Никита Калинин
Ловчие

Глава 1

Говорят, время лечит. Мол, нужно только подождать годик-другой, оно и пройдёт всё. Болеть перестанет, мир прояснится, запоют соловьи-жихарки, а потом и вообще нагрянет сплошная белая полоса. И пустота внутри, долбаный голодный вакуум, который изо дня в день засасывает тебя по кусочку, исчезнет.

Так говорят идиоты. Или те, кто не оказывались в беспросветном мраке, когда исправить что-то в силах разве что Господь Бог.

– Ещё?

Я поднял мутный взгляд на Митрича и кивнул. Старый бармен с седыми усищами (что у моржа клыки) смотрел на меня с извечной и почти отцовской тревогой. Он искренне, по-настоящему переживал за меня, за что я был ему бесконечно благодарен. Мы с Митричем знались аж с тех самых пор, как я перебрался в Питер из Сибири.

Водка у него была не паршивая, и потому если я где и пил, то только в его баре. Не знаю, где он брал её такую, но, сколько б я ни выпил, утром вставал и хромал на работу без особых усилий, разве что с небольшой головной болью.

Правда, в последнее время такое вот до тошноты однообразное утро наступало слишком часто…

– Тебя спрашивали, – засопел в усы Митрич.

– Кто? – я лениво оглядел сегодняшний контингент.

Народу было больше обычного. Надеюсь, посидеть удастся спокойно и без приключений…

– Мужик какой-то… В костюмчике такой. С пробором.

– Сюда приходил? – я несколько оживился.

– Вчера, – кивнул Митрич и поставил на стол полупустой графинчик водки. Вот никогда он мне, моржина эдакая, помногу не наливал! Всё переживал, что могу перебрать. Подумаешь, пара-тройка сломанных чьей-то харей столов! Не я ж драки начинал! Да и заплатил вроде за всё…

– Чего хотел? – без особых надежд спросил я и налил рюмку. Чем чёрт не шутит? Вдруг следаки, наконец, нарыли что-нибудь, и спустя хренов год я им всё же понадобился не только для дачи свидетельских показаний по третьему кругу?

Ох, сколько бы я отдал, чтобы менты всё-таки нашли этого урода!..

– Да не сказал он, чего хотел, – как бы даже виновато, зная мои надежды, развёл руками Митрич. – Спросил тебя – и всё. И ушёл. Сказал бы, что наркоман какой-то, да не одеваются они так… Пальтишко-то дорогое, скажу я тебе. Бренд!

– Почему это – наркоман?

– А взгляд у него… стеклянный. Ещё акцент такой, знаешь… Каркал, а не говорил.

Я покивал и махнул рукой – хрен с ним, мол. Кому надо, тот найдёт меня. Тем более что странный мужик явно никакой не мент и не следак. Во-первых, я пока не встречал ментов в дорогущих брендовых пальто. Во-вторых, вряд ли на работу в органы начали набирать иностранцев. В-третьих, настоящий следователь просто-напросто мне позвонил бы. Ну, и стеклянный взгляд этот…

Я невесело усмехнулся и выпил.

Водка пошла, как домой. Только вот, казалось, не в желудок вовсе, а прямиком в пасть голодной пустоты, из-за которой я и пил-то в последнее время слишком часто. И что-то там внутри знакомо зашевелилось, ожило от разливающегося хмельного тепла. Что-то, что позволяло без особого труда управиться один на один с любым, кто нарывался на драку со мной, даже несмотря на то, что я весь переломанный.

Выдохнув, я занюхал раскрытым портсигаром и снова огляделся. Для столь не позднего времени сегодня было особенно многолюдно и шумно. По телевизору транслировали долгожданный всеми бой смешанного стиля, что не очень-то практиковалось в баре Митрича, и все взгляды устремлялись на него.

Все, кроме одного.

Я даже удивился, что не заметил её сразу: фигуристая, статная, в обтягивающей юбке чуть выше колен и пепельной, с рюшками, блузе, девушка походила на наследницу знатного итальянского дома какого-нибудь. Вьющиеся волосы её были рыжими, но не агрессивно. Я бы сказал, скорее, медными. Она смотрела не внаглую, но и не таясь, без какого-то особого интереса, и в то же время становилось предельно ясно, что здесь она не ради разрекламированного боя по телевизору. Обычно мне нет дела до девиц, которые бывали в баре. Вот уже год я сторонюсь противоположного пола. Но что-то в этой кудрявой смуглянке не позволяло так вот запросто отвести от неё взгляд.

Чтобы не пялиться, я потянулся закурить и с трудом раскрыл свой портсигар. Внутри белели двадцать свеженьких «верблюдов», рядом с которыми скромно притулилась двадцать первая сигарета: старая, буро-жёлтая от времени и крови. Её я никогда не трогал, как бы ни хотелось курить.

И едва я затянулся, как сквозь дым показалось аристократически спокойное смуглое лицо.

– Позволите? – от девушки пахнуло не то корицей, не то ещё чем похожим.

Она села, не дожидаясь ответа: прямая вся, плечи держит ровно, словно бы все её предки и сейчас стояли за её спиной и назидательно хмурились. Потянулась к лежащему на столе портсигару, и я подумал, что если она коснётся бурой сигареты, то я его просто-напросто отдёрну. Но она вынула беленького «верблюда» и красивым движением поднесла к неброско накрашенным губам.

Грубым движением я положил зажигалку на центр стола, давая понять, что ухаживать не настроен. Затянулся, уже безо всякого стеснения рассматривая красивое смуглое лицо. Через боль в плохо сросшейся ключице забросил руки за голову и откинулся на стуле, неуклюже демонстрируя свою отрешённость. И вдруг понял вот что: ещё минуту назад не было ни малейшего желания знакомиться даже с такой девушкой. Но как только она подсела, как только я ощутил этот странный, сильный запах корицы от неё, внутри вдруг сделалось так жарко, словно бы я успел выпить не одну-единственную стопку, а залпом целый графин. Ох, не к добру это, не к добру… Ничем хорошим день не заканчивался, когда дело начиналось вот так, со вдруг вспыхнувшего внутри огня… Как правило, сломанным столом и чьей-то разбитой мордой.

Но драка дракой, а к другой женщине в своей жизни я был точно не готов. И не нашёл ничего лучше, чем уставиться в телевизор на стене.

– Глупо, – пожала плечами девушка и прикурила себе сама.

– Что? – уточнил я хрипло, ощущая себя максимально неуютно. Я уже прямо-таки нервничал из-за собственных ощущений! Даже появились мысли попросить у Митрича свой костыль, встать да уйти от греха подальше…

Она тоже села вполоборота, чтобы увидеть происходящее на экране. И я невольно скользнул взглядом по её груди, запрятанной в пепельную блузу. Движения девушки чем-то походили на кошачьи, но не на пресловутую «кошачью грацию», нет. Скорее, на неторопливость сытой львицы.

– Глупо было выходить против Хабиба, – ответила девушка и доверительно подмигнула, стряхивая пепел: – Второй раунд, удушающий.

Я глянул на экран. Там как раз звякнул гонг – только что завершился первый раунд, и раскрасневшиеся бородатые бойцы разошлись по углам. Поняв, что моя собеседница решила сделать ставку, я поморщился, всем видом давая понять, что мне особо-то не интересны ни бой, ни она.

И едва носик моего графина вновь коснулся стопки, я услышал:

– Позволите и мне тоже?..

Кажется, меня даже передёрнуло. Просить незнакомого мужика налить ей водки?! Это уже перебор. Подобное я всегда презирал в женщинах! Но ни сказать что-то, ни что-либо сделать я не успел: откуда ни возьмись, появился Митрич и поставил между нами бутылку вина с высоким бокалом. А уходя, даже пробубнил в усы что-то благожелательное.

Сообразив, что она имела в виду вино, я чертыхнулся, а она вдруг рассмеялась. Да громко так, с какими-то гортанными нотками и, чтоб меня, сексуально. Видимо, поняла, что надумал себе я, и теперь никак не могла остановиться, уронив в тонкие ладошки ухоженное лицо. Наблюдая за ней, я неожиданно понял, что больше не хочу уйти. Почему? А хрен знает. Жар внутри просто перестал меня пугать. Будь что будет! В конце концов, прошёл уже целый год и… пора начинать жить?..

– «Изабелла»? – я налил в бокал непростительно больше положенного и повертел бутылку.

– Почти, – повела медной бровью девушка напротив. – Сабэль.

Настала очередь усмехнуться мне.

– Армянка? – зачем-то спросил я.

– Близко, но нет.

Я опять закурил, прищурился и хотел было сказать, что никогда её раньше тут не видел, как вдруг бар взревел. Все повскакивали, замахали руками, заорали не по-человечески почти, тряся друг друга за плечи. Девушка напротив и сейчас смотрела только на меня. Даже не так: сейчас она смотрела на меня особенно пристально.

– Я, с-с-ка, говорил же, а!.. Ну говорил же! – вопил сбоку кто-то ополоумевший. – Задушил же! Задушил! Ха-биб! Ха-биб!

Что-то вдруг шевельнулось внутри – позабытое, давно поросшее мхом. Это был разбуженный интерес. И я даже привстал через боль, чтобы увидеть происходящее на экрана телевизора.

– Второй раунд, – сел я обратно, затягиваясь. – Удушение. Как поняли?

– А я знала, – губы девушки остались неподвижны, она улыбалась только глазами, испытующе глядя на меня. – Я много чего знаю.

– Например?

– Например, – подалась она вперёд, и вырез блузы оттопырился, – я знаю ваше имя и год рождения.

От следующей мысли стало чуток душно. Казалось, я побагровел от кончиков пальцев до корней волос: я был бы не прочь содрать с армянки эту блузу! Ох, как не прочь!

– Называйте! – я спешно, даже не отсалютовав ей, опрокинул рюмку. Но кто ж тушит пожар керосином?!

– Ваше имя… Ваше имя… – прислонив палец к губам, Сабэль посмотрела куда-то в сторону, будто рассчитывала найти его написанным мелом на меню спиртного. – Константин!

– Костя, – слегка удивлённо кивнул я.

– А родились вы…

– В тысяча девятьсот восемьдесят девятом, – я и ткнул недокуренным «верблюдом» в пепельницу и обернулся, но Митрича с написанными крупными буквами подсказками не увидел. А лучше бы…

– На озере Байкал! – вдогонку выдала она.

Сабэль снова коротко рассмеялась, и на миг почудилось, будто глаза её – не карие даже, а какие-то буро-рыжие – остекленели.

– Ваше здоровье, – на этот раз я «отсалютовал» своей собеседнице.

– Ваше здоровье, – ответила она и пригубила вина.

Такие вещи не мерещатся. Армянка отзеркалила захудалый огрызок тоста таким тоном, как если бы наверняка знала, что здоровье моё, мягко говоря, не в порядке. Что в моём с виду нормальном организме целых костей – по пальцам пересчитать.

– Скажите, Сабэль, и часто вы тут бываете? – спросил я первое, что пришло на ум.

Девушка отрицательно покачала кудрявой шевелюрой, продолжая улыбаться одними глазами.

– Искали кого-то?

– Уже нашла.

– И кого же? – усмехнулся я.

– Вас, – непринуждённо и элегантно пожала плечами она.

– Меня?

– Угу-ум… – слегка томно промычала она в бокал с вином, не отрывая взгляда, словно бы надеялась меня загипнотизировать. – Вас, Костя, вас.

– Интересно, – промямлил, малость растерявшись, я. – И что вам от меня нужно?

– Наоборот, это вам кое-что нужно от меня. Я могу дать вам то, чего вы хотите.

– Вот как…

– Этого хотят все без исключения, Костя, – то ли вино было слишком крепкое, то ли ещё что, но, казалось, в глазах армянки зажигался нехороший огонёк. Поняв, куда она клонит, я встрепенулся. Вот дятел! Купился же спьяну! На вид львица, а сама… кошка драная!

– Не-е, я пас, дорогуша!.. – отвернулся я и нервно махнул рукой Митричу.

Моему разочарованию не было предела. Не настолько я ещё пал, чтобы платить женщинам за секс! Но прежде чем нарваться на грубость, Сабэль успела опять податься вперёд и приковать к себе мой взгляд:

– Разве вы не хотите справедливости, Константин?..

Появившийся сбоку Митрич что-то спросил, но я не слышал. Дыхание моё спёрло, а в ушах возник тонкий-тонкий звон. О чём это она?! О какой такой справедливости эта странная армянка говорит?!

Да, я знал ответ. Но сам же поспешил от него отмахнуться.

Секунду назад я хотел попросить старого друга принести костыль, который всегда отдавал ему, усаживаясь за столик, и всё-таки уйти из бара. Но вместо этого лишь невнятно кивнул.

– Ты поосторожней, ну, – шевельнул Митрич усами и заменил графинчик.

Я смотрел на девушку и молчал. Я много чего мог сказать ей. Ещё больше – спросить. Но ведь так и работают аферисты! Главное в их деле – посадить жертву на крючок, незаметно вытащить из неё что-то, что могло бы впоследствии её ошарашить. Нечто, известное только ей. Я мысленно промотал весь наш с ней недолгий разговор. Каждую фразу прокрутил в голове, каждый взгляд её постарался вспомнить – что она могла увидеть, а чего нет. Но, так ничего и не обнаружив, сдался:

– Хочу.

Её улыбка – снисхождение хищницы. Она глотнула вина и демонстративно поставила бокал на середину стола. Глянула на меня с укоризной, словно бы я что-то упускал. И когда до меня дошло, что бокал пуст, я почти чертыхнулся вслух и спешно налил ей вина. Надо же, как она меня раскочегарила! Ещё недавно мне плевать на неё было, даже танцуй она приват, обвитая цепью! Кто она такая?

– То, что случилось с вами, Константин – большая трагедия.

Я раскрыл портсигар, чтобы опять закурить, и заметил, как она глянула на сигарету в крови. Оно?.. Может, она тащит из меня по крупиночке, единственно основываясь на увиденной реликвии – бурой от крови сигарете? Не, едва ли. Слишком не очевидно, что та для меня очень много значит.

– А что со мной случилось, Сабэль? – решил я продолжить играть в «угадайку».

Опять эта улыбка. И через секунду взгляд поверх меня – стеклянный. Я с трудом удержался, чтобы снова не обернуться. Чёрт те что! Проверил водку – вроде та же…

– Вашу семью убили, Константин. А вы выжили чудом.

– Не-е-е, подруга, – зло протянул я, поправляя под собой ставший вдруг неудобным стул. – Вот ты и прокололась! Ты цыганка, да? Денег захотела? Но я-то почему? С меня-то что можно взять, а? Я ж простой работяга! – она раскрыла было красивый рот, чтобы ответить, но я уже разошёлся: – Справедливости, говоришь?! Вот как вы работаете! Размытыми формулировками и общими фразами! Кто ж её, сука, не хочет – справедливости-то! Только это не убийство было, чтоб ты знала! Авария! Грёбаный дятел подрезал нас на Литейном мосту и…

– За рулём был Сергей, ваш брат, тело которого водолазы так и не нашли, – быстро заговорила Сабэль, и я осёкся. – Позади, рядом с вами, сидела Лена, в неё-то и пришёлся удар.

На стол посыпалась труха от размятой сигареты. Невысказанная злоба острой костью встала поперёк горла и теперь мешала нормально сглотнуть. И жар изнутри лез всё выше и выше, постепенно охватывая всё моё тело. Сабэль говорила вещи, о которых знать могли лишь единицы.

– Денис Константиныч в тот день впервые получил разрешение сесть на переднее пассажирское. Ещё торговался с вами, Костя, пообещав больше не драться в школе!

– Остановитесь.

– Он бы выжил. Выплыл бы. Но…

– Не надо…

– …вы, Костя, настояли, чтобы он пристегнулся. И когда «Опель» вашего брата слетел с моста, он целую минуту пытался под водой отстегнуть этот…

– Заткнись, сука!!!

Бар враз стих, а я, едва не упав от острой боли в тазобедренном, медленно опустился обратно на стул. Митрич махнул кому-то, кого-то особо рьяного вообще за руку поймал, что-то отрывисто втолковывая на ухо. Я не мог отвести взгляда от буро-кровавой сигареты. Я обещал супруге, что она станет последней. Что я брошу и…

– Простите, – сказала Сабэль ласково. – Но вы сами вынудили меня.

Я неуверенно кивнул и машинально потянулся к рюмке, но руки слишком дрожали.

– Да, выпейте, – девушка наполнила её до краёв. – Это поможет. Сейчас это поможет. Ваше здоровье, – повторила она почти издевательски и отпила вина.

Перед глазами плыли воспоминания, где я, вместо того чтобы искать родных или пытаться сделать хоть что-то ещё, стою на мосту рядом полицейскими, весь мокрый и окровавленный, и держу во рту ту самую неприкуренную сигарету. Позже сказали, что это был шок. Что такое бывает.

– Я не знаю, как я выплыл. Я не должен был выплыть. Лёд кругом, полынья… Я переломанный весь… Лучше бы Денис… – в голове вертелось только то, что я жив незаслуженно. И что тот, кто влетел в нас на мосту, так и не найден. Я усмехнулся: – Чудо, как же!

– Чудо-чудо, – заверила Сабэль. – Вмешательство извне.

Я посмотрел на неё. Красивая и грациозная вся. Медная львица. Кто она? Зачем ей я?

– Я хочу справедливости, – будто читала меня Сабэль, буравя огнями светло-карих, почти ржавых глаз.

– Я тоже…

– Я могу показать вам, кто в вас врезался тогда. Вы меня понимаете, Константин? Я могу вам его показать.

В этот момент сбоку кто-то громко засопел. Наверное, добродушный усач Митрич решил убрать со стола пустую бутылку из-под вина. Как не вовремя, черт подери!..

Но это был не Митрич.

– Э, урод! – в лицо понесло кислятиной. – Ты как с дамой говоришь!

Большего случайный «рыцарь» выдать не успел – лицом к лицу встретился с томной Изабеллой, нарисованной на винной этикетке. Толстостенная бутылка глухо бумкнула об его черепную коробку и не разбилась, мужик отшатнулся и, взмахнув ручищами, со смачным хрюканьем сел на задницу посреди бара. И ему, чёрт подери, несказанно повезло, что он оказался настолько далеко от меня!

А во мне бушевал голодный огонь. Не будь я инвалидом, забил бы детину донышком бутылки! Ей-ей забил бы!..

И Сабэль, казалось, сейчас тоже загорится. Она дышала – возбуждённо, глубоко – и пожирала меня глазами. Она была сущей дьяволицей, истинной африканской кошкой, преисполненной адреналина после удачной охоты! Улыбка её сделалась белоснежным оскалом – настолько ей вдруг понравилось то, что я вытворил.

Не в пример Митричу.

– Кость, тебе пора. Давно пора. Лучше приходи завтра, – бармен не смотрел в глаза, совал мне костыль и одновременно пытался утихомирить дружков «рыцаря», коих почему-то нашлось с полбара.

– Идёмте, – Сабэль взяла меня под руку – горячая! какая же она горячая! – и повела к стойке с верхней одеждой. – Не оборачивайтесь. Они нам ничего не сделают. Я это знаю.

Глава 2

Простуженный город кутался в снег, но ледяное дыхание Финского залива всё равно пробирало его до самого последнего фундамента. Зима в этот раз выдалась особенно холодной, и лёд, словно тот ревнивец, не оставлял Неве и метра свободы. Будь так же год назад…

– Вы бы тоже были мертвы, – весомо заявила Сабэль, высунув нос из болотного шарфа. Нет, она точно читает мои мысли! – Удар об лёд с такой высоты не оставил бы в живых никого из вашей семьи. А так…

– …я могу помучиться.

– Нет. Вы можете восстановить справедливость.

Мы шли медленно, через весь Литейный мост. Сабэль сказала, что на том берегу у неё автомобиль, и я покорно хромал рядом, опираясь на костыль, хоть и зарёкся когда-то сюда приходить. Мороз выветривал хмель как-то уж очень быстро, и где-то на половине пути я всерьёз засомневался, что произошедшее в баре Митрича – правда. Что её поразительно, ну просто мистически верные ответы о моей жизни, её полные огня ржавые глаза после взрыва моего гнева – что всё это было на самом деле.

