у меня не потребовали. Мадам Дюшес, соседка, супруг которой дремал на противоположной лавке, больше хотела рассказывать, чем слушать. С нами ехали также их дети – две взрослые некрасивые девицы и мальчик-подросток, пара молодых священников-филидов в лазоревых сутанах – брат Симон и брат Анри. Последним попутчиком был месье Шапокляк, суетливый неприятный господин средних лет. Он поминутно проверял свой багаж – нечто обтянутое мешковиной, размером со шляпную картонку. Девицы строили глазки филидам, стараясь рассмотреть их запястья под рукавами сутан – нет ли там брачных знаков; месье Дюшес храпел, мадам рассказывала бесконечную историю о кузине Мари, которая – о ужас – отдала свое сердце особе абсолютно не подходящей; мальчишка старался исподтишка расковырять мешковину, укутывающую багаж господина Шапокляка; священники скучали, игнорируя авансы некрасивых мадемуазель.

Я прикрыла глаза, сделав вид, что задремала и стала припоминать все, что знала об академии Заотар от учителя.

Нижняя ступень – оваты, цвет – зеленый, направление магии, скорее, утилитарное. Аптекари, ювелиры, портные и куаферы с зелеными дипломами высоко ценились как в нашем королевстве Лавандер, так и, по слухам, за его пределами. Инженеры были вообще на вес золота. Считалось, что оваты работают только с неживой материей, хотя, например, аптекари или парикмахеры колдовали над вполне живыми людьми. Вторая ступень – филиды, цвет – голубой. Из них получаются менталисты: священники, барды, труверы и пророки. К примеру, мои попутчики, братья Симон и Анри, тоже выпустились из академии, не перейдя на высшую ступень. Но это и не удивительно: мало кому удается надеть на себя белоснежные сутаны сорбиров.

Третья ступень – безупречные, или сорбиры. Именно они приносят победы в войнах, сражаясь на поле боя магическими заклинаниями, из них получаются великие врачи и жрецы самых высоких рангов, способные напрямую общаться с богами. Например, Партолон, святой покровитель нашего королевства, тоже был сорбиром, как и его извечный враг, отступник Балор, до того, как стал предателем и запятнал кровью друга свои белые одежды. Что ж, стать сорбиром мне, в любом случае, не предстоит. Во-первых, для полного счастья мне достаточно зеленого диплома, а во-вторых, на третью ступень допускают не просто самых достойных, а самых достойных из наследников аристократических родов Лавандера. Обо всем этом мне рассказал месье Ловкач во время наших уроков.

– Наше общество, Кати, – говорил он, – разделено строгими границами иерархий. Во главе его находится король, наше длинноволосое безупречное величество, у подножия его трона – аристократы, под ними – мы, обычные люди, общинники. Маги представляют собой третье сословие. Общинник может стать магом, но не сможет стать аристократом. Аристократ же, даже сорбир, может потерять титул и превратиться в простолюдина.

Сейчас это все не важно. Что от меня может потребоваться на экзамене? Не представляю.

Решив расспросить об этом своих попутчиков-филидов, я действительно заснула и проснулась уже на закате.

Дилижанс несся по дорогам провинции без остановок, два кучера менялись местами на ходу, и один отдыхал в дощатом закутке, оборудованном за козлами, другой правил. Пассажиры не возражали. Когда я открыла заспанные глаза, они как раз готовились к ужину. Запасливая мадам Дюшес раздавала семейству влажные от масла ломти хлеба, чесночные сосиски и сваренные вкрутую куриные яйца, священники отщипывали от своей серой краюхи крошечные порции и по очереди пили из пузатой фляги воду, месье Шапокляк ел селедку, запивая ее вином. От разнообразных запахов меня замутило. Старушка Бабетта собрала мне какой-то снеди в дорогу, но есть мне не хотелось, хотелось пить. Наклонившись под лавку, я извлекла свой саквояж. Промасленный бумажный сверток там обнаружился, а вот о фляге моя кухарка, кажется, позабыла. Сглотнув, я распрямилась. Жажда была почти нестерпимой.

– Мадемуазель, – брат Симон протягивал мне флягу.

Я не отказалась, металл приятно холодил влажную от пота ладонь, захотелось протереть рукавом горлышко, но, решив, что этот жест может обидеть священника, я просто отпила.

– Благодарю, месье, – вернула я флягу, с удивлением отмечая, что жидкости в ней нисколько не убавилось – видимо, сосуд был зачарован.

От моей дружелюбной улыбки юноша отчего-то смутился, отвел глаза. Его товарищ хихикнул:

– Лап то лертс ивбюл?

– Синктаз навлоб! – прикрикнул на него Симон и продолжил слегка развязным тоном: – Ацивед от яакьнешорох.

Попутчики почтительно притихли, видимо, вообразив, что священники беседуют на древнем волшебном наречии. А мне захотелось сказать: «И онсаркерп сав теаминоп!»

Какая глупая детская проделка! Парни просто произносили слова задом наперед! Сначала Анри подколол друга: «Пал от стрел любви?», тот ответил: «Заткнись, болван! Девица-то хорошенькая». Мое заготовленное «И прекрасно вас понимает!» послужило бы эффектной точкой. Но я промолчала. Как потом выяснилось, это было правильным решением. Филиды, не опасаясь разоблачения, продолжали беседу на своем «перевертансе», как они его между собой называли, а у меня появился прекрасный способ отвлечься от историй о кузине мадам Дюшес.

– Страшилы дочери лавочника явно положили на нас глаз, – говорил Симон. – Хорошо, что мы выходим в Ле-Моне.

– Оставшееся время я с удовольствием провел бы с зеленоглазой кошечкой Кати, – веселился Анри. – Какая жалость, что здесь нет никакой возможности с ней уединиться.

– Она приличная девушка.

– С такой-то пикантной мордашкой? Брось, дружище…

Парни на меня посмотрели. Пришлось отвернуться и сделать вид, что я всматриваюсь в темноту окна поверх массивного бюста мадам Дюшес. Она расценила мое движение как приглашение к разговору, и я спросила, когда будет остановка. Выпитая вода уже просилась наружу, да и ноги затекли от долгого сидения, хотелось пройтись, размяться.

– В Ле-Моне, – ответила соседка, – мы прибудем туда на рассвете. Нам заменят лошадей, кучера получат мешки с корреспонденцией для столицы…

Месье Шапокляк, прикончивший уже бутыль вина, икнул и сообщил, что в Ордонанс он не собирается, потому что в Ле-Моне как раз проходит ежегодная ярмарка и он, и-ик, неплохо заработает на продаже. Далее месье многозначительно ткнул пальцем куда-то себе под ноги. Сын Дюшесов сразу стал просить показать нам предмет торговли, а мадам обрадовалась, что после остановки в дилижансе станет посвободнее.

– Там сова, – сказал приятелю Анри на перевертансе, – зуб даю, этот господин – птицелов.

Я посмотрела на месье Шапокляка повнимательней. Птичьи перья на шляпе, но это можно списать на моду, вытертая на локтях стеганая куртка, кожаные штаны, на поясе ножны с парой кинжалов, цепочка от поясного кольца скрывается в нагрудном кармане. Часы? Нет, слишком дорогая безделушка для такого оборванца. Манок! Он точно птицелов.

Господин, которого я столь бесцеремонно разглядывала, тем временем внял просьбам и извлек из-под лавки свой багаж. Под мешковиной оказалась плетенная из лозы клеть, оттуда на нас уставились желтые совиные глазищи. Птице было тесно, она явно была нездорова и страдала от голода и жажды.

– Двадцать корон за нее получу! – хвастался птицелов. – Благородные дамы обожают совиными крыльями шляпки свои украшать. Или на амулеты магические пустят.

Разговор перетек на другую тему – о странностях длинноволосых аристократов. Ага, о тех самых, шевалье. Потому они так и называются, от слова «шевелюра». Я знала, что шевалье – это просто видоизмененное за несколько поколений «кавалер» – «тот, кто едет на лошади», так называли оруженосцев древних рыцарей. Но знаний своих демонстрировать не стала, смотрела в полные страдания желтые птичьи глаза, а потом предложила:

– Месье Шапокляк, продайте сову мне.

– Вам-то, мадемуазель, она на что?

Я пожала плечами:

– Это важно? На шляпку или для амулета. Двадцать корон.

– Двадцать пять!

– По рукам.

Достав из-за пояса кошель, я отсчитала монеты. Девицы испуганно запищали, когда птица издала горловой громкий клекот, одна мадемуазель даже попыталась найти защиту на груди брата Симона. Парень возражал, а сова еще больше возбудилась от образовавшейся возни.

– Не бойся, девочка, – погладила я пальцами прутья клетки, – сейчас.

Дверцы в плетенке не было, прутья просто скрепили кожаным шнуром. Я попросила птицелова:

– Позвольте ваш нож, месье.

Тот, видимо, решил, что я немедленно желаю украсить свой чепец крыльями, и протянул мне кинжал с неохотой. Разрезав шнур, я, придерживая плетенку, вернула оружие владельцу:

– Ну, ну, девочка, тебя нужно осмотреть.

– А почему мадемуазель Катарина думает, что перед нами именно девочка? – спросил развязно брат Анри.

Симон веселья приятеля не разделял – он подобрался, будто готовясь к драке, и шептал какую-то тарабарщину, одновременно вычерчивая знаки на своем колене. Магия?

Раздвинув половинки клетки, я засунула туда руку.

– Осторожней! – предупредил Симон.

– Все хорошо, девочка все понимает…

Я ощупала крылья. Переломов не было, перья примялись от тесноты, но не критично. Под ладонью быстро билось птичье сердечко. Ну, милая, у тебя хватит сил?

Перегнувшись через сжавшуюся от ужаса мадам Дюшес, я с усилием переместила клетку на опущенную раму окна и распахнула, как створки мидии. Снаружи сияла луна, вдалеке за колосящимся полем темнела громада леса. Три – четыре.

Сова взмахнула крыльями, и я охнула, поняв, что сейчас она кубарем покатится нам под колеса. Но птица поймала встречный поток ветра, взлетела, и через несколько мгновений все пассажиры могли наблюдать, как над полем кругами рыщет ночная охотница.

– Проголодалась, – хохотнул птицелов. – Отправилась мышей ловить. Ну что я вам, мадемуазель Катарина, скажу: это была самая бестолковая трата двадцати пяти корон.

Я пожала плечами и вернула ему опустевшую клетку. Общество экзальтированно обсуждало мой поступок еще довольно долго. Девицы делились, какого ужаса натерпелись; мадам сокрушалась, как отреагирует моя матушка, когда узнает; ее супруг высчитывал, сколько в уплаченной сумме зу – о, святой Партолон, это же четверть золотого луидора; сынок жалел, что тварь не оттяпала мне палец, а филиды говорили друг с другом на своем перевертанском.

– Зую даю, – Анри поглядывал на меня с непонятным выражением лица, – девица магичка. Ты видел, Симон? Она даже не попыталась задобрить сову подачкой – это была не дрессура, а ментальное воздействие.

– Мадемуазель Катарина, – обратился ко мне Симон, – мой брат уверен, что вы воздействовали на птицу магией.

– Какая нелепица! – ахнула мадам Дюшес. – Общинники не владеют колдовством.

Испуг почтенной женщины был понятен: не то чтобы не владеют, нам это запрещено, как и носить длинные распущенные волосы. Первое – удел магов, второе – знати. С нами священники, и, чисто теоретически, они вправе меня сейчас подвергнуть аресту. Меня передадут стражникам в Ле-Моне, и уже тамошнему судье я буду объяснять, что никакого ментального воздействия не было – просто даже бессловесные дикие твари способны понять доброту. Тем временем наступит септомбр, а вилла Гаррель лишится подачек жестокосердной Шанталь. Нет, нет, необходимо немедленно исправлять ситуацию.

– Простите, – сказала я, потупившись, – дамы и господа, мой невольный обман. Я направляюсь в Ордонанс с тем, чтобы поступить в академию Заотар.

Что ж, публику я ошеломила. Аплодисментов не было, но отношение попутчиков ко мне претерпело разительные перемены. Меня опасались, передо мною благоговели, и никто, вообще никто не хотел продолжать разговор. Немедленно стали собираться ко сну, мадам Дюшес раздала семейству шерстяные пледы, положила себе под голову подушечку и, подняв к потолку подбородок, прикрыла глаза.

– До Ле-Мона часа два, – бормотал месье Шапокляк, закутываясь в плащ, – там успею на обратный дилижанс… четверть луидора…

– Простите, – обратилась я шепотом к брату Симону, когда пассажиры затихли, – не могли бы вы мне рассказать, как именно проходит экзамен в академии?

– Он не может, – ответил за друга Анри. – Все, что происходит в стенах академии, остается в стенах академии.

И продолжил на перевертансе:

– Цени, влюбленный болван, я только что спас тебя от нелепых оправданий.

На рассвете, когда дилижанс остановился на маленькой площади у ворот извозной конюшни, я, наконец, смогла выйти и размяться. Сначала, разумеется, сбегала в деревянное строеньице на заднем дворе, обогнав прочих страждущих, потом умылась в лошадиной поилке, купила за один зу стеклянную бутыль у мальчишки-конюха и набрала воды в дорогу, заткнув горлышко пучком свежего сена.

Когда я вернулась к экипажу, месье Шапокляк уже удалился, оставив после себя гору мусора, винную бутылку и пустую птичью клетку. Мадам Дюшес командовала дочерьми, заставляя их прибраться, и девушки, вооружившись метлами, найденными за дверью конюшни, выметали сор из дилижанса прямо на мостовую. Яичная скорлупа, рыбьи хвосты, бумажные обертки. Какой кошмар!

