Сказание об Урусхане: В лесах (2)
Как Богатырь нарождается
Лев Исаков

© Лев Исаков, 2025

ISBN 978-5-0065-8175-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сказание об Урус-хане: В лесах

Часть 2: В лесах

глава 1:Сон

Зелёная мерцающая пелена, почти тёмная на фоне пронизывающих её бликов, погружаясь ниже и ниже вплоть до зыбко-бледных стеблей, тянувшихся вверх и выбрасывая глазам какие-то возникающие прямо в зрачках чёрно-рогатые головы, смутно шеверящиеся или вдруг свивающиеся в потревоженные кольца – потом разом она распахнулась сверху ослепительным водопадом и из него возникло что-то большое, мохнатое, доброе; крупные глаза-бусины приблизились к глазницам, уткнулись влажным, тёплым в нос…

…Ужасно захотелось уткнуться лоб в лоб; смех и щекотка раздирали горло и пружинили тело, подбрасывали на всех четырёх конечностях – и это тоже прыгало и издавало восторженные вопли; упиралось в плечи и поднималось вместе на задние конечности, ликуя и подпрыгивая – отталкивая и прижимаясь. Пальцы погружались в мягкую ласкающую шерсть, вспыхивали белой кожей на бурой переливающейся волне.

Обнялись – слились, мягкое, мохнатое обволакивало. Губы ловили, наполнялись шерстью, упивались ею – шептали…

…МИШАНЯ…

Вдруг ликующее мохнатое исказилось в испуге, жалостливо застонало, поползло в сторону – и его заслонило большое, сердитое, тёмно-вонючее, и другие глаза, большие, сердитые перекрыли всё. Где-то за ними плакал-ухал Мишаня… За что?…

Тыкался лбом в это большое, неподвижное, хватался ручонками в утопающей шерсти – кричал… Не хочу!… Мишаня!…

…Что-то неодолимо мощное подхватило за заплечник рубашонки, взвило кричащего, возмущённого – развернуло и опрокинуло на корточки головой назад и… Шлепок по задушке, увесистый, но не злой отправил яростно вопящего навстречу набегающим людским крикам…

Вскочил, зашатался, повернулся, попытался побежать обратно… – видел, как здоровенная медведица гонит-толкает лапами и головой пытающегося обернуться Мишаню в дебри…

…Огромная, охватившая весь зад ладонь поймала, подняла вопящего, рвущегося защитить Мишаню…

…и другая, тонкая, с длинными пальцами, сходящими на конус последних фаланг, необыкновенно мягкая, нежная, ласкала и гладила по лицу, заслоняя – открывая глаза… Совсем не такая, как у мамы – Пости: тоже добрая, но с прямыми пальцами, круто закруглёнными по концам…

Губы шептали:

– …Мама…

– Что-то не так, сынок? – ,теперь уже другая, сильная, тёплая, добрая рука с короткими круто закругляющимися на конце пальцами мамы-Пости, гладила по голове, снимая навалившуюся тоску и боль, стыдила за ползущие слёзы…

– Всё, всё: повернись на другой бочёк – ангела придавил; он к тебе прилетел, присмотрел, поберёг, теперь к себе на небушко в раинку свою полетит…

Поправила подушку, натянула выше необъятную Гущину милоть /плащ-одеяло из овечьих шкур/ – тихое ровное дыхание успокоило: заснул…

…Гуща пришёл за полдень – большой, пахнувший лесом; принёс тетёрку, кузовок грибов и в свёрнутых в кулёк лопухах какую-то необыкновенно духовитую малину.

Ахнула:

– Да где такую малину нашёл – завтра сбегаю!

– Эк, это не малина – это царь-ягода, княженика. В год не сыщешь – а сыщешь, медведи не подпустят.

– И как её есть? С молочком?!

– Сначала дай по горсточке – потом как знаешь. Вот птицу целиком в глине запеки – не рушь

– Да мне не в труд!

– Знаю-знаю – ,большая тёплая рука легла на замершее плечо: одна молчаливая мужская ласка – а как сказала: и ты в моё сердце допущена…

– Гуща, Аюшка во сне стонал, плакался: всё тот сон снился, как мы с медведицей и медвежонком столкнулись: вскрикивал, звал… Ханум на том свете неспокойна – надо бы на жальник сходить… Аюшке показать… Да и почистить могилку…

– Там всё чисто – мимо никогда не пройду… А сходить надо… Иди груднячков кормить – на рубахе уже пятна.

– Я бегу только бы забавы вашей не видеть – сердце обмирает.

А уже из-за домовины рвался звонкий голос:

– Тятя – качели!!

Выскочил, волосы в вороново крыло – в незабвенную; а глазищи не в мать-чёрнь, ни в отца-синь-бирюза, а как всплывающие из тёмно-коричневой глубины янтаря золотые всполохи… Летел, заранее тянул руки – начал падать, но ухватился за протянутые пальцы и взвился, подхваченный могучей силой; полетел кошёлкой по кругу, полощась подолом разлетающейся васильковой домотканины.

Гуща крутился то в рост, то в полуприсяд, то поднимая, то приспуская дорогое тело – оба улюлюкали-смеялись, заливались один звонко-дискантом, другой малиново-басовитой октавой.

Гуща закрутил круг в наклон, то ближе к земле, то вверх к небесам…

…Ахнули-охнули в несколько голосов – уже набежал народ на полуденную забаву

– Гуща! Берегись!…

– Зашибёшь мальца!…

– Чо те, медведь он – Кидать-бросать!

– Страх поимей – дитя ведь!

– Ну вас, бабы: мы только распотешились – так ведь Айка?!

– Ещё, ещё выше хочу! Вверх шибче!!!

Но тут уже бабы взвыли непритворно:

– Хватит изгаляться! Уронишь! Забаву нашёл!…

– Да чо вы?…

– А то! Сам роди – тогда станется!

– Где Постя! Что мужика не остановит – одуреют с мальцом!

Гуща посмеивался, глядя в счастливые распахнувшиеся глаза – тихонько перемигнулись: мы то знаем… Потирал ладонями большие пальцы – ну и хватка у мальца: четырёх лет нет, а повис как жёлудь на дубу.

…Хорошо, что Постя не видит их потаённую забаву, когда они крутились-игрались только об одну руку, да ещё, кроме покачиваний вверх-вниз, и с подворотами руки… Тут, не приведи бог, даже Постя заголосит.