Никуда не девалась только сосущая пустота внутри…

Посреди моста моргала аварийкой чёрная навороченная «Тесла», которой правила дорожного движения были явно нипочём. У кованых перил курил молодящийся изо всех сил мачо с глубокими залысинами, что старательно прятались в аккуратно выбритой голове. Он, видимо, нисколько не боялся простудиться: без шапки-то и в лёгоньком кожаном пиджаке! Если бы не ежесекундный плевок на невский лёд, я б даже решил, что мужик – мечтатель какой-нибудь…

– Постойте, Сабэль… – скривился от боли я. – Подождите… Мне нужно немного постоять.

– Да, да! Конечно! – охотно согласилась девушка и даже любезно попыталась помочь мне подойти к перилам, но я остановил её жестом – справлюсь.

Раньше, даже когда я только-только встал на ноги после аварии, такого не было. Похоже, пустота внутри начала потихоньку пожирать меня физически, начав с героической печени. Перед глазами плыло, и мерещилось, что русалки на кованом ограждении, держащие в руках питерский герб, шевелятся. И что это не просто тот злосчастный мост, а ровно то самое место, где нас подрезали и столкнули в реку год назад…

– Ты чё пялишься на меня? – рыкнул моложавый лысый здоровяк, что плевался тут до нас.

Оказалось, что я и вправду в упор на него смотрю. Стоило бы, наверное, извиниться или хотя бы просто отвернуться, но… я не мог! Его лицо, словно бы натянутое на слишком большой череп, казалось до боли знакомым! Эти маленькие глазки под массивным лбом, подбородок-ледокол и неестественно гладкая после операций кожа. Где же я его видел?..

Голова предательски кружилась, и я не совсем отдавал отчёт собственным действиям. Рука как-то сама потянулась к отвороту его модного змеиного пиджака…

– Ты больной, что ли? – лысый больно врезал по моей кисти и отшагнул.

А вот это зря. Не стоило. Я ж ничего не хотел. Я ж просто…

– Извините, моему мужу плохо… – подпорхнула Сабэль и заслонила его от меня, догадавшись, видимо, что сейчас может случиться.

Не настроенный на беседу мачо, смачно сплюнув на мостовую, ловко перемахнул через отбойник. Я же так и не смог отвести взгляд от его змеиного пиджака, даже когда он вальяжно плюхнулся в свою дорогущую «Теслу» и рванул с места, едва не задев незадачливо катившийся по своим делам минивэнчик.

– Мужу?.. – выдохнув и малость успокоившись, усмехнулся я.

– Да вы его вообще видели? Он же выше вас на голову! Ещё «спасибо» скажете.

Как в полусне каком-то, я отмахнулся и опять уставился на ограждение моста. Это действительно было то самое место. Несколько русалок тут выглядели новыми, заменёнными: реставраторы хоть и попытались оставить им схожий с остальными цвет, но вышло всё равно немного светлее. На паре пролётов, как раз по размеру машины, что полетела в реку боком, преодолев отбойник самым настоящим трюковым сальто…

– Зачем мы здесь? – неожиданно даже для самого себя прохрипел я, ощущая, что всё больше погружаюсь в тоску и злобу.

– Идём к машине. Я же…

– Зачем мы здесь, Сабэль? – я подхромал к ней вплотную и сполна глотнул аромата корицы. – Каким-то образом у вас получилось убедить меня, что вы можете рассказать, кто виноват в смерти моей семьи. Допустим даже, что это правда. Что вы можете. Ну, чего ждать-то? Что вас останавливает? Почему нельзя сделать это прямо здесь?

Девушка опять улыбнулась, но на этот раз таинственно-лукаво. Словно я предложил ей нечто крайне непристойное, а она-то и не особо против.

– Нет, не в этом месте, – подумав, качнула Сабэль крупными медными локонами. – Пойдёмте, тут немного осталось.

И просто-напросто зашагала дальше, ничуть не заботясь, следую ли я за ней. Знала, что я пойду?

Начинало темнеть. На той стороне нас действительно ждал неброский седанчик, на лобовом стекле которого висел большой, круглый, стилизованный под «магический» гороскоп. Сабэль открыла автомобиль, красиво опустилась за руль и завела мотор. Я же стоял и пускал носом клубы пара, прислушиваясь к себе. Мороз, казалось, всерьёз вознамерился привести меня в чувства, снова заставив усомниться во всём, что произошло в баре.

– Константин? Так и будете мёрзнуть? – стекло пассажирское стекло, и от неожиданности я отшагнул.

Глаза Сабэль казались неживыми какими-то и неподвижными. Стеклянными. Первым желанием было пойти в противоположном направлении и не оборачиваться. Одно дело – хмельной угар бара и рюмки одна за одной. Могло и померещиться. Но тут, на морозе! Среди сотен машин и людей!

Но я остался на месте.

– Ну, как хотите. Всё равно двигатель ещё не прогрелся, – произнесла девушка и, не закрывая окна, включила радио. Сама при этом опустила козырёк и принялась поправлять неброский макияж.

Когда я понял, что именно играет, то недобро усмехнулся. Кажется, я сходил с ума. Это же та самая песня группы «Сплин», слушать которую я себе запрещал:

«Любой обманчив звук.
Страшнее тишина,
Когда в самый разгар веселья падает из рук
Бокал вина».

Я не верил в магию. В гадалок и предсказателей. В медиумов и прочих магов. А ещё с недавних пор я не верил нашим органам внутренних дел. После того, как выяснилось, что камеры видеонаблюдения на Литейном мосту и прилегающих улицах не работали именно в тот день, стало ясно, что правды от них ждать не стоит. И помощи тоже.

В отличие от Сабэль. Кем бы они ни была…

– Бутылка вина не в счёт? – стараясь не закряхтеть и не поморщиться, пытаясь уловить её взгляд, я уселся на сиденье рядом. – Знаете, права забирают и за меньшую дозу в крови. Полицейских не боитесь?

– Не всех, – пожала плечами сосредоточенная девушка, выворачивая на проезжую часть. Глаза её были совершенно обычными. – Не переживайте так, нас не остановят. Я знаю.

– Ну и? Куда поедем?

– К вам домой, конечно, – Сабэль настолько искренне удивилась моему вопросу, что я и сам смутился: действительно, что это я?

Люди по улицами шли сконфуженные непривычным морозом, закутанные в шарфы, варежки, в шапках по самые глаза. И чем больше темнело, тем меньше оставалось пешеходов – холодало не на шутку. В последнее время словосочетание «аномальные морозы» потеряло былую значимость. Чуть ли не каждое утро фиксировался новый температурный антирекорд для Северной столицы.

– Этот холод кого-нибудь скоро убьёт… – как-то уж очень пророчески, медленно произнесла Сабэль, и я поймал себя на мысли, что вроде как начал привыкать к этому её странному умению «читать мысли».

Спустя минут десять мы прибыли на место. И только когда моя спутница хрустнула ручным тормозом, до меня дошло, что адреса я ей не называл. А вот это уже походило на дрянной сюжет. Или сон. В этот момент сделалось действительно жутко, вспомнились какие-то фильмы про вампиров, где для кровососа обязательным было приглашение в дом, про ведьм каких-то, что пожирали падких на женские прелести мужчин, и ещё более жуткая жуть, но я быстро взял себя в руки. Да, Сабэль странная. Очень. Да, она знает или угадывает то, чего знать не должна, а угадать столько фактов про чужую жизнь попросту невозможно. Всё так.

Но она обещала сказать, кто угробил мою семью. А ради этого, спустя год разочарований и пустых надежд, я готов был на многое…

Парадная была темна, как каземат. То ли забавлялся кто, то ли проводка давно уже нуждалась в замене, но новые осветители дольше суток тут не работали. От мизерных окошек, что располагались даже не на каждом пролёте, почти не было толку, и жильцы давно свыклись. Большинство ходило с маленькими карманными фонариками. Я же как-то обходился – подниматься всего-то на второй этаж.

Как только мы вошли, нас обогнала тонкая высокая тень с тем самым карманным диодным фонариком.

– Добрый вечер! – прозвенела тень музыкальным голоском, и я узнал в ней Сашу, молоденькую совсем девушку с третьего этажа. Единственную, кто стабильно здоровалась со мной и была искренне приветлива весь этот чёрный-пречёрный год, в каком бы состоянии я ни пришёл домой.

– Добрый… – прохрипел я и, прочистив горло, решил поддержать разговор: – Всё на скрипке скрипишь?..

Но девушка уже не слышала, стукнув дверью этажом выше, точно над моей квартирой. Странная она, подумал я. Будто не от мира сего. Глядишь на неё, и кажется, что всё вокруг ненастоящее, серое всё и плоское, а она одна – нет. Она как бы… выпуклая. Цветная, что ли…

Сабэль, оказалось, видела в темноте, как кошка, чему я не очень-то удивился. Она молчала всё время, пока мы поднимались на второй этаж, а было это не быстро. Только когда я с минуту провозился у двери, гостья подала голос:

– Передумали?..

В вопросе было столько насмешки, что я чуть ключи не выронил! Ничего не ответив, я утроил усилия: дрянной замок никак не желал отпирать старинную дверь. Никогда такого не было! Словно бы сама квартира не хотела впускать в себя эту странную армянку…

Но я таки вышел из противостояния победителем.

– Вот тут вешалка. Тут можно присесть и разуться. Здесь туалет, если нужно. Вон там зал, – указал я в сторону гостиной, ничуть не заботясь, что за слово «зал», окажись Сабэль коренной петербурженкой, меня могут четвертовать на месте, кремировать тут же, а пепел смыть в унитаз под четверостишье Иосифа Бродского.

Под видом, что нужно поставить чаю, первым делом я прохромал на кухню, где быстренько налил себе водки и выпил. Вроде стало полегче. Распахнул форточку, ведущую внутрь «колодца», вечно заставленного не понять чьими машинами, и понял, что пророчество Сабэль вряд ли сбудется. По крайней мене, сегодня: на улице начинался снег «на радость» нашему неизменному дворнику-узбеку. А значит, мороз, наконец, отступал.

– О, вы любите живопись! – послышалось из глубины квартиры.

Я скривился, будто под рёбра, точно меж пятым и шестым, вошёл тонкий стальной штырь. И махнул из горла, ощущая пробуждение нехорошего жара внутри.

– Люблю…

– Что? Не расслышала…

– Люблю! – прокашлялся я.

Лена была просто великолепной художницей! Ей прочили выставки в разных галереях города по окончании композиции, вплоть до Эрмитажа, если то были не слухи. Я старался особо не лезть к ней во время работы над серией картин, не мешать. А на деле получилось так, что я просто-напросто не участвовал в её творческой жизни, сторонился её, чем, наверное, очень обижал супругу…

Вот ведь как бывает! Я, простой слесарь-жестянщик, человек без каких-либо талантов и особенностей, остался жить, а она, видная молодая художница – погибла. Да нет же никакой справедливости! Разве справедливо, что мой сын погиб потому, что я самолично заставил его пристегнуться, заботясь о безопасности?!

С чашкой чая к Сабэль я вышел только через несколько минут, когда бутылка опустела почти на треть.

– О, я буду не чай. Вы не против? – Сабэль мягко потянулась к стоящей на журнальном столике не откупоренной «Изабелле». Откуда вино-то? Она ж не несла вроде ничего. – Так кто, вы говорите, автор этих картин?

Я завозился с бутылкой и штопором, старательно не глядя на портреты по стенам. Никогда они мне не мешали. Даже в первые дни после её гибели. А сейчас почему-то взирали с укором.

– Моя жена.

– Елена?! Надо же! У неё талант!

Горлышко хрустнуло.

– Оу, ничего, ничего… так даже пикантней, – опять этот нехороший огонёк в светло-карих, почти ржавых глазах.

Я налил бокал почти доверху и с громким стуком поставил бутылку на столик. Взяв его, гостья поднялась и неспешно пошла вдоль стен, внимательно разглядывая портреты. Сабэль вышагивала бесшумно и красиво, держа спину не хуже русской императрицы. Не виляла зазывно бёдрами, хотя там было чем вилять, и не жеманничала. Но если в баре я глядел на Сабэль смело, не таясь, то сейчас сразу же отвёл глаза от её фигуры.

– Нет, так дело не пойдёт. Вам нужно выпить, – вдруг заключила она и скрылась на кухне.

Я проводил девушку взглядом, уже всерьёз думая, что она на самом деле какая-нибудь маньячка. Если так, всё сходилось: не известные никому факты из моей жизни, желание напоить, странный стеклянный взгляд иной раз… Но только вот я не был приучен бросать дела незавершёнными. Кем бы она ни оказалась, я услышу от неё обещанное.

Гостья вернулась с начатой бутылкой водки и сразу же налила полную стопку.

– Пейте! – безапелляционно заявила Сабэль. – Я понимаю, как это выглядит, но… Я вижу, что вы пока не готовы к тому, зачем мы здесь. Выпейте, прошу.

И я закинул горячительное в голодную пустоту внутри себя, ощущая, как та в ответ, теплея, набухая и пульсируя, стискивает горло привычными уже тоской и злобой. Но Сабэль всё ещё чего-то ждала, разглядывая моё лицо, словно один из портретов.

Тогда я налил и выпил ещё одну, не дожидаясь обслуживания.

– Я слушаю, – и эта стопка отправилась в пустоту.

Снегопад за окном как-то враз усилился. Белый мир зарябил, как от помех, и показалось, будто вот-вот пропадёт эта кривая картинка, и всё… изменится. Во дворе заистерил прерывистый автомобильный клаксон, послышалась родная речь Тамерлана – старый дворник Акбар отчитывал очередную умницу, бросившую свою машинёшку посреди и без того тесного дворика.

– Нет. Вы не готовы пока, – гостья закурила.

Один из портретов жены, казалось, согласно покивал.

– Сабэль, – выдохнул я, подбирая слова повежливей, – вы, кажется, хотели сказать, кто был за рулём той машины. Чего тянуть, ну? Я слушаю.

– Я хотела вам его показать.

– На картах, что ли?

– Нет, – качнула она медными локонами. – Выпейте ещё. Чего вы боитесь?..

Даже если она подсыпала чего-то в водку, то было уже поздно. С холода в тепло, да шестую почти подряд, да на старые дрожжи – я по её глазам понял, что необходимая кондиция, наконец, достигнута.

– Показывайте! – махнул я рукой, точно велел начинать кордебалет. Ещё немного, и меня разбил бы болезненный смех.

– Хорошо. Тогда смотрите, – Сабэль как-то уж больно легко отодвинула тяжёлый журнальный столик, что был меж нами, и уселась на стуле прямо напротив. – Видите? Он в этой комнате!

Тишина образовалась такая, что стал слышен шелест снежинок о стекло. Даже Акбар больше не ругался. И то ли злость накатила такая, то ли вправду рябь белого от снега мира втекла из-за окна в душную комнату…

– Вон, – указал я на дверь, медленно вставая.

– Смотрите, Константин, смотрите же!

– Пошла прочь… – голос мой просел, стал чужим совсем.

– Посмотри на него!! – рявкнула медная львица, и ноги мои подкосились – ржавчина в глазах Сабэль наползла на зрачки…

Презрение я ощутил кожей. Портреты незнакомых людей, что изо дня в день писала Лена, уставились на меня, как на испражняющегося в музее подонка. Они шептались меж собой, кидали друг другу многозначительные взгляды, полные солидарности в том, что я – не достоин. Не достоин был её, такой талантливой и красивой. Недостоин был сына. Семьи не достоин был – ведь вместо того, чтобы лезть в ледяную воду и пытаться спасти их, я в шоке стоял на набережной и курил незажжённую сигарету.

Где-то зарычала собака. Большая и злая псина. Огромная даже, потому как такой рык мог принадлежать только волкодаву-переростку на стероидах. Зверь был где-то здесь… Где-то рядом… Прямо в моей квартире…

– Вы… слышите?.. – непослушным языком промямлил я, ничего не понимая.

– Смотри! На! Него!

Противиться властному голосу Сабэль было уже невыносимо. И я посмотрел.

Он тоже зыркнул на меня. Маленькими глазками, запрятанными под выступающий лоб. Чёрненькими такими, кожа вокруг которых лоснилась от крема и пары косметических операций. Змеиный пиджак, как влитой, сидел на широких плечах, а его обладатель, казалось, насмехался надо мной, секунду назад смачно сплюнув на пол моей квартиры прямо со стены, где он висел в дешёвой некрашеной раме.

Я уже не слышал ничего, кроме звериного рыка. Голова кружилась, а пульсация вен больно отзывалась в голове, усиливая непонятную рябь перед глазами.

Закинув ногу на ногу, Сабэль пила вино с таким видом, будто ничего не произошло.

– Это какой-то фокус?.. Это наркотик, да? – странно растягивая слова, спросил я, но ответа удостоен не был. Да я и не хотел слышать никаких ответов! Я хотел только одного: стереть с моложавого лица лысого эту поганую ухмылочку! Ведь это был он! Тот хрен на «Тесле», что плевался с моста ровно в том месте, где мы слетели… Где… он нас… подрезал…

Подобно полночному цунами, рёв смёл всё. Никакая не псина это была. Это рычал и ревел я, не в силах двинуться и ничего перед собой не видя. Под кожей вздулись горячие вены, глаза зажгло, я был готов убить эту самодовольную сволочь прямо сейчас, сию же секунду. Голыми руками раскрошить рёбра, вывернуть суставы, утопить его в собственной поганой крови!

– Ты этого хочешь?

Оглушаемый боем сердца, я разлепил веки.

Ей будто кто стеклянные протезы вместо глаз вставил. Но вот Сабэль сморгнула, посмотрела на меня и улыбнулась этой своей снисходительной улыбкой. Блуза её вздымалась – пепельная, тонюсенькая. В нос било корицей, и нестерпимо захотелось ощутить ещё и коричный вкус…

Какой-то частью себя, древним и позабытым подсознанием, я понимал, что сейчас будет. И как бы в подтверждение тому портреты жены брезгливо отвернулись. Все, кроме одного, ухмылка которого становилась всё шире.

– Да. Хочу.

– Тогда я дам тебе такую возможность.

Она оскалилась – своенравная и надменная хищница. Одним движением скинула с себя блузу и оказалась верхом на мне, овеяв и опьянив собственным жаром и коричным ароматом.

Зверь действовал за меня. Я приподнялся и схватил её, позабыв про какую-то там нелепую боль. Пальцы утонули в мягких кудрях, я потянул их, заваливая медную голову набок. О да!.. Глаза её – ошалелые, горящие – смотрели на меня искоса и зло, ноздри раздулись, заалевшие губы раскрылись, показывая тонкий острый язык.

Я швырнул её лицом в диван и навалился, сбив ей дыхание своим весом. Юбка исчезла почти магически, как будто и не было её. Лифчик и трусики лопнули под моими пальцами, Сабэль рычала низко, совсем по-львиному.

– Да!..

Мир вспыхнул, когда я вошёл в неё. Я двигался небыстро, рывками, как не делал никогда. Я заломил ей руки и взял за волосы, о чём и помыслить раньше не мог. Я был другим. Становился другим. А из ржавых глаз, казалось, стекало жидкое пламя, которое зажигало всё вокруг: диван, паркет, одежду, стол и стулья, портреты и обои. Голодным пламенем вскоре взялась вся квартира.

Вся моя жизнь.

Глава 3

Когда я открыл глаза, то нисколько не удивился белизне вокруг. Даже успел усмехнуться: Сабэль всё-таки маньячка, а мне – конец. И где-то тут наверняка суровый ключник Пётр, за спиной которого врата, в которые мне уж точно не пройти. Но вместо апостола я увидел медсестру и…

Пожарного?