Я поставила у забора свой питьевой запас, сбегала на задний двор и попросила у того же знакомого мальчишки совок. Женщины Дюшес с изумлением наблюдали, как я убираю мостовую. Винной бутылью завладел маленький конюх – видимо, в надежде сполоснуть ее и впоследствии заработать еще один зу, а прочий мусор я ссыпала в помойную канаву, бросив туда же клетку. Вуаля!

– Мадемуазель Катарина, – у забора меня ждал брат Симон.

– Вся внимание, – подняла я заткнутую травяной пробкой бутыль и улыбнулась. – Вы хотели попрощаться?

Анри переминался с ноги на ногу поодаль, демонстрируя нетерпение.

– Нет, то есть, да, – Симон смешался, отчаянно покраснел, потом, решившись, выпалил: – Желаю вам удачи, прекрасная Катарина, и прошу принять на память о нашей встрече…

Он так резко выбросил вперед руку, что я отшатнулась и чуть не выронила бутыль. Кулак парня разжался, на ладони лежала шляпная булавка – кажется, серебряная, с плетенным сканью навершием, как будто наложили друг на друга несколько инициалов.

– Не думаю… – начала я отказ.

Но филид меня не слушал, он решительно наклонился и приколол булавку к моему крахмальному воротнику.

– Не думайте, Кати. Пусть эта безделушка послужит вам амулетом на удачу.

Парень чуть помедлил – наверное, хотел поцеловать меня в щеку, но Анри загоготал, и Симон распрямился, пробормотал слова прощания и, развернувшись на каблуках, быстрым шагом направился к приятелю.

Глава 2. Зал Наук на площади Карломана

В столицу дилижанс прибыл с небольшим опозданием – по дороге пришлось менять отвалившееся колесо. Часы на башне рыночной площади, где заканчивалось наше путешествие, пробили половину одиннадцатого, когда подошвы моих ботинок ступили на брусчатку Ордонанса. С попутчиками я попрощалась заранее, поэтому, больше ни на что не отвлекаясь, отправилась на экзамен.

Остаток пути, если не считать вынужденной задержки, прошел хорошо. Мадам Дюшес выказывала дружелюбие. Ну да, раньше она опасалась, что юные филиды все-таки решат арестовать меня за использование магии, а заодно могли пострадать и ни в чем не повинные Дюшесы, но, слава святому Партолону, обошлось. Припасы, собранные мне в дорогу старушкой Бабеттой – лепешки с сыром и зеленью – закончились на второй день, поэтому сейчас мой желудок неприятно урчал, требуя еды. Еще в дилижансе я разделила свои финансы: короны припрятала за корсаж, оставив в кармашке мелочь. Месье Ловкач предупреждал меня, что в больших городах промышляют банды карманников. За два зу я купила у лоточника горсть жареных каштанов, у него же спросила дорогу до зала Наук. Парень смерил меня взглядом с ног до головы, но махнул подбородком, указывая направление.

В одной руке я несла саквояж, в другой – пакет с каштанами. Есть хотелось просто до обморока, но как? Третьей руки я себе, при всем желании, отрастить не могла. Поставить багаж? Плохая идея: стайка оборванных мальчишек уже наблюдает за бестолковой провинциалкой, чтоб лишить ее багажа. Ничего, сначала разыщу площадь Карломана, а там, скорее всего, будет целая очередь из претендентов. Пока буду ждать своей, успею перекусить; жалко только, что моя бутыль пуста, но, может, у зала Наук есть питьевой фонтан.

Фонтана там не было, зато у кованых ворот толкалась плотная толпа. Энергично работая локтями, я пробралась к одетому в лиловый камзол господину, видимо начальнику, пропищала:

– Катарина Гаррель из Анси… для участия в экзамене… Спасибо, месье…

Благодарила я уже изнутри, подпрыгивая, чтоб хоть как-то расправить помявшуюся в толчее юбку. Во дворе тоже было многолюдно, но иначе. Если снаружи находился народ разновозрастный, здесь, в основном, я видела людей молодых. Одеты они были по-разному, в соответствии со статусом своих родителей, но одинаково нарядно. Пристроив саквояж под ногами, я методично прожевала все до одного каштаны. Время приближалось к без четверти одиннадцать, и, чтоб успеть записаться на экзамен, мне придется поторопиться. Не найдя урны, я скомкала опустевший пакет и спрятала его в кармашек за поясом. Очень хотелось пить, но я на это не отвлекалась, спросила у ближайшей девушки, где канцелярия, и отправилась в пристройку. Месье чиновник, тоже в лиловом камзоле, как и хранитель врат, попенял мне за опоздание, сообщив, что списки уже составлены, но его коллега из-за другого стола, развязно мне подмигнув, сказал:

– Не упрямься, дружище, мадемуазель явно с дороги.

– И опоздала лишь потому, что в пути у нашего дилижанса отвалилось колесо.

Порывшись в кармашке, под руку попадался проклятый пакетик, я извлекла послание маркиза:

– Рекомендательное письмо его сия…

– Деньги, – перебил меня чиновник со вздохом.

– Простите? Но, если месье изволит развернуть рекомендацию, обнаружит приложенный к нему банковский вексель.

Оба господина переглянулись, затем второй, который подобрее, с улыбкой сказал:

– Прием в академию Заотар проходит по традиции, устоявшейся на протяжении сотен лет. На этом этапе, мадемуазель, ни ваши связи, ни банковские билеты ничего не решают. Сейчас вам следует записать свое имя вот в этой книге, – он кивнул на раскрытый на столе соседа гроссбух, – оплатить экзаменационный жетон, а уже потом, если ваши знания будут признаны достаточными для поступления, речь пойдет о рекомендательных письмах.

– Благодарю, – кивнула я. – И сколько же стоит вожделенный жетон?

До того, как прозвучал ответ, я успела испугаться и пожалеть, что так легкомысленно потратила половину выделенной мне матушкой суммы, обидеться на мадам Шанталь, обвинив ее в постигших меня неприятностях, представить лица своих старичков с виллы Гаррель и испытать ужас от ожидающей их голодной смерти. Услышав: «Двадцать пять корон», исторгла вздох облегчения и, бросив под ноги саквояж, сунула руку за корсет. Сцена получилась неприличной и наверняка забавной. Когда означенная сумма легла возле гроссбуха, платье мое было чудовищно перекошено, явив миру крахмальные нижние юбки сомнительной чистоты, выбившиеся из прически волосы липли ко лбу, но меня переполняло торжество.

Жетон был медной пластиной с дырочкой, сквозь которую был пропущен шнур.

Добрый чиновник предложил мне надеть его на шею, и даже, обойдя свой стол, предложил помощь. Я отказалась, не забыв поблагодарить обоих господ и, подхватив свободной рукой кофр, вышла из канцелярии.

Во дворе у крыльца залы уже стоял герольд, зычным голосом объявляющий правила:

– …занять места, соответствующие отметкам на ваших жетонах, заходить по одному, на столах вас будут ждать бумага и письменные принадлежности, пользоваться личными запрещается…

Я спросила ближайшую ко мне девочку:

– Нам покажут, где оставить вещи?

Малышка, судя по всему, молилась, она посмотрела на меня осоловевшими глазами и ничего не ответила. Свой вопрос я повторила месье герольду, когда поравнялась с ним, двигаясь в кажущейся бесконечной очереди.

– Багаж? – месье, кажется, удивился, но быстро предложил: – Давайте сюда.

Проводив свой удаляющийся кофр взглядом через плечо, я думать о нем перестала. Что там? Два платья и запасные туфельки? На экзамене они мне абсолютно точно не пригодятся.

Двадцать пять ступеней крыльца, семь шагов, за порогом обширный вестибюль с мраморными колоннами и портретами ученых мужей на стенах. Кажущиеся близнецами господа в лиловых камзолах направляли нашу толпу, разделяя ее на несколько узких потоков по числу распахнутых настежь дверей в другое помещение. Многие дети надели жетоны на шеи, как предлагали мне в канцелярии, я свой несла в руке. Отчеканенные на пластине знаки мне ни о чем не говорили, но служитель, мимо которого я как раз проходила, их считал, невежливо подтолкнул меня к крайним правым дверям. Я вошла в огромную сводчатую комнату, все пространство которой занимала громоздкая кафедра у глухой стены и ряды легких деревянных столиков, на каждом из которых лежал белоснежный лист бумаги и перо. Абитуриенты занимали свои места, я же стояла, не понимая, куда именно мне следует садиться.

– Мадемуазель не изучала мудры? – негромко спросил служитель, склоняясь к моему плечу.

В его тоне мне послышалось презрение, в лицо немедленно бросилась кровь, а в ушах зашумело, я холодно улыбнулась:

– В этом не было необходимости, месье. Будьте любезны сопроводить меня.

Я говорила как благородная дама, властная и капризная, как моя недобрая маменька Шанталь, когда хотела указать наглецу на его место. И это сработало. Служитель смутился, покорно повел рукой:

– Прошу, – но, когда я опустилась на свой стул, мой провожатый схватил перо и нарисовал в уголке листа жирную закорючку. – Это отметка, мадемуазель, о том, что вы не владеете мудрописанием.

Его гаденькая улыбочка должна была меня встревожить, но я, наоборот, испытала облегчение. Если о моем невежестве понадобилась дополнительная отметка, значит, на самом экзамене столкнуться с мудрами мне не предстояло. Об их существовании я, в принципе, знала – специальный алфавит, используемый магами для составления заклинаний. Но на этом мое владение темой заканчивалось.

– Можете быть свободным, месье, – презрительно протянула я.

Он ушел, явно изо всех сил сдерживая ярость. Болван!

Положив на стол жетон, я увидела, что мудра, на нем изображенная, повторялась на табличке, закрепленной по правую руку от меня. В принципе, если бы мне дали еще немного времени, я бы и сама разобралась в соответствии. Мой стол был крайним в третьем от кафедры ряду, лист бумаги – девственно чист, если не считать болванской отметки, а к перу не полагалось чернильницы, из чего я заключила, что перо магическое, хотя и походило на гусиное. Не выдержав, я мазнула кончиком по подушечке пальца, оставив жирный след, и вытерла его об колено. Заскучав, осмотрелась по сторонам. Святой Партолон! Из абитуриентов я была самой взрослой, или, если угодно, старой. Нет, разумеется, меня окружали отнюдь не дети – скорее, подростки. Но вот мальчику, который сидел позади меня, было лет десять на вид, бедняжка потел, его ротик испуганно дрожал. Юный растерянный аристократ, довольно пухлый, с кудрявыми светлыми волосами гораздо ниже плеч. Его кружевное жабо у горла было заколото женской брошью, изображающей толстенького купидона. Я попыталась поймать взгляд мальчика, чтоб улыбкой или подмигиванием выразить поддержку, но мальчик смотрел в стол, в точку между своими сжатыми пухлыми кулачками и шептал:

– Папенька будет расстроен…

Где-то вдали начали бой башенные часы, и на кафедру поднялся знакомый мне герольд, неся в руках огромные, в половину человеческого роста, часы песочные.

– Экзамен, – зычный голос герольда разорвал наступившую после одиннадцатого удара гнетущую тишину, – будет длиться до момента, когда последняя песчинка достигнет дна.

Он поставил конструкцию на край кафедры.

– Вставать с мест, переговариваться, привлекать к себе внимание жестами до конца испытания запрещено!

Мне одновременно захотелось пить, посетить туалетную комнату и выразить свои желания жестами.

– После окончания письменной части, – продолжал герольд, – с теми счастливцами, кто с нею справится, будет проведена дополнительная беседа. Все ясно? Это ваш последний шанс задать мне какой-нибудь вопрос.

Ломкий мальчишеский голос из заднего ряда спросил, где задания. Герольд ответил:

– Они появятся на ваших листах в свое время. Все? Вопросов больше нет? Тогда… – он прислонил ладонь к стеклянной колбе часов. – Да начнется битва!

От толчка колба перевернулась, и золотистый песок тонкой струйкой стал стекать в нижнюю часть сосуда. Наступившая тишина оглушала, я завороженно смотрела, как на моем листе проступают строчки экзаменационного задания.

«Катарина Гаррель из Анси, – было написано сверху моим почерком, а дальше другим, более твердым: – Назовите все королевства и герцогства, граничащие с Лавандером по суше».

Я взяла перо и вывела: «На северо-востоке – Белгания и Гросгерцогландия, на востоке – Анхальт и Хельвия, юго-восток – Равенна, а Эспана и Принципат на юго-западе».

Черные чернила изменили цвет, как будто впитываясь в поверхность бумаги.

«Отлично», – проявилось под ответом.

Я выдохнула – кажется, пока все шло хорошо.

«Продолжим. Назовите точную дату восшествия на престол его величества Карломана Длинноволосого».

Перо в моей руке дрожало, но я вывела:

«Восемьсот семьдесят четвертый год от вознесения святого Партолона, месяца ут первого числа».

Следующие вопросы о датах никаких особых чувств во мне не вызывали, я отвечала не задумываясь. Битва при Маасе, двадцатилетняя война с Анхальтом, Равенский мирный договор. О, мой драгоценный месье Ловкач, сейчас я готова была расцеловать его в морщинистые щеки за каждое наказание, за все лишения десертов и домашние аресты, когда легкомысленная Кати не желала зубрить бесполезные, как ей тогда казалось, цифры.

Лист закончился, я его сдвинула, под ним обнаружился следующий. Так и продолжалось, и скоро у моей левой руки уже лежала стопка исписанной бумаги. Я перечисляла названия Лавандерских провинций, высчитывала процент налога от ленных владений, подбирала рифмы к словам кровь и любовь, исправляла ошибки в нотной партитуре и схематично изобразила идеальную человеческую фигуру, заключенную в квадрат.

«Итак, Катарина, представьте, перед вами на столе канделябр с пятью горящими свечами. Две из них потухли. Сколько осталось?»