…А и вовремя вспомнилась – вот она…

– Ну всё, сынок, ступай к рукомою – остынь.

– — – — – — – — – — —

За обедом, кроме Гущи и Пости были только подошедшие Севрюк и Лют – так прозвали вышедшего из келейников молчуна. Малец его ой как быстро поднялся: вёл у Пости все домашние счета по хозяйству и пригляд по мелкой торговлишке на повседневные нужды.

О делах текущих – Гуща на неделю отъезжал в Переяслав-Рязань – обговорили быстро. Да там и говорить было нечего: Севрюк, Сом, Лют правили согласно.

Татарки были под надёжной рукой своих беков – завтра сами доедут: вели со степи табун на поновление княжого поголовья.

То да сё приговорили…

– Ну, что жмуритесь – вижу, какая-то заноза есть.

Краем глаза видел: Постя зыркнула на мужиков – они глядели в сторону.

– Ну, что там?

– Про Айку… – начал было Лют…

– А что про Аюшку, дитё и дитё, послушливое, вежественное – Ай, взвилась…

– Постя, не встревай – разговор мужицкий

– Вот-вот… – подхватил Лют – Надо, Иваныч, за Аюшку браться – опоздаем, шатуном станет.

– Что так?

– Силой он растёт не по дням… Тут ребятишки игрались, наши с Гостилками и как вышло, разодрались…

– Кто-что, не поймёшь, но набежали на…

– Вот-вот, набежали! – опять Постя – Детка с Хивриными близнецами гуляла, показывала, что и где… Сами по себе – ни к кому не вязались…

– Постя, не встревай, дай Люту досказать – веско остановил Севрюк.

– Ну, толкнули или как ненароком одного – шлёпнулся, заголосил, а Ай… Ухватил с перегиба, вскинул над собой и ахнул оземь, так что тому дыхание пересёк – кровь изо рта пошла

– Да он как… – взъярился Гуща.

– Ты постой, он-то в чём виноват? Тот мальца задел – он вспылил не безделкой. Но смотри: Айке только в феврале третий год миновал, а тому полных пять! И чуть до смерти не убил… Сила пухнет непомерная – в тебя…

– И если вовремя не осторожить, сам по незнанию беду накличет – подытожил Гуща – учить надо, как себя держать, и в стремя ставить…

– Вот-вот – , согласно закивали мужики.

Постя взвилась:

– Дитя малое, только-только на ноги встало, а вы…

– Постя, остынь – ,погладил ладонью по плечу – Дело говорите: на такую силу сызмальства укорот ставят. Как тот малец?

– Отошёл, отдышался – , сказал Севрюк – Я присмотрел, отвёз. Отец в детях боярских, сначала в злобу вошёл – да как узнал, что это Гущин сынок, да в 3-х летах, сам же заговорил: мальцы дерутся – любятся… Но смотри: своевольство при такой силище без укорота поднимется – Беда!

– А коли подхватить, поправить, то и в тебя пойдёт – переймёт, помощником в делах и владении станет – продолжил Лют.

– Нет мужики, выше, дальше – как бы станется мне при его стремени ходить…

– Ну, вот и ладушки – а тебе забота. Время не упусти – закончил Севрюк…

…И ещё что-то промолчал – ладно, потом наедине скажет..

Когда ушли, спросил примолкнувшую Постю :

– Ты чего взвилась, не согласна? Навет?

– Нет, так и есть… Только вот глядит Ханум с небушка, а за её дитя никто слова доброго не скажет… А так да! Идём как-то в Никольщине, а там барчуки псов своих на бродячую собачонку притравливают; та жмётся, скулит – псы ярятся, барчуки ржут… Рванулся – я одной рукой его держу, другой рот зажимаю: рычит страшное что-то… – После смотрю, а у меня на запястье синяки от его ручонки… Я тогда тебе не сказала.

– Надо учить, остепенять – уже и припоздали…

– И не всё так: я ему синяки ткнула: весь день ходил около меня,, тёрся-ласкался, вину замаливал – понимание есть…

– Это после, а сталось бы что…

– Так барчуки-идолы, как бродяжку псами травить?

– Это да…

…Но как тут по справедливости мера?

…Сам-то каков?…

– Гуща, ещё есть…

– Понял, что-то нехорошее.

– Надо тебе с Татарками управиться – только ни-ни! Будто не знаешь… Прибежали ко мне Лоза и Гапа – верь-не верь, обе ревмя ревут. Со степу весть пришла: зарезали дядю Елуслана-боярина со всем семейством за старую веру. На Кадыгаеву Орду наследника нет, кроме Еруслана-бека… Девки в рёв: у них тамо-тко положено хану иметь толи 3,толи 4 жены ради наследников… Даже Лоза перепугалась – обе чуть не в побег, а у обеих дети-одногодки.

– Дуры! Они же мамки наследников: коли без мужей окажутся с малолетками, сами Ордой будут править!

– Так ты знаешь – они нет.

– Ну, это дело хоть и не простое, да решаемое. Вот ведь, на недельку съехал – как в тридевятое царство приехал!

– Ой, Гуща, какие у тебя руки холодные…

– А ты и погрей…

………….

…Лежал ряжом, разом откинувшийся, молчаливый, почти чужой…

Тихо спросила:

– О Ханум вспомнил?

– Ревнуешь?

– Да ты что, я ей по гроб жизни следочки целовать буду – она мне тебя подарила.

– Как это?

– За неделю до смерти призвала-приказала… Будешь Гуще-беку женой: я знаю, ты его любишь-молчишь. Я ей – но коли не возьмёт, как тому быть, как мне проситься? А она: возьмёт – я прикажу… Первый раз от неё такое слово слышала.

– А и приказала, сказала так: я не прошу по нашей любви – велю по оставляемому сыну: возьми Постю в жёны на моё место. Она тебя любит, и сына полюбит, но она умная и твёрдая, будет ему и нянюшкой и наставницей. Будет вас обоих беречь, наставлять, держать…

– Гуща, я слыхала, она крещёная. Я когда в церковь хожу, всегда свечку ей ставлю, а какой святительнице – не знаю, какая приглянется…

– Святой Анне…

– Я тоже так гадала – она вся такая… Гуща, ляг к стенке: я Аюшку проведаю, он спит раскинувшись, да и утром первой вставать – разбужу…

– Не забудь добрую одежду Аю собрать – поедем в Татарки…

– Мне с вами?

– Нет, тут дело большое, обговорим в мужиках. Коли всё сладится, они все сами приедут прощаться. Тогда наревётесь.