Мордастый мужик в брезентовой спецовке что-то подписывал, и меланхоличная медсестра, судя по всему, его явно утомила. Он слушал нехотя, кивал, подписывал, снова кивал и всё норовил ускользнуть. Когда бюрократия себя, наконец, исчерпала, пожарный шагнул ко мне, наклонился немного и доверительно выдал:

– Друг, завязывал бы бухать.

Он ушёл, оставив после себя стойкий запах гари и полную растерянность. Это что получается, вчерашним вечером я зажёг в прямом смысле? Но мне стало совсем не до шуток, когда следующими в палате оказались трое полицейских.

– Константин Родин? – заговорил самый маленький из них, юркий и неспокойный, похожий на постоянно готового взлететь воробья.

– Да, – услышал я собственный голос: другой какой-то, глубокий и чистый, без обычной хрипотцы.

– Родин Константин Николаевич? – уточнил он, то и дело глядя в свои записи. – Одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого?

Я кивнул и попробовал приподняться на руках, чтобы сесть на кровати поудобнее. И даже покривился по привычке – ведь подобное всегда отзывалось противным скрипом где-то в районе таза и долгой тупой болью, будто сустав ходил там насухо. Да только вот зря. Больно не было. Совсем.

– Что употребляли вчера? Водку? Много?

Я промычал что-то невнятное, немного растерявшись от такого вопроса. Какая им разница, что и сколько я вчера пил? Казалось бы, эти бравые ребята должны были явиться для того, чтобы хотя бы спустя год отрапортовать: так, мол, и так – появился подозреваемый, доказательства его причастности к аварии тоже есть. Ну, или хотя бы чтобы объяснить мне, наконец, по какой такой мифической причине не работали злосчастные камеры. А они пришли меня… допрашивать?

Но, видя их более чем серьёзные лица, я сдержал негодование и прислушался к себе.

Похмелья не чувствовалось вообще, хотя судя по тому, что в памяти осталась едва ли половина вчерашнего вечера, надрался я знатно. И вроде как даже отключился. Да, точно, не запомнил, как заснул. И Сабэль… изнасиловал? Да нет же. Она ж сама оседлала меня, точно!

– Ваша квартира сгорела, вас едва вынесли из огня, – протараторил «воробей», обескуражив меня напрочь.

– Как это – сгорела?

Я прочистил горло, не зная, что сказать. Посмотрел на служителей закона по очереди, но никто и не думал улыбаться. Ни чуточки. Всё было более чем серьёзно.

– Из-за тебя погибла девушка, – вдруг вклинился другой полицейский – уставший, мятый весь и небритый. – Погибла – ты понимаешь, алкаш? Задохнулась дымом во сне!

Я сглотнул и ещё поднялся на руках. Мысли пронеслись быстрые, скользкие, как стайка гольянов в ручье: молчать, ничего не подписывать, пока не пойму, что к чему. Ну не может же такого быть! Я ж ничего не сделал! Это всё чушь какая-то!

Хотя… Огонь! Да, был же огонь…

Третий полицейский молчал, скрестив на груди волосатые руки. Он был в тёмных очках, хоть солнце в палате и не слепило. Можно было подумать, что он надрался вчера похлеще моего, потому как даже не моргал, тупо уставившись в стену поверх моей головы.

– Чего шарами вращаешь? – «мятый» был зол, как три чёрта. – Короче, так. Ты загремишь под подписку, это я тебе как доктор говорю! Уяснил? Потом мы дождёмся результатов по причине возгорания. А вот тогда жди повестку. И сухари суши.

Я ничего не понимал. Решил было даже, что это какая-то ошибка, тупой розыгрыш, я не знаю… Меня обвиняют в поджоге собственной квартиры и гибели Сабэль, а моё тело не болит – вообще ни капельки! Ну не бывает же так! Не бы-ва-ет!

Сон?.. Это какой-то кошмар, что ли?..

Но если так, то заканчиваться он и не думал.

«Воробей» с «мятым» задали по очереди ещё несколько дежурных вопросов, на которые я отвечал на автомате. Все мои мысли были сейчас там, рядом с Сабэль, во вчерашнем вечере. Я помнил её голос, движения, помнил и то, что она показала мне. О да, это я запомнил здорово! Как видел перед собой полные укоризненных взглядов портреты жены! Помнил тот звериный секс и… стоп. Огонь из её глаз. Настоящий, живой!

Получается, что это она подожгла нас?! Хрень какая-то… Чушь! И пусть я прекрасно помнил, что это было на самом деле, в суде-то я что скажу? Что «девушке было настолько хорошо, что из глаз её посыпались искры, которые и послужили причиной возгорания»? Так, что ли? Бред… Надо выяснить, что случилось на самом деле. Выбраться из больницы и вернуться домой. Может, там найдётся что-то… что-нибудь…

– Не сопротивляйся, – вдруг сказал-выдохнул полицейский в очках, выдернув меня из раздумий.

– Да и не собирался…

– Будешь сопротивляться – пострадаешь. Будешь сопротивляться долго – пострадаешь не только ты. Это всё равно сильнее.

И вышел вслед за коллегами.

Ни с того ни с сего меня вдруг прямо потянуло с койки, аж дыхание перехватило. Второй постоялец палаты, тоже явно имеющий проблемы с алкоголем, и почище моих, валялся в отключке. Я встал, потрогал себя: лицо, грудь, плечи, руки-ноги. Цел. Ни одного ожога, даже самого маленького, разве что запах гари обосновался в носу да слюна вязкая, противная. Шагнул, расставив руки в стороны, готовый, если что, на них упасть. Ещё шагнул, ощущая себя младенцем, который только-только учится переставлять ноги.

И ничего. Боли не было вообще, и тазобедренный сустав больше не отзывался сухим противным костяным скрежетом. Это ж надо… Окрылённый позабытым ощущением свободы, я осторожно подпрыгнул на месте. Тоже ничего. Сердце зашлось от радости, я прыгнул ещё – у меня получалось, получалось!

– По-моему, вас не в то отделение определили… – прогнусавила невесть откуда взявшаяся в проёме медсестра.

– Просто, – я смутился и пожал плечами, – просто мне не больно.

– Очень. За вас. Рада. Итак, ни документов, ни полиса, денег тоже нет. Раз прыгаете, значит здоровы. Кислородные маски мы на вас расходовать не станем – на улице кислорода полно.

– Я свободен?

– Словно птица в небесах, – безразлично кивнула медсестра, но тут же преградила мне путь какой-то бумагой. – Подпись. Вот тут и тут. Нет, тут. Да, где «отказываюсь».

– А моя одежда?

– Мужчи-и-ина, вы были го-олый! – гнусаво урезонила она.

– Но я же не могу пойти по улице вот так! – указал я на больничную пижаму с ещё советским штампом.

– Я не знаю, что вы можете, а чего нет, – она развернулась полубоком, давая понять, что мне пора. – У меня пациенты!

Как это вышло, не понимаю. Почему я поступил именно так, откуда взял слова – тоже. Я положил руку ей на плечо, она дёрнулась, но вяло, а уже в следующую секунду смотрела на меня, как бандерлог на Каа.

– Одежду. По размеру. Быстро, – звук шёл откуда-то из грудной клетки, из самых её глубин. Там, где раньше я ощущал только сосущую пустоту, теперь что-то было, что-то поселилось. Сверкая из темноты глазами, оно рычало и скреблось – дикое, мстительное, но пока ещё тихое. Я ощутил дрожь женщины под пятернёй. Понимал, что могу на раз раздавить ей ключицу, и что… хочу этого. И это чувство мне очень не понравилось.

Спустя полчаса я шагал по снежному Питеру, медленно оттаивающему после двух недель лютых морозов. Сначала осторожно, не особо торопясь и соображая. Рука то и дело сама пыталась опереться на ненужный теперь костыль. Первую остановку я пропустил как бы случайно, подумал: почему бы не пройтись до следующей? Следующую проигнорировал уже сознательно. А потом ещё одну. Я всё ускорялся и ускорялся, и в итоге сам не заметил, как перешёл на бег.

Это было непередаваемо! Расчудесное ощущение свободы – полное владение собственным телом! Я, наверное, и впрямь был похож на беглого завсегдатая палаты номер шесть, который на бегу сдерживал рвущийся наружу громкий хохот.

Но вскоре улыбка стекла с моего раскрасневшегося лица.

Чёрные «ресницы» копоти тянулись от окон моей квартиры местами выше соседских – настолько сильный случился пожар. Всюду вокруг была причудливо застывшая вода, грязные кляксы и разводы по стенам ниже, мусор и въедливая вонь. Седанчик Сабэль тоже был тут – как всё, укрытый свежим снегом лишь поверху, стыдливо.

Ещё никогда это место, этот дом и тёмная парадная не отталкивали меня настолько. Даже год назад, сразу после аварии, не было так тошно смотреть на опустевшие окна. И дело тут даже не в пожаре, вовсе нет.

Меня физически тянуло прочь. Назад, куда-то вглубь города. Пока ещё не сильно, но я догадывался, что это только начало, что скоро вряд ли смогу этому противостоять. Да и нужно ли?

Теперь я чувствовал, где находится мужик змеином пиджаке! Каждую секунду! Знал, где он находится прямо сейчас! Странно, ведь это нисколько не пугало меня, будто это нормально – так, по идее, и должно быть, а всё, что было раньше, весь этот бесконечно длинный год, прожитый напополам с пустотой, всего лишь подходивший к концу кошмар.

Я похлопал по карманам в поисках портсигара, но вспомнил, что одет в чужие вещи, и чертыхнулся. Вместо сигарет нашёл небрежно смятые деньги и какую-то безвкусно свёрстанную визитку, пахнущую почему-то знакомыми травами, словно бы из детства. Руки тряслись, и курить хотелось страшно! Но куда сильнее – отвернуться и пойти прочь.

Нет, я должен войти… Должен!

Зачем? Войти, чтобы что?.. Тела Сабэль там нет, доказательств моей невиновности в случившемся – тоже. Какие тому могут быть доказательства? Зачем я вообще сюда явился? В таком пожаре наверняка не уцелело ничего…

И я бы поддался этой мистической тяге, что тащила меня прочь, если бы не услышал вдруг за спиной речь Акбара, нашего старого дворника, крывшего матом почему-то пожарных, мэрию и «того шайтана». Не желая быть застигнутым на месте преступления, я поднял воротник и всё же вбежал в парадную.

Квартиру опечатали предупредительной лентой, но запирать её было некому, да и не на что – с замком пожарные не церемонились. С верхней лестничной клетки почему-то тоже капала грязная вода, будто и там что-то горело. Убеждаться, так ли это, я не стал.

То ли петли от температуры повело, то ли смазка в них выкипела, но дверь едва поддалась. Шагнув внутрь, я непроизвольно задержал дыхание.

На первый взгляд, внутри выгорело всё. Диван по центру зала, на котором мы с Сабэль занялись сексом, превратился в бесформенную кучу с торчащими железками раскладного механизма, журнальный столик, шкафы, стулья – ничего этого попросту не было. Прихожая тоже пострадала сильно, из мебели тут остался обугленный комод да лопнувшее от высокой температуры зеркало над ним. Пожар пощадил только кухню, в угол которой жался белый старикан-холодильник, помнивший детьми ещё родителей Лены, наверное.

В центре зала я опустился на корточки. Что-то блеснуло в пепелище дивана, и я осторожно запустил туда руку. Удивительно, но это был портсигар: целый, как будто и не побывал в пожарище, притом не замарался даже, а внутри – бурая от крови сигарета. Одна, та самая. При том, что остальные превратились в пепел. Какого чёрта?..

Я поднялся, скользнул взглядом по стене, где ещё недавно висели работы Лены. И тут же поёжился, прямо-таки ощутив на себе презрительный взгляд незнакомцев с портретов. Всё. Сотни часов её работы, бессонные ночи и переживания – всё прахом! Хорошо хоть остальные картины она хранила в мастерской неподалёку от Сенной площади…

Когда перед глазами всплыло ухоженное лицо лысого в змеином пиджаке, я стиснул зубы. Это что получается, Лена знала этого урода?.. Но она же говорила, что не пишет с живых людей! Что все эти портреты – плод её воображения. Тогда как так вышло? Видела его где-то раньше? Наверное…

А вот как могла Сабэль подвести меня прямо к нему на Литейном мосту, я и думать не хотел. Она ведь именно это сделала! Устроила так, чтобы я вживую увидел его!

Неважно. Какой толк стоять тут и думать над этим? К чёрту всё! Теперь я найду его, где бы он ни был. И вот тогда он точно станет просто плодом воображения!

В прихожей я стёр с лопнувшего зеркала слой сажи и напоследок, как бы окончательно прощаясь с прошлой жизнью, заглянул в него. На миг почудилось, что за спиной копошится с кедами Ден, а Лена никак не может определиться с высотой шарфа, чтобы можно было прятать низ лица, как она делала всегда. Я обернулся, но увидел лишь чёрные стены.

Что теперь?.. Купить новый телефон?.. Да, наверное… Позвонить на работу, пусть не ждут. Надо к Митричу сходить – мужик он хороший, наверняка про всё уже слышал и денег на первое время займёт. Паспорт восстанавливать замучаешься…

Внезапно меня выгнуло, вены на шее вздулись – горячие, словно по ним устремился самый настоящий огонь!

Убить! Задушить гада его же раздвоенным языком – запихать ему в трахею! Вот что теперь!

Сущность внутри меня отозвалась скрежетом, низким рыком и какими-то щелчками. Я впился пальцами в обугленное дерево комода и приблизился к разбитому паутиной трещин зеркалу почти вплотную, пытаясь разглядеть в собственных глазах то, что там обосновалось.

Кто ты?.. Что ты такое, твою мать?!

В ответ – тишина. Я видел темноту внутри себя и мерцающие в ней, алчущие мести угольки. Но не в зеркале, нет. Просто – внутри. И я ощущал, что могу как бы войти, заглянуть под этот покров, для чего стоило просто закрыть глаза. Но из страха оставался на пороге.

Что бы это ни было, в его появлении виновна Сабэль. Именно оно, по мнению несчастной гадалки, должно помочь мне свершить справедливость. По коже побежали колкие мурашки, а во рту пересохло от медленно укрепляющейся мысли: внутри меня какая-то потусторонняя тварь. Настоящая, живая. Со своей, сука, волей. И разве это всё реально?..

Сбоку вдруг хрустнул обгорелый порог, заставив меня резко обернуться.

Высокий бледный мужик в дверях весь был перемазан сажей. Так запросто в нём было и не узнать соседа сверху, отца той приветливой дылды-скрипачки, Саши, что встретилась нам с Сабэль впотьмах в парадной. Он выглядел не уставшим даже, а измождённым, без сил опершись на дверной косяк. Видимо, он тоже помогал тушить…

– Как вы нашли нас? – голос его, сухой и стылый, походил на сквозняк из заброшенного склепа. Какого-то чёрта, едва он раскрыл рот, волосы на моём затылке шевельнулись.

– Я… Мы… – слова застряли в горле. Что-то с ним было не так… Что-то в его облике пугало меня до чёртиков!

– Как вы нас нашли?! – рявкнул мужик совсем не по-человечески как-то. И я понял, почему не могу выдавить ни слова.

Руки его медленно росли. Становились неправдоподобно длинными, как в старом кино про чудовищное нечто. Лицо мужика оставалось вполне нормальным, да только вот выражение холодной ярости на нём делало его страшнее десятка выдуманных страшил.

– Никто не мог найти нас! Я предусмотрел всё!.. Я видел тысячи вариантов сотни раз! Отвечай: как вы нас нашли?!.

Я пятился, не в силах оторвать взгляд от волочащихся по полу рук. И раскрыл рот, скорее, чтобы закричать, чем ответить, но вмиг схлопотал хлёсткий удар в скулу. Сосед, какой-то длинный весь и вытянутый, чернее чёрта, надвигался на меня подобно самой смерти, а остекленевшие глаза его блестели холодной решимостью убивать. Он замахнулся ещё раз, но не ударил.

Не ударил и я, готовый драться до последнего. Сосед вдруг остановился и опустил руки, которые теперь медленно уменьшались до нормальных размеров. Его стеклянный взгляд схлынул, он отшагнул, покачнулся и сел под треснувшим, вычерненным копотью зеркалом в прихожей.

А я пытался поймать хоть сколько-нибудь кислорода, удушаемый ударами своего же сердца.

– Тебе же ничего не сказали… – просипел чудовищного вида сосед. – Ты ж не принадлежишь никакому роду, да?.. Или ты… Постой-постой… Ты – просто случайность. Слепой жестокий случай! Подо мной всё это время жил прирождённый! Вот почему я не увидел…

– Я… я не понимаю…

– Он не понимает!.. – надрывно рассмеялся мужик и шумно, с болью, сглотнул ком. – Конечно, ты не понимаешь! С хера ль тебе что-то понимать! Ты ж пуля теперь! Снаряд! Но я скажу тебе, чтоб ты понимал… Скажу! Эта сучка заразила тебя премерзкой сущностью – нхакалом! Как египетским триппером наградила, понимаешь! Ты же мстить хотел, дурак? Вот и будешь теперь мстить! Кто у тебя в отмеченных? Кого ты так ненавидишь, что впустил в себя эту погань?..

Он беззвучно рассмеялся – болезненно, ломая до жути гибкие руки. Чёрное лицо омывали слёзы, и казалось, что его волосы белели прямо на глазах. Глядя на него, я вдруг почувствовал какое-то смутное чувство вины, но за что – не ясно.

– Она ж не виновата была ни в чём! Это всё я! Я!.. – он посмотрел на меня с такой ненавистью, что стало холодно. – Не виновата! Я столько прятал её, столько укрывал… Она ни для кого не была опасна… Она ж на скрипке…

До меня доходило. Вот почему сверху тоже капала чёрная вода. Вот почему он весь перемазан сажей. Пожар по старым деревянным перекрытиям перекинулся и на их квартиру! О ней говорили полицейские: в пожаре погибла девушка, но это была не Сабэль! Господи, это ж добродушная скрипачка Саша задохнулась угарным газом!..

Я стоял и тупо смотрел на него, ища в голове хоть что-то, что можно сказать отцу в такой момент. И, дрожа от страха, нашёл единственное:

– Мне жаль…

– Мне тоже, – ледяным голосом произнёс он и резко встал.

Удара я даже не заметил. Кожу на лице как хлыстом рассекло, я инстинктивно закрылся, отшагнул, но тут же ощутил жжение в плече – вместо рук у него выросли самые настоящие бичи! Он наступал, постоянно разрезая ими провонявший гарью воздух, и бил, бил, бил меня хлёсткими ударами, от которых на раз лопалась кожа.

Тварь внутри зарычала, и я решил: вот оно – спасение. Попытался ответить, ударить, но не тут-то было! Тычок мой получился корявым и вялым, в нём не было и сотой доли той мощи, что я ощутил в больнице! Я тупо пятился, крича от боли, а по полу уже стелился пунктирный кровавый след…

Шаг, и вот уже кухня. Прямо под её окном – бетонный козырёк, а значит, лететь уже не два этажа. Ничего уже не видя, я развернулся и с криком сиганул, выбив хилую старенькую раму. Но сгруппироваться не успел, приземлился на бок, лишь чудом не угодив виском в бетон. Что-то громко хрустнуло в спине, тело прошило болью, и на мгновение я лицом к лицу столкнулся с той темнотой, под которую побоялся заглянуть минуту назад.

Собакоголовое существо с горящими червоточинами глаз внутри меня ощерилось и харкающе рассмеялось, стуча несколькими хвостами по выщербленному камню.

Очнулся я на бегу. Я весь превратился в бег.

Глава 4

Ноги сами несли меня сквозь серые каменные «колодцы» дворов, я то и дело наскакивал на машины, сшибал прохожих или падал сам. Красной прерывистой змейкой путь мой отмечала кровь. Мерещилось, что щупальцерукий доходяга бежит всего двумя дворами ниже, следуя точно по этой самой змейке, и мне не уйти от праведного отцовского гнева.