Я внимательно перечитала текст. Слишком просто, особенно в сравнении с предыдущим. Тогда… Две?

Я вывела цифру, возникло злорадное: «Неверно! Свечей так и осталось пять!»

Пока на листе не стал возникать следующий вопрос, я быстро начала писать: «Протестую! Две свечи потухли, остальные полностью догорели и исчезли. Правильный ответ – две!»

Довольно долго ничего не происходило, я сидела ни жива, ни мертва, и наконец очень медленно на бумаге проявилось: «Отлично с плюсом за смекалку».

Мой облегченный выдох чуть не сдул все со стола.

Этот вопрос оказался последним, но отнюдь не был окончанием экзамена. В центре нового листа был нарисован небольшой кружок, с монетку зу размером.

«Каждый поступающий в академию Заотар должен обладать магическими способностями, – написал невидимый экзаменатор. – Чтоб подтвердить их, оставьте капельку своей крови в обозначенном месте».

То есть мне предлагается проколоть палец? Но чем?

Я тайком осмотрелась: многие абитуриенты работали над этим заданием. Кто-то пытался прокусить себе руку, или проткнуть ее мягким кончиком волшебного пера. Девочки орудовали шпильками, извлеченными из причесок. До меня доносились сдавленные стоны и сопение. Нет, шпилька явно не подойдет: их делают из гибкого металла, к тому же закругленными на кончиках. Я подняла руку к крахмальному воротнику, выдернула шляпную булавку Симона. Его амулет действительно принес мне удачу, или юноша этим подарком пытался помочь мне с экзаменом? Оставив кровавый отпечаток в кружочке, я вернула булавку на место и сунула в рот проколотый палец. На моем формуляре стояло: «Катарина Гаррель из Анси, оценка „отлично“, сто попаданий из ста. Наличие магических способностей подтверждаю. Синьор Донасьен Альфонс Франсуа де Дас, п.п. ректор академии Заотар».

«П.п.»? Дважды почетный? Но на удивление ни сил, ни времени не оставалось. Письменное испытание закончилось, о чем возвестил гулкий звук невидимого гонга, а весь песок в часах был внизу.

– Сейчас, – громко сказал герольд, – вы сдадите свои ответы служителям и будете ожидать здесь решения совета.

Месье в лиловых камзолах прошлись вдоль рядов, собирая добычу, и гуськом исчезли за узенькой дверцей позади кафедры, там же скрылся герольд.

– Уже вечер? – писклявый голосок разрушил наступившую было тишину. – Сколько же мы здесь сидим?

– А вставать можно? Этот господин говорил, что только во время экзамена нельзя.

Все зашумели, подростки обменивались впечатлениями, рассказывали о каверзных вопросах и допущенных ошибках. Кажется, каждому из нас достался индивидуальный список заданий. В себе я была уверена. Ни одной ошибки и магия в крови, дважды почетный ректор вряд ли способен так жестоко подшутить над бедной провинциалкой. Или способен? И когда, наконец, нам дадут попить?

Я поднялась с места, чтоб размять ноги. Толстенький малыш, мой сосед сзади, сидел на своем стуле как приклеенный. На его жабо алела полоска крови – значит, мальчик проколол себе палец стрелой купидончика на брошке. Он и сам был похож на купидона, древнего божка любви и страсти.

Примерно через полчаса нам сообщили, что решение принято и что те, с чьих жетонов сейчас исчезнут мудры, могут покинуть помещение. Я сверлила взглядом свою медную пластину, но она осталась без изменений. К двустворчатым дверям потянулась очередь неудачников, многие плакали, вытирая слезы ладошками. Бедняжки.

Потом нас, оставшихся, стали вызывать по одному в ту комнату, куда унесли экзаменационные ответы. Это продолжалось довольно долго, и никто из вошедших на собеседование абитуриентов обратно не возвращался, из чего я заключила, что где-то там есть другой выход. Пухлый Купидончик откликнулся на имя «виконт Эмери де Шанвер», произнесенное от двери одним из служителей, вздрогнул, отлип от стула и посеменил на зов. Мне было слышно, как он на ходу бормочет про то, что папенька расстроится. Бедняжка, как я его понимала. Все мы стараемся вызвать одобрение своих родителей и больше всего страшимся его не заслужить. Все, кроме меня. Потому что от мадам Шанталь мне вообще ничего не нужно.

Время шло, с ним продвигалось к финалу и собеседование; наконец, я осталась в экзаменационной зале совсем одна. Поэтому, когда служитель в лиловом камзоле вышел из-за двери, ждать, пока он назовет мое имя, не стала, быстрым шагом пошла к кафедре. От ветра, поднимаемого моим движением, со столов слетали покинутые волшебные перья. Соседнее помещение оказалось чем-то вроде гостиной или, скорее, обширным кабинетом смешанных функций. Там были огромный письменный стол, за которым восседал месье герольд, дюжина уютных кресел с гобеленовой обивкой, несколько диванов, ярко пылающий камин и два книжных шкафа, в простенке между которыми я заметила еще одну дверь – видимо, тот самый запасный выход. Все кресла и диванчики занимали служители. И мало того, что никто из мужчин при моем появлении не потрудился подняться, сесть мне тоже не предложили. Не дойдя нескольких шагов до письменного стола, я остановилась. Представиться? Но мое имя и без того известно, герольд как раз рассматривал мою экзаменационную работу, а именно – болванскую отметку в углу верхнего листа. Автор этой пакости тоже был здесь, сидел в ближайшем к столу кресле и гаденько улыбался.

– Мэтр Картан, – сказал, наконец, герольд, – упоминал, что у вас, мадемуазель, есть некие рекомендательные письма?

Мэтр? Дружелюбный чиновник, которого я видела в канцелярии, тоже был здесь, он поймал мой взгляд и повел подбородком, побуждая ответить.

– Да, сударь, – я достала послание маркиза, пакетик из-под каштанов мешался под пальцами, шагнула к письменному столу. – Прошу.

– Маркиз де Буйе, – прочел герольд, – рекомендует мадемуазель Гаррель, дочь своей подруги, как девицу не по годам развитую и склонную к занятиям магическим искусством.

– Не имеющей при этом ни малейшего представления о мудрах, – фыркнул мой враг. – Я, знаете ли, за все годы преподавания впервые встречаю такое невежество!

Получается, господа в лиловых камзолах, которых я принимала за слуг, на самом деле преподаватели? Симпатичнейший мэтр Картан возразил:

– Ах, Мопетрю, оставьте. Мудрическое письмо изучается, при желании, за год.

– Но позвольте…

– Нет, нет, дружище, я нисколько не пытаюсь преуменьшить важность вашей науки, как и ваше мастерство.

– Консонанта является основой большинства заклинаний, – не унимался Мопетрю. – Основой основ.

– Клянусь, – проговорила я, глядя на месье, сидящего за письменным столом, который явно был здесь главным, – что выучу все необходимые оватам мудры в ближайшее время.

– Понимаете, мадемуазель, наше затруднение состоит в другом: это, – месье постучал ухоженными ногтями по стопке бумаги, – список вопросов для выпускного экзамена оватов. Вы его с блеском выдержали.

«Но там же ничего не было о магии!» – удивилась я про себя.

Собеседник как будто услышал мои мысли:

– Да, да. Обычно за успехи в магических науках преподаватели рекомендуют студентов для перехода на следующую ступень, общий экзамен – и вуаля. Номинально, мадемуазель Гаррель, если следовать традициям и уставу академии, вы должны быть зачислены в корпус филидов. Но это невозможно, так как основы магии вы не изучили.

Мопетрю раздраженно фыркнул:

– Если бы вы меня послушались и вызвали экзорциста…

– Вынужден просить вас не высказываться, пока я не закончу, – прервал его строгим тоном хозяин кабинета и пояснил для меня – Мэтр имеет в виду, что мы с вами стали жертвами розыгрыша одного местного призрака.

– Синьор Донасьен Альфонс Франсуа де Дас, – пробормотала я, – пэ, пэ.

– Почетный посмертный ректор академии Заотар. А я, позвольте представиться, теперешний ее руководитель, мэтр Мишель Антуан Дюпере.

Святой Партолон! Неужели?

Дюпере безупречный, Дюпере благородный, Дюпере непобедимый. Именно ему Лавандер был обязан победой в двадцатилетней войне с Анхальтом. Человек-легенда.

– Монсиньор, – присела я в нижайшем реверансе, жетон на шнурочке болтался в отведенной в сторону руке и отвлекал, – надеюсь, возникшие затруднения вскорости разрешатся. К примеру, я могла бы повторить вступительный экзамен уже с другим формуляром.

– Это, к прискорбию, невозможно, – вздохнул ректор, – экзамены в академию сдаются только один раз.

– И свой мадемуазель Гаррель провалила! – вклинился Мопетрю. – Господа, мы попусту тратим время. Давайте просто сотрем девице память об этом разговоре, а его сиятельству де Буйе составим письмо, что его протеже надежд, возложенных на нее, не оправдала.

От возгласа монсиньора Дюпере огонь в камине полыхнул с нестерпимой для глаз яркостью:

– Устав академии запрещает подтасовку результатов экзамена – стыдитесь, мэтр.

Ректор собрал в стопку мою экзаменационную работу и, приподнявшись на стуле, бросил ее в каминный зев. Я ахнула, перед глазами возникли лица всех обитателей виллы Гаррель, и они покачивались, или это я готовилась упасть в обморок. Но монсиньор продолжал говорить, отправляя в огонь послание маркиза:

– Катарина Гаррель из Анси зачисляется в корпус филидов академии Заотар с испытательным сроком до окончания учебного года.

Я беспомощно хватала ртом воздух, пытаясь осознать услышанное. Меня приняли? Филиды?

– Для мадемуазель Гаррель будет составлен отдельный учебный план, которому она обязуется следовать.

Кажется, от меня ждали ответа, и я кивнула, изо всех сил сдерживая слезы облегчения:

– Да, да, непременно. Благодарю, монсиньор.

В кабинете стало несколько суетливо. Ректор, как будто потерявший ко мне всяческий интерес, повернулся и шагнул в пламя камина, за ним последовал Мопетрю, и вскоре прочие господа в лиловых камзолах стали скрываться в стене огня.

– Не бойтесь, Катарина, – рядом со мной стоял мэтр Картан, – это портальные врата, через них мы немедленно переместимся в академию. Предложить вам руку?

Я попятилась. Опыт общения с учителями у меня был: кроме месье Ловкача, моим образованием занимались и наемные репетиторы. Предложить руку? Излишняя фривольность.

– Простите, мэтр, – сказала я со смущенной улыбкой, – дело в том, что… Багаж! Припоминаете, в канцелярию я явилась с саквояжем? Так вот, перед экзаменом монсиньор ректор любезно его забрал.

– Наверняка вы найдете свой багаж в вестибюле, – вздохнул преподаватель. – К сожалению, временем, чтобы вас ждать, я не располагаю.

– Не смею вас задерживать.

– Портал активируется жетоном, – кивнул Картан на мою пластинку. – С той стороны вас будет ждать кто-нибудь из слуг. До встречи на балу, любезная Катарина.

«Любезная? Нет, этот месье явно флиртует», – думала я, выйдя из опустевшего кабинета и пересекая безлюдную экзаменационную залу. Из расколовшейся колбы часов с кафедры на пол сползала струйка песка. Тишина и запустение, таблички на столах оплывали свечными огарками, перья казались бесполезным мусором, а оконные проемы на глазах затягивала паутина.

Флиртует. И это странно. Нет, конечно, мэтр Картан – молодой мужчина, ему явно не больше тридцати, но, во-первых, отношения ученика и учителя не предполагают никакой фривольности, а во-вторых, объект для флирта мэтр выбрал престранный. Это ведь я – Катарина-посредственность, серая мышка, курносое низкорослое недоразумение, в отличие от своей матушки, великолепной Шанталь. Может, воздух Заотара внушает своим обитателям странные предпочтения? Ведь мои попутчики-филиды тоже сочли мадемуазель из Анси хорошенькой?

Я недоуменно покачала головой. А еще какой-то бал. Розетта ведь положила мне нарядное платье?

Мой саквояж стоял у лепного бортика белоснежной колонны вестибюля. Я его подхватила и бегом устремилась обратно, к порталу, подошвы дорожных башмаков стучали об пол. Все получилось прекрасно, великолепно, удивительно. Меня приняли, и даже если в дальнейшем успехов в магической науке я не достигну, зеленый диплом овата наверняка получу. Мудры? Я справлюсь, буду заниматься день и ночь. Может, диплом мой окажется вовсе не зеленым, а небесно-голубым?

Глава 3. Святая простота

Ожидавшую меня особу звали Арамис, мадам Арамис, как она мне недовольно сообщила, когда я, испуганная, задыхающаяся от дыма и ослепленная ревущим пламенем, вывалилась из портала в крошечную темную комнатушку, больше всего походившую на чулан. Высокая полноватая женщина лет сорока в шерстяном сером платье с атласной отделкой, на ее поясе болталась связка ключей и жетонов с чеканными мудрами.

– Мадемуазель Гаррель, – прочла она надпись на моем, – первогодки поселяются на зеленом этаже, ваш коридор – северный, спальню найдете по отметке на двери. Женская умывальня общая, постельное белье вам доставят, прачечная у нас одна, в подвале, за стирку взымается дополнительная плата: корона в месяц или двадцать зу за один предмет…

Я растерянно моргала. Путешествие через портал стоило мне всех сил. Нет, огонь, разумеется, не обжигал, но ужас внушал точно такой же, как настоящий. Простите, двадцать зу? У меня, наверняка, ровно эта сумма и лежит сейчас в кармашке за поясом. Придется стирать самостоятельно. Легкое сожаление, что потратила четверть луидора на спасение птицы, я в себе подавила. Сделал доброе дело – отпусти.