– Значит…

– Да. Им в степь: Арслан-апа теперь князь, повыше Пронских – Ряполовских, почти вровень с Велим Рязанским.

– Застолье здесь готовим?

– Непременно, но тут уж…

– Да хоть сей час явись, пока по Гущам идут, столы застелим, первую закуску поставим – пока распробуют, уже и пир накрыт. Ну, спи!

– И ещё… Сходите, приберите в терему, занесите, что надо… Печи протопите… Помянем, посидим…

– Гуща, всё сделаю – поправлю. Отставь думу – утро вечера мудренее. Спи: за ночь всё в голове утрясётся…

…………………….

Выехали утром по первой выти, не по дню принаряженные: в шапках с кистями, сапогах с напуском, поверх кафтанов епанчи-летники – пока собирались уже взопрели: солнце накатывало жарой. Гуща, Севрюк, Сом, Лют на конях в доброй сбруе – и на игручем маштачке Айка, одетый под боярского сынка покрытый мохнатым колпаком. Сидел как в креслице в высоком немецком седле с держащей поясницу охватистой задней лукой.

Дрыгал ножонками, натягивал и отпускал поводья, покрикивал:

– Но!…

– Не балуй!…

– В намёт!…

Впрочем, маштачёк игрался не хуже хозяина: частил копытцами, вдруг с ровного бега переходил на щёпотный, бочком перед мордами рослых хозяйских жеребцов. Оба были счастливы распахнувшейся свободе.

Только бдительный глаз заметил бы, что поводья мальца-ездока не взнузданы, а прячутся с шлеи под наперсник, а конь и всадник вольны друг от друга; с удил же ещё одна шлея уходит вперёд под руку Гущи…

– Ну-ну, будет вам – иногда одёргивал тот; так, для порядка. Значительно суровей косил глазом вбок на шалунов его могучий, под тяжёлого всадника в броне, жеребец, при случайных сближениях норовивший толкнуть, а то и ухватить зубами расшалившегося маштачка.

На полпути встречь на лесную прогалину выехал Арслан-бек воевода, а за ним по чину в сопровождение Акбарс-батыр и Жеребок – только давно уже тем прозвищем не поминаемый. Развернулся, в силу вошёл широкоплечим цветущим мужчиной: кудрявая головушка, мягкая бородушка; теперь уважительно называемый сторонними Жеребцом.

Гуща об одну руку и щека в щеку обнялся с Арслан-беком, ладонь в ладонь хлопнул с Акбарс-батыром и Жеребком…

…И звонкий голосок разнёс тишину и чин!…

– Исэнмесез абзый! Сезнен эшелез кебек!!!/Здравствуй дядя! Как твои дела!/

– …Исэнме, каделе!/Здравствуй, дорогой/ – ,ошеломлённый и тронутый до повлажнения глаз, ответил Арслан-бек; смеялся и тёр глаза Акбарс; улыбаясь, кланялся Жеребок.

Гуща, обернувшись, притянул за плечи Аюшку,

– Умница, молодец…

Маштачок вынужден был прижаться к гущинскому Бесу, и тот исполнил своё желание: ухватил пастью за щёку – но под настроение хозяина чуть-чуть, почти только одними губами – не балуй, МЕНЯ СЛУШАЙ…

Дальше ехали «по честям»: впереди Гуща – справа Арслан-бек, слева Жеребок; за ними Аюшка – обок Акбарс-батыр и Севрюк, позад Сом и Лютый; замыкали четверо нукёров Арслан-бека.

– Ну, как бабоньки королевишнами – боярышнями становятся?

Арслан-бек смолчал, Жеребок расплылся в улыбке:

– По три раза на день бегают: как да куда? …И многозначительно посмотрел на бека – тот потянул повод, отстал.

– …Ну, говори, что там.

– Да беда, в рёв: мужей любят, детей не оставят – но постареем, мужики молодых возьмут, нас бросят. Опять же вера…

– Как по кустам любились – не мешала, а теперь, на тебе, вспомнили!

– Чего там вспомнили: когда пухнуть начали, шаман их по мунгальски обрачевал… Потом тихонько с младенцами в часовню спошли покрестить – сам им попа со святыми дарами привозил…

– Беки то знают?

– Как бы и нет – крестов на младенцах не видел, таятся. А так как не знать?

– Вот дуры: Беки же старой веры, чингисовой – богов много. Если какой со стороны подойдёт, тем лучше – заступников больше. Ещё что – вижу мнешься…

– Да ещё хуже… Проведал я, что они тихонько вещицы начали продавать, мол в степь ехать – не увезти… Только прикрасы как не везти, а в деньги обращают…

– Фью! Плохо дело – в побег… Да с чадами!?

– Верно, Гуща Иванович…

– А беки как?

– Вроде бы не знают…

– Знают, знают… Чтобы становище не видело, не слышало? И бекам не докладало?… Подзови Арслана, да сам приотстань…

Подъехал, сразу замкнувшийся в отстранённости, Арслан-бек. Жеребок что-то показывал Айке.

– Бек, как приедем, поздороваемся, обойдите, осмотрите все Татарки: по церквам, шаманам, мечетям, рядам – ну, сам знаешь, что казать. Что мальцу в интерес – что мужикам. К Люту приглядись: эта коробочка ой как полна, по дно – я вот думаю вам бы и повязаться… Мне надо с бабами вашими обговорить…

– За столом лучше…

– Нет, будут кикиморами стыть, если груз с души не скинут…

– Гуща-бек, ты меня с земли в седло посадил!

– Вот-вот… И Акбарсу шепни – всё хорошо будет. Знаю я те слова, от которых бабы ваши завизжат и сами за мёдом побегут!

– Гуща-бек, я сейчас с конём запляшу!

– Сам бы раньше открылся – не маялся…

А кони уже выносили на широкую луговину, пологим склоном тянувшуюся к селу – посаду у речушки, из которого уже вылетала с гиканьем, криком куча всадников, толпа-скопище… И вдруг на полпути разом по неуловимому сигналу раскатилась в гибкую охватывающую лаву; с безукоризненным соблюдением дистанции каждым всадником и конём начиная замыкать выехавшую кавалькаду, становящуюся центром круга-аркана.

– Ай да Арслан-бек: много видал, но так лаву из похода строить как бы и не было.

– Это отроки, через год на первый срок в службу к рязанскому князю пойдут.

– Таких на меч?