Силы покинули меня на набережной Мойки. Я перегнулся через перила, хрипя и свистя, точно у меня было пробито лёгкое. Кровь с рассечённой щеки рисовала на льду внизу гроздья рябины, а чужое чёрное пальто теперь всё было исполосовано. Я не знал, что делать. Не знал, что думать. Я вообще больше ничего не знал.

Кроме одного: лысого на чёрной «Тесле» я найду и придушу. И тогда всё это кончится. Только тогда.

Не обращая ни на кого внимания, я сел прямо на снег, спиной к перилам, и постарался успокоиться. Мимо сновали безразличные люди, машины шуршали шипами по брусчатке, выплёскивая на тротуар снег, слишком быстро размокший после двухнедельной стужи. Было холодно и сыро, меня беспрестанно трясло, правый глаз заливало почему-то не останавливающейся кровью, и ни один прохожий даже не подумал остановиться, чтобы помочь. Но это ничего, пусть. Главное, чтобы вокруг было как можно больше глаз, тогда никто не надумает отращивать руки до пола или ещё как-нибудь трансформироваться.

– Эй, – окликнул меня кто-то.

Это был бомж, просящий на набережной милостыню. Наверное, он принял меня за конкурента и решил покачать права на этот кусок рабочего пространства. Этого только не хватало! Прохожих здесь было предостаточно, среди них имелись и туристы. Да и выглядел я подходяще. Но всё оказалось совсем не так.

– На, – протянул он сложенную вчетверо картонку из-под какой-то бытовой техники. – А то жопу отморозишь.

– Спа… сибо, – выдавил я.

– Не, не так. Надо говорить «благодарю»! – со знанием дела поправил бомж и, хрюкнув, противно рассмеялся, усаживаясь обратно на свой кусок картона.

Снег шёл крупными хлопьями. Попадая на лицо, он остужал горячую кожу и вроде бы даже немного успокаивал мысли. Я высунул руку за перила, взял пригоршню почище и протёр лоб и щёки. Стараясь не задеть рану, задержал снег возле неё, надеясь остановить кровь. Рассечение наверняка глубокое, по-хорошему под иглу хирурга бы…

По-хорошему! Ха! Ни хрена уже не будет «по-хорошему»! Куда я вообще попал, черт подери? Как в другой мир провалился! Что это за тварь была вместо моего соседа?! Как его руки стали… такими? Зазеркалье какое-то…

От этой мысли из груди вырвался болезненный смех, и я закашлялся.

Внутри меня тоже обосновалось нечто чужеродное и живое. И оно почему-то не выручило, когда напал убитый горем отец долговязой Саши. Тварь только рычала беззубо, но не придала и сотой доли той силы, что я ощутил тогда, рядом с Сабэль, или когда «убеждал» медсестру дать мне одежду. Почему?

Будто отозвавшись, сущность рыкнула и поскребла по полу мысленного убежища. Одновременно я почувствовал толчок в спину, словно кто-то всё же пытался согнать меня с этого места. Огляделся – никого. Даже бомжу больше не было до меня дела.

«Что ты такое?» – мысленно спросил я, но в ответ услышал лишь тишину. И, долго не раздумывая, чтобы опять не сдрейфить, таки насмелился войти под покров темноты внутри самого себя.

Это был какой-то полуразрушенный храм. Покинутый давным-давно и позабытый. Деревянные стены потемнели и потрескались, а занозистый скрипучий пол местами порос чахлым блёклым мхом. Воздух заполняла пыль пополам с запахом пересушенных трав, призрачный свет лился откуда-то сверху, с потолка в виде разбитого на секции круга с выцветшим «солнцем» посередине. Я замер, задрав голову. Подобную конструкцию называли «небесами» – я как-то был в Карелии, на экскурсии по памятникам древнего деревянного зодчества.

Что б мне провалиться! Внутри моей башки существовал храм!

В самом центре, на каменном ступенчатом постаменте, в окружении света стояло оно: собакоподобное, в загнутых книзу иглах по горбатой спине, с торчащими строго вверх неподвижными ушами, как у египетского бога смерти. Три хвоста существа то скручивались туго, то снова расплетались, шевелясь отвратными остроконечными червями. У основания постамента светилось что-то наподобие таблички или даже экрана с надписями. Издали виднелось только:

«Нхакал первой ступени».

Я приблизился осторожно, глядя под ноги – расстояние между досками пола кое-где было прямо-таки опасно большим. Всё это время я ощущал себя во плоти, дышал и всё чувствовал. Был сам внутри себя же, как чёртова матрёшка! Поразительно…

Ещё более удивительными были надписи ниже:

«Талант 1–1. Постоянная тяга к отмеченному; если отмеченный использует талант сущности, незамедлительно становится известно его точное местоположение. Преодоление любых препятствий на пути к отмеченному».

«Отрицательная сторона: неповиновение. Чем дольше отмеченный остаётся в живых, тем большую власть получает нхакал над телом ловчего».

Мы смотрели друг на друга, псина не сходила с постамента и даже не меняла позы, изредка издавая странные щелчки, очень похожие на эхолокацию каких-нибудь дельфинов. Я был ей не интересен.

– И что мне с тобой, падаль, делать?!

И вдруг нхакал повёл головой, вытянувшись в стойке, как борзая на зайца по зиме. Длинные клинья ушей заострились ещё больше, и в ту же секунду меня потянуло обратно в слякоть переменчивого Питера.

Я очнулся с хриплым вдохом и кое-как сморгнул колющую сухость в глазах. Я совершенно точно знал, где сейчас лысый тип! Увидел его! Он был всего в трёх кварталах отсюда! Опять на Литейном мосту!

– Херово, да?.. – надо мной нависла бородато-доброжелательная рожа бомжа. – Мужик, ты лучше бухай. На хер наркоту!

Я криво усмехнулся и поднялся, изо всех сил держа себя в руках. Непреодолимо захотелось от души врезать по этим кислым вареникам, что у него вместо губ! Не знаю как, но я сдержался. И даже сунул сердобольному бомжу мятые купюры из кармана чужого исполосованного пальто. Деньги теперь мне были ни к чему.

– Благодарю! – бездомный радостью аж подавился, смачно закашлявшись.

Стараясь не привлекать с себе лишнего внимания, я спрятал рассечённое лицо в стойку воротника и уверенным шагом двинулся навстречу людскому потоку. В голове почти не осталось мыслей – всё, чего я хотел, было связано с целью, обозначенной мне мифической псиной. И нхакал делал всё, чтобы я оказался у цели как можно скорее: вот, как-то удачно получилось обойти патруль полицейских, которых наверняка привлёк бы мой вид, а следом и светофор вспыхнул зелёным, едва я приблизился к проезжей части, хотя счётчик буквально только что показывал ещё с десяток секунд ожидания.

На месте я оказался быстро, спустя каких-то пятнадцать минут быстрого шага. И первое, что понял: лысый определённо любил мосты. Вот прямо слабость у него была к спортивным плевкам на дальность с высоты!

– Верблюд, сука… – сквозь зубы прорычал я, не сводя с него глаз.

«Тесла» опять моргала аварийкой у отбойника. Мимо сновало много народу, и только поэтому я не подошёл к лысому сразу, а остановился пятью пролётами ниже, у старинного чугунного столба. Мачо в змеином пиджаке не видел меня с такого расстояния. Да и подойди я ближе, казалось, лысый не заметил бы меня – разговором по телефону и плевками на лёд он был поглощён целиком и полностью.

Нхакал подталкивал, скрежеща когтями – я ощутил, как мышцы приходят в движение против моей воли. Схватить гада за отвороты пиджака! Вышвырнуть за парапет, чтобы башку размозжил об оплёванный им же лёд! Но я сопротивлялся. Ждал и думал. Ведь это почти наверняка конец для нас обоих – меня тут же скрутят прохожие, а после посадят лет на десять, а то и больше.

Не-е-ет… не так это должно быть. Я знаю, как нужно поступить!

Задумка казалась бредовой, но точно лучше, чем на глазах у сотни людей скинуть человека с моста. И едва она мелькнула, я снова ощутил толчок, только на этот раз противиться не стал: перемахнул через отбойник и с невозмутимым видом двинулся к чёрной машине, то и дело оглядываясь назад, чтобы не оказаться под колёсами.

Я ожидал оглушительного боя сердца и дрожи. Ждал хора панических мыслей, что могу быть не вовремя замечен, разоблачён, узнан. Что ничего не выйдет, и всё случившееся зря.

Но оглушительным было только одно. Спокойствие.

Взявшись за ручку задней двери, я услышал, как щёлкнул центральный замок. Лысый всё ещё говорил по телефону, и это не он открыл автомобиль, нет. Это сделал нхакал. Я быстро влез внутрь и втиснулся меж рядами сидений, хоть это и оказалось нелегко: комфортом пассажиров в спортивных автомобилях сознательно пренебрегали, и ноги их зачастую оказывались возле ушей. И стоило мне перестать шевелиться, как вдруг за лобовым стеклом мелькнула широкая тень. Водительская дверь открылась.

– …да, всё сделано. Я снова на Литейном, круг замкнулся, можно начинать ритуал, – он всё ещё говорил по телефону. – Да… Да… Нет. Я сказал: нет. Хорошо. Я сделал то, что ты хотела, – лысый плюхнулся на водительское и закинул руку за сиденье, едва не задев меня. Кожа на его запястье шелушилась и отслаивалась. – Я хочу в род. Но ты сама говорила, что… Нет, это ты послушай! Я сделал всё, на что ты меня зарядила, я стал хер пойми чем, я такую кашу заварил, а ты мне говоришь, что не можешь принять меня в долбаный род?! Да кем ты себя возомнила?! Я жизнь свою просрал, чтобы…

На том конце послышалось такое шипение, словно бы лысый говорил с самой Медузой Горгоной. Он отстранил от лица телефон, как если бы тот вдруг накалился, и подался к рулю. Я не видел мачо, но ощущал, что он сейчас выглядел так же, как та гнусавая медсестра при виде меня. Он явно разозлил своего Каа.

– Нет… прости… прости меня… Я просто хочу жить!.. За то, что я сделал, меня… Но если я не… Но ведь… – он был настойчив, хоть и трясся весь. И в итоге договорил: – Но ведь только род меня защитит! Ты же сама говорила, что род…

Шипение сошло на нет. Лысый закрыл водительскую дверь и заговорил шёпотом, словно его могли расслышать из проезжающих автомобилей. Он почти рыдал и постоянно скрёб ногтями кожу на голове.

– Ради тебя я пошёл на диверсию… Это же угодья Вотчины!.. Они слабы, но на меня-то одного у них точно хватит силёнок!.. И та машина – вотчинники же почти вышли на меня за неё! Двое в машине были «спящими», они не в счёт… Но баба… Она же… Нет… Нет, я этого не хочу… Но… Но… Послушай, послушай… Она меня нарисовала!.. Она была долбаным Истоком! И её охранял один из рода Вотчины! Как это – ты знала?!.

«Беги».

Я вздрогнул и остался незамеченным только потому, что хозяин авто сам ёрзал на сиденье, не находя себе места от телефонной отповеди, которую спровоцировал собственной наглостью.

Кто это сказал? Я ведь совершенно точно слышал чей-то голос! Старческий какой-то, сказочно-скрипучий будто бы. Там в багажнике что, дедок какой завалялся?..

– Если так, то обратно в Тайланд… – лысый уже скулил и просто-напросто вымаливал собственное спасение. – Да… пожалуйста… Нет, не Китай, там Триада меня точно достанет!.. Тайланд, только Тайланд! Там у меня есть… ну пожалуйста…

«Открой дверь и беги прямо сейчас, малец».

Нет, мне не почудилось. Потому как иглопёс с башкой Анубиса тоже расслышал неведомого старикана и незамедлительно перешёл к активным действиям.

Я впился зубами в кожу сиденья, чтобы не зарычать – настолько был сладок этот миг! Момент мести! Руки потянулись вверх, к толстой шее лысого, который закончил умолять начальство и с выдохом облегчения откинулся назад. Я уже почти слышал его хрип и хруст позвонков. Почти ощутил податливость живой кожи и тепло его поганой крови, текущей по моим пальцам.

– Чтоб у тебя рога вовнутрь проросли! – сплюнул он под себя и запустил двигатель.

«Тесла» рванулась с места слишком быстро, но мне это не помешало.

– Чё за…

Остальное лысый уже прохрипел, выпучив на меня в зеркале маленькие чёрные глазки. Его мощная шея была срощена с морщинистым затылком, длины моих пальцев не хватало, чтобы обхватить её полностью, но зато сила в них образовалась просто нечеловеческая! Казалось, я прикоснулся к студенистому желе и с лёгкостью мог раздавить эти недюжинные шейные мышцы!

Машина вильнула и врезалась в отбойник, одной рукой мачо попытался разжать мои пальцы, но впустую. Я был в миллиметре от своей цели, в доле секунды от неё – стоило лишь надавить посильнее! И нхакал стрекотал иглами всё громче, подталкивая к этому. Но желание видеть этот блеск – ужас в чёрных глазах, что мелькали в зеркале – было гораздо сильнее. Убийца должен был понять, кто я! Понять, за что я здесь и за кого! И я поддался этому желанию.

Зря.

Имя своей жены я выговорить не успел. «Тесла» резко ушла влево, стрелка спидометра упала, и лысый рванул руль в обратную сторону. Удар, металлический скрежет. Отбойник выгнуло, мир завертелся дикой каруселью и с громким треском ломаемого льда погрузился в темноту.

Надо мною вспыхнули огромные глаза: холодные змеиные агаты, почему-то полные насмешки и странного вызова. А живая шевелящаяся темнота вокруг услужливо размножила свистящий шёпот, издаваемый невидимой пастью с раздвоенным языком на мотив беззаботной частушки:

«Он лихой, разудалой
Понесётся вслед за мной.
Он единственный такой,
Кто покончит враз с Игрой».

Но я не умер. Был всё ещё жив, и когда меня тащили наружу, из последних сил сопротивлялся. Мне по-прежнему казалось, что в руках заветная шея, и что нужно давить, давить, пока пальцы на найдут друг на друга. Отбивался, ничего не видя перед собою, хоть и ощущал ногами стылую воду Невы.

Это был конец. Машина погружалась. Замыкался и мой круг.

– Трос цепляй!..

– Режь, Семёныч! Нет, стойку, стойку давай!

Визг циркулярной пилы спасателей вернул меня в реальность. На переднем сидении, почти целиком уже затопленном, не было никого, дверь водителя распахнута настежь, а на моих пальцах остался всего-навсего слой омертвелой змеиной кожи…

«Держи его! Держи в узде нхакала!».

Я не понимал, чего от меня хочет старикан «из багажника». Псина внутри стрекотала иглами на спине и пускала волну за волной этих своих эхощелчков. Камень постамента под её когтями крошился, и ярость твари была уже неостановима. Поздно.

Отмеченный ушёл.

Злость затмила взгляд и украла дыхание. Меня вынули из медленно тонущей машины, но даже белый снегом Питер теперь весь был чёрен: то там, то тут проступали пятна, они лезли наружу отовсюду, живыми нефтяными кляксами. И что-то шептали.

«Держи, малец! Погубишь ведь!» – надрывался старик.

Впустую. Я уже ничего не мог поделать. Или не хотел?..

Я стоял возле машины на ватных ногах, мокрый, не принадлежащий сам себе, прямо как тогда. Спасатель не успел заглушить бензиновую циркулярку – он думал, что внутри остался кто-то ещё и хотел было резать дальше, но… Одно быстрое движение – никем не замеченный толчок в спину! – и диск легко проходит сквозь спецовку и вгрызается в рёбра.

– А-а-а-а!..

– Семёныч, твою мать!..

Человек, только что вытащивший меня из небытия, теперь дико вопил и барахтался на снегу, тщетно стягивая края брюшины. Его напарник быстро оттащил меня и передал подоспевшим медикам, вторая бригада пробежала мимо, на ходу разворачивая носилки, чтобы унести беднягу со льда.

– Да как так-то, Семёныч?!.

Никто не видел, что это сделал я. Я бы и сам многое отдал, чтобы не видеть и забыть. Потому как, удовлетворённый кровью невинного, нхакал успокаивался и замолкал, возвращая меня в чувства, первыми среди которых были ужас и стыд. Остатки змеиной кожи на пальцах расползались, тлели и оборачивались слизью. Мерзкой липкой слюной.

Плевком.

Глава 5

Выкуривая одну за одной, от затяжки к затяжке я возвращался к гулкой, как удар в колокол, мысли.

Я убил человека. Он спас меня, вытащил из машины, уходящей в полынью, а я его толкнул на вращающийся диск циркулярной пилы. Кажется, хруст человеческих рёбер до сих пор звучал где-то в среднем ухе…

Конечно, можно было списать всё на пса в голове, и притом смело. В действительности ведь так и вышло – действовал-то не я! Точнее, не по своей воле! Я на такое не способен, нет. Ни за что. Никогда.

Я успокаивал себя, как мог, но что-то не позволяло вот так, запросто напялить белое пальто и включить над головой нимб невинной жертвы. Что-то колючее со всех сторон, но в то же время очень хрупкое – совесть. Разбить её, если решиться, можно бы легко. Но я всё ещё считался со своей совестью. Иначе не оказался бы в этом поезде.

Состав настукивал извечную колыбельную уже достаточно далеко от Питера, но мне до сих пор мерещилось влажное ледяное дыхание Финского залива меж вагонными стыками. Питер как бы говорил мне: «не возвращайся». Ставший родным город отвергал меня, изрыгал, как нечто чужеродное и опасное.

Нхакал ещё дремал, но я уже чувствовал его близкое пробуждение. Шесть часов прошло с момента, когда я в очередной раз сбежал из больницы, на этот раз решив не дожидаться визита «воробья» с «мятым». А уверенность, что придут именно эти двое, была почти мистической. Как и в том, что теперь у полиции более чем достаточно поводов, чтобы отправить меня в СИЗО. От побега меня не удержало даже мокрое драное пальто да тонюсенькие больничные штаны в качестве одежды. Когда принимаешь определённые решения, уже не до мелочей вроде воспаления лёгких.

Куда я ехал – не знаю. Тысячи рублей, что нашлась вдруг в другом кармане, рядом с ещё одной вкусно пахнущей травами визиткой, хватило на билет до какой-то станции меж двумя столицами. Какой именно, я не запомнил – выбрал наугад. Да ещё на пачку любимых сигарет с недорогой зажигалкой. Остальное я опять отдал какому-то бедолаге возле вокзала, который хрипло выкрикнул мне вслед: «Благодарю!».

На визитку я даже не глянул, сунул обратно в карман. И только тут, меж вагонами, вспомнил, что купюра в тысячу рублей вроде как была сухой…

– Следующая ваша, – предупредил молодой контролёр, опять зыркнул на мои больничные штаны, на рассечённое лицо, поморщился от дыма и вышел. Хорошо хоть впустил – поверил в чушь, которую я нёс. Я внимательно смотрел ему вслед, а до этого – в глаза. Теперь я многим всматривался в глаза…

Очень хотелось, чтобы станция оказалась безлюдной, да ещё и посреди чащи. Так было бы проще: ушёл в лес, чтоб не видел никто, да и замёрз на хрен. Замерзать не больно – замерзал как-то в армии. Страшно – да. Но умирать вообще страшно. Целый год вон тренировался, через день напиваясь до беспамятства, а толку-то…

Ничего иного я не заслуживал. Одно дело убить убийцу – это справедливая месть! Лишить же жизни спасателя… большей низости и выдумать-то сложно!

Но когда поезд за моей спиной тронулся, я оказался посреди раскидистой деревни, разрезанной напополам железной дорогой. Огляделся – кругом дома, заваленные снегом по самые окна, а то и выше; печные трубы дымят сизо, воздух колючий, пахнет берёзовыми дровами, прям как в далёком сибирском детстве. Ничего другого не оставалось: я укутался в бесполезное сырое пальто, поднял отвороты к ушам и пошагал, куда глаза глядят, твёрдо решив не попадаться на глаза местным и успеть до полного пробуждения нхакала. После бегства отмеченного эта тварь наверняка затребует крови и неизвестно что ещё заставит меня сделать…

Я шёл по улице, уставившись под ноги. Впереди, в каком-то километре-двух за деревней, сплошным тёмным пятном виднелся лес. Издали он даже походил на родной бор, в котором я провёл свои самые светлые дни, собирая ягоды и грибы в таком количестве, что даже заядлые собиратели смеялись: «А пацану-то леший помогает!».