– Информасьен, – раздался одновременно отовсюду дребезжащий голосок, – преподавателей академии ожидают в зале Безупречности.

– Ну же, – поторопила меня мадам Арамис, – ступайте, бал вот-вот начнется. Ах, чуть не забыла!

Женщина присела в реверансе:

– Академия Заотар приветствует мадемуазель Катарину Гаррель в своих стенах.

Я присела в ответ, и обе мы понимали, что исполняем нелепый обряд.

Меня подтолкнули от портала, с этой стороны имеющего вид нарисованного на стене камина. Куда?

Мадам Арамис отодвинула в сторону решетчатую дверку:

– Это портшез, мадемуазель, ну же, входите.

Я шагнула в обитый деревянными шпалерами короб, присела на скамью, положив саквояж на колени. Что теперь?

Решетка вернулась на место, отделив меня от новой знакомой, короб вздрогнул и стал подниматься наверх. Изо всех сил сдерживая панику, я смотрела, как исчезает с глаз чуланчик с женщиной в сером платье. Портшез? Тогда где носильщики? И почему он движется по вертикали? Надеюсь, в этом учебном заведении существуют подробнейшие инструкции для первогодков, иначе…

– Укажите пункт назначения, – потребовал тот самый дребезжащий голосок.

– Простите?

Голосок вздохнул:

– Где именно ты сейчас хочешь оказаться?

Я подумала, что больше всего хочу домой к своим старикам, но вслух произнесла:

– Зеленый этаж, северный коридор, спальня Катарины Гаррель.

Голосок – кажется, он был все-таки женским – хихикнул:

– Какая точность! Достаточно только этажа, – и продолжил другим тоном: – Будет исполнено.

Портшез скрипел, за золоченой решеткой медленно двигалась поверхность каменной кладки стен.

– Простите, мадам, – нарушила я молчание. – Как мне к вам обращаться?

Мне не ответили, портшез остановился, дверца отъехала в сторону.

– Информасьен, – провозгласила моя невидимая спутница, – поездка окончилась.

Я вышла в обширное фойе, обернулась. Портшез находился внутри полой решетчатой колонны в центре. Когда Информасьен – я решила, что это ее имя, – задвинула дверцу, о том, что колонна используется для перемещения между этажами, можно было только догадываться. Магия!

Фойе было круглым, от него в разные стороны отходило восемь одинаковых коридоров. Какой же из них северный? Спросить было не у кого, уточнить направление по расположению дневного либо ночных светил не представлялось возможным. Поэтому я повернула в ближайший, рассудив, что рано или поздно мне попадется либо окно, либо живой человек, и стала по очереди пытаться открыть попадающиеся по дороге двери. Все они были снабжены мудрическими надписями, которые мне ни о чем не говорили.

Досадный пробел в образовании, можно даже сказать – прискорбный. Отчего он произошел? Ответ на этот вопрос я знала прекрасно. Маменька запретила моим учителям хоть немного развеивать мое невежество в вопросах магии.

– Мы общинники, девочка, – объяснял мне месье Ловкач, – нам нельзя колдовать.

А Розетта однажды предположила, что мадам Шанталь готовит меня в жены какому-нибудь отпрыску богатой, но не родовитой фамилии. Тогда я недоверчиво фыркнула, но подумала, что горничная вполне может быть права. Образованная молоденькая простолюдинка под покровительством маркиза де Буйе могла рассчитывать на приличную партию. Меня готовили к браку, но в один момент все поменялось. Почему? Хотя бесполезно искать логику и последовательность в действиях столь легкомысленной особы, как моя недобрая родительница.

Наконец, когда я углубилась в коридор почти до половины, дверь под моей рукой поддалась. Заглянув через порог, я увидела чудесно обставленную гостиную с мягкими креслами на гнутых ножках и низким круглым столиком, сервированным к чаепитию. Шторы на высоком панорамном окне были раздвинуты и колыхались от наполненного ароматом трав сквозняка. Снаружи был прекрасный сад, а в комнате пухлый Купидончик виконт Эмери де Шанвер, если я правильно запомнила, уплетал за обе щеки кремовые пирожные. Заметив меня, мальчик смутился, но привстал с кресла и вежливо поклонился:

– Кажется, я имел счастье видеть мадемуазель во время экзамена?

Я представилась:

– Катарина Гаррель, ваша милость.

Виконт повел измазанной кремом ручкой:

– Прошу, мадемуазель Катарина.

Я присела в кресло. Есть хотелось просто до обморока, а еще больше – пить. Решив, что в стенах учебного заведения светский протокол соблюдать не обязательно, я пододвинула к себе фарфоровую чашку на блюдце и стала наливать чай. Но только это был не чай, а вязкая коричневая жидкость, цветом отдаленно походившая на кофе, а запахом…

– Шоколад? – спросила я, принюхавшись.

– Самый модный напиток в столице, – подтвердил мальчишка и отхлебнул из своей чашки. – Попробуйте, мадемуазель.

Еще до того, как я допила первую порцию волшебного напитка, было решено, что питаться я отныне буду только им. Пряный, с едва заметной горчинкой – кажется, в него добавляли также мед и специи. Великолепно!

Через четверть часа мы с Эмери подружились. Купидончик происходил из знаменитой семьи волшебников и об устройстве Заотара знал гораздо больше моего.

Мэтр Картан? Нет, он не преподаватель, всего лишь секретарь ректора; в принципе, его следует называть месье. Мадам Арамис? Кастелянша, от нее зависит многое. Информасьен? Местное привидение, доносит до студентов и учителей академии нужную информацию, управляет магическими портшезами. Разумеется, безвредна. Иначе синьор Дюпере не позволил бы ей находиться в Заотаре.

О другом моем знакомом призраке юный виконт тоже слышал. Барон де Дас! Вот он как раз вредина, обожает подстраивать разные пакости.

Мы перешли на «ты» – мой преклонный возраст несколько компенсировал высокий титул собеседника, к тому же, как мне сообщили, в академии все студенты были на равных. Ну, или так должно было быть.

Эмери был счастлив, что поступил. Маменька возражала, умоляла обождать, но он настоял и со всем справился. Теперь он студент, даже Арман выдержал экзамен в тринадцать, а Эмери всего десять. Арман? Это его старший брат. Папенька будет доволен.

Малыш болтал, жевал сладости, а меня стало клонить в сон от сытости: шоколад я закусила дюжиной тарталеток с сыром. А еще ведь какой-то бал!

– Северный коридор? – Эмери махнул рукой. – В противоположной стороне. Удивительно, что ты, Кати, заплутала.

Оказывается, у портшезной колонны имелся некий подробный указатель. Я стала прощаться. Вернусь в фойе.

Мальчик меня не задерживал, я подхватила саквояж, пересекла гостиную, пообещав себе при случае вернуться и обследовать прекрасный сад снаружи, дернула ручку двери…

– Заперто!

Эмери испугался:

– Но… Катарина, мы, кажется, попали в неприятности.

Я потребовала объяснений.

Гостиная была подготовлена для студентов-новичков. Чтоб первогодки, покинув бал, на котором их представят гостям и старшим товарищам, могли продолжить праздник в узком кругу. А Эмери… Он совершенно не хотел! Мадлен сказала, что мальчика здесь ждет брат. И… Пирожные так аппетитно выглядели… Он не выдержал.

– Погоди, – уточнила я недоверчиво, – некая Мадлен заперла тебя наедине со сладостями? Но зачем?

– Мадлен де Бофреман, – Купидончик заплакал. – Папенька будет расстроен… Он…

Сморкаясь в свое жабо и всхлипывая, сладкоежка сообщил, что герцог, то есть отец, считает младшего сына слишком пухлым, что посадил Эмери на строжайшую диету, и что, если Арман увидит…

Про Мадлен мне понятнее не стало, но снаружи, из сада, до нас доносились громкие голоса.

– Это Арман! – трагичным шепотом сказал мальчик. – Все пропало.

– Ничего не пропало, – я бросила саквояж и подтолкнула Эмери к окну. – Спрячься за шторой, а когда все войдут в гостиную, выскользни в сад, и либо жди, пока в гостиной никого не останется, либо воспользуйся окном соседней комнаты.

– Я твой должник, Катарина.

Купидончик скрылся за шторой, я же вернулась в свое кресло и налила в чашку шоколада. К слову, напиток в изящном чайничке нисколько не остыл, из чего я сделала вывод, что посуда зачарована. Итак, начнем наше небольшое представление – сегодня у второго пажа есть несколько реплик.

Веселая компания приближалась к распахнутому окну по насыпной песчаной тропинке, извивающейся среди кустов рододендронов и невысоких деревьев. Пятеро. Два молодых человека и три девушки, все немногим старше меня. Филиды? Это пока было непонятно. Молодые люди явно возвращались с пикника или купания. Они были босиком, девушки – в великолепных парчовых шлафорах, на которые спадали влажные волосы, парни в узких штанах до середины голени и распахнутых на груди сорочках. Аристократы. Однако некоторые из них были более аристократичны. По крайней мере, огромную плетеную корзину, прикрытую салфеткой, несла одна из девушек, низенькая кудрявая шатенка, а другая, рыжая и худощавая, была нагружена охапкой пледов и простыней; их третья подруга шла впереди, беседуя с молодыми людьми. Красавица. Наверное, такой была мадам Шанталь в молодости. Статная брюнетка с белоснежной, как мрамор, кожей наслаждалась вниманием юношей. Один из них – Арман, старший брат Эмери. Который? Наверняка блондин с тонкими чертами лица.

– …небольшой сюрприз! – донеслось до меня окончание фразы, с которым брюнетка входила в гостиную.

Она замерла в оконном проеме, я отпила шоколаду и поставила чашку на блюдце. Звяк! Великолепная сцена молчания, призванная подчеркнуть то, что последует, будь мы сейчас на театральных подмостках.

– Добрый вечер, – произнесла я любезно. – Катарина Гаррель из Анси, зачислена в академию по результатам экзамена.

Вблизи красавица оказалась менее красивой. Кожа хорошая, да, но черты лица отнюдь не безупречны – слишком тонкие губы, тяжелые веки над светло-серыми глазами, кончик носа слегка загибается книзу. Нет, не королева, идеальная злодейка для любого спектакля.

– Это и есть твой сюрприз, Мадлен? – протянул весело один из парней.

Я на него посмотрела. Героя-любовника на сцене играть ему не доверили бы: слишком высок, любая партнерша рядом с ним будет выглядеть ребенком или карлицей. Парень тряхнул влажными темными волосами и изобразил бальный поклон. Его спутница раздраженно фыркнула:

– Из Анси? Что же, господа, поздравляю: в оваты стали набирать пейзан.

Укол я проигнорировала:

– Нелепая случайность, мадемуазель. Я заблудилась, вошла в комнату, а когда попробовала выйти, дверь оказалась заперта.

Уголком глаза я заметила шевеление за шторой. Носильщицы или, если угодно, фрейлины недоброй Мадлен вошли внутрь, и сладкоежка-виконт решился на реализацию нашего плана. Чудесно.

– Не будете ли вы столь любезны освободить меня из заточения? – закончила я реплику самым невинным тоном.

Девушка мне не ответила – видимо, посчитала общение с пейзанкой ниже своего достоинства. Впрочем, лицо она умела держать великолепно. Ее «сюрприз» не удался, но по виду этого не скажешь.

Юный виконт метался среди рододендронов, как поднятый охотой заяц – видимо, окна соседних комнат оказались закрыты. Пусть все уйдут, я выйду следом, а Эмери после меня. Чтоб не привлекать внимания к рододендронам, я отвела взгляд от сада. Мадлен стояла у двери, блондин сражался с замком – кажется, используя магию, – фрейлины молча за ним наблюдали. Второго аристократа вдруг заинтересовал накрытый стол, он приблизился, налил из чайника в чистую чашку шоколада, а когда замок щелкнул, возвестив окончание заточения, изобразил лицом некую пантомиму. Предназначалась она вовсе не мне, а его приятелю. Приподнятая бровь, движение подбородком, и блондин понял.

– Ах, мадемуазель, наш пикник, кажется, затянулся. Информасьен объявила начало бала, да, да, я абсолютно точно слышал голосок привидения. Мадлен, чаровница моя, поторопимся. Лавиния, Анриетт…

Все четверо суетливо вышли в коридор, и дверь гостиной мягко закрылась.

– Бал уже начался? – я стала подниматься из кресла, шаря взглядом по комнате в поисках своего саквояжа.

– Подождите, – прозвучало с ласковой властностью, – мадемуазель Катарина из Анси.

Пальцы босой ноги парня прижимали к ковру носки моих башмаков.

– Присядьте, нам с вами абсолютно необходимо познакомиться.

– Но бал…

– До него более часа, а до момента, когда оватов-новичков пригласят в залу Безупречности, и того больше.

– Но ваш друг, сударь…

Плюх. Это я вернулась в кресло. Когда человек стоит, он на самом деле не является неподвижным. Об этом знают все хорошие актеры. Мы постоянно пошатываемся, ловя равновесие, делаем крошечные, незаметные глазу шаги. Если ноги зафиксированы, как у меня мгновение назад, стоять абсолютно невозможно. Чтоб я не ушиблась, аристократ придержал меня за плечи – без фамильярности, лишь с вежливой предупредительностью.

– Маркиз Делькамбр де Шанвер к услугам мадемуазель Катарины, – сообщил он и опустился в соседнее кресло. – Впрочем, прелестным девушкам позволено называть меня по имени. Арман.

Не выказывая удивления (если отец герцог, то старший сын, конечно же, маркиз или граф, на худой конец), я холодно проговорила:

– Невыразимо счастлива, ваше сиятельство.