– Нет, эти в теремной и палатной службе дойдут, потом в городовой… Вот незадача: каждый третий обратно с невестой приедет…

…А ликующие крылья начали смыкаться, входить одно за другое,,стягиваясь, уплотняясь; уже и окружили громом – топотом разгорячённых коней.

Лошади под гущинцами заметались, стали рваться, злобно ржать, – стыл-бычился накипающей яростью только гущинский Бес – всадники махали шапками, кричали, смеялись: звонко заливался Айка – гудел колокольной октавой Гуща: между ними укладывалось горластое разнотравье …Лишь один Арслан-бек сохранял скучающее, почти сонное выражение на лице.

…Вдруг почти сомкнувшийся круг, не сдвигаясь, стал рассыпаться в волне-повороте на осы- стрелы пятков, немедленно устремившихся к кавалькаде, и когда концевые уже почти влетели на дорогу, так, что даже Гущинский Бес, стал закидываться на дыбы – так же разом повернули в протяжку, и к ним подносились и пристраивались обок дальние – в непостижимый миг оформившие два крыла-охранения из ударных копий-клиньев: пять пятков гусём бок о бок в каждом из четырёх…

– Ух ты, как же ты их в лаву развернул, свернул, в свинью составил – и никого не задели!?

– Аюташ-апа, два пятидесятника, один из них старший, сотник, общую команду даёт, второй к ней следует. На каждого четыре десятника смотрят-исполняют. На каждом десятке один старший, десятник, при четырёх нукерах и один батыр при стольких же. Десятник смотрит на пятидесятника, и его воле следует – батыр во внимании на десятника, и его приказ выполняет. На походе батыр в первом пятке, десятник во втором – на пятидесятника оглядывается. Из двух нукеров один старший, другой младший – первый на десятника-батыра смотрит, второй первому следует…

– …Ох и битых же было на выездке…

– Не без того. Стоило?

– Стоило. Каждый знает что, куда, за кем… Как же хан так тебя от сердца отпустил?!

– Не так говоришь – Отрубил!

– Любой враг на том ему спасибо скажет!

– Аюташ, я тебя как бека не просил – сейчас как побратима прошу…

– Не тужись – обещаю…

Впереди уже вырастала плетнём-перелазом околица. Правый сотник и левый пятидесятник разом отвернули в стороны и так же без крика и сутолочи к ним стали пристраиваться складывающиеся из пятков десятки, начиная с левых на правой стороне, и с правых по левой – и в завершение перестроения пятидесятники опять заступили на дорогу, открывая торжественный въезд в скопище-становище, кричащее, ржущее, стучащее молотками, громыхающее кузнечными молотами – визгом, писком, мычанием, рёвом оглушающее, заглатывающее; будоража и пьяня. Вслед за проводными как заглавные бок о бок Гуща-бек и Арслан-бек, за ними, в отрыве, как в честь и в верховенство Айка меж двух статных, взрачных, приодетых красавцев: Акбарса-батыра, справа, «по чести», и Жеребка-Гавриила слева, «по сердцу», а за ними увесистые, кряжистые «поезжане» рядком в ширь дороги: Сом, Севрюк, Лют. И поди, догадайся, кого за главного встречают: двух князей-богатырей и при них молодшие – или того… маленького соколёнка, на коньке-маштачке, что вертит головкой и в чин оберегается спереди и с боков, а за ним уже плотно и бояре-поезжане…

Человеческое скопище, в отдельности малоосмысленное, в грудке трепетно-переменчивое это бессознательно ощутило, завибрировало, возбудилось, подхватило…

– Гуще с сынком здраво быть!

– Касатик, крепче держись за луку!

– Кто там с Жеребком при мальце в поводе?

– Да Акбарка – не знаешь?

– Ух, мать честная!

– Беки лучше урусов на конях…

– Ну и Гуща-Бек с Конь-мешком…

– …Мальчик, это…

– …Айтуган-ханум и…

– Тихо, молчи!…

И как-то разом движение переменилось: подхватив за кушачок, Арслан-бек ссадил Айку и, держа за руку, повёл вглубь рядов, Акбарс спереди раздвигал толпу; Сом с Лютом возвращали обратно теснивших поближе – дружелюбно, мягко, но увесисто.

Гуща и Жеребок отвернули в проулок, разом отрезавший от давящей людской массы.

Подворье Арслан-бека выросло глинобитной стеной с яркой сине-лазоревой наглухо закрытой калиткой – но немедленно распахнувшейся навстречу Жеребку. Выбежавшие слуги-джуры в поклон приняли лошадей и увели их за угол к воротам на хозяйскую часть. Старший нукёр-дворский в полупоклон спереди-слева ввёл в передний гостевой двор – всё как в Сарае. Справа и слева две белоснежные юрты на женскую и мужскую половины гостей с вынесенными наружу скамьями игрались на фоне празднично выкрашенной в голубо-лазоревый цвет стеной. По ней, выше человеческого роста, шла внутренняя городня вдоль стены; над которой вырастал третьим ярусом тын верхнего боя, бурые срезы на остриях которого показывали дуб.

Двор перехватывал второй забор, пониже, без тына, с красивой резной калиткой: два коника встречь друг другу вскинулись на древо. За ней виднелся и собственно терем: массивный сруб под двускатной крышей, челом с пятью маленькими окошками на гостей и гульбищем в обхват над подклетом. Солнце засвечивало и играло на слюдяных переплётах оконец, мерцало серебряными отблесками на липовых плахах венчавших крыльцо и крышу коньков и головок.

– …Мать честная, не впервой вижу, всё одно – молодец Лоза!

– Засмотрелся?! – ,скоро шла навстречу Сама; за ней поспевали русская девчонка и две татарки…

И сразу, без перехода, в злобу:

– А где Аюшка?! Почто не взяли?!?!,,, – ,уже раскипаясь в пронзительное…

– Не горись! Здесь он, здесь: Арслан-апа с Акбарсом пошли ярмарку показать, скоро будут… А теперь веди в терем. И где Гапа?

– Здесь я – ,выпорхнула сбоку из женской юрты.

Поклонилась в пояс:

– Здравы будь Гуща Иванович со Жереб!

– Ну, бабоньки, и вам во здравие – Ведите!

Поднялись на крыльцо и через гульбище, сенцы вошли в горницу. Тут Гуща остановил девок —напёрстниц

– Посидите-ка тут, станется – позовём. Ну, бабоньки, ведите наверх в светёлку – побалясничаем, косточки белу свету переберём.