– Здрасьте! – вдруг прошепелявил кто-то.

Я кивнул на автомате и прошёл ещё шагов десять, прежде чем остановился и обернулся. Краснощёкая ватага детей, заботливо запакованная мамками в шарфы-шубы-шапки, прокатилась мимо чуть ли не кубарем, визжа и смеясь так задорно, что улыбнулся даже я.

– Он!..

– Да не…

– Да он! Сказано же: на дурачка похож. И лицо в крови. Фу!

Вспомнив про нхакала, я отвернулся и ускорил шаг, но дети обогнали меня и преградили путь. Ничего не оставалось, кроме как смотреть на них по очереди, недоумевая от сути их спора: вовсю обсуждалась степень моего соответствия «дурачку». Самому старшему из ватаги было не больше десяти. И все – мальчишки.

Денису сейчас было бы столько же…

– Вам чего надо? – от холода язык слушался плохо.

– Вас, Константин Николаевич, – растолкав остальных, важно заявил щуплый, с тоненьким голоском и раскосыми глазками то ли бурятик, то ли казашонок.

– Меня?..

– Правда, на дурачка похож, – заключил другой и показал отсутствие двух передних зубов. Но тут же схлопотал по плечу.

– Во, видел? – сжал розовенькую варежку в кулак бурятик, что обратился ко мне по имени-отчеству. – Нам сказали вас проводить!

– Куда проводить? Кто сказал?

– Пойдёмте, пойдёмте! А то замёрзните. Пацаны! – взвизгнул раскосый «главарь», и я вдруг понял, что это девочка. – Алга за мной!

Детьми невозможно было не очароваться. Глядя на них, я позабыл про всё на свете, ненадолго поверив, что всё ещё может быть хорошо, и что это не конец. Ведомый кучкой звонко смеющихся ребят, словно в сказку попавший, наслаждался всем, как в первый раз: хрустом снега, их дурашливой игрой, первозданной тишиной, которая на пару с усиливающимся морозом довлела на деревней, изредка нарушаемая перекличкой собак.

Но когда мы очутились на самой окраине, возле одинокого пролеска из застывших сосен, я остановился как вкопанный. В реальность меня вернул рык и скрежет когтей по камню постамента. Нхакал проснулся: проклятые угли уже шарили из темноты, а первый пробный щелчок вспорол благодатную зимнюю тишину тупым зазубренным когтём.

Собаки смолкли во всей деревне, а мне захотелось сжаться до ничтожных размеров, исчезнуть, сгинуть, и чтобы всё это было не со мной. Но от себя не убежать.

Я оглянулся и понял, что остался один. Крича и смеясь, дети бежали обратно, вверх по улице, а меня бросили возле старого-престарого тына, что петлял между соснами и нередко устало на них приваливался. Я и забыл, что бывают такие заборы – из прутьев ветлы и ивы.

– Ну?.. Чего встал? – за тыном неожиданно возник дедок. Маленький какой-то, белее снега вокруг. И я готов был поклясться, что это его голос скрипел в моей голове, когда я тянулся к бычьей шее лысого.

– Давай-давай в избу! Иго вернётся – не отбрешешься от игры снежки или ещё чего!

Я нетвёрдо шагнул к калитке и понял, что не всё так просто. Что нхакал не хочет, чтобы я шёл туда. Меня уже знакомо потянуло прочь – я вдруг ощутил, услышал, почуял: лысый в аэропорту! За стойкой, тварь чешуйчатая, а в руках держит спасительный билет! Ещё немного, и его унесёт в Азию самолёт!

Дед молчал. Смотрел на меня с прищуром и покусывал единственным зубом верхнюю губу – приценивался. Точно так же оценивали меня дети пару минут назад – насколько я похож-таки на дурачка. Прошлый раз я не послушал дедка, и получилось то, что получилось… Но что, если я и ему нанесу вред? Что, если тварь с иглами заставит меня убить и его, а?..

Дед как будто бы знал, о чём я думаю, и кивал, пристально глядя, моим мыслям. Будь что будет. Не знаю как, но этот старик хотел помочь тогда и хочет помочь сейчас. К тому же явно не похож на человека, который боится смерти. С ней под боком он каждый вечер спать ложится.

– Иду, – сипло выдавил я, сделал шаг к калитке и…

Не смог сделать второй. Ноги как окаменели, я ощутил себя игрушкой на пульте управления, о которой вдруг вспомнили и включили побаловаться! Иглопёс не хотел, чтобы я пересёк черту калитки! Но он был слаб после того, что натворил под Литейным мостом, и поэтому надолго его воли надо мной не хватило.

«Избой» это язык не поворачивался назвать: домина в два этажа, добротный, с резной деревянной отделкой под дуб, с большими окнами в навесных ставнях, с черепичной крышей в цвет сосновой хвои. Один фундамент чего стоил: четверть метра бетона, и это над сугробами-то!

– Входи, входи… – скрипел дед в унисон двери, пропуская меня вперёд.

Внутри было тепло, светло и очень вкусно пахло травами. И сразу закралось ощущение чего-то неправильного, какой-то нестыковки. Я трясся на пороге, озираясь по сторонам, как в музее Пушкина, по стенам которого висели постеры «Металлики».

– Ну? Колбаса где? – дед обошёл меня – маленький, по грудь! – и проковылял к деревянному грузному столу, на котором стоял ноутбук.

– Какая?

– Кака-кака… Краковска! – ноут пискнул, выходя из спящего режима.

Я хлопал глазами, ничего не понимая. Меня нехило так трясло, и совершенно точно поднималась температура. Дед отвлёкся от экрана и посмотрел на меня удивлённо:

– Я ж тебе дважды написал: купи краковской колбасы. А то у Нюрки-то в магазине нет её. Не возют. Я уже лет пять, как её не ел.

Рука сама нащупала в сыром кармане сухой бумажный прямоугольник. Я вынул визитку, которая пахла точно так, как пахло в этом доме – душистыми травами. И на ней ведь действительно было написано ровно то, что он сказал. Слово в слово.

– Даже денег дал. Что за молодь така, а! – негодовал дед, а сам вовсю листал ленту соцсети.

Я решил ничему не удивляться. Да и сложно было, после всего-то, что со мной произошло. Скинул изодранное пальто, предусмотрительно вынув портсигар, огляделся в поисках вешалки.

– Нет вешалки. Гостей не привечам. Брось в угол, я сожгу потом. Садись, Котенька, – он указал напротив себя, забавно проглотив букву «с» в моём имени, – чаю попей. Грейся-согревайся. Привыкай-осматривайся. Скоро поужинаем, поговорим. Ты садись, садись…

Я сел. Чай под самым носом бил ароматом душицы и саган-дайля, а на вкус оказался чуток горьким, словно бы в него добавили щепотку полыни. Я взял кружку обеими руками и отпил чуть ли не половину, прежде чем увидел, что на её боку красовался Байкал – моя родина.

Лицо хозяина было – сплошь белая борода. Он бы великолепно вписался в образ этакого былинного мудреца, если бы не одна деталь: густые длинные волосы – в таком-то возрасте! – на затылке перехватывала в «конский хвост» тугая толстая резинка.

– Вот! Нашёл! – дед воссиял и улыбнулся во все свои… во весь единственный зуб. – Молодь сейчас это слухае?

Хиленькие динамики ноутбука с ходу не справились с тембром Муслима Магомаева. Дед всё ещё сиял, ожидая то ли подтверждения, то ли благодарности, а когда звезда эстрады семидесятых ворвался в припев, он сгрудил вьющиеся белые брови и со знанием дела начал подпевать:

– …преданным ска-ала-ам… ты ненадо-олга-а… подаришь при-ибо-ой!..

Я просто пил чай. Вариант, что я уже почти замёрз, лёжа где-то в снегу, никем не найденный, а это всё просто-напросто результат агонистической работы моего мозга, мне даже нравился. Всё сходилось: я никак не мог отогреться, постоянно и крупно дрожа, вкус чая был ну очень уж специфическим, а хозяин «избы» вёл себя как родной дедушка Шляпника из книги Льюиса Кэррола. Я бы даже не удивился, начни он сейчас отплясывать на столе камаринскую.

Да, я буду просто пить чай. Потому как с каждым глотком в меня втекало умиротворение. Жуткая мстительная тварь даже не думала щёлкать там внутри или рыть когтями свой постамент. Казалось, она медленно окуналась в дрёму. Чай усыплял её!

– Не ты первый, Котя. Не ты последний.

Дед выключил музыку, стал вдруг серьёзным, даже мрачным. Слез со скамьи и пошёл куда-то, а вернулся уже с обещанным ужином. Я не верил во всё это, стараясь не расслабляться. И он будто бы это почувствовал.

– Держать псину надо было тама. Тут – не надо. Тут я.

– А ты кто? – просипел я.

– Дед Пихто! – хозяин невесело хохотнул и глянул мне за спину.

Дверь «избы» с громким хлопком раскрылась, впуская внутрь снег, холод и нечто краснощёкое и раскосое.

– Де! Я дома!

– А вот и Иго… бей в набат.

Это была та самая девчушка, что привела меня сюда! Главарь банды. Она быстро скинула верхнюю одежду, бросив ту у порога, стянула обледенелые валенки, которые через секунду очутились по разным углам, и протопала к столу, оставляя на дощатом полу мокрые следы. Чай в моих руках как раз кончился, и я хотел было налить ещё, но дед остановил меня:

– Хвате. Или хочешь неделю сопеть в кровати?

– Де, а он тоже? – шмыгая носом, девчушка скинула полотенце с ужина, и то полетело на пол. Перед нами стояли три порции рыбы. Две – жареной. А одна – сырой.

– Тоже, – кивнул тот и посмотрел так, будто снова встречал меня у тына. – Ещё как.

Болтая ногами, девочка пододвинула к себе тарелку с сырой рыбой и принялась её поедать. Я смотрел на её зубки, в момент укуса становящиеся остренькими треугольниками, и не мог отвести взгляд. Было в ней что-то от… рептилии, что ли. Мир зарябил, как тогда, когда я глянул в окно своей квартиры на снегопад и услышал узбекские маты дворника Акбара.

– Может, объяснишь хоть что-то? – с вялой надеждой спросил я. Иго тоже посмотрела на деда так, словно объяснение интересовало и её.

– Отчего ж не объяснить, – задумавшись, дед смешно вытянул губы «дудочкой». – Ты не совсем обычный человек. Как и я. А она, – кивок в сторону Иго, – вообще другая.

– Без поллитра не разберёшь…

– Ты свои поллитра чужой кровью по снегу расплескал, малец! – надвинул брови хозяин, и мне вдруг сделалось не по себе. – Ты свои поллитра… – он осёкся, прожевал несказанное и придвинул тарелку поближе к смачно жующей девочке. – Кушай, цветочек мой, кушай…

Ужинали молча. Иго то и дело показывала мне язык, но я старательно делал вид, что не вижу, как иногда его кончик делился надвое. Рыба была вкусной и, главное, тёплой, но я всё ещё не мог отогреться. Дед почти не ел, листал ленту соцсети и иногда улыбался единственным зубом. Выглядело это, конечно, презабавно…

– Де, а он теперь наш? – беззастенчиво облизала тарелку девчушка.

– А как решит, цветочек. Вот поспит. Проснётся. Переборем ему ту гниль чужеродную да и спросим – наш он или нет. Всё, доня, – дед погладил девочку по спине. – Иди к себе. Завтра предпоследний день, ты же помнишь? Потом – спать.

– Но я не хочу спать! Витька и Кешка забудут меня! Как Толясик в прошлый раз! Опять драться придётся, чтобы главной стать!

– Позабудут, – кивнул дед. – А драться уже не придётся, поверь. Но чему быть, того не миновать, цветочек. Иначе никак. Ступай.

Она спрыгнула со скамьи, неловко увлекая за собой тарелку, которая едва не разбилась об пол, на что дед не обратил никакого внимания. Меня поразило, с какой любовью смотрел он вслед девочке. Ничего подобного я не встречал. Он прямо лучился теплом по отношению к ней!

– А тебе я вот что скажу, Котенька. Я старый, и мало что смыслю в том, что сделалось с нами. С такими, как мы. Века меняются, время иде, правила Извечной Игры хоть и на камне тёсаны, а тоже туда же. Да и забывать я стал многое… Потому ты должен помочь мне, чтобы я помог тебе. Мы вынем из тебя нхакала, но все эти ступени, числа, таланты… Я стараюсь, но… слишком давно я вне Игры. В моё время ничего этого не было. В моё время…

Взгляд его затуманился, и я вдруг понял, каким было его время. Былинным. Древним. Бок о бок с сущностями, которых сейчас принято считать потусторонними, сказочными или демоническими. На вид деду было никак не меньше восьмидесяти лет, да только от этой мысли мне становилось смешно. Он был старше. И этой деревни, на окраине которой жил. И даже леса, чьей хвоей укрыл от любопытных глаз свой дом.

– Теперь это и твой дом, Котя. Если ты того пожелае.

Глава 6

– Это тебе не зуб выдернуть! – со знанием дела проговорил дед и беззубо улыбнулся.

Руки его светились. Нет, я, конечно, обещал себе ничему не удивляться, быть готовым даже к тому, что и шкафы со стульями в один прекрасный момент могут пойти маршем под бойкое рамштайновское «Линкс!», но всё же…

Я держал зеркало, чтобы видеть процесс вживую. Дед злился, отодвигал зеркало от своего плеча, но иначе мне было плохо видно, и я снова его туда возвращал.

– А это…

– Берегиня, – от усердия сморщив лоб, дед «штопал» моё лицо. – Давненько мне не приходилось использовать её… Да я вообще уже лет эдак… кхм… нда… Помнится, я её в Москве-реке поймал, чаща дремучая была – чёрт ногу сломе… Она от французов схоронилась, а мне сдалась. Не пошла к европейцу-то! Хоть у их главного, говаривали, этот… бестиарий, тьфу ты… он, значит, был ого-го! Под сотню сущностей нахватал, жабоед!

Как не поверить рассказывающему о Наполеоновском времени человеку, если он голыми светящимися руками, без иглы и нити «сшивает» тебе лицо? Да ещё и шрама не остаётся!

– А что берегиня ещё умеет? – поморщился я. Больно всё же было.

– Много чего. Мал ты ещё знать. Поймаешь свою – покажет, – дед лукаво усмехнулся и тут же посерьёзнел: – Сиди уже. Нам ещё чудо твоё заморское подменой выкорчевать… А времени-то нет особо – скоро Иго спать укладывать. За два денька-то, боюсь, не управимся.

– Подменой? – переспросил я, но дед не ответил.

Со спиной и плечом дело пошло быстрей – старик приноровился. Я молчал и старался особо не шевелиться, чтобы не мешать. И не нашёл ничего лучше, как ненадолго провалиться в себя.

Дед просил помочь с рейтингами, числами и ступенями человека, который сам особо в этом не разбирался. Основной принцип, конечно, я понимал. Это было сродни игре, а в них я провёл всю юность, сидя в прокуренных полутёмных подвалах питерских «игровых залов». Давно это было, да только такое не забывается.

Разберусь, поди, и с тем, что на меня свалилось!

Нхакал спал мирным сном, прям щеночек. Бантика не хватало на каждом хвосте да ошейника с кличкой «Пушок». Я обошёл его, чтобы получше осмотреть. Жуткая животина. И где такая в Египте обитает?.. В Ниле крокодилами обедает?

Экран на постаменте обзавёлся новыми показателями. Первое, что бросилось в глаза – это какая-то вертикальная шкала, на треть заполненная витым столбцом. Что-то подсказывало мне, что так обозначался пройденный тварью путь от первой ступени до второй. Своего рода прогресс.

Ещё недавно ничего этого не было. Выходит, появилось после моей попытки задушить змее-мачо. Это наталкивало на мысль, что механика «роста» – как в компьютерных играх: использование навыка, в моём случае сущности, повышает коэффициент его эффективности. В моём случае – нхакал матерел, набирался опыта. Что ж, просто и логично.

Не было тут раньше и этих надписей:

«Классификация – обычный».

«Природа – дух мщения».

Я пораскинул мозгами, вспомнил пару РПГ-игрух, где встречалось нечто схожее. Если и дальше следовать этой логике, то после «обычного» класса твари идут какие-нибудь «эпические» или «легендарные», а в финале так и вовсе «божественные». Что до природы, то тут всё просто. Видимо, нхакал был не единственным в своём роде. Существовали и другие духи мщения.

Странно всё это. Нелепо. Получается, что прав был мужик из заставки «Что? Где? Когда?», и вся наша жизнь – игра?..

– Возвращайся, – тряхнул меня за плечи дед, и я очнулся. – Давай, не рассиживайся. Дров в баню натаскай, да поскорей!

– А где Иго?.. – поморщился я, разрабатывая залеченное плечо.

– Ты её так не зови, – перешёл на заговорщический шёпот старикан. – Не оберёшься. Её Иришкой зовут.

В тесной телогрейке времён Сталина и ушанке набок без одного уха («Иго отжевала, когда мала была») я вышел во двор. Вдохнул полной грудью, нос защипало крепким утренним морозцем. Какая красота была вокруг! И не подумаешь, что это не Сибирь, а клочок сохранившегося леса между двумя растущими мегаполисами. А ещё не подумаешь, что всё это великолепие – всего лишь… цифра. Ведь если тянуть за логическую цепочку, то наш мир – просто компьютерная симуляция. Но что-то мне подсказывало, что это не совсем так.

От вчерашнего озноба не осталось и следа. Закурив, я отправился на поиски бани и дровяника. Поленница нашлась быстро, и я, как умный Вася, сначала нагрёб полные руки берёзовых дров, и только потом, кряхтя и отдуваясь, пошёл искать баню, которая почему-то стояла вовсе не рядом с дровяником, как должно бы. Она и от дома-то была на приличном удалении, притулившись меж сосен. Зато рядом с прорубью. Оказывается, прямо по лесной усадьбе, огороженной хилым тыном, летом текла неплохая речушка.

В бане не было ни печи, ни дымохода. Но дрова я всё же скинул, потому как держать сил уже не было. Может, есть другая баня, нормальная? Тут же был просто круг из камней с золой, больше похожий на мини-капище, опять же пучки трав по углам да небольшая деревянная сдвижка сверху, которая рассохлась уже давным-давно. И чёрное всё. Даже покосившийся полок, на который и смотреть-то было страшно, не то что садиться.

– Ещё неси, – вырос за спиной дед, и я от неожиданности ударился головой о низкий потолок.

– А это…

– Что, бани по-чёрному не виде, сибиряк? – ехидно сощурился хозяин. – Тащи, говорю! Только сюда пока не заноси, в предбанке оставь.

Когда я вернулся, он уже развёл огонь в каменном кругу, побросал в него почти все дрова, что я принёс, а сам выскочил, кряхтя и кашляя.

– Ждём, малец. Чёрная быстро натапливается. Да нам и не жар нуже. Так вот запросто даже я не подменю тебе нхакала… Для этого нам надо… как бы тебе это попроще-то… во: уравняться как бы… А в бане, знамо, все равны… Кислого квасу хош?.. Не? Ну, лады, – и плюхнулся на скамью, вынув старенький китайский смартфон в изоленте. Дед прямо болел соцсетями.

Я нервничал. Сидел на узенькой скамье и дрыгал ногами, не зная, чем бы себя занять. И закурить не закуришь. И выйти не выйдешь. Это наверняка не безболезненно – подмена. Такая гадина, как нхакал, просто так не вылезет из меня. Сто процентов придётся помучиться.

В голове всё кружил один вопрос: как это деду удалось подсунуть в карман пальто, притом не моего даже, бумажку с дурацкой просьбой и деньги? Дважды. И я спросил.