– Арман, – он пил шоколад, щуря от удовольствия невероятного янтарного цвета глаза.

Уйти сейчас было бы крайне невежливо. Маркиз! Он должен позволить мне удалиться. Таковы правила. Злилась я просто до ужаса. Высокомерный аристократишка! Думает, провинциалка в чепце упадет в обморок от такого предложения? Думает, достаточно отвесить сомнительный комплиментик, чтоб она, то есть я, растеклась карамельной лужицей?

– Не думаю, что причисление к прелестным мадемуазель, которым дозволяется называть его сиятельство по имени, хоть сколько-нибудь мне польстит.

– В стенах Заотара, прелестная Кати, мы в общении избегаем титулов.

– Что не помешало вам титулом представиться.

Брови над янтарными глазами удивленно изогнулись:

– Я чем-то вас обидел? Простите. Давайте попробуем начать нашу беседу заново?

За его плечом я видела прекрасный сад и Купидончика, чье пухлое тельце виднелось сквозь жиденький куст. Никаких бесед. Ребенок страдает, а мадемуазель, вызвавшаяся его спасти, увлечена двусмысленным флиртом?

– Вынуждена просить ваше сиятельство позволить мне удалиться.

Арман вздохнул и первым поднялся из кресла:

– Что ж, я непременно придумаю, как заслужить ваше прощение, Катарина. А пока позвольте вас проводить.

Мне очень хотелось отказаться, но я подумала, что тогда этот… человек вполне может решить остаться в гостиной, чтоб допить шоколад в одиночестве.

– Буду счастлива, сударь.

У меня отобрали саквояж, открыли передо мною дверь, пропустили вперед, демонстрируя безупречность манер. Коридор теперь не был безлюдным, и студенты с удивлением смотрели на нашу пару, что, впрочем, моего спутника нисколько не занимало. Он развлекал меня беседой.

Зеленый этаж ему очень нравился: только отсюда можно было выйти в прекрасный сад академии, а за садом простираются поля и река. Арман де Шанвер непременно мне их покажет, как только я сменю гнев на милость. И ледяные пустоши, на которые открывается вид из окон этажа филидов. Месье Туржан мне о них рассказывал?

– Простите? – я отвлеклась от разглядывания потолка фойе, потому что там оказались размещены те самые «подробные указатели».

– Туржан, – повторил спутник, – Симон Туржан, вы носите его брошь.

Я провела ладонью по воротничку:

– Ах, это. Нет, с братом Симоном мы были случайными попутчиками.

Армана эта тема отчего-то интересовала, но продолжать расспросы дальше он не смог. Портшезная колонна раскрылась, из нее высунулась голова его приятеля-блондина.

– Дружище, поторопись. Дюпере велел нам встретить герцога. Мадлен…

Де Шанвер попрощался со мной не без сожаления, я же, вернув себе багаж, думать о старшем брате Купидончика перестала.

Итак, указатель. Выложенная мозаикой роза ветров. Восемь лучей по числу коридоров, направление на север. Действительно, ничего сложного. Сейчас я разыщу свою спальню и переоденусь к балу.

Надписи на дверях казались мне абсолютно одинаковыми, но, к счастью, девушка-подросток в премилом кремовом платьице с фижмами помогла мне разыскать нужную.

Моя спальня… Не совсем моя, в комнате уже хозяйничали соседки: Натали Бордело, круглолицая и улыбчивая мадемуазель четырнадцати лет, а также Маргот и Марит по фамилии Фабинет, сестры-близняшки, которым в прошлом месяце исполнилось по тринадцать. Все трое из Ордонанса. Родители Натали были владельцами известного дома мод, батюшка близняшек трудился королевским лекарем. Я тоже представилась, сообщив, что сирота, и прошла к единственной свободной кровати.

Квадратное помещение, обставленное без роскоши, но с удобством. Застекленная дверь в изножии моей кровати вела в крошечный садик с беседкой и питьевым фонтанчиком. Исследовать его времени не было. Девушки были уже готовы к выходу. Близняшки, одетые в одинаковые розовые платьица, с розовыми же лентами в прическах выглядели как кремовые пирожные, Натали, чья фигура почти оформилась, была облачена в синий шелк с изумрудной отделкой. Сочетание непривычное, особенно для юной мадемуазель, но выглядело оно, тем не менее, превосходно. Все трое надели свои жетоны на шеи, заменив кожаные шнурки изящными цепочками.

– Поторопись, Кати, – сказала Бордело, любуясь своим отражением в зеркале гардеробного шкафа. – Нас вот-вот вызовут в зал Безупречности.

– Нас представят герцогу Сент-Эмуру! – Фабинет синхронно всплеснули ручками. – Или даже, о святой Партолон, его величеству!

Возбужденные девушки щебетали. Ах, филиды, ах, сорбиры… граф, маркиз, барон… Называемые аристократические имена я не запоминала – успеется при необходимости. Сняла с головы чепец, налила в таз, стоящий на умывальном столике, немного воды, вымыла руки, плеснула на щеки. Из зеркала на меня смотрела привычная посредственность Кати: вздернутый нос, пухлый рот, глаза с сонной поволокой. И цепочки у меня нет, придется носить жетон на шнурке, как салонная собачка ошейник.

О соседках моих позаботились родители, заранее доставив в дортуар необходимые предметы гардероба. Мадам Арамис за некоторую сумму оказывала такие услуги.

– Через несколько дней нам выдадут студенческую форму, а пока мы можем наслаждаться, – Натали поглаживала ладонями широкую синюю юбку. – Кстати, не забудьте отнести кастелянше по двадцать корон.

Мне едва удалось сдержать стон. Опять деньги? На что?

– Символическая оплата форменной одежды, – объяснила Бордело. – На самом деле пошив обходится гораздо дороже, но разницу оплачивает казна академии.

Я предположила, что казна все равно наполняется из наших карманов, и раскрыв саквояж, вытряхнула его содержимое на постель. Близняшки завизжали, Натали прижала к носу надушенный платочек, я же со все возрастающим ужасом смотрела, во что превратился мой багаж. Домашнее платье и нарядное бледно-зеленое, нижние юбки, ночная сорочка – все это было изрезано в лоскуты. Мало того, когда тканый сверток раскрылся, в нем лежала дохлая крыса!

Нет, это абсолютно невозможно. Я открывала саквояж на последней остановке в городке Норд-баде, и все было в порядке. Багаж находился при мне неотлучно… Хотя!

Отрывки воспоминаний складывались в неприглядную чудовищную картину. После Норт-бада, когда от нашего дилижанса отвалилось колесо, мадемуазели Дюшес, некрасивые девицы, не перекинувшиеся в дороге со мною и парой слов, проявили приветливость и позвали меня прогуляться, пока мужчины устранят поломку. Какая же я простушка! Они увели меня от дилижанса, а тем временем их брат… Да, да… В Норт-баде мальчишке купили целую гору сладостей и перочинный нож. Стали понятны взгляды, которыми обменивались девицы, и значение глумливых улыбочек на прощание.

Я покачнулась и рухнула на стул у кровати. Натали сунула мне под нос пузырек с солью, близняшки размахивали полотенцами, охлаждая мое пылающее лицо.

– Первогодки приглашаются в портшезы, – раздался голосок Информасьен.

– Спасибо, – вздохнула я. – Ступайте на бал.

– А как же ты, Кати?

– Присоединюсь к вам позднее, – соврала я, потому что никуда идти не собиралась.

Бордело повела рукой в сторону гардероба:

– Можешь выбрать себе любое из моих платьев.

Близняшки хихикнули: наши с Натали фигуры походили друг на друга как день и ночь, она выше ростом и гораздо худощавее.

– Ступайте, – повторила я. – Все образуется, к тому же…

Мой подбородок показал в направлении кровати:

– От крысы необходимо избавиться.

Девушки ушли. И только после этого я позволила себе немножко поплакать.

Глава 4. При чем тут шоколад?

Разве слезы могут чему-нибудь помочь? Ничему и никогда. Я вытерла ладонями щеки. Одежду можно починить. Да, трудно, но не невозможно. Розетта положила в багаж шкатулку со швейными принадлежностями.

Я достала из кармашка дорожного платья бумажный катыш – вот и пакетик из-под каштанов пригодился, – развернула его. В прошлом своем воплощении сей предмет был газетным листком – полустертые временем новости, портрет его величества. Теперь ему предстояло стать саваном для крысы. Облачив покойника, я открыла стеклянную дверь и вышла в садик. С трех сторон его окружала высокая каменная стена, у ступеней беседки в траве стояла жестяная лейка, рядом лежала тяпка, небольшой садовый инструмент. Им я и вооружилась, обогнула беседку, присела у куста шиповника и выкопала неглубокую могилу. Земля была рыхлой, поддавалась прекрасно, много времени процесс у меня не занял. Опустив трупик в углубление, я немного подумала. Раз это почти настоящие похороны, нужно, наверное, произнести речь?

– Покойся, – сказала я, – с миром, отправляйся на крысиную радугу, или куда там у вас принято. Знай, что зла на тебя я не держу.

Что еще? Имя! Крысиные боги как-то должны опознать новоприбывшего в посмертные чертоги?

– Нарекаю тебя… Гонза.

Так звали одного мальчишку из прошлой моей жизни, партнера по сцене – у него, помнится, была такая же вытянутая мордочка, как у покойника, и разорванное в драке ухо.

Решив, что долг исполнен, я засыпала ямку, примяла ладонями холмик и воткнула в него веточку шиповника.

Вернувшись в спальню, вымыла руки и стала прибираться.

Надеюсь, за то, что я не явилась на бал, меня не накажут. А завтра все уже забудется, начнутся уроки. В крайнем случае, я смогу посещать их и в дорожном платье. Запасные туфли тоже испорчены, но ничего страшного, башмаки еще послужат. Светло-зеленый наряд придется выбросить, штопка на нем будет слишком заметна, а вот белье необходимо спасти.

Я разложила в своей тумбочке туалетные принадлежности, поставила в гардероб пустой саквояж и присела на кровать. Розетта не забыла об иголке с нитками.

Осторожный стук в дверь оторвал меня от рукоделья.

– Кати? – в спальню вошел Купидончик, то есть виконт де Шанвер собственной пухлой персоной. – Почему ты не в зале Безупречности?

Пришлось рассказать.

– Дамская месть? – переспросил Эмери с умудренным видом. – Козни? Интриги? Обожаю.

Мне показалось, что он недавно плакал – по крайней мере, глаза опухли и покраснели. Спросить о причине? Нет, неловко: захочет – сам расскажет.

Малыш был одет в жемчужно-серый камзол с позументом, пенное кружево галстука под подбородком удерживала брошь. На белоснежной ткани я заметила крошечное пятнышко джема. Плакал и заедал свое горе. Бедняжка.

– Неплохо шьешь, – рассмотрел Купидончик мою работу. – Месяца за полтора справишься.

Я беспомощно улыбнулась.

– Мы, Шанверы, – продолжал мальчик, – привыкли платить свои долги.

– Долги?

– Ну да, ты спасла меня от Армана, а я, соответственно… – он умолк, подошел к двери, выглянул в коридор. – А ну-ка, провинциалка из Анси, разложи на кровати свои драгоценные тряпочки.

Эмери запер дверь на два оборота ключа и вернулся ко мне, разминая пальцы.

– Никому ни слова. Поняла?

– О чем?

– О том, что виконт де Шанвер, сын герцога и брат будущего великого боевого мага, уподобился портняжке-овату.

Пухлые пальчики порхали над тканью, выписывая знаки.

– Чудесно, – шептал малыш, – повреждения недавние, предметы еще помнят свою форму и предназначение. Это несложно, Кати, совсем несложно… Знала бы ты, сколько разбитых ваз было в моей жизни. А какие строгие гувернеры! Чуть что, бежали жаловаться батюшке, тот расстраивался, а я так не люблю, когда он расстроен… А маменька…

Под монотонный детский шепот творилась настоящая магия. Вытаращив глаза, я смотрела, как края разрезов льнут друг к другу, нити сплетаются. Минут через десять на кровати лежала моя целехонькая одежда, и даже атласные туфельки приняли первоначальный вид.

– Вуаля! – сказал Эмери, потирая покрасневшие ладони. – Одевайся.

Радостно взвизгнув, я схватила платье и спряталась за ширмой гардероба.

– Чего от тебя хотел Арман? – спросил Купидончик, пока я переодевалась.

– Ничего особенного. Кажется, желал произвести впечатление на простушку, которой меня счел. А почему ты его боишься? Вы не ладите?

– Более чем. Арман ненавидит нас с маменькой, и на правах наследника…

– Ненавидит мать?

– Мою, Кати. Мы единокровные братья.

А еще у них была приличная разница в возрасте. Когда герцог овдовел и женился повторно, Арману было двенадцать лет.

«Значит, сейчас ему почти двадцать четыре, если учитывать время, когда новая герцогиня была в тягости», – подумала я, выходя из-за ширмы.

– Немногим лучше, – фыркнул Купидончик. – В вашем Анси все так одеваются?

Я посмотрела в зеркало. Светло-зеленый шелк, серебряная отделка, прилично неглубокое декольте.

– Все! – отрезала я и поправила выбившуюся из прически прядь. – Ах, чуть не забыла.

Надевать жетон на шею я не стала, собрала шнур узлом и пришпилила его брошью Симона у правого плеча. Кстати, медная пластинка за прошедшее время успела покрыться голубоватой патиной.

– Откуда синий? – спросил Эмери, доставая из-под галстука свой жетон на цепочке, который зеленел.

Я пожала плечами. Мы вышли, оставив ключ в замке, и быстро зашагали к портшезной колонне. Решетка кабинки отодвинулась.