– Ох, Гуща, один ты баб-девок понимаешь – всё бы хорошо, да не с кем словом переброситься!

– Ну, ведите! А ты – ,Жеребку, – у лествицы постереги, чтобы никого…

Присел к стольцу, отодвинув локтем обычную бабью круговерть: пяльцы, спицы, клубки ниток, лоскуты шёлка, бархата, напёрстки – сели напротив, вполоборота на него и на двери…

– Ну бабоньки, страшно в степь?

У Лозы дёрнулось, напряглось лицо – смолчала.

Гапа вдруг размякла: задрожжали губы:

– Страшно, Гуща Иванович: днём шатает, всё из рук валится – ночью не спишь…

– И бека-сокола терзаешь?…

– Не, я стараюсь: лежу с закрытыми глазами…

– Это ещё хуже, когда таишь: вы же две половинки, одну ужалит – обоим больно.

Видел, понимают.

– Давайте так – чего боитесь?

– Чего-чего, народ туда как скот в колодках и цепях гонят – а мы сами?!…Кто ушёл – не возвращается…

– Знаю, ещё чего?

– Потом там… у них жёнок много – как нам в семье устоять: они ихние – мы чужие – ,Лоза…

– Ну и… – они же в бесов веруют! На том свете в ад?! – , пискнулась Гапа…

Примолчали…

Подождал – сказал сам:

– А что вы главное не говорите – про детей?

– …Гуща, ты как нож в сердце: вдруг без нас, а то и без отцов останутся – одни в татарве?!…

– Вот-вот, с того и начнём. Матки, вы дитятям своим здесь какую жизнь хотите? Смердов?

– Ни-ни! – ,замотали обе.

– Сидельцем в лавке: на сапоги кланяться, на лапти лаяться? Служкой у бар: пинки да тычки получать? Во всю жизнь воинником увеченым-калеченым – да и той с гулькин нос?!

– Гуща…

– Теперь так! У Арслан-бека родовы в Орде толи вовсе нет, толи в десятой воде на киселе – ты его Старшая Жена, твой сын ему наследник. Ты, ДУРА, уже сделала его княжичем-ханёнышем, а сама Ханша-княгиня: тебе боярыни будут в пояс кланяться! Поняла?!

– Гуща…

– Погоди. А ты, Гапа, тоже как бы и в ханской семье: у Арслан-бека ближайший родович племянник Акбарс-батыр; а наследнику дядя – в орде всегда 3-й. Так что если не княгиня, то Первая боярыня. Как и сын…

– Гуща!.. – ,выдохнули обе…

– Вот так!

…А тянуло-тянуло баб про другое…

– А про жёнок прочих интереса нет?

– Гуща, в самое то – дёрнулась Лоза – , мы постареем – мужики по молодым, а нас скотину пасти?

– Тут так, смотрите сами: у кадыгаев от мунгал обычай, чтобы хан имел 3-х жён для детей – род бы не пресекался. Коли курултай, сходка их, хана скажет – так и быть! Но вы уже старшие жёны, матери наследников, и вы их выбирать будете – а и прогонять! Хан в женские дела не входит…

– Как это… Девкам при свояченице хуже чем при свекрови?!

– Во-во! Жалко стало?

– Ну, всё же…

– Вот так! А коли хан умер, то старшая жена и ордой правит, и хана ставит, даже и через старшего сына коли не гож и роду опасен!

Глотали, переваривали…

– Теперь так. Веры менять вам не надо: вы к тенгри-татарам поедите: они многобожники, наш Спас для них ещё один бог и только – а то и лучше, защитников больше. По их Ясе-закону нельзя ни одного бога обидеть!

– А как церкви жгут-грабят? На конях в храмы въезжают?!

– Это не мунгалы – это мухамедданы. Те да! Они к тенгрианам ещё лютее, чем к христианам… Так что хоть попа с собой возьмёте, хоть часовню там поставите – только Тенгри не трогать! Ни-ни!!!

– Да мы чо!!! Мы ещё не на всю голову дурные! – вскинулись обе.

– Ну, а по жизни… В баню то мужики ходят?

– Ходят, даже сами спрашивают.

– И как, вместе ходите?

– А как ещё – как все…

…Но тут Лоза как-то смутилась, и даже вроде бы через загар запунцовелась.

– И как?

– Бывает, озоруют… Ой, Лозонька,…

– А мне любо! – ,звонко отчеканила Гапа – мы и маленького там…

– Ну, вот бы и всё – Лады!

Но молодушки мялись – наконец Лоза выдохнула:

– Гуща, тут так: дай нам рублей пяток, вернём с лихвой. Мы… Бежать задумали, уборцы начали продавать – выкупить обратно надо. Вернём, вернём!!! Только никому не скажи… Это всё из-за деток: страшно стало, как с ними в пропасть прыгнуть!.

– Эх вы, дуры стоеросовые – в татарской деревне да такое учудить: всё ведь известно. Вы зернь понесли – а уже в каждом доме судачат

– Гуща! – ,глаза Лозы помертвели – Арслан знает?

– Конечно знает – если не в первый, то на второй день донесли.

– А Акбарс?

– Ну, не знаю: ему, как молодому может и умолчали, чтобы в голову не ударило… Так что ты, Гапа, промолчи, а Лоза повинись, только знай, это Арслан-бек меня просил с вами поговорить…

Девки сидели пепельные.

– Гуща – , зарыдала, бросилась на колени Лоза – Спаси меня, умоли, пусть примет или убьёт.

Её била и выворачивала истерика…

Гапа стала тихонько выталкивать Гущу – уже на лестнице, не оборачиваясь, как бы и не ей, сказал:

– А ты ведь бежать не сбежала бы…

– Котомки собрала, лошадей поставила, верёвку держала – а потом конец сбросила: мы с Барсиком навсегда свились… Вот только сейчас дошло…

– И вот что, всё что было-сказано забудьте. Вам золото свалилось, а вы его в грязь – Не сметь!… Всё – ничего не было. Накрывайте, что где положено – и молчок!…Не было, забыто, вороны унесли! …Ух ты, Айка! И Арслан-бек с Барсиком!

– Лев с Белым Барсом! – взвилась за мужнюю честь!…

– Ну, ступай – дел много… Помни – Забыть!