– Домовой, – не отрываясь от ленты с котиками, ответил тот. – Он – моя самая полезная сущность. И давний друг. Без него я бы пропал. Без него пропал бы весь наш род.

– А сколько их у тебя? Берегиня, домовой…

– Много, Котенька, много.

– Ты говорил, что нхакала…

– Только подменой, – перебил он. – Тварь прилипчивая. Да и нельзя духа мщения заменить на иную по природе сущность. Потому мы тебе выместим его другим таким духом… Иначе никак. Да и пустой постамент – это, малец, дело такое…

Дед покачал белой головой, словно оставление постамента пустым грозит чем-то сродни смерти. Или того хуже – аж мурашки пробежали по спине. Вдруг вспомнив, каким именно способом во мне очутился нхакал, я закашлялся.

– А… как это – подмена? Просто та девушка, от которой у меня нхакал, она… ведь я её…

Дед совсем оторвался от смартфона. Посмотрел на меня сначала сквозь, как бы осмысливая мои слова, а потом лицо под бородой поплыло в улыбке, на глаза навернулись слёзы, и он согнулся в приступе скрипучего смеха.

– Во даёт! Во даёт, молодь! И что у вас на уме! Ишь, чем думае! Ну, умора! – он просмеялся и отложил смартфон в сторону. – Слухай. Она «наградила» тебя им только потому, что владеет какой-то сущностью, которая позволяе ей так делать. Вот так, запросто, нельзя впихнуть в человека сущность. Не. Никак. Так може только патриарх, да и то с будущим членом своего рода. При наречении.

– Рода?

Дед поёрзал на скамье, принюхался к дыму, проникающему меж щелей банной двери, будто по запаху мог что-то понять.

– Испокон веку ловчие на рода делились. Так повелось, даже я не упомню, откуда то пошло. Може, кто и помнит, да и им особо не верь. Правила Извечной Игры переменчивы, так что… Эх… Род объединяет самых разных людей, но людей, связанных духовно, а не кровью. Стать членом рода легко, а вот выйти из него не так просто…

– Мы с тобой… принадлежим одному роду, верно?

Дед посмотрел на меня и кивнул. Ясно было, что этого вопроса он ждал давно.

На меня никто так не смотрел. Даже родители. Даже супруга и сын. Если объединить всё тепло, что я получал от них, в один пучок – это и был бы взгляд беззубого деда, который сидел рядом на скамье, и о существовании которого я ещё вчера даже не подозревал.

– А кто ещё?

– Никого, Котенька, – с тяжёлой грустью перебил он. – Ты последний. Ты да я, да мы с тобой. Вот так вота. Иго не в счёт. Она – другая.

– Ничего не понимаю…

– А и не надо сразу-то. Со временем всё, со временем…

– А моя семья? Жена, сын. Брат, – не унимался я. – Они были нормальными людьми?

– Твой брат принадлежал роду Ока, самому молодому роду Вотчины. Ты и сынка твой… вы были спящими. Это когда человек живе себе, живе, да и помирае спокойно. Значит, повезло. Значит, не проснулся. А пробудить спящего може только горе, ужас да потеря. Когда внутри пустота рождается. Вместилище. Иногда бывае и любовь с самопожертвованием служит причиной, но где это теперь видано-то?.. – дед встал со скамьи и исчез за банной дверью, в сизом густом дыму. Прошла минута, я уже начал беспокоиться, но он снова появился передо мной. – Готово. Скидывай портки!

Я ждал, что придётся постоянно кашлять и ползать по полу со слезящимися глазами. Но внутри дыма почти не было, и пахло вовсе не гарью, а очень даже приятно – травами. У каменного круга стоял ковшик с водой, в нём вовсю заваривались какие-то коренья и раскрошенные листья. Сдвижка сверху была закрыта не до конца.

– А то ты брякнешься тута прям, – пояснил дед, кивнув на сдвижку, в которую вытянуло весь дым и часть жара. – Прохладушку тебе предусмотрел.

Я устроился на почти чёрный полок, куда было указано, сначала проверив, не мажется ли, чем ещё раз его насмешил. Сидели долго. И чем дольше, тем больше я убеждался, что наши с ним понятия о жаре – разные. Древний сухощавый старик сидел не горбясь, дышал ровно и смотрел прямо перед собой, словно бы ожидая, что самый жар вот-вот нагрянет, в то время как мои уши уже давно скрутились в трубочку…

– А чего про супружницу не спрашивае?..

Я вынул голову из «ракушки» рук, стараясь дышать ртом. Посмотрел на деда, щурясь от заливающего глаза пота. Тяжело мне приходилось, после года-то сплошного запоя. Сердце так и норовило выскочить в предбанник, но я терпел.

– Лена… тоже?

– Не, малец. Вот Елена твоя – она человеком была. Человечищем, на каких этот мир и стоит. Она у тебя… пела?.. Или, може, книги писала?.. Вирши?

– Она художником… была.

– Вот, – выставил он в раскалённый воздух указательный палец. – То-то и оно. Она творила. И не просто, а редким даром обладала. Один из миллиона таков, как она.

Со мной начинало что-то происходить. Баня не давила больше жаром чёрных тесных стен. Пространства вроде как становилось больше, воздух свежел, хоть и пах по-прежнему изумительно ароматными травами. В какой-то момент показалось даже, что чернота по выпуклым брёвнам потекла, сливаясь и выкручиваясь в смутные образы вётел, приземистых ив и статных осин.

Призрачных тёмных деревьев становилось всё больше, они вытесняли собою стены, и вот уже послышались птицы, голоса которых никогда не звучали под солнцем, а следом – звук плещущейся где-то невдалеке реки.

– Мы с тобой всего лишь собиратели, охотники на потусторонних сущностей. Мы – ловчие. Но ты никогда не думал, откель те сущности берутся? Как на свет явятся? Не? Да куда тебе, зелен ты ещё думать о таком…

Мы очутились в лесу. Не было жара вычерненной бани, от которой остались только круглое «капище» камней да ковшик с кореньями и травами. Не было звона в голове и стука отвыкшего от нагрузок сердца. Взамен пришла лёгкость. И ощущение, что, наконец, вернулся в родительский дом.

– Их рождае такие, как твоя Елена. Люди-истоки, люди-ключи. Одними своими мыслями рождае, чувствами! Вот плохо ей – родится хмарник. Хорошо – в ручье заведётся берегиня. Леший не решит, вывести ли заплутавшего или погубить его, пока не послушае твою Елену. А про картины её и говорить нечего!..

– Нет её.

– Нет её, – подтвердил дед, который вдруг разом оказался где-то позади меня. – Зато её жизнь определила жизни сотен тысяч обычных людей. Порождённый ею хмарник буде жить ещё многие века, неся в себе тоску-печаль русского народа. Её берегиня во всех войнах буде рядом с солдатиком, она сподвигне медсестричку собою рискнуть, а парня с поля брани выволочь. И у каждого народа свои сущности, которые и определяе их, делае их уникальными, самобытными. Народы с веками объединяются единой культурой, а уж те и ведут меж собой нескончаемую борьбу. Цивилизация иде на цивилизацию – в том и Извечная Игра, малец. Древняя настолько, что никто уж не упомнит её начала. Правила просты: губя чужеродные сущности, уничтожаешь самобытность другого народа, а после и культура, кирпичиком которой тот народ был, посыплется. Но иногда враг бье в самое сердце. В Истоки. В таких, как Елена твоя. Так Рим пал. Так Византия пала. Так и Москва трещит, а тревожные набаты её заглушае музыкой и плясками на деньгах, которые ничегошеньки не стоят.

Что-то произошло… Затихли незримые птицы. Не доносилось больше плеска недалёкой реки. Становилось светло, словно бы за спиной занималась заря.

Я обернулся и обмер, ноги подкосились, а едва угомонившееся сердце пропустило пару ударов. Предо мною предстал сияющий старец, на широкой груди которого пылал знак расколотого на равные части неба с солнцем посередине. Он был одного роста со мною, но я нисколько не сомневался, что это исключительно для человеческого восприятия. Как и не было сомнения, кто он.

Патриарх. Прародитель древнего славянского рода.

Моего рода.

– Это место, – он повёл ручищей, – зовётся Родником. Отсюда проистекает жизнь всякой сущности. Не каждый может попасть сюда, и уж тем более не каждый может Родник покинуть.

Я молчал. Я забыл слова и дыхание. Глядел первому пращуру прямо в его сияющие глаза, ничуть не щурясь, вбирая каждую частичку его пронизывающего, очистительного света. Впервые за долгое время мне хотелось жить. Дышать! Ощущать сердце и жар крови по венам! Мыслить! Надеяться на что-то и во что-то снова верить!

– Ты последний из моего рода, Константин. Но даже тебе я не стану навязывать свою волю. Я помогу тебе, я выправлю твои первые шаги и дам силу сделать следующие.

Сияние его солнца вновь зажгло костёр в капище меж нами. И в тот же миг я услышал верещание нхакала, изо всех сил пытающегося спасти своё положение. Но выйти за круг света, самостоятельно покинуть постамент он был не в силах.

– Поглоти эту сущность, малец. Я дарую её тебе, – голос патриарха был подобен отголоску далёкого грома.

Я повиновался наитию без остатка. Рука сама потянулась к ковшу у капища и вынула извивающийся и будто бы растущий корень. Не раздумывая, я положил его себе в рот и проглотил.

– А теперь наберись сил и терпи. Их схватка будет стоить тебе многого, – опять «прогремел» отдаляющийся голос, и лес, медленно кружась, начал таять.

Нхакал визжал позорно, истерично. Угольками маленьких глаз он таращился на то, как корень растёт и обретает форму: образуются кривые руки-ветви с лохмотьями одежд получивших по заслугам клятвопреступников, в пересохшие пыльные доски вонзаются острые костяные ноги-ходули, а на большой голове, похожей на недогнивший бычий череп, медленно раскрывается единственный глаз.

– И помни…

Слова долетали до меня сквозь треск ломаемого дерева и перепуганный визг наползшего задом на угол стены нхакала, которого теперь уже не удерживал постамент.

– Не буди лихо, пока оно тихо…

Глава 7

Это утро слепило как-то особенно ярко, и по-особому же живо, игриво как-то, щипало морозцем щёки. Деду даже не пришлось меня будить. Около семи утра, ни свет ни заря, я уже ходил по отведённой мне комнате, то и дело прокручивая в голове всё, что случилось за последнее время. Нет, я уже не думал, что схожу с ума. Как раз наоборот.

Едва рассвело, чтобы хоть чем-то отвлечь себя, я вышел к дровянику и принялся усердно колоть дрова. И увлёкся настолько, что не сразу заметил деда, уже, видимо, не один час наблюдавшего за мной. Попивая ароматный чай, он щурился, как обычно, оценивающе, и складывалось впечатление, что он только и ждёт, чтобы я начал его спрашивать.

А вопросы роились в голове комариной тучей. Я слишком много должен был узнать и понять. О ловчих, одним из которых теперь вроде как стал, о роде, о доме этом, о деде и странной девочке Иго. О Лене хотел спросить ещё раз, но с языка слетело:

– Теперь я не опасен? Для окружающих, я имею в виду.

С каждым ударом колуна я представлял, что бью по блестящей лысине, а не по берёзовой чурке. Становилось легче, но лишь до нового замаха.

– Для них – нет, – кивнул дед. – Ты для себя теперь опасен.

Иной раз я поглядывал на хилого дедульку, что сидел на пеньке неподалёку и наблюдал за моей работой с известным интересом, а видел патриарха. Родоначальника древнего, но теперь позабытого рода особенных людей. Плечи-горы, взгляд насквозь и пылающий символ расколотого солнечного неба на широкой груди – при виде всего этого там, в Роднике, я ощутил пробуждение чего-то, от чего в обычной жизни в последний год отмахивался.

Ощущения жизни. Как если бы нащупал вдруг тоненькую связующую нить.

В таких случаях вроде как говорят «заново родился». Но я бы сравнил это с глотком воздуха, когда из последних сил выныриваешь из коварного речного водоворота. Кислород насыщает тебя, почти уже сдавшегося, новыми силами, и разгоняет едва не остановившееся сердце. И ты понимаешь, что все твои действия до этого были лишь барахтаньем на месте, пустым и бессмысленным, и не плыл ты никуда, тебя просто тащило потоком, как и миллионы других, уверенных, что для высоких целей всегда найдётся кто-то умнее-честнее-достойнее. Кто-то, готовый действовать и принимать ответный удар, а ты пока тихонечко в стороночке будешь пожёвывать лоскуток своей «спокойной и размеренной» жизни. Пока не сыграешь в ящик, как говорили в старых американских фильмах.

Плыть по течению я больше не хотел. Не мог просто. Я должен жить, какой бы жизнь теперь ни оказалось… иной.

– Как так вышло, дед? – меня распирало странное чувство несправедливости. Я, можно сказать, снова обрёл семью, но лишь для того, чтобы узнать, что являюсь фактически последним её представителем.

Замах! Удар – чурка надвое. Я вытер пот со лба, поправил одноухую ушанку и посмотрел на хозяина впрямую. Тот буравил взглядом снег, словно он укрыл важные воспоминания, без которых не ответить.

– Сперва я вот что тебе скажу. Будь готов, что символ нашего рода кое-кого приведе в бешенство. Так запросто его, символ-то, не увиде, но есть сущности, от взгляда которых не укрыться. Я ведь не просто так сижу тут уже, почитай, век. Были на то причины. И причины на то остаются.

– Какие, не скажешь?

Удар – чурка надвое. Казалось, я мог переколоть дрова во всей округе, даже не вспотев!

– А сейчас она приде, причина-то.

Дверь «избы» распахнулась и с треском ударилась о стену. Иго никогда не открывала её аккуратно. Она вообще ничего не делала аккуратно. Там, где прошла Иго, оставались погром и разруха, хоть девочка никаких особых усилий к этому и не прилагала.

– Де! – летела она к нам распахнутой, с шапкой в руках. Девочка излучала такую жизненную энергию, что даже искрящийся снег на её фоне казался блёклым и тусклым.

Старик умело запахнул шубку, нахлобучил шапку по самые щелки глаз да и отправил Иго в деревню. Но перед калиткой окликнул и строго напомнил:

– Сегодня крайний день. Ты девочка умная. Не подведи нас. Теперь и Котя – наша семья.

То ли кивнула Иго, то ли шапку поправила – не понять. Через минуту её уже и на горизонте-то видно не было.

– Ей сто лет?! – не уловил я.

– Ей всего три, – просиял однозубо дед и невесело вздохнул. – Я те всё расскажу. Но по порядку. Ты, главное, коли, малец, коли дрова-то. И слушай повнимательней.

Таких, как Иго, преследовали во все времена. Детей, появившихся на свет с явными чертами сущностей. Полукровок. Выродков. Если их не убивали суеверные крестьяне, то до них добиралась какая бы то ни было церковь или светская власть. И даже если такому ребёнку удавалось избежать гнева обычных людей, ему грозила смерть от рук соплеменников собственных родителей, а то и их самих. Существование выродков – угроза всему, угроза Извечной Игре. Может, потому, что их сверхъестественные способности видны даже спящим… Одни твердили, что есть некое пророчество, другие ненавидели выродков за «противное природе смешение», третьи уничтожали их от неизбывного человеческого страха неизвестности. Так было всегда, во все времена. И этот постулат соблюдался даже не на уровне родов. Он был един для всех культур.

– А кто она? Что за сущность в ней выродилась?

– В Иришке-то?.. – дед редко называл её по имени, когда её самой рядом не было. – Не поверишь…

Я ждал чего-то ошеломительного, и хитрый прищур под густыми белыми бровями только усиливал интерес. Но ответ превзошёл все ожидания:

– А не знаю я.

Колун застрял в очередной чурке. Я выпрямился, выдохнул, стерев таки проступивший пот. Присмотрелся – вроде не издевается.

– Разве можешь ты – и не знать этого?

– Ты не замете, что я узник собственного дома? – дед немного рассердился, но тут же успокоился. – Я многое забывать стал, Котя… Без остального рода какой из меня… эх… Иногда мне чудитси, что Иго была со мною с самого начала… – он опять глядел в снег и наглаживал бороду. – Сто лет назад я пошёл против Извечной Игры и подставе под удар свой род. Я встал на защиту своей дочери, и тем убил остальных. Всех, кто не согласился меня покинуть.

– Твоя дочь…

– Была выродком, – дед глянул вдаль, поверх приземистых домов в пышных снеговых шапках. – Её мать пришла из Азии, была сильна и красива, как… – он вдруг повернулся ко мне. – Ты любил Елену? Тогда ты пойме, насколько была красива моя Нонго. И дочь наша была красива. Я-то знал, что она красива, Котя!.. Но объяснить это людям не суме!.. Мы не выстояли… Я… остался один.

– И поэтому ты приютил Иго.

Дед кивнул. Несмело, как бы даже сомневаясь в чём-то…

– Внутри моей усадьбы меня не увиде никто. В целом мире не увиде. Домовой, мой старый друже, скрывает меня от любого взора, даже самого острого, пока я здесь. Я долго ждал, Котенька. Её ждал, – дед кивнул в сторону деревни, откуда морозный воздух доносил такие отчётливые визги и крики, словно дети играли прямо тут, под тыном. – Тебя ждал. Я дождался, понимаешь?.. Я теперь не один. Теперь може и… пожить ещё.

Он достал перемотанный изолентой смартфон и уткнулся в него, а я больше не заговаривал. Что-что, а боль где-то под сердцем, когда и не вдохнуть толком, долгое время была моей собутыльницей… Я его понимал, поэтому просто колол дрова и продумывал план дальнейших действий.

Дети кубарем скатились с горы, визжа и улюлюкая. Как ни пытался я, а разглядеть среди них Иго не получалось. Она бегала так же, как и другие дети. Тоже кричала и смеялась. Неслась наверх, чтобы опять скатиться, и спотыкалась, как и они, ныряя горячим лицом белый снег. Была в такой же шапке по самые глаза и заиндевелом шарфе во всё лицо. Иго, выродок, ничем не отличалась от обычных человеческих детей…

– Сегодня она ляже спать, – дед оторвался от своей отдушины в синей изоленте. – И мне страшно, Котя.

– Почему?

– А как будто всё это уже было. Понимае? – он посмотрел куда-то сквозь меня. – Не так даже сказал… Как будто в прошлый раз всё так и было! Я боюсь её взросления, малец. Пока она маленькая, я шапку ей надел да по попе дал – чтоб не снимала. Поди, дай ей по попе, когда она вырастет. Другие дети легко её забывае. Каждый раз, когда она ложиться спать, друзья её забывае, и это хорошо, Котенька. Она просыпается на три-четыре года старше, и снова знакомится, но уже со старшими братьями-сёстрами тех, с кем с горки недавно каталася. Потом будут ещё старше дети. После и не дети вовсе. А потом… Я не хочу потерять Иго, как потерял свою…

Он пожевал недосказанное и сплюнул. Черты лица погрубели, морщины стали почти чёрными, старчески нависшие веки мелко задрожали. Сосны вдруг ожили и испуганно зашептались, где-то у реки раздался громкий треск старой, отжившей своё ветлы. Китайский смартфон в морщинистых руках деда только и успел жалобно пискнуть – хрустнул и потух.

– Ну вот… Котя, там, в Азии-то, може, купишь старику новый? – вымученно улыбнулся дед, и я кивнул. – Вот и ладненько. Пока Иго играе, мы о деле поговорим, чаю попьём. Тебе понравился чай? Сам собирал. Ещё когда мог.

Мне предстояло изучать окружающую действительность заново. Это всегда сложнее, чем просто познавать мир, ведь нужно выкорчевать старые убеждения и наложить на кровоточащие раны сознания пластыри новой истины, которые оно порой наотрез отказывается принимать. Всё это совершенно точно не была никакая не компьютерная симуляция, реальность наша была вполне реальной. И слова деда тому служили отличным подтверждением.