– Езжай первой, – сказал виконт, – нет, ты не подумай…

Ну разумеется, юному аристократу не хотелось, чтоб его видели в компании какой-то простолюдинки. Это было понятно, как дважды два, и нисколько не обидно. Поэтому я кивнула, сказала: «Спасибо!» и, устроившись на скамейке портшеза, попросила мадам Иформасьен доставить меня в зал Безупречности.

Успела! Я успела до начала представления! Свою группу в огромнейшей зале я нашла без труда. Гурьба первогодков стояла недалеко от огромной двустворчатой двери, отличаясь от прочих разнообразием одежд. Пользуясь тем, что все внимание присутствующих направлено на ректора, держащего речь, я пробралась к своим и сделала вид, что стою вот здесь, около Натали и близняшек, с самого начала.

На сцене около кафедры сидели преподаватели, сменившие лиловые камзолы на учительские мантии, ложи заполняла другая публика – разряженные аристократы со свитой, внизу стояли ученики, многочисленный корпус оватов в зеленых одеждах, филиды в голубом, немногочисленные сорбиры в белом. Я заметила, что некоторые из учеников щеголяют длинными распущенными по плечам волосами, но большинство из них были в париках. Монсиньор Дюпере как раз закончил речь, и зала разразилась овацией.

– Начнем представление! – проговорил ректор, когда аплодисменты стихли. – Академия Заотар рада видеть в своих стенах…

Секретарь мэтр Картан подал начальнику свиток, тот его развернул и стал зачитывать список новичков. Тот, чье имя называли, кланялся. Услышав: «Катарина Гаррель из Анси», я присела в реверансе. От торжественности момента мне чуть не стало дурно, голова закружилась, я хватала ртом воздух, которого стало очень мало. Сейчас назовут следующее имя, и мне станет полегче.

– Мадемуазель Гаррель зачислена сразу в корпус филидов, – продолжил ректор, и по зале пронесся удивленный рокот. – Надеюсь, Катарина, вы оправдаете возложенное на вас…

– Барон де Дас подсунул ей формуляр выпускников, – объяснял кто-то из студентов соседям, – старикан падок на хорошеньких пейзанок, даром что покойник…

Кровь бросилась мне в лицо, взглядом я попыталась разыскать в толпе сплетника, но поняв, что ректор ждет моего ответа, присела еще ниже и хорошим сценическим голосом – таким, который слышно и на галерке, – проговорила:

– Клянусь, монсиньор, сделать все возможное и невозможное, чтоб вы были мною довольны.

Мне тоже начали аплодировать, но Дюпере махнул рукой, требуя тишины, и продолжил представление.

– Филиды? – возбужденно шепнула Натали Бордело. – Да ты полна сюрпризов. Как тебе удалось так быстро починить одежду?

– Я полна сюрпризов, – прошептала я в ответ.

Близняшек еще не называли, они дрожали от возбуждения и на меня внимания не обращали.

– Ты будешь посещать занятия на лазоревом этаже? – не унималась Натали. – А жить с нами?

Мадам Арамис, присматривающая за первогодками, на нас шикнула, поэтому я молча пожала плечами, тем более, что сама не знала, как именно будет происходить мой индивидуальный учебный процесс.

Представление новичков закончилось, ректор отдал секретарю свиток и обратился к нам:

– Дорогие коллеги, сегодня вы вступаете в новую жизнь. В старой остались семьи, титулы, ваши и ваших родителей, юношеские друзья и увлечения. Здесь все будет зависеть только от ваших талантов и вашего старания. Будьте же достойны высокого звания студента академии и направьте все силы на процветание Лавандера.

Мы искупали монсиньора в овациях. Мадам Арамис скомандовала вполголоса:

– Возвращайтесь на зеленый этаж, в гостиных накрыто угощение.

Первогодки стали продвигаться к выходу.

– Это все? – растерялась Натали. – Я думала, нам позволят потанцевать.

Кастелянша ее услышала:

– Вам, мадемуазель Бордело, нужно думать об учебе, а не о флирте с мальчиками. Ступайте, скоро отбой, Информасьен проведет инструктаж.

В фойе около колонны столпилось так много учеников, что образовалась давка. Кабинки сменялись довольно быстро, но в каждую из них помещалось не больше двух человек. Из-за двери залы доносилась музыка, моя соседка прислушивалась, на ее круглом личике было написано страдание.

– Один крошечный танец, – пробормотала Натали и, когда лакей у входа отвернулся в другую сторону, юркнула за его спиной обратно в зал Безупречности.

Я только растерянно захлопала глазами.

– Какая бойкая, – восхитилась Марит или Маргот – я их пока не различала.

В портшез мы втиснулись втроем, сестрички Фабинет были еще совсем девочками и много места не занимали, неудобство доставили лишь их фижмы, которые мадам Арамис утрамбовывала в кабинку двумя руками.

– Мадам Информасьен, будьте любезны, зеленый этаж, – попросила я.

Близняшки захихикали:

– Она называет привидение мадам! И на «вы»! И добавляет «будьте любезны».

Ничего забавного в этом я не видела и не забыла поблагодарить любезную мадам, когда решетка портшеза открылась на нашем этаже. В гостиной северного коридора собрались только девушки. Здесь тоже была уютная мебель, книжный шкаф с дюжиной одинаковых на вид книг, кресла, накрытый столик, за распахнутыми окнами зеленели деревья сада, а в музыкальном углу стоял изящный клавесин, за который немедленно уселась уже знакомая мне мадемуазель в кремовом платье. Ее звали Дороте Николас, и происходила она из семьи столичных труверов.

Я пила шоколад, слушала музыку и девичий щебет. Дурноту во время представления ощутили почти все, все предвкушали первый учебный день. Меня расспрашивали об экзамене. Таиться смысла не было, я рассказала о каверзные вопросах барона де Даса и о том, как ректор решал, в какой именно корпус меня отправить по результатам экзамена, о своем ужасе и последующей радости.

– Так бывает, – решила Дороте, – это называется – поймать удачу за хвост. Но тебе, Кати, придется постараться, чтоб наверстать упущенное.

– Говорят, – Мишель Тибо, соседка Николас по комнате, тряхнула смоляными кудряшками, – что мэтр Мопетрю, учитель мудрописания, проводит для любимчиков дополнительные занятия. Попробуй к нему подольститься.

Чудесный совет. Только вот означенный мэтр меня ненавидит. Я кисло улыбнулась.

– Информасьен, – раздалось одновременно отовсюду, – отбой через час. В книжном шкафу вас ожидают своды академических правил. Проведите оставшееся время за их изучением. Сегодня, в честь первого дня, вам дозволено не прибираться, оставьте в гостиных все так как есть, но в будущем вам придется самим заниматься уборкой помещений.

Близняшки быстро раздали всем одинаковые томики. На полке остался лишь экземпляр Натали. Неужели единственный танец настолько затянулся?

Мы разбрелись по спальням. Присев на кровать, я раскрыла книгу, пролистнула вступление и общие положения – после ознакомлюсь. Распорядок: подъем в шесть, умывание, физические упражнения, уроки, завтрак в десять, уроки, обед, еще два урока, дополнительные занятия, ужин, отбой за час до полуночи. Плотный учебный план.

Следующий раздел был посвящен выставлению оценок. За успехи в учебе каждому студенту начислялись соответствующие баллы, ошибки карались по той же системе. Неопрятность в одежде – минус десять баллов, отсутствие домашнего задания – минус двадцать, драка – на усмотрение преподавателя, нахождение за пределами спальни после отбоя – минус пятьдесят.

Я подняла глаза на близняшек, устроившихся вместе на одной кровати:

– Натали нужно вернуть сюда до отбоя.

– Мадемуазель Бордело, – протянула Марит или Маргот, – сама выбрала танцы.

– Тем более, – поддержала ее сестра, – что за оставшиеся полчаса мы ничего не успеем.

– Успеете принести из гостиной экземпляр свода для Натали, – я захлопнула книгу, на обложке которой уже красовалось тиснение, повторяющее вязь на моем жетоне. – А самой мадемуазель займусь я.

Информасьен доставила меня к дверям залы Безупречности. Лакеи воззрились на первогодку с удивлением, но остановить меня не пытались. Я шагнула через порог. Музыка оглушала, свет дюжины, не меньше, огромных люстр слепил глаза. Проморгавшись, я попыталась найти в вихре танцующих свою соседку. Нет, абсолютно невозможно.

– А вот и наша звездочка, – раздался у моего плеча мурлыкающий мужской голос, – наша Катарина Гаррель.

– Не имею чести… – начала я строгую отповедь, но запнулась, узнав собеседника.

Им оказался тот самый блондин, приятель Армана. Теперь он был облачен в лазоревый костюм филида, в его руке покачивался бокал на тонкой ножке.

– Виктор де Брюссо, – поклонился юноша. – Прекрасная Катарина подарит мне танец?

Я покачала головой:

– Простите, сударь, но оватам-первогодкам запрещено здесь находиться.

– Тогда позвольте узнать причину, которая заставила вас нарушить запрет, – глаза у него были серовато-зеленые. – Неужели – о, мое сердце разбито – вы разыскиваете де Шанвера?

– Ах, нет. Подругу, юную оватку, вопреки всему пробравшуюся на бал.

В улыбке собеседника мне почудилось недоверие. Он что, считает, что я вру? Что на самом деле его наглый приятель-аристократ настолько меня поразил?

Я с нажимом продолжила:

– Мою подругу зовут Натали Бордело, ей четырнадцать, высокий рост, русые волосы, она одета в ярко-синее платье с изумрудной отделкой. Смелое сочетание, вы не могли его не заметить.

Улыбка Виктора стала еще шире:

– Кажется, я припоминаю, где видел мадемуазель в подобном наряде, – аристократ поставил бокал на поднос ближайшего лакея. – Позвольте предложить вам руку, Катарина.

Отказываться я не стала. Мы пересекли залу, стараясь не сталкиваться с танцующими, свернули к простенку, в котором были установлены буфетные столы, поднялись по ступеням мраморной лестницы на галерею. Спутник извинился и, оставив меня, подошел к группке веселых молодых людей в голубых камзолах. Я оперлась на перила ограждения и в который раз подивилась огромным размерам помещений – впрочем, не забывая прислушиваться к разговору. Беседа велась на знакомом мне перевертансе.

– Де Брюссо стреножил новую козочку? Ба! Да это же та самая мадемуазель, которую одарил своим внимание старый греховодник де Дас. Предложишь свои услуги репетитора?

Наклонив голову, я искоса наблюдала.

– Это место, кажется, уже занято Шанвером! – хохотнул Виктор. – Нет, нет, дружище, знакомить вас я не буду. Помнишь, в кадрили была девица в синем платье?

– Натали? Она с Гастоном, – филид махнул рукой куда-то в сторону. – Такая милая дурочка…

Де Брюссо поморщился:

– Ей всего четырнадцать.

– Когда Гастона это останавливало?

Я похолодела. Во что ввязалась моя соседка?

– Подождите здесь, Катарина, – сказал Виктор, вернувшись, – я приведу вам мадемуазель Натали через несколько минут.

Для виду согласившись, я немного подождала и отправилась следом за спутником. Галерея, одной стороной нависавшая над бальным залом, с другой была оборудована небольшими нишами, наподобие альковных: бархатные плотные шторы, внутри диванчики или кресла, полированные столики темного дерева. Почти все ниши были заняты: в одних играли в шахматы или карты, в других беседовали молодые люди в форменных камзолах или не столь молодые в бальных нарядах, мужчины, женщины… Парочка студентов в сомнительном уединении держалась за руки, девушка в лазоревом, ее друг – в белом. Виктор шел вперед, иногда бросая реплики знакомым. Нет, нет. Не сейчас. Он после присоединится: дела, дружище, дела…

А потом он исчез. Я припустила бегом, невежливо оттолкнула лакея, извинилась. Здесь галерея заканчивалась тупиком, на глухой стене висела картина – портрет маслом пожилого господина в парике буклями и с бугристым носом. Мастерство художника было бесспорным: казалось, что выдающаяся часть лица господина торчит из рамы. Воровато обернувшись, не смотрит ли кто, я потрогала нарисованный нос. Ладонь прошла сквозь картину, не встречая сопротивления. Упс… Пошатнувшись в попытке удержаться на ногах, я шагнула вперед. Стены тоже не было, за магической иллюзией оказался коридор, освещаемый мерцающими факелами, в конце его – приоткрытая дверь. Музыка сюда едва доносилась – видимо, поглощенная иллюзией, поэтому девичий всхлип я расслышала прекрасно, и голос де Брюссо.

– Проспись, дружище, ты изрядно перебрал…

Резко толкнув створку, я вошла. Чулан или кладовая, нагромождение старой мебели у стен. Натали сидела на пыльной софе, придерживая на груди платье, мужчины стояли друг напротив друга. Подбежав к девушке, я обняла ее за плечи.

– Кати! – бедняжка разрыдалась. – Кати-и…

Подняв полный ярости взгляд, я уставилась на Гастона:

– Вы бесчестный человек, сударь!

Света было мало – только тот, что проникал из коридора. Мне был виден силуэт: форменный камзол, распущенные по плечам волосы.

– Успокойтесь, Катарина, – сказал де Брюссо, – ничего непоправимого не произошло. Виконт де Шариоль принесет свои извинения вашей подруге. Ну же, Гастон…

Этот… мерзавец был нетрезв, просто до неприличия пьян, его силуэт покачивался в сумраке, источая винные пары.

– Извинения? Кому? Этой малолетней… и-ик!.. распутнице? Она не отказалась от вина и сама предложила уединиться.

Натали вздрогнула и пробормотала:

– Кати, уведи меня отсюда, виконт прав, я…

– Вы, сударь, воспользовались неопытностью моей подруги! – воскликнула я. – Поэтому повторяю: вы – бесчестный человек!