– Ничего не помню! – и освобождённой птицей полетела к поварне за теремом…

…Айка тянул за руку к Гуще Арслан-бека, одновременно вертя головой вправо-влево, вот только на голове у него была не русская шапка с околом и кистью, а монгольский треух с богатой лисой. Акбарс задержался у калитки, что-то говорил нукёрам – пока шёл, перебросились словами с Арсланом:

– Всё, забудь страхи – и никогда не поминай, будто их и не было. И знать не знаешь… Аю, а с кого шапку снял?

– Я не снял – мы побратались!

– Это Голдан, неук-недопёс, на улице самый сильный, дерётся со всеми – вмешался Акбарс – ,я хотел его приструнить, а тут Аю…

– И как богатырь с батыром померялись?

– Ну, Аю и есть Аю!

– А вдруг бы не сталось?

– Гуща-апа, я же знаю, кто сколько стоит… Тот на полголовы выше да и толще бросился быком, а Аю его на бедро принял, и, свидетель Тенгри, одной рукой за кушак подхватил и через себя на спину уложил – другую руку сзади на поясе держал!

– И тот в драку не полез?!

– А тут его Аю совсем приложил, тот вскакивает, а Аю ему – , Я с тобой бороться не хотел и драться не хочу. Тут мой улус: я его должен беречь, защищать, а не бить. И коли ты на Татарках у ребят заглавный, давай дружиться! И шапками поменялись!

– Ай да Аюшка, голова! И отдал тебе такой богатый малахай?

– Да ни! Шапчонка ношеная, волчина: скот пасти да под голову класть. Голдану стыдно до слёз, на меня смотрит: мена неровная – сейчас принесу! Мы уже весь Конный ряд прошли, повернули обратно – а навстречу Голдан с отцом, тот старшой у кузнецов. Тут же крикнули меховщиков, чтобы подобрали в ровню. Вот эту, с лисой, сыскали…

…Вот только лисий хвост это десятник у разведчиков – Аю не в честь…

Вон и Арслан-бек насторожился…

– Думаю, надо Голдана с погодками взять в нукёры «при стремени молодого господина Аюбека».

– Ну, тогда тебе первая забота чтобы Аюшкина дружина не ударила в грязь лицом.

– Уж их то я поставлю! Аю-бек доверие своё проявил – шапку свою вручил; теперь чин назначим, по войску десятник, в шапке с лисьим хвостом. Бекову шапку, во исполнение приказа вернуть – тою шапку с лисьим хвостом ему вручить и ему при строе носить!

…Ну и повезло Кадыгаевой Орде с ханом…

Только Айка взвился:

– Не хочу! Мы сами поменялись – и эта такая хорошая!!!

– Аюка, нельзя – это шапка войсковая. А теперь с твоей головы и наградная – Не хочешь Голдана ещё раз одарить с чином?

– Ну пусть ему будут две… Нельзя?

– Никак нельзя… – отозвались Гуща и Арслан-бек, кивнул Акбарс-батыр.

– …тогда ладно. – и сорвался, побежал на вопль Лозы, тянувшей руки с крыльца. Акбарс поспешил за ним, но и к Гапе, вышедшей из-за угла

Вполголоса, на двоих, сказал Арслан-бек:

– Аюташ-бек, почему ты не садишься султаном на Москов, Булгар, Рязан – я к твоему стремени сразу встану. Это не я только думаю – Айтуган-ханум тоже говорила…

– Не знаю. Не хочу и всё. Ради Жданы всё бы сделал: скажи только нужен ей Царьград или Сарай – всё бы сокрушил, перемог. Мне по жизни до неё ничего не было нужно; а теперь кроме неё и Аю… Вот скажи, ты уже хан, куда мне Аю растить, вверх, в царствия – или что есть и довольно… Может, это я её погубил – как только стала она восковой свечой отходить, всё бросить, взять корабли, деньги, злых мужиков и на Низ, на море Хвалынское, топором, мечом – там тепло… Тепло! Тепло!!! Пошто думал – передумывал?…Пошто!!! – последнее слово сорвалось стоном…

– Гуща-бек, не держите камня, которого не было – Ханум мне перед смертью говорила: я счастлива из всех лет только последние три… Ничего не хочу – никого не нужно. Счастлива днем – он вечером придёт; счастлива ночью – он рядом со мной; счастлива утром – сегодня будет такой же день!

Я спрашивал к чему учить-готовить Ишбулата, ханом-воином по имени и роду – она сказала, пусть что сам захочет…

Гуща уловил скрытый за последними словами вопрос – вздохнул:

– Хочешь-не хочешь, а судьба его на роду написана: лиха не миновать. Чтобы живу быть, должен он стать в первую руку воинником, от кромешников ли отбиваться, царства ли брать, в келейку ли забежать… Прочее всё только по тому и завяжется. Или бек-батыр – или… косточки при дороге… Я хотел вместе с тобой его в стремя ставить, да придётся одному… До молодецкой схватки Один на Десять – Десять на Сто его доведу. Книжицу, что с твоих слов списал, берегу как зеницу ока…

– Ты и без неё в малой битве непобедим. Видел, как твои нукёры на воде бьются – как будто и так же, как все, и по другому. В равных силах твой ближний бой никто не выдержит.

– Лучники со стороны на отскоках разметают, а луком владеть – жизнь положить… Ваши ребятки на ногах ещё еле стоят, а уже конями правят, луками балуются; пастухи, охотники, стрелки – наш мужик землю орёт-горбатится, кроме дубины-ослопа, топора-рогатины что переможет? Палка да лук первая Аюшке забава будет… Ну и конь конечно…

Каким-то новым открывался беку Гуща – слушал заворожено… А тот продолжал. Ему? Себе?

– Так воина полируют, но… только един свой меч его не оградит… Ему надо высоко подняться – или совсем затеряться… Думал, выше моего ханская наука ему нужна: полки ставить, чужие мысли читать – свои таить… Грамота нужна – учение книжное… И наше и Ордынское: пусть Писало и Нурсат-ходжа в Булгаре и Сарае приискивают… А и здесь, у зелёных отцов что бы то есть…

– Гуща-бек… Когда мы бежали из Булгара, у султана Фуада был с собой мешок с книжицами. Его учили военному делу как царевича-чингизида, которое он не любил – но книги любил и берёг. Когда погоня настигала, он передал мешок мне: велел – сбереги для сына или племянника, и бросился в бой. Он воевать не любил… А бился, как тигр, окружённый волками. Нафиса-ханум умерла вместе с младенцем; я её хоронил и там же закопал мешок. Найти можно – я и Акбарс найдём… Есть там книга от народа хань – её только в ханской семье принцам крови читали. Слышал, что вся военная мудрость в ней, от змеи до тигра, от муравья до дракона.