– Начнём? – едва мы оказались в тепле и уселись за стол, спросил я.

– Ты на меня особо-то не надейся, малец, – смачно, на всю гостиную, отхлебнул чаю дед. – Я старый. Я забываю многое. Да и не забывал бы – время не моё уже.

– Хочешь сказать, что в твоё время не было никаких «рангов» и «ступеней»?

– Не-а, – мотнул белой головой дед. – На то Игра и Извечная, малец, что она изменчива. Она велась, когда люди камнями ещё бросались. Велась, когда в дело пошёл порох. Ядрёная мощь у людей, – он потряс треснувшим смартфоном, как проповедник Библией, – появилась, а она никуда не делась. Она всё переживе, малец. Меня. Тебя. Таланты и шкалы всякие в твоём храме – не предел. Скоро и храма-то, наверное, не буде никакого в головах ловчих!

– А что будет вместо него?

– Не знаю. Точно знаю одно: никуда не денется только кромешное истребление друг дружки…

Как-то холодно стало от этих слов деда, но я не унимался:

– А кто её ведёт-то? Кто за всем стоит? Кому нужно уничтожение одной культуры другими?

Он посмотрел на меня, как на дитя неразумное. Мол, ну говорил же: не надейся особо. Я терпеливо выдохнул. Так вот запросто принять новые элементы действительности не получалось: мозг протестовал, брыкался.

– Я своё отвоевал уже. Систему одолеть попытался. Её, как видишь, не поломать. Може, ты?..

– Може и я… – не зло передразнил я, и мы ещё долго молча наслаждались удивительно вкусным настоем трав, который дед упорно именовал «чаем».

Лихо дремало всегда. Оцепенение – вот то слово, которое приходит на ум при виде этой сущности. Никогда бы не подумал, что в славянской мифологии может быть настолько жуткое чудище. С другой стороны, кто её знает, славянскую-то мифологию?.. Похождения разудалого греческого полубога по телевизору да стилизованная под Египет фантастика – это да, подобного добра ещё в детстве хватало.

Лихо тоже было первой ступени. Класс обычный, по природе – дух мщения. Но если у нхакала столбец роста был заполнен на треть, то у одноглазого он пустовал. Ничего, это ненадолго.

Экран под его постаментом утверждал, что с талантом первой ступени у лиха мне даже повезло. Потому как не всякий мог оказаться у него в отмеченных, как у нхакала. Это должен быть человек, по своей воле совершивший убийство, иначе лихо и глазом не моргнёт. А лысый совершил не простое убийство, а тройное. Ведь если вдуматься, он и меня убил тем вечером…

Лысый перешёл к лиху «по наследству», и дед предупредил, что с этим могут быть некоторые проблемы. Мол, не делается так вообще-то. Лихо само должно бы видеть человека, которого ей в отмеченные вносят, но иногда, особенно когда за дело берётся патриарх, работает и так.

Суть отрицательной стороны лиха заключалась в том, что во время стычки с отмеченным, помимо придания неимоверной силы и ловкости против него, оно напрочь отключит у меня инстинкт самосохранения. За лысым я в прямом смысле в огонь пойду. Что ж, не так уж и плохо. Наверное…

Мой храм постоянно менялся. И дело было даже не в том, что «небо» теперь сияло, будто живое. Постаментов стало два. И, как глумление над реальностью, в половину дальней стены красовалась надпись: «ранг ловчего второй». Дед доходчиво объяснил, что с этого момента я могу использовать таланты двух сущностей одновременно. Для чего, правда, следовало ещё изловить ту самую вторую сущность.

– Что-то буде меняться постоянно, Котенька. Храм ещё долго буде надстраиваться. Род-то наш почти сгинул, вот и… вот. Привыкнешь.

Голос его звучал прямо в храме. Я понимал, что просто-напросто слышу деда, что он сейчас за одним столом со мной, дует горьковатый настой, смешно вытянув губы. Но когда слышишь его тут, рядом с оцепеневшим одноглазым монстром, унять мелкую дрожь получается с трудом, отчего я поспешил покинуть храм, открыв глаза.

– И что мне теперь делать?

– Ничегошеньки. Тут как повернётся: може, сама сущность к тебе приде, може ловить придётся. Всякое бывае. Но вот что скажу. Охота – самое увлекательное в нашем деле. Потому как тут ум надо иметь. Знать много. Думать. А думать не все хотят. И ещё одно. Не затягивай с охотой. Постамент нельзя долго держать пустым.

– Почему?

– Примета плохая, – отмахнулся он, нахмурившись.

– А если сущности будут разные? Из разных культур?

– О, ты прямо белке в глаз попал-то! Вот он, цимес! – смех деда казался озлобленным и полным давней боли. – Тут всё зависит от Колеса.

– Какого, на хрен, колеса? – злясь, терял связь я.

– Не выражайся, малец. Колесо определяе, кто нынче кому враг. Его никто никогда не видел, но всякий ловчий его чувствует. И ты почувствуешь, со временем. Оно редко движется, но когда движется, мир лихорадит.

Как выяснилось, многое, если не всё в Извечной Игре сводилось к уничтожению. В том числе ранговый рост ловчего, или даже в особенности он. Мы могли отлавливать сущности хоть десятками, но это не значило, что все они станут нам служить. Для этого и существовали постаменты – центры концентрации. Только помещённая на постамент сущность дарила ловчему свои способности.

Также два постамента внутри храма не значили, что я мог поймать всего две сущности. Дед не любил это слово, но замену ему почему-то не искал, словно был вынужден произносить его как по рекламному контракту. «Бестиарий» – это некое место вне храма, этакий заповедник внутри воображения ловчего, где обитают незадействованные на данный момент сущности. Для его строительства нужно много знать о конкретном чуде-юде, ведь всякой твари необходим был свой заповедник.

– Ты може изловчиться и поймать кумихо где-нибудь в корейских трущобах, но если Колесо ставит наши культуры супротив… То ты никогда не используешь её чары в полную силу. А вот если решишь принести её в жертву, чтобы храм твой разросся новой точкой концентрации, вот тогда…

– Де!..

Девчушка влетела внутрь под стать прозвищу – одежда в разные стороны, многострадальная дверь настежь, пустая чашка, что дожидалась её, оказалась под столом, хоть и уцелела. Она запыхалась, ноздри раздувались, словно Иго неслась к нам через лес пару-тройку километров с важной-преважной вестью.

Примерно так и вышло.

– Де! Они здесь! Другие из Вотчины – Кеша видел двоих близнецов со стеклянными глазами! Я домой дунула, а Витька…

– Котя, – дед посмотрел на меня хмуро. – Пока ты тут, Иго в опасности. Во мне они не увидят никого, да и за тын не шагнут – не смогут. Но если тут будешь ты…

– Я выведу его околицей, к станции, де! – замахала руками Иго.

– Нет, ни шагу из пролеска. Дорогу на словах объяснишь, как деревню обойти – и мигом назад! – строго сказал дед и добавил, глядя на меня: – Всё, время тебе покинуть нас. И постарайся вернуться, малец. Не дай лиху себя угробить.

Глава 8

Бар, ставший в последнее время вторым домом, встретил меня привычной для этого времени суток картиной. Где-то шаркала по полу уборщица, негромко бубнил телевизор, а от стойки, за которой хозяин и одновременно бармен чуть ли не жил, словно бы в «Дне сурка», отошёл и направился к выходу очередной переговорщик от не очень понятливых, но очень настойчивых застройщиков. Одноэтажный бар в исторической части Питера – слишком жирный кусок, чтобы не попытаться его захапать.

Друг, несмотря на наверняка испорченное этим визитом настроение, встретил меня улыбкой в глазах, которую, впрочем, тут же сменил беспокойством:

– Ты точно в порядке? Ты какой-то… другой.

Митрич всё так же бубнил в «моржовые усы», а из рук не выпускал протёртый уже до невозможности дежурный стакан, который никому и никогда не ставил на стол. Видимо, нервничал. Я видел старого друга всего несколько дней назад, но казалось, будто прошла целая жизнь.

– Да всё хорошо, Митрич. К врачу ходил. Вот, на обезболивающих, но без костылька. Медленно, коряво, зато сам.

– М, – стакан издавал жалобное «гжм-гжм-гжм». – Я думал. Тебя эта. Ну. Помнишь?.. – я кивнул. – Странная она, Кость. Ты б с ней того. Не надо.

Порою он был ну просто архи-косноязычен.

– А я и не собираюсь, – заверил я, а сам посмотрел на Митрича.

Повисла неловкая пауза, ведь по телефону я предупреждал, зачем в этот раз заеду. Но он спохватился сам.

– А. Да. Это легко. Сколько надо-то?

– Сколько сможешь. Только я не скажу точно, когда отдам. Но, Митрич, ты ж меня знаешь…

– Знаю. Что с квартирой думаешь? – спросил он, исчезая где-то в подсобке. Он что-то ещё бубнил оттуда, но я не слушал. Моё внимание вдруг привлекла плазма на стене.

«…экологи продолжают работать под Литейным мостом, в то время как сообщения приходят практически со всех концов города, и всюду явление наблюдается под мостами. Большие чёрные пятна на льду похожи на розлив мазута, но, как уверяют в МЧС, недавнее падение в Неву автомобиля ни при чём. В местах бурения для взятия проб специалисты отмечают массовую гибель рыбы…»

– Во. Кость. Я могу занять тебе тысяч… – появившийся из подсобки Митрич пошевелил усами, держа в руках банковскую карту. – Сто. Сойдёт? Не помню точно, сколько здесь. Я ремонт хотел. Начать. Да тебе нужнее. Ремонт-то. Только ты это…

– Не-не, ты ж меня знаешь, Митрич. Если сказал: не пью, значит – не пью больше. Спасибо тебе. Была б Лена, поцеловала б тебя. А так…

Я перегнулся через стойку, пожал руку и обнял его.

– Натворили. Видал? – указал он в телевизор, резко сменив тему.

Я-то как раз видел. Взгляда отвести не мог, потому как прекрасно помнил и лысого, и что Литейный в его плевковом турне был первым и последним мостом одновременно. Интересно, ведь упоминал о ритуале… О том, что круг замкнут, или что-то в этом роде…

– Кость.

– Да, Митрич, ты не переживай… – немного рассеянно говорил я, убирая карту во внутренний карман.

– Наркоман этот. Который тогда тебя искал.

– Да их теперь таких… – я не договорил, поняв, наконец, что Митрич усиленно показывает мне на кого-то взглядом.

– Константин Родин?

Сногсшибательным бывает запах – перегара, например, или духов. Внешность бывает такой, это дело обычное. Но вот чтобы акцент… Немец был в чёрном длинном пальто, которое, судя по всему, отобрал у самого Нео, и в лёгкой чёрной же шляпе с серой полосой. На улице вовсю валил снег, и он прошёл вглубь пустующего бара даже не отряхнувшись, прямо в верхней одежде.

– Он самый, – кивнул я и развернулся, готовый ко всякому. Если и этот руки отрастить надумает, Митрич в стороне не останется. У него под стойкой бывавшая не в одной стычке бита.

– Прелестно! – просиял немец и, протянув пятерню, каркнул: – Рихтер. Ганс Рихтер.

Рука его была сухая, холодная, точно из могилы торчащая. Я поёжился и неосознанно обтёр свою ладонь о штанину. Лицо гостя было вытянутым и неподвижным, как маска, а когда он говорил, создавалось впечатление, что передо мной чревовещатель: губы едва размыкались.

– Будет позволено? – указал он на ближайший столик, и Митрич неуверенно кивнул.

Мы сели. Ганс, не прекращая тянуть улыбку-ниточку, снял заснеженную шляпу и аккуратненько устроил её на углу стола. Едва он сделал это, белые кристаллики на ней начали медленно таять.

– Я хочу сделать вам предложение, Константин, от которого вы не откажетесь, – самонадеянно начал он. – Какова ваша информированность относительно Игры Извечной?

Я раскрыл было рот, но Ганс остановил меня жестом – всё, мол, этого достаточно.

– Прелестно! Тогда это сократило нам время. Время, знаете ли, единственный невосполнимый ресурс!

Боковым зрением я видел Митрича. Старый бармен пялился в телевизор, у которого вдруг пропал звук и замедлилось изображение. Он вёл себя так, будто нас не было в баре. Или даже не так. Он вдруг превратился в механизм, в заводную куклу: взгляд погас, широкие плечи поникли, а лицо приобрело глуповатый вид, к тому же он почти не моргал.

– Он нас не видит, – дружески заверил Ганс. – Можете говорить любые непристойности!

Немец мерзко захихикал, прикрыв длинной ладошкой узкий рот. Смех его с лёгкостью сошёл бы за писк пары десятков помирающих от яда мышей. Я поморщился от отвращения, и тот резко посерьёзнел.

– Лига готова взять вас, Константин Родин, последний из рода Велес, под свою официальную опеку. Лига предлагает полную защиту от посягательств со стороны Вотчины, но гарантировать её может только на собственной территории. И потому вы вылетаете сегодня. Рейс Санкт-Петербург – Мюнхен. Ещё успеете на матч «Баварии»!

Я начал злиться. Во-первых, мало что понял из сказанного, а во-вторых, я очень, ну просто очень не любил, когда кто-то снисходительно-менторским тоном говорил мне, что делать и как поступать.

– А пиво будет? То самое, баварское?..

Лицо немца вытянулось ещё больше – он судорожно пытался понять, шучу ли я.

– Пиво – йа! И прямо на стадионе! «Бавария» играет с…

Настало время мне сделать жест «стоп». Ганс сделался очень недовольным – видимо, не привык, что и его могут так вот запросто заткнуть, но смолчал.

– Как ты, мил человек, вообще узнал, кто я? Как ты про род узнал? Ты же приходил сюда на днях, меня искал, верно? Я ещё ничегошеньки не знал об Игре, сущностях всяких, а ты уже меня спрашивал. Зачем я вам? Кто вы, твою мать?..

Снег на его плечах не таял. Он задумчиво стучал подушечками пальцев по столу, и дробь получалась настолько громкой, что можно было подумать, будто пальцы у него костяные.

– Всё просто, Константин, до безобразия. И прагматично. Вы – не обычный пробудившийся. Вы – кровный наследник давно поверженного, но не уничтоженного рода. Такое ещё случается, хоть и нечасто. И вам повезло больше, чем другим таким же, поверьте. Вами заинтересовался я. Когда и если придёт время, вы сможете повелевать Духом рода. А Лига желает иметь в своём арсенале его уникальные способности. Вы вырастите его для нас – мы поможем с этим. Все условия, Константин, будут созданы для планомерного выращивания Духа Велес. Это сложно, долго, но мы готовы.

И ещё, мы не верим в проклятье вашего рода. Логика: есть проклятье – нет вас! Но вы есть! Это же просто, как дважды два! И хочется заметить кое-что: полное возрождение рода невозможно, Константин, если вдруг у вас есть такие намерения. Чтобы вырастить Духа до его первых талантов, необходимо иметь полноценную иерархию! Как говорят у вас в стране, полный расклад. А Вотчина ещё в конце прошлого века подписала обязательство о недопущении возрождения старых родов. Всякий прямой наследник при пробуждении должен быть уничтожен. Да и вообще, Константин, – Ганс наклонился вперёд прямо, всем телом, будто лом проглотил, – ходят слухи, что грядёт новая война. Все видят: Вотчине осталось не так много. Многие хотят себе кусок её угодий. Даже Триада. Война неизбежна, и Колесо скоро пробудится – а там кто кому будет враг, а кому друг?.. Не лучше ли сразу быть на стороне победителей, м?..

– Лучше, – совершенно искренне ответил я, медленно заводясь. Ганс не понял, что я имел в виду совсем не то же, что он, и несколько воодушевился. Он запустил руку под пальто, смеясь по-мышиному из-под этой бескровной, неразмыкаемой улыбки.

– Прелестно! – заключил немец с видом, будто иного исхода нашего разговора и быть не могло. – Тогда прошу – вот. Это билет на ваше имя и загранпаспорт. А, да, ещё паспорт Российской Федерации. Ну, это так, в качестве перестраховки и скорее на память – вам он не понадобится в будущем.

– Настоящие? – я придушил злость, почуяв, что могу этого дракулу недоделанного использовать.

– Натюрлих! Вотчина пока не опомнилась, и вас ещё не ищут. Наши агенты позаботились, чтобы так всё и было. Информацией о пробуждении наследника рода Велес владеем только мы. Если кто-то будет вас преследовать в ближайшие сутки, знайте – это не Вотчина. Но в любом случае, сегодня же, сейчас же покидайте эту страну. Мюнхен ждёт!

– «Бавария» – чемпион! – выплюнул я первую пришедшую на ум чушь, чтобы хоть как-то унять злость, и сгрёб документы.

Ганс и в этот раз не очень понял, как ему следовало реагировать, и потому я опять наблюдал костлявую кисть у рта, которой он будто бы заталкивал обратно пытавшихся вырваться оттуда полудохлых пищащих мышей.

– Договор? – протянул он холодную руку.

– Договор, – ударил по ней я, как по мёртвому мрамору.

– Прелестно! Нас не должны видеть вместе.

– Лучше и не скажешь, Фриц.

– Ганс, – каркнул тот. – Ганс Рихтер.

Я покивал, теряя интерес к немцу, и принялся разглядывать паспорта. Насколько я мог судить, работа отличная. Был, конечно, шанс, что это какая-то подстава, и меня банально скрутят у стойки регистрации. Пять минут назад я бы ни за что не принял от какого-то незнакомца документы. Но дело стремительно менялось.

Дед не говорил мне про Дух рода… Что это за Дух такой? С другой стороны, чего от деда ждать-то. Он сразу попросил особо на помощь не надеяться. Чёрт подери, хотелось бы начать получать уже какие-никакие ответы, а не всё новые загадки!

Ладно, разгребём эти Авгиевы конюшни.

– Вынужден откланяться, – Ганс встал и элегантным движением надел шляпу. – Рад, что мы быстро пришли к пониманию. Время…

– Ты говорил уже. Прощай.

Немец опять улыбнулся одними губами. И на этот раз презрение скрыть не пытался.

– До встречи… последний из рода Велес.

Дверь бара глухо стукнулась, и Митрич ожил. Он что-то забубнил в усы, будто и не прекращал со мной говорить всё это время, многострадальный стакан в его руках опять издавал протяжное «гжм-гжм».

Если я правильно понял, Лига – это европейцы. Объединение всяких Борджиа и Ротшильдов с Бурбонами. Что ж, тогда плохо работает сраный Мюллер, потому как последним в своём роду я не был. Рано они списали со счетов патриарха, ох рано. Иго, конечно, членом рода не являлась, потому как не была ловчей. Но это уже формальности. Она своя.

Я попрощался с Митричем, поблагодарил его ещё раз и спешно вышел в стену снега. На улице началась самая настоящая метель, только вдобавок почему-то было морозно, что очень необычно. С Балтики тянуло жутким холодом, и поймать такси оказалось непростой задачей. Вскоре я и вовсе отказался от этой затеи и пошёл пешком. Отделов с сотовыми телефонами, куда я намеревался зайти перво-наперво, всегда было навалом. И начать следовало с соцсетей, ведь дед наверняка заждался, а домового, чтобы связаться со мной, пока не использовал.

Ни в какой Мюнхен я, естественно, не собирался. Ганс мне сильно упростил жизнь новыми документами, и теперь я сегодня же, максимум завтра вылечу в Тай. Благо, лихо задавало мне направление, и делало это мягко и ненавязчиво. Лысый, видимо, осторожничал и не использовал свою сущность, иначе я бы уже знал его точное местоположение.

Сам того не желая, я, похоже, оказался втянут в политическую игру. Если верить Гансу, Вотчина захочет меня устранить, в то время как Лига, наоборот, – заиметь. Ну, или поиметь, что более правдоподобно. Ясно было, что между ними существуют некие договорённости, сутью своей похожие на послевоенные репарации. Я мало что понял, но послевкусие осталось именно таким: Вотчина вынуждена вести пораженческий курс и душить свои же, и без того крайне редко возрождающиеся рода. И что там было про родовое проклятье рода Велес?..