– Экая злюка, – удивился Гастон, – может, ты хочешь занять место этой плаксы?

Виктор заступил ему путь, схватил за плечи, Натали сбросила мою руку и стала приводить в порядок платье:

– Пойдем, Кати, нельзя, чтобы нас здесь застали.

– Мадемуазель Бордело права, Катарина, – поддержал девушку Виктор. – Обещаю, завтра виконт де Шариоль принесет извинения…

Натали, уже успевшая подойти к двери, ахнула и отшатнулась. Под потолком кладовки возник шар света, на мгновение всех ослепив. Смаргивая набежавшие слезы, я смотрела на величественного сорбира, стоящего на пороге, на маркиза Делькамбра Армана де Шанвера. А он смотрел на меня. В его янтарных глазах мне на мгновение почудилась тревога.

– Кузина! – неожиданный вопль Гастона заставил меня вздрогнуть. – Драгоценная Катарина, взращенная на парном молочке коровок Анси и похорошевшая. Прости, дорогая, сразу тебя не признал!

Он так резво бросился в мою сторону, что от испуга я схватила первое, что попалось под руку – метлу с поломанной ручкой. К счастью, отбиваться не пришлось: бдительный Виктор придержал моего неожиданного родственника. Арман потребовал объяснений. Теперь я могла рассмотреть виконта де Шариоля во всех подробностях и даже вспомнить, где мы раньше встречались. Именно этот аристократ расспрашивал дорогу на виллу Гаррель, когда я ждала дилижанса. Тогда он был не в камзоле филида и менее пьян, но ошибка исключалась.

– Это дочурка Шанталь, – веселился Гастон, – дядюшкиной… гм-м… подруги жизни. Ну, вы помните, господа, маркиз де Буйе даже представлял мадам Шанталь его величеству. А раз так, с мадемуазель Катариной мы почти родственники.

Мои пальцы на черенке метлы сжались с такой силой, что костяшки побелели. Какой позор!

– Что же, милая, – виконт помахал мне из объятий де Брюссо, привлекая внимание, – маменька отправила тебя покорять столицу? Как вижу, успешно. Чья на тебе брошь? Месье Туржана? Неплохой выбор для начала, наверняка простачок Симон сделал все возможное, чтоб облегчить тебе сдачу вступительного экзамена. Ах, эта фигурка, эта нежная персиковая кожа, это личико развратного ребенка, даже покойный синьор де Дас не смог устоять…

– Довольно! – голосом Армана можно было заморозить океан. – Виктор, будь добр, проводи девушек тайным ходом – не стоит, чтоб их видели.

Де Брюссо отпустил виконта, тот рухнул на софу, пошарив под ней, извлек бутылку, стал возиться с пробкой. Натали первой выпорхнула в коридор.

– Но… – начала я растерянно.

– Вы еще здесь, мадемуазель Шоколадница? – сорбир резко обернулся, в янтарных глазах плескалась ярость. – Не смею вас больше задерживать. Виктор, забери ее!

Бам! Метла выпала из моих ослабевших рук.

Тайным ходом, открывающимся поворотом настенного факела, мы шли в молчании. Мои щеки горели, будто от пощечин, в груди ныло.

– Что такое «шоколадница»? – требовательно спросила я Бордело, оказавшись с нею в кабинке портшеза. – Де Шанвер так меня назвал.

Натали смущенно пояснила:

– Когда в Ордонансе вошел в моду этот напиток, многие вельможи стали нанимать хорошеньких дам, чтоб те готовили им шоколад. Со временем… – она смущенно замолчала, а потом выпалила скороговоркой: – Шоколадница – это любовница, Кати, испорченная особа, проживающая в доме своего покровителя. Прости…

Вырвавшись из портшеза, я побежала к себе, бросилась на постель, прикрыла голову подушкой и только потом заплакала.

Когда за Натали закрылась дверь спальни, дребезжащий голосок Информасьен сообщил:

– Отбой!

Мы успели, и никого сегодня не накажут. Но мне было уже все равно. Шоколадница, я шоколадница – такая же, как моя мать…

Глава 5. Первые шаги

Проснулась я за час до побудки, по привычке, ровно в пять. Соседки сладко спали в своих кроватях, вчерашние наряды в беспорядке валялись на полу. Прихватив полотенце, чистое белье и умывальные принадлежности, я на цыпочках вышла из спальни. Туалетные комнаты (я еще вчера, до того как отправиться за мадемуазель Бордело на бал, выяснила их расположение) находились в конце северного коридора. Собственно умывальная, с полированным медным зеркалом на стене и рядом блестящих кранов над раковиной, была проходной, за ней – клозетная, направо через раздевалку – душевая. Ванн первогодкам не полагалось – наверное, к лучшему: не уверена, что смогла бы воспользоваться общей ванной. А душ – ничего страшного. Сняв, наконец, свое измятое светло-зеленое платье, я повесила его на крючок в раздевалке и, став под жестяным раструбом, укрепленным у потолка, нажала утопленный в стене рычажок.

Ух! Вода, обрушившаяся на меня, была ледяной, как река зимой, как слова Армана де Шанвера. Только, в отличие от слов, холодный душ приносил удовольствие. «Вы еще здесь, мадемуазель шоколадница?» Мерзавец, болван, подлец! Как он посмел так меня оскорбить?

«Мы простолюдины, девочка, – подумала я голосом месье Ловкача, – посему пред аристократами почти бесправны. Этот неприятный сорбир посмел, потому что мог. Ты ведь совсем одна в своем Заотаре, за тебя некому вступиться».

Некому, действительно некому. Так что теперь? Простить оскорбление? Полноте, Арман его и оскорблением не считает. Он просто констатировал факт – девица пошла по стопам матери. Месть? Да на что ты способна? Кто он, а кто ты?

Я воспользовалась бруском ароматного лавандового мыла. Запах напоминал о доме, и захотелось плакать.

Нет, Катарина Гаррель не проронит больше ни одной слезинки в Заотаре. Достаточно. Она будет сильной. Во-первых, немедленно задвинет мысли об Армане в самый дальний уголок сознания. Нет, прощать оскорбления не нужно, но месть придется отложить. Во-вторых, все свои силы мадемуазель Гаррель направит на учебу. Испытательный срок. До его окончания необходимо изучить мудры, и это лишь дополнение к прочим наукам. Великолепные отметки, примерное поведение – вот цель. В третьих, нужно где-то раздобыть денег. Натали упоминала об оплате за форму, но скорее всего, трат будет больше: учебники, писчие принадлежности, мыло и зубной порошок, в конце концов. Домашних запасов мне хватит, в лучшем случае, до конца септомбра.

Я нажала на стенной рычаг, перекрывая воду и, завернувшись в полотенце, прошлепала в раздевалку. Свежее платье у меня оставалось одно – домашнее, блекло-серое, приталенное, с застежкой спереди. В Ордонансе, как я успела заметить, все женщины носили объемные наряды с фижмами, а у меня таких никогда не было. Но даже если бы и были, в дорожный саквояж они бы точно не влезли. Расчесавшись перед зеркалом в умывальне, я заплела еще влажные волосы в свободную косу. Достаточно. Если горничных нам не полагается, вряд ли начальство будет требовать от оватов сложных причесок. Что еще? Жетон! Шнурок я заменила серой атласной лентой, обнаруженной в несессере, завязала ее бантом и пришпилила к груди булавкой Симона. Вчера, рыдая в постели, я собиралась немедленно ее выбросить, но сейчас передумала. Юноша преподнес мне подарок от чистого сердца, и, разумеется, даже предположить не мог, как могут расценить эту брошь испорченные аристократы. Избавившись от вещицы, я, во-первых, пренебрегу искренним порывом хорошего человека, а во-вторых, как бы признаю, что обвинения тех самых аристократов не беспочвенны. Виконт де Шариоль, проклятый Гастон! Вот уж кто достоин моей ненависти и презрения! Кузен! Представляю, что он наговорил Арману, оставшись с ним наедине!

В зеркале я видела, как яростно кривится моя физиономия. «Личико развратного ребенка…» Нет, Кати, успокойся. Ты пока не готова к этим битвам и, может, не будешь готова никогда. Виконт – обычный развратник, при встрече ты будешь его игнорировать. Шанвер – сорбир, его ты вряд ли будешь часто лицезреть. Они о тебе сплетничали? И пусть, тебе это никак повредить не может. Дыши медленнее, улыбнись. Вот умница!

Я почистила нарядное платье влажной одежной щеткой, заткнув слив раковины, выстирала в ней белье и тихонько вернулась к себе. Соседки все так же спали. Стараясь не шуметь, я повесила влажный наряд на плечики в гардеробной – к вечеру платье просохнет. С бельем было посложнее, но решаемо. Вторая атласная лента из несессера мне тоже пригодилась: я привязала ее одним концом к кованому завитку беседки, другим – к флагштоку, торчащему из земли, и на ней, как на бельевой веревке, развесила стирку. Неприлично? Зато практично. Оставшееся до побудки время я провела в беседке, слушая пение птиц и листая «Свод законов и правил академии Заотар». Книга оказалась крайне любопытной. То, что она моя личная, я поняла еще вчера, когда на обложке возникла именная мудра, но сегодня в томике – в этом я готова была поклясться – оказалось больше страниц.

«Второе септомбра, первый урок – введение в общую магию, – прочла я, – аудитория малахитовой башни, мэтр Оноре». Значит, кроме разноцветных этажей, здесь существуют еще какие-то башни?

Я вернулась к первому разделу. Ну да, здесь имелась подробная схема академии. Невероятное, огромное здание, город в городе. Я помнила, что, по словам Армана, за нашим садом были поля и река, но, если судить по рисунку в книге, Заотар располагалась точно в центре Ордонанса, возносясь ступенями крыш к небесам. Но, позвольте, вот зал Наук, где я держала экзамен, нижняя полукруглая ступень. Над ним вчера абсолютно точно не было вот этой вот стрельчатой конструкции под названием «Галерея Перидота». Я покачала головой. Спокойно, Кати, магия есть магия. Вся она в твоей голове пока не поместится.

Почти уткнувшись носом в книгу, чтоб рассмотреть крошечные буковки поясняющих надписей, я нашла дортуары, колонну, на которую, как при игре в серсо, нанизывались обручи. Один из обручей назывался «Зеленый этаж», другой – «Лазоревый», на венчающей колонну шляпке было написано «Белые палаты». Здесь, наверняка, живут сорбиры. Это не интересно.

– Святой Партолон, – пробормотала я раздраженно, – как же мне найти аудиторию малахитовой башни?

Бурая точка на схеме, которую я принимала за дефект бумаги, сместилась с обруча зеленого коридора вниз, оставляя пунктирную линию, надпись «портал» мигнула. Я зашарила взглядом по странице. Точка обнаружилась в другом ее углу. «Аудитория малахитовой башни, мэтр Оноре» – возникло и пропало. Я опять затрясла головой, и наваждение рассыпалось. Иллюстрация превратилась в обычную, хотя и тщательно выполненную картину.

«Невероятно полезная книга этот Свод», – решила я и еще некоторое время развлекалась, открывая страницы наугад. Потом дребезжащий голосок, слышный даже в беседке, сообщил:

– Информасьен, пора вставать. В семь утра все студенты должны построиться для гимнастических упражнений в своих коридорах.

Я заглянула в спальню, посмотрела на мечущихся по комнате соседок и решила обождать снаружи. Солнце уже заглядывало в сад, попутно высушивая развешенное белье. Прогулявшись от стены до стены, подвязав упавшие ветви шиповника, я попила из фонтанчика. Холмик над могилой Гонзы за ночь почти сравнялся с землей, а веточку-отметку унес ветер. Ничего теперь не напоминало о мести мадемуазелей Дюшес, прыщей им пониже спины. И Гастону тоже – крупных таких, с корону размером. А у Армана пусть хвост отрастет, только не крысиный, а, например, павлиний. Представив эту картину, как маркиз Делькамбр распушает радужные перья, торчащие из его аристократического зада, я прыснула и проверила белье. Оно, на удивление, оказалось сухим.

Раскладывая пахнущие лавандой стопки в комоде, я порадовалась, что у каждой из студенток есть личная мебель. Соседки, явно непривычные обходиться без горничных, устроили ужасный беспорядок. Нет, у меня тоже была Розетта, но месье Ловкач считал, что любой человек с руками, ногами и головой должен уметь делать то, что делают для него другие.

Я застелила постель и, дождавшись, когда близняшки упорхнут мыться, осторожно спросила Натали:

– Как ты себя чувствуешь?

Девушка поправляла перед зеркалом широкую бархотку, которую она повязала на шею:

– Прекрасно. А что?

Для первого учебного дня Бордело выбрала алое шелковое платье, расшитое золотыми цветами и, кажется, нанесла макияж. И то и другое показалось мне излишним.

– Если ты хочешь поговорить о вчерашнем…

– Ничего не было, – перебила меня Натали, – ровным счетом ничего. Мы отпраздновали поступление в академию и еще до отбоя были в своих постелях. Понимаешь, Кати? Я не могу позволить, чтоб пошли слухи.

– Разве нам не следует пожаловаться ректору?

Натали покачала головой:

– Нет, нет, нет. Гастон скажет, что я принимала его ухаживания, пила вино, танцевала, и десятки свидетелей это подтвердят. Меня не тащили в этот чулан насильно, я сама туда отправилась.

– Зачем?

Девушка хихикнула:

– Ну, разумеется, чтоб целоваться, Гаррель. Мне было любопытно, как это делают взрослые мужчины. Ты покраснела? Неужели ты еще не…

Я отвела взгляд. Натали четырнадцать, виконту под тридцать – это если сделать скидку на распутный образ жизни, а выглядит он и того старше. И дитя, потешающееся сейчас над моим смущением, уединилось, чтоб…

– Отвратительный болван этот де Шариоль, – сказала Натали, – к тому же он был пьян. Если бы не Виктор и прекрасный сорбир… Как ты его назвала? Шанвер? Не тот ли это Шанвер… Святые покровители!