– Как бы её вернуть…

– Это мы сами – Акбарс с конюхами как бы за табуном съездит…

– А там читаемо?

– Э, Атай, ты хорошо сказал. Ханьскую грамоту никто не прочитает, но при сыновьях-внуках Чингис-хана десять ханьцев, знающих мунгальский и десять мунгал, знающих ханьский сидели-читали и переписывали с голоса на голос с ханьского на язык Ясы – потом сличали, так ли всё понято и записано… Там три книжицы: одна старинная, ханьская, которую никто не может прочитать; и две мунгальские, квадратного письма, одна старая, другая новая, списана в поновление с той Фуад-султаном.

– Коли станется, перепишу, верну.

– Атай, я не к тому…

– А я к тому – ты теперь, по-тихоньку, хан: думай наперёд. У вас теперь свои соколы растут.

– Атай-бек, это мне ещё бы при твоём стремени до хана подрасти!

– …Беки ли Ханы! Давай за стол: уха и манты стынут! – звонко загремело с гульбища, порывая беседу – Аюшка! Замучила тебя тётка-лярва?!

…Вот бабы! Как с гуся вода – Лоза всё та же, самоуверенная, размашистая, кипелась у порожца; две девчонки-татарки несли рукомои, полотенца – только Гапа казалась чуть более натянутой, побледневшей…

Гуща услышал облегчённый выдох Арслан-бека.

…Ну, лады…

Сели в гриднице: наваристая, на стерлядях, стыла уха, за ней горки дымящихся пельменей, отварная баранина, которую разнимают на куски руками и макают в краснокоричневый жгучий соус; кувшины с айраном, брагой и… ударила по ноздрям отстоянная на калгане, зверобое и просто хлёбова сивуха…

– Аюшка, светик, пойдём в другой покоец, тут дяди горькое да противное едят – там вкусное да сладкое, палочки медовые с орехами, прянички, печенюшки, маковнички, взвары грушевые на мёду. И ребята тебя ждут!

– Как на рынке? Бороться будем?!

– Ну тебя – драться! Бороться!…Там девочки-татарочки из Булгара – не как наши, с 20-ю косичками!

– Ух ты! Зачем так много?!

…Смотрели вопросительно на Гущу и Арслана…

– Нам бы поговорить о деле…

Лоза встряхнулась.

– Гапа, с Айкой и девками – к мальцам! Я тут сама обслужу!

Разлила мужикам по чашкам уху, наложила на блюдо перед беками горку баранины, взмахом стряхнув её с костей, и подвинула плошку с соусом. Ловко наполнила кубки и стопки айраном, сивухой, настойкой, безошибочно определяя кому-что. Подошла к двери, резко открыла, выглянула в коридор – как бы захлопнула дверь, и только приглядевшись, можно было заметить: не до конца; и слышно было, как села где-то там на лавку постеречь… Гуща и Арслан переглянулись: понимающая усмешка тронула губы

Догадавшийся Жеребок стал подниматься – Гуща махнул рукой: «сиди, пусть подслушивает – всё равно при деле»… Акбарс простодушно ждал начала трапезы.

– Ну, за мясцо, чтоб не ушло, и за рыбку, чтобы не уплыла!…

Эх, кабы не дело, потянул бы Гуща время, потомил бы Лозу, но после перемен под чарку: русские на мясо, татары на уху – пришлось сворачивать…

– Арслан-бек, прими поклон – Князь на Столе!

– Атай-апа, ты за столом Набольщий: ты нас принял, покрыл – за нашу удачу тебе кланяемся: от тебя она перешла на нас.

Акбарс согласно кивнул головой.

– …Мы с племянником клятву чингисову роду давали – Ханум от своей освободила, но клятва роду Великого Хана не отменна. А старший в роде ныне Ишбулат-хан… Мы при стремени его пожизненно – и при твоём до его совершеннолетия, как отца-опекуна. Или того не знал – или устрашился?

…Усмешка тронула губы бека…

– Вот оно как?…Не знал – Ждана не сказала…

– Гуща-бек, она думала, ты всё знаешь – Да и мы… Если в браке по договору жена умирает до срока, отец вступает в права защитника дитяти и по мужской и по женской линии, и сам во все права по обеим линиям… Ханум освободила нас от службы себе, но не может освободить от службы роду – ты исполняешь все права чингизида по её смерти за сына…

– Так я теперь как бы стал при Аю? И доколе?

– До его совершеннолетия – но и после ты самый старший по нему на пиру и в совете, как отец и пестун…

Гуща приложил палец к губам, поднялся и неслышно пошёл к двери, разом распахнул – не успел: Лоза с неподвижным лицом сидела на лавке, и только неровно топорщившийся подол чуть несуразил…

– Отсядь от дверей подальше: что надо, после скажут…

Молча, без ропота, пересела.

Вернулся к столу…

– Ну и как Аю в степные права ввести?

– Ты теперь полный отец по Ясе, заступник за сына в суде по всем делам и на курултае в споре о правах на ханство Небесной Орды, которую вы зовёте Золотой, а хорезмийцы Синей…

Гуща вдруг резко поднялся, заходил по горнице своей необычной неслышной походкой; остановился, запрокинув голову – широко открытые глаза плыли влажной бирюзой; шевельнулись губы…

Только ближний Жеребок расслышал:

– …ждана всё предусмотрела: никого не обидела…

И ровно и твёрдо:

– Слушайте все – без письма! Я, не помнящий родства, Фёдор по крещению, по реклу Медведь, по прозвищу Гуща освобождаю вас, Арслан-бек и Акбарс-батыр, от всех служб мне, как опекуну Ишбулат-хана, усыновлённого племянника хана Фуада, последнего в роде Сартага, до тех пор, пока он сам их не призовёт – но обязую безуказно вступить в неё, коли приму смерть до его совершеннолетия или встанет на него какая беда. И в том ему присягнёте!

– …Мы с тобой как побратимы, что не отменно по жизни всех; всегда защитниками всего, что у тебя есть. И вступим в стремя, коли станет на тебя злой умысел со всем, что у нас есть – ровно и твёрдо подправил-укорил Арслан-бек.

– Со мной какая напасть случится – то это с концом, а мёртвым телом хоть забор подпирай. От Жданы и меня: только Аю-Васю берегите!