Пока я не был даже пешкой в этой игре – скорее, не заваренным ещё чайным пакетиком у доски, несмотря даже на то, что мною активно интересовались с самого начала в силу «прирождённости». Да я и не хотел становиться ни пешкой, ни даже фигурой, ведь нужно принимать чьи-то правила.

Всегда есть путь в обход.

Я закурил и натянул поглубже нелепую шапку из дедовских сундуков. Благо, это Питер. Тут никто не заморачивается внешним видом. Тем более, валенки нынче вроде как опять в моде.

Но до магазина телефонов я так и не дошёл. Не знаю, что привлекло моё внимание больше: тонкая женская фигура в дорогой шубке, наполовину скрывшаяся под капотом матово-чёрного «Лэнд Ровера», или премерзкая рожа, всего на один краткий миг показавшаяся из-за аккумулятора сбоку от неё. Я остановился, присмотрелся. Ну, ведь не почудилось же!

– Вам помочь?

Девушка с кем-то ругалась по телефону и не сразу поняла, что я к ней обращаюсь. А когда поняла, то окинула с ног до головы брезгливым взглядом, скривилась кукольным личиком да и послала по излюбленному адресу, самозабвенно продолжив воевать, как я понял, с дилером, продавшим ей «это ведро-о-о…». Мамзель была прям классической. Этакой гордо зовущей себя «стервочкой», притом ни на минуту не задумываясь об истинном значении этого слова. Удивительно, что она капот-то открыла, а не ограничилась истерикой в купленный папиком айфон.

Нет. Точно не показалось. Там ведь кто-то был! Прямо меж аккумулятором и дискообразным кожухом воздушного фильтра. Кто-то живой, костистый и…

– Позвольте, – я отодвинул мамзель мягко, но достаточно уверенно, чтобы успеть протиснуть руку под воздухан и ухватить скалящуюся оттуда рожу. Я понятия не имел, что делаю, и чем это может обернуться. И уже в следующую секунду мир зарябил.

Снежинки зависли и быстро-быстро завертелись, я просунул руку глубже, и десятки их, словно бы льдинки в невесомости, полетели в разные стороны от моего пальто, сталкиваясь друг с другом. Мамзель прижимала к ушку телефон с таким видом, будто на том конце был сам Мэтью Макконахи, или кто там у нынешних мамзелей за икону. Она выглядела точно так, как выглядел в баре Митрич, когда мы говорили с Гансом – болванка, ни дать ни взять.

Укус я ощутил сполна, но не выдернуть руку – ума хватило. Нечто забилось за двигателем, заскреблось; от боли я выматерился, но пальцы не разжал, а всё сильнее и сильнее тянул на себя. И вскоре показались уши. Я бы подумал, что тащу на свет божий упитанного такого хряка, если бы не длинные волосы, серо-зелёный цвет этих ушей и однообразный английский мат в мой адрес.

Тварь была мелкая, кусучая, и процентов тридцать её тощего бородавчатого тела составляли уши. Это был гремлин, без всяких сомнений. Малость не такой, как в старом фильме, но таки он.

– I'll fuck…

Кого он там «фак», я дослушивать не стал. Повинуясь интуиции, поднял тварь выше, рыкнув:

– Выбирай, – и занёс кулак прямо над ним.

Забрызганный моей кровью, гремлин мгновенно заскулил:

– Mercy!.. Mercy!..

И едва я опустил кулак, гремлин вмиг исчез, а снежинки разом устремились к земле.

– Карбюратор в карданном валу расхлябался, и всего делов! – как можно дружелюбней осклабился я. – Заводите.

Мамзель и сама не поняла, наверное, как оказалась на водительском сиденье. А когда «Ровер» завёлся, одарив меня прекрасным стрекотом дизеля, высунулась и недоумевающе так:

– Денег не дам.

– А денег и не надо.

Глаза её стали ещё больше. Подумала, наверное, что дать нужно что-то другое. Я рассмеялся и пошёл прочь, пряча искусанную руку поглубже в карман пальто. Глаза мои на миг остекленели, а бревенчатый храм унёс под свод «неба» мой голос:

– Ну что, Жигуль. Поработаем?

Гремлин оскалился, но ушастую голову склонил. С постамента матерщинному англичашке теперь было не сойти.

Глава 9

Как пить дать, эта бабка за мной следила.

Бодрая, я бы даже сказал, спортивная бабуська впервые попала в поле моего зрения ещё на входе в терминал. Сложно не запомнить кого-то, когда он смотрит на тебя так. Бабка будто Чубайса во мне признала и вознамерилась исправить несправедливость девяностых посильным способом – продырявить злодея взглядом. Спустя минут двадцать я снова почувствовал холодок в затылке, будто кто сверло приставил. Обернулся – она. Стоит себе в очереди на регистрацию в тот же Тай, в ту же Паттайю, через три человека после меня, что было уже весьма подозрительно.

Улыбчивая регистраторша была убийственно нетороплива. Торопливый я старался быть максимально улыбчивым. Какое-то нехорошее, тревожное чувство возникло ещё при подъезде к Пулково, да ещё эта бабка… Возможно, дело было в документах, и я просто боялся, что меня примут под белы рученьки. Но вот девушка неспешно протягивает мне паспорт со штампом королевства, и я спокойно иду на посадку – пронесло. Казалось бы, всё.

Да только чувство тревоги становилось только сильней, и мне стоило усилий, чтобы сохранять темп шага по пути к лайнеру. Я старался не оборачиваться, но в какой-то момент всё же сделал это. И увидел кое-кого «поинтересней» странной бабки.

Их было двое. Одинаковых с лица, прям как в той сказке, разве что эти амбалы были явно не настроены на сотрудничество. Голову на отсечение дал бы, что они – кровные братья тому молчаливому полицейскому, что приходил ко мне в больницу вместе с «мятым» и «воробьём»! Тому самому, который поверх меня смотрел при допросе!

Они озадаченно ходили в конце очереди, будто бы никак не решаясь на что-то. Рыскали взглядами по цепочке людей, которые уже прошли регистрацию, и меня пока не видели. Рядом бродил полицейский патруль – возможно, это вотчинников-то и удерживало от того, чтобы пересечь линию контроля. И, выждав момент, когда меня не будет видно, я улизнул из зоны их видимости, прямо как стопроцентный шпион – с поднятым воротником.

«Если будут преследовать, это не Вотчина», – вспомнилось карканье Ганса. И Иго описывала именно их, когда тащила меня за руку через полуметровые сугробы к границе дедовского пролеска. Ух, и сильная же малявка!

Я миновал пристыкованный к самолёту «хобот» и протянул милой стюардессе билет, на который она взглянула лишь мельком, отточенным, радушным жестом приглашая внутрь:

– Здравствуйте, ваше место в правом ряду, в хвосте.

– Спасибо, – кивнул я и пересёк черту, отделяющую фюзеляж самолёта от посадочного рукава терминала.

Едва я сделал это, по храму разнеслось хриплое нервное ворчание. Да такое громкое, что пришлось даже мысленно рыкнуть на чересчур возбудившегося при виде «родимой» техники гремлина – на секунду подумалось даже, что его противное ликование могли услышать окружающие. Отчего гремлин так возбудился, особого секрета не было: они ведь, твари ушастые, зародились именно среди лётчиков, сражавшихся за небо Лондона.

Я уселся на своё место, порадовавшись соседству с иллюминатором. Люди входили и располагались, распихивали по нишам ручную кладь, быстро заполняя салон какофонией голосов, в которой уже совсем скоро благополучно утонул надоедливый голос гремлина.

Пока самолёт оставался на земле, расслабляться было нельзя. Глаза сами искали меж рядов два одинаковых лица, а пальцы без остановки крутили новенький смартфон. Я безуспешно пытался выдумать план действий, если эти двое таки покажутся. Драка с кем-то из бывалых ловчих виделась мне в мутно-красных тонах – что я мог против них? Но поток народа потихоньку стихал, а близнецы так и не объявились. Оставался ещё бизнес-класс за ширмой, но что-то мне подсказывало, что их там нет. Зато зашла спортивная бабка с убийственным взглядом, которым не преминула пригвоздить меня к креслу. Не старушка, а терминатор какой-то!

Рядом «устало» шлёпнулся какой-то подросток с кислым лицом, старательно не слушающий свою мать, сидящую через ряд. Он напялил наушники и врубил нечто, похожее на Леонтьева в исполнении Сатаны. Н-да, к новым музыкальным веяниям я никогда не привыкну.

И едва лайнер оторвался от бетонки, Жигуль вконец вышел из себя. Паскудненько повизгивая и похрюкивая, гремлин затрясся тощим рахитичным телом и заскрёб под собою постамент. Он закатывал глазищи и пускал слюни, а под самый конец и вовсе взвыл, точно вместе с окончанием набора высоты у него случился… катарсис.

Я глянул на бабку-терминатора, но та сидела спиной и интереса ко мне больше не проявляла. Быстро пробежал взглядом по салону и не заметил ничего подозрительного. Выдохнул, по привычке потянулся к портсигару, но вовремя вспомнил, что курить на борту нельзя. Во всяком случае, прямо в салоне.

Чувство тревоги всё ещё не проходило.

Вопли и похрюкивание в храме сменились фальшивой нестройной песней. Натянув на глаза полумаску для сна, я вошёл и сразу же приблизился к постаменту гремлина. Ну, на что там способен наш Жигуль?..

Оказалось, польза от гадёныша была весьма сомнительной.

«Название – гремлин.

Природа – дух разрушения.

Классификация – обычный».

О, это что-то новое:

«Принадлежность – Лига Либертум».

«Талант 1–1: прикосновение ловчего способно ненадолго вывести из строя механизм».

«Отрицательная сторона: издаваемые гремлином звуки всегда слышны ловчему».

О да, с последним я уже столкнулся. Если до посадки в самолёт и взлёта Жигуль вёл себя относительно тихо, то после… Благо, я толком не знал английского, потому как песня, которую он натужно кряхтел, явно была не из приятных. И затыкаться, похоже, он не собирался.

Прав был дед: храм постоянно достраивался. Он как бы восставал из небытия, простое и неуклюжее «восстанавливался» тут не подходило – настолько разительными выглядели перемены. Деревянный пол мало того, что избавился от щелей, так и выровнялся весь – дощечка к дощечке! С постаментов исчезли пыль и сколы, экраны с характеристиками сущностей светились ярче, словно бы к ним, наконец, подвели достаточное напряжение.

А ещё рядом с надписью о моём ранге появилась большая красная шкала – даже не знаю, как я такую и не заметил с порога. Она была не цельной, а состояла из четырёх делений, назначения которых я не понимал. Там же говорилось, что моя родная культура – Вотчина. Да и вообще, это место всё больше походило на ещё один экран. Я не был против. Так храм выглядел пусть и не совсем храмом, как в начале, зато намного привычней и понятней лично для меня.

Рядом воодушевился подросток – разрешили включить электронные устройства. Снял маску и я, ведь дед наверняка уже заждался весточки, сидя у ноута.

Даже у Железного Арни взгляд помягче был! Едва я проморгался, как опять увидел бабку, которая бесцеремонно лезла через соседа, судя по выражению лица, с явным намерением меня придушить. И деваться-то особо было некуда – разве что в иллюминатор. Вот, она уже оказалась меж рядами… Вот, не спуская с меня глаз, заставила отстраниться стюардессу и бодрой пружинистой походкой пошла в мою сторону…

Но, поравнявшись, прошла мимо. Видимо, в туалет. Вот же чёртова паранойя…

Как только я подключился к вай-фай, смартфон непрерывно завибрировал – посыпались уведомления о сообщениях в соцсети. Я машинально полез в галерею, чтобы выставить в качестве фона фотографию Дениса и Лены, но потом вспомнил, что флешку-то не переставлял. Найти старый аккаунт не составило труда, и нужную фотку я скачал оттуда. Посмотрел на них, погладил их холодные экранные лица. Да и вошёл в соцсеть.

Дед успел настрочить около десятка сообщений, две трети которых были ссылками на неведомые группы с шутейками и не внушающие доверия сайты каких-то славянофилов. Притом он не утруждал себя разъяснениями – просто слал их, и всё. Помимо этого, он спрашивал, как я и где я. Передавал привет от Иго, следом Иго сама передавала мне «превет» под улыбчивым жёлтым блином гигантского смайлика. Я усмехнулся.

Самолёт слегка тряхнуло.

«Е-е-е, baby!..» – прокряхтел Жигуль с видом, будто для полного счастья ему не хватает разве что сигары с бокалом виски, и вдруг забубнил ударную «Анархия в Соединённом Королевстве» старых-добрых «Sex Pistols». Его определённо воодушевлял даже малейший намёк на нештатную ситуацию в воздухе!

Я что-то ответил деду, лишь бы отметиться, что всё пока хорошо, и я уже на пути в Тайланд, как вдруг из оцепенения вышло лихо.

По спине медленно спустились колкие мурашки…

Если в прошлом щелчки нхакала мне и казались жуткими, то только потому, что я никогда не слышал лиха. Хриплый свист задыхающегося человека – вот какие звуки оно издавало. Я поспешил вынырнуть из храма, после чего слышал только «I am an anti-christ, I am an anarchist» Жигуля, и – кто бы мог подумать – даже обрадовался этому.

Лысый только что применил талант своей сущности, поэтому лихо среагировало. И теперь я знал, что он на острове Пхукет. Знал даже конкретное место со сложнопроизносимым названием – и от этого становилось чутка не по себе. Захотелось вдруг избавиться от этого знания, как-то «откатить» всё назад, стать нормальным. Но я быстро успокоился, коснувшись взглядом неживых лиц на экране смартфона. Ничего. Не так много времени прошло с момента, как я оказался в новой реальности, да и вообще – так вот запросто привыкнуть к экстрасенсорным способностям, даруемым одноглазым чудовищем из жутких сказок, едва ли мог хоть кто-то. Да, мне они дарованы не просто так – у меня есть цель. Я приземлялся в Паттайе, и значило это, что впереди маячило путешествие по Тайланду. Что ж, пусть так. Теперь мне хоть в Пакистан с обозом свинины – без разницы.

Время тянулось беспощадно долго. Беспричинная тревога не проходила, чему неплохо так способствовал поганый гремлин, репертуар которого оказался значительно шире моих познаний английского панк-рока. Знал бы как – задушил бы собственными руками. Но избавиться от него я не мог. Единственной дельной мыслью было скинуть засранца с постамента, но вовремя вспомнилось предупреждение деда о том, что делать этого не стоило. Мол, пустой постамент оставлять – очень плохая примета. Но куда важнее не что, а как это было сказано.

В итоге я встал и пошёл в туалет – покурить. И уже у самой кабинки вслух чертыхнулся: ведь забыл портсигар на подлокотнике кресла. Эта чёртова непонятная тревога, что вот-вот произойдёт что-то очень хреновое, сделала меня вконец рассеянным! Нет, терпеть её сил уже не было!

Набравшись смелости, я решительно двинулся к ширме бизнес-класса, отделяющей нас, простых смертных, от полубожков капиталистического мира. И из-за пения Жигуля даже о существовании бабки забыл, а когда вспомнил, было уже поздно: обернулся, готовый нарваться на убийственный взгляд а-ля «вы Сара Коннор?»

Но бабки не было. Вместо неё мирно дремала какая-то не то китаянка, не то кореянка: тощая какая-то и сухая, словно бы с детства не ела ничего, кроме этой их непонятной пресной лапши. У неё были сальные чёрные патлы и такие внушительные мешки под глазами, что впечатлился бы и тот бомж с набережной Мойки! Я посмотрел в другую сторону, но там бабки-терминатора тоже не оказалось. А вскоре выяснилось, что и во всём экономе не нашлось даже приблизительно похожей старушки!

Но ведь она же была! Я же видел её прямо тут, в самолёте!

– Извините, но сюда… – попыталась было остановить меня миленькая хрупкая стюардесса, когда я ввалился в бизнес-класс.

– Нихт! Нихт ферштейн! – давил из себя Ганса я, бережно переставляя девушку в сторону.

Возле второй ширмы, за которой уже была зона персонала, стало ясно, что и в бизнес-классе нет ни бабки со стальным взглядом, ни тех двух близнецов. Понадеявшись избавиться от проклятого чувства тревоги, я только умудрился её умножить! Теперь только и осталось сдаться на милость стюардесс, которые тут же отвели меня на место и вежливо предложили водички.

Жаль, не водочки…

Я проснулся сразу после приземления и, как водится в таких случаях, от аплодисментов пассажиров. Удачным исходом полёта был не доволен разве что Жигуль.

Тайланд встречал нас ранним-ранним утром: солёно-влажным, сонно-тёплым. Я втянул прибрежный воздух полной грудью, на миг проникшись ощущением сбывшейся мечты и ненадолго позабыв, зачем в действительности прилетел в эту дивную страну. Мы с семьёй несколько раз откладывали совместный отпуск… То Лене предлагали выставку, то мне на голову сваливался сверхсрочный заказ на шумоизоляцию очередного навороченного джипа, то Ден косячил в школе, и мы, играя в строгих, но справедливых родителей, показательно отменяли всё в самый последний момент.

Туристов грузили в подогнанный прямо к трапу автобус. Хоть рейс и прилетел из России, слышалась не только русская речь. Кто-то впереди ругался по-украински, да смачно так, что понятно было всем: если недоумок Гена ещё раз забудет оплатить обеды, она не знает, что с ним сделает. Где-то в туристическом ручейке звучала одинокая азиатская речь – наверное, отзванивалась домой усталая обладательница огромных мешков под глазами. Та, что нашлась на месте бабки-терминатора. Выспавшийся, но уставший, я плёлся к автобусу, выкинув из головы всё. Ну, или почти всё.

«Keep rollin', rollin', rollin' eah!» – гремлин коряво косплеил лидера «Limp Bizkit».

Расселись быстро, большинство народу опять отрубилось. Водитель выехал за пределы взлётного поля и плавно вырулил на шоссе. До города, судя по путеводителю, было ещё минут двадцать, и можно было просто наслаждаться рассветными видами.

А наслаждаться было чем. Недаром мы с Леной когда-то выбрали в качестве нашего первого раза именно Тай. Ухоженные улицы, ровные дороги, поросшие по обочинам красивыми пальмами и прочими диковинными русскому человеку деревьями. Неправдоподобной лазури море и приветливые люди. Последнее для неё очень важный пункт, потому как Лена чересчур ранимый человек, глубоко переживающий даже самую мимолётную ситуацию.

Была таким человеком.

Я стиснул зубы и посмотрел на собственные ладони. Я ведь почти задавил гада тогда, в его поганой дорогущей «Тесле»! Почти сумел…

В этот момент автобус стал сбрасывать скорость, и я подумал, что мы оказались на месте раньше положенного. Но вокруг мелькал какой-то хилый тропический лес, слева щетинился камнями взгорок, а справа уходил вниз неплохой такой обрывчик – ни намёка на хоть какое-то поселение. Да и самой захудалой остановки поблизости не виднелось.

Двери раскрылись, и внутрь автобуса на ходу кто-то впрыгнул, на что не отреагировал вообще никто – почти все пассажиры спали. Не отреагировал бы и я, если бы не разглядел в полутьме салона две одинаковые рожи.

Близнецы были даже одеты один-в-один, и так же одинаково скалились, уставившись на меня. Недобро, с издёвочкой такой – ну что, мол, не ушёл? Они двинулись на меня одновременно, глаза их остекленели, и я понял, что очутился в ловушке и совершенно не знаю, что делать. Лихо мне не помощник – точно так, как и певец недоделанный.

Разве что…

Я коснулся поручня и уже почти приказал Жигулю заклинить задние тормоза, как вдруг позади близнецов поднялась та самая азиатка с мешками у глаз. И лицо её уродливо плыло, словно восковое, в то время как руки опускались к полу, делая её похожей на сухопутного спрута. Неизменным остался только взгляд-сверло, оставшийся у неё от прошлого облика бабки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.