Я не стала продолжать беседу – вышла в сад, чтоб отвязать свою бельевую ленту. Бордело спасли мужчины! Разумеется, они, а не Катарина, рискующая получить штрафные балы. Натали нисколько не расстроена тем, что едва не подверглась насилию. Все, что ее заботит – молодые люди и, слегка, собственная репутация.

Обещанные гимнастические упражнения начались ровно в семь. Мы, студентки-первогодки, выстроились в ряд вдоль стены коридора, следуя командам Информасьен. Девушка в зеленом форменном платье, взрослая – пожалуй, моих лет – прошлась перед нами с видом военачальника, принимающего парад:

– Меня зовут Делфин Деманже, я староста девочек корпуса оватов. О важности физических упражнений говорить сейчас я не буду, скажу только, что та из вас, кто попробует пропустить занятия без уважительной причины, получит штраф.

И мы приступили к занятию. Наклоны, приседания, приседания и наклоны. Делфин командовала, отбивая ритм хлопками.

– Руки вперед, назад, вверх, вниз, в стороны. Раз, два, три, четыре, пять, опустить.

Поначалу все это казалось несложным, но скоро я почувствовала, что устала – слишком много повторов.

– Осанка! Подбородок вверх, плечи опущены… Не лениться!

Наконец, когда я решила, что свалюсь в обморок, староста сообщила:

– На первый раз достаточно.

Многие девочки обессиленно прислонились спинами к стенам. Времени, чтоб умыться, нам не дали. Первый урок! Малахитовая башня! Мэтр Оноре! Толкотня у портшезной колонны. Кабинок в ней было много, как горошин в стручке, но все равно не достаточно. Студенты втискивались в портшез по двое, по трое, моими спутницами оказались близняшки Фабинет.

– Кати, – пискнула Марит или Маргот у меня из-под мышки, – что же вчера произошло на балу?

– Натали нам ничего не рассказала, – голос сестрички раздавался откуда-то сзади.

– Ничего особенного, – соврала я, прижимая к животу свод законов, с которым решила пока не расставаться. – Бордело просто потеряла счет времени, и когда я напомнила ей об отбое, мы обе вернулись в спальню.

– Ты видела короля?

– Нет.

Площадка, на которой нас высадила мадам Информасьен, оказалась той самой, где я очутилась, пройдя через портал из зала Наук. На месте нарисованного камина пылал настоящий, то есть очень на него похожий. Девушка в зеленом платье овата толкнула меня в пламя, я привычно зажмурилась. Желудок сжало спазмом, точно как в первый раз. Ох! Рано или поздно меня попросту стошнит во время портального перехода.

Аудитория Малахитовой башни представляла собой амфитеатр: скамьи и легкие столики, расставленные полукругом, дощатая сцена с кафедрой и письменным столом, за ней в стене виднелась дверца. Студенты рассаживались, отметок я на мебели не заметила, поэтому решила, что места за нами не закреплены. Близняшки держались рядом со мной – кажется, они робели. Среди разноцветных нарядов первогодков то здесь, то там мелькали зеленые одежды оватов. Натали Бордело сидела в первом ряду, оживленно болтала с девушкой в форме. Мы выбрали места в самом верху амфитеатра.

– Разве это не вступительная лекция? – пробормотала я, оглядывая аудиторию.

– Ты о мундирах? Все просто, – Марит или Маргот повела ручкой. – Это – второгодники, оваты, которым велено повторно пройти год обучения.

Марит! Я, наконец, кажется, стала различать сестренок. Они зеркальные близнецы! Марит – левша, и пикантная родинка украшает ее левую щечку, у Маргот – наоборот.

– А разве студентов не отчисляют за неуспеваемость?

– Пока их семьи согласны платить за обучение? – хихикнула Марит. – Нет.

Я вспомнила престарелого филида Гастона и тоже улыбнулась. Вечный студент.

Дверца за кафедрой отворилась, в аудиторию вошел преподаватель. Он был облачен в учительскую мантию, поверх белокурого парика красовалась квадратная шапочка с кисточкой. Профессор. Только вчера я видела этого господина в лиловом камзоле лакея.

Мэтр Оноре поднялся на свое место, обвел притихших студентов близоруким взглядом, откашлялся:

– Коллеги, приветствую вас на первой лекции в академии Заотар. Тех, кто будет ее слушать не впервые, я тоже приветствую, хотя и с меньшей радостью. Символично, что местом нашей встречи выбрана Малахитовая башня. Кто скажет, почему? Ну? Вы.

Юноша, поднявший руку, уверенно проговорил:

– Зеленый – наш цвет.

– И все? – отвечающий смешался, мэтр махнул рукой. – Кто знает? Вы?

Купидончик Шанвер, даже встав на ноги, едва возвышался над партой:

– Доспехи леди Дургелы, святой патронессы корпуса оватов, были из малахита, посему для наших одеяний был выбран именно зеленый цвет, и каждый оват как бы носит на себе частичку доспехов святой покровительницы.

– Браво, юноша, – похвалил учитель, – плюс двадцать баллов.

Лекция продолжилась, я слушала, стараясь ни слова не упустить, завидовала тем студентам, которым удавалось правильно отвечать на вопросы преподавателя, задаваемые как бы между прочим. А еще жалела, что не прихватила ничего для письма. Более предусмотрительные мои товарищи вовсю скрипели перьями.

Патроны, основавшие академию Заотар, были подвижниками святого Партолона в его борьбе против сил зла: леди Дургела – управляющая неживой материей, лорд Кернун Исцеляющий – жрец, лекарь, прорицатель, стал покровителем филидов, а Таранис, Повелевающий Молниями – сорбиров.

Имена этих святых были мне знакомы и раньше, но только имена.

– Что есть магия? – говорил мэтр Оноре. – Для понимания этого не хватит человеческой жизни, сотен жизней. Пока принято считать, что волшебство – это последовательность некоторых действий, называемых также обрядами, способных повлиять на нашу реальность. Простейший из обрядов – молитва, доступная даже простолюдинам. К сожалению или к счастью для нас, молитвы нечасто исполняются, иначе, я уверен, у большинства здесь присутствующих были бы на голове рога или ослиные уши.

Пережидая смешки, преподаватель довольно щурился. Кажется, эта шутка была заготовкой.

– То ли дело – заклинания, но для их использования нужно приложить усилия. Из чего состоит заклинание? Правильно, коллега, из мудр. Мудра начертанная называется консонанта – многие из вас, потомки старинных магических родов, знакомы с мудрическим алфавитом. Но его тоже мало. Что еще? Мадемуазель в красном платье.

– Минускул, – сказала Натали.

– Плюс двадцать баллов, – хлопнул в ладоши мэтр Оноре. – Минускул – жестовое начертание. Что еще? Правильно, коллега. Фаблер – звук, который мудра обозначает. Итак, у нас есть три компонента волшебного заклинания, так сказать, его форма. Теперь разберемся, чем мы ее наполним.

От зависти у меня голова закружилась. Ну почему я не могу заработать этих двадцать баллов за ответ? Почему я такая необразованная?

– Маг наполняет заклинание своими чувствами, или, если угодно, эмоциями. Радость, грусть, ревность, зависть – все можно пустить в ход, и наилучший результат приносят чувства искренние, непритворные. Потому мы, волшебники, так ценим все, что дарит нам ощущения: прекрасная картина, чудесная музыка или танец, вкусная еда. Смакуйте это все, коллеги, ловите оттенки ощущений, они пригодятся вам. Но здесь я должен вас предостеречь. На пути познания юного мага подстерегает опасность: пресыщение. Раскачивая свои эмоции до максимальных отметок, он может впасть в безумие, либо, выгорев дотла, превратиться в овощ. Не в репу, коллеги, это фигура речи.

Мэтр Оноре опять щурился, пока аудитория хихикала. Лекцию он явно читал раз в двадцатый, и каждое слово, каждая пауза были выверены. Браво!

– В начале следующего месяца мы, коллеги, посетим с вами башню Набекрень, где содержатся несчастные бывшие маги.

На этом первый урок закончился. Преподаватель скрылся в своей каморке, студенты потянулись к выходу. Куда теперь? В своде появилась запись: «До завтрака первогодкам предписано посетить галерею Перидот, чтоб приобрести писчие принадлежности: перо магическое – 1 шт., бесконечный лист – 1 шт. Штраф за посещение занятий без принадлежностей – минус двадцать баллов».

Я похолодела: все мои финансы составляли сорок семь зу, да и то я оставила их в спальне.

Натали отыскала нас с близняшками в толпе около портала:

– Одна птичка мне только что шепнула, что Делфин вот-вот начнет инспекцию дортуара.

Марит переспросила:

– Твоя птичка с зелеными перышками?

– Четвероюродная кузина со стороны матушки, – кивнула Бордело. – Она говорит, что староста каждый год измывается над новичками. За беспорядок в спальне нам грозит немаленький штраф.

– Как и за отсутствие перьев с бумагой, – напомнила я.

Мы посмотрели друг на друга.

– Пусть Гаррель купит принадлежности на всех, – предложила Маргот. – Ее кровать, кажется, прибрана.

Я открыла рот, чтоб признаться, что денег у меня нет даже на себя, но Натали радостно всплеснула руками:

– Чудесная мысль. Кати, ступай в галерею за покупками, встретимся за завтраком.

И, не слушая моих возражений, все трое мадемуазелей запрыгнули в камин.

– Разделить твое одиночество? – предложил виконт де Шанвер, как оказалось, все это время стоящий рядом со мной. – Нам явно по пути.

– Доброе утро, Эмери, – поздоровалась я со вздохом.

Купидончик немедленно спросил, чем именно вызвано мое сопение, а услышав ответ, хихикнул:

– Забота о деньгах выдает в мадемуазель Катарине простолюдинку. Думаешь, тут все с кошелями наперевес ходят? Велишь лавочнику записать на счет, и вся проблема.

Эта информация меня немного успокоила. Если в академии принято делать долги, что ж, буду жить в долг, пока не придумаю, как заработать.

До галереи Перидот пришлось добираться с пересадками. Эмери объяснил, что портшезный транспорт налажен только внутри башен, а чтоб перемещаться между ними, используют порталы или специальные подвесные коридоры. Впрочем, дороги Купидончик не знал, нам пришлось справляться о ней в своде законов. Камин из Малахитовой башни доставил нас к дортуарной, там мы поднялись на лазоревый этаж, в фойе которого начинался переход.

По пути мы с виконтом дружески болтали. Папенька был им доволен – по крайней мере, не расстроен, это абсолютно точно. Маменька счастлива, Арман…

– С ним вчера поговорить не удалось: мадемуазель Бофреман утащила жениха в логово – наверняка, чтоб без свидетелей отобрать филидскую брошь, и, если за завтраком мы это украшение на Мадлен увидим, значит, ей это удалось.

– Зачем? Ну что ты, Кати, как маленькая? В знак любви. Что? Твоя брошь? Не знаю, почему ее тебе подарили, и Симона не знаю. Просто так принято: когда филид выпускается или переходит на следующую ступень, он этот знак кому-нибудь отдает. Нет, не закон, просто обычай. Но мне почему-то кажется, что если бы Арман собирался расстаться с булавкой, он сделал бы это еще летом, получив белый камзол сорбира.

Тема разговора меня не особо интересовала, поэтому я попыталась ее сменить:

– Эмери, ты знаешь, почему вчера на экзамене преподаватели академии притворялись лакеями?

– В Заотаре слуг нет, – ответил мальчишка.

Я недоверчиво хмыкнула:

– А как же те, кто разносили напитки на балу и дежурили у входа? Наконец, кто прибрал ночью наши гостиные?

– Автоматоны, безмозглое воинство мадам Арамис.

– Кто это?

– Наша кастелянша! – Эмери сокрушенно покачал головой, а потом, не удержавшись, прыснул. – Автоматон – это кукла, при помощи чар получившая способность двигаться и выполнять простейшие команды. Нет, Кати, не одушевленная.

Я вспомнила, как вчера впопыхах столкнулась с одним из них, извинилась, но мне не ответили.

Купидончик продолжал объяснять:

– Ректор не хотел пугать абитуриентов, к тому же автоматон может лишь исполнять приказы, а не управлять толпой испуганных подростков на экзамене.

– Неужели академия не располагает деньгами, чтоб нанять обычных слуг?

– Ты опять о презренном металле? Знаешь, тебя крайне забавно воспитали, Кати. Ладно, не дуйся. Предполагаю, что, распотрошив казну Заотара, можно прикупить любое из соседних княжеств. Вопрос не в деньгах, а в том, что проживать в стенах академии могут только маги. Я удовлетворил твое любопытство? Тем более, что мы, кажется, пришли.

Из окон галереи Перидот открывался вид на городскую площадь, солнце золотило макушку конной статуи его величества Карломана Длинноволосого. С противоположной от окон стороны располагался ряд торговых витрин. Большинство лавчонок были закрыты, очередь первогодков медленно двигалась, скрываясь под вывеской «Все, что нужно».

Мы с Эмери пристроились в конец. Виконт не стремился покинуть мое общество, из чего я заключила, что он стесняется меня только перед родней. В витринах стояли манекены в чудесных форменных камзолах и белоснежных париках, в руках некоторых из них я заметила кожаные портфели или мягкие ковровые сумки. Наверное, и мне скоро понадобится подобный аксессуар для книг и конспектов. Что-то более скромное, без тиснения и драгоценной канители. Вот, например, как у этого, изображающего женщину, манекена. Мадемуазель за стеклом, к которому я прижималась, повернула голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.