– Это не в побратимство! – ,отвёрг Акбарс-батыр; согласно кивнул Арслан-бек.

…Эк, не переупрямишь!

Пошёл к двери отдать приказание… Чёртова Лоза стояла прижавшись к стене спиной за косяком; всё слышала, не двинулась – по щекам текли слёзы…

– Не думал, что так сразу – а вот брашна бы поболе, и что к нему.

– Всё будет!… Сейчас! Сейчас!… Ешьте-пейте! До беспамятства, ни о чём не думайте!…Падёте, мы с Гапой и девчонками по постелям разнесём… Про Аю не думай: с девчонками, мальчишками носится: напоим молоком с мёдом и маковничками – уснут сразу… Гуща!!!…

Из дверей вышел Арслан-бек, мягко положил руку ей на плечо:

– Лоза-улло, гости наши тоже в тоске…

– Я бысть!…Сорвалась, полетела впереди гремящего голоса…

……………………………………..

Ой как тяжко поднимались мужики, и гости и хозяева – и как участливо, без яду и частных замечаний несли им «облегчающие», «отрезвляющие» и «поддерживающие» средства бабы-девки вплоть до полудня с пробуждения следующего дня.

Отъехали уже и после полудниц и доброго паобеда, за которым вдруг освободились, взбодрились, развеселились – и от души поминали кто, как по утру пробудился…

…Но шум, гам и веселье взвивал Аю: утром, когда Лоза с Гапой зашли в светёлку, где, по позднему вечеру, малышню положили на застланный всем, что под руку пришлось, полец – в середине опочил на спине Айка, сбежавший из выделенного ему в особицу покойца,…в обнимку справа, слева с двумя девочками-татарочками с дюжиной косичек-хвостиков каждая…

Ахнула-залилась Лоза; прыснула Гапа; чесал затылок Гуща… Тянулся в неудержимой ухмылке Арслан-бек; стонал-давился в сторону Арслан-батыр!

– Ай да мужичёк – не к стопочке, а под бочёк!… – Жеребок…

– Девки, молчите! Сейчас надорвусь!…

…Но всё прорвалось, когда Арслан-бек пресерьёзно обратился к Гуще-апе:

– Коли ночь добра и батыр могуч – приплод хорош! Приму в семью – породнюсь!

Ахнули! Охнули! Залились!

…маленькие головки поднялись из-под кожухов, епанчей, милотей – подняв, наконец, и три последние,, сначала уставившиеся на гогочущих взрослых, потом друг на друга… Девчоночки опомнились первыми, взвизгнули и убежали – Аю, раздражаясь и хмурея, вылез из-под дранья… шубницы? Полсти?

…И по взрослому:

– Чо, как спят не видели?!…

…И важно впечатал новое слово:

– Шалапуты!

Лоза взвизгнула, сорвалась, обняла, охватила и подняла за голову – Зацеловала…

– …Айка! Айка!!…Какой же ты умница, Айка!!!

………….

После обеда, улучив момент, пока Акбарс с Аю отправились навестить благоприобретённых приятелей, а Арслан с Жеребком наскоро отъехали посмотреть пригнанных на продажу лошадей – Гуща ещё раз переговорил с Лозой и Гапой:

– Ну как, бабоньки, успокоились?

– А я и так покойна – ,вильнула Гапа.

– Спасибо тебе – Как из проруби выскочила – ,созналась Лоза, – теперь уже думаю, что взять, прикупить…

– Ну лады, но не отдувайтесь – это не так: решён и пошёл. Надо, бабоньки, вам как-то научиться верхом скакать: в степи телег-саночек нет, всё на лошади: даже станется не вылазя из седла едят.

Лоза дёрнулась:

– Гуща, да как же?!…

– А вот так: поневу снимай – шальвары натягивай.

– Да-к…

– А иначе как? Степь смешить? Мужа позорить: он орёл в седле – ты корова на поводу?!

– А я умею! – ,похвасталась Гапа, – Нам с Барсиком ой как любо вдвоём скакать: простор, несёшься – вот-вот полетишь! Руку протянешь – Барсик рядом!… А то как ухватит и к себе перекинет!…

– А юбка как? – , заинтересованно спросила Лоза

– А натянешь повыше и скачешь…

– Голяком?!…

– Да ты чо?! Наденешь под неё шальвары – так и ходишь, не видно, а отъедешь, подвернёшь. Никто и не смотрит: каки-то татары из мирных со своими бабами… Я и одёжу кое-какую татарскую прибрала. Волосы только прятать надо – их сорок косиц не наплетёшься.

– …Ну, вы с племянником просто погодки, а мне как?

– Ты что мужа в старики изводишь, – посуровел Гуща.

– Да я не… Как подступиться не знаю

Гапа и Гуща прыснули оба.

– …Лоза не знает, как к мужику подступиться? С вилами или ухватом?

– Да ну вас!…

– Просто подойди и попроси по человечески, что хочешь верхом научиться, – уже серьёзно сказал Гуща.

Во двор, держась за руку Акбарса и подпрыгивая, влетел Айка; за ними пожилой аксакал с завязанным в плат узлом в руке и вослед две девочки, замыкали трое мальчишек – все татары. Один из ребят был заметно крупнее прочих.

Акбарс-батыр подчёркнуто почтительно отдал полупоклон Гуще, улыбаясь глазами на Гапу.

– Аю-апа весь базар обошёл, всё осмотрел, недочёты увидал, указ дал…

– …Чтобы вам, тетеревам, не сидеть по деревам! – подхватил Гуща: сзади булькнули смешки.

– А ты каковский и да чего тут? – обратился Гуща к крепышу, улыбчиво перекинувшись взглядами с аксакалом.

– Это Шибан! Мы на базаре встретились: Арсланбек-апа велел ему с двумя уланами по левому и правому крылу – видно было, что Айка наслаждается, выговаривая такие важные слова: уланы, правое – левое крыло – ступать сюда, получить приказ на завтра! Батя, а мы на завтра останемся?

– Нет, сегодня за обедом отъедем; а у Шибана и уланов начнётся служба – нельзя мешать. А и жён своих привели?

– Не смущай моих внучек, Аюташ-бек – , улыбался сходившимся в узкую бороду лицом старик-аксакал – .Жена и дочь моя видели чудо-вышивки учениц Ханум и захотели, чтобы внучка и её подруга так же вышивали; и просят их указать в ученицы. Бек, ты не думай – мы не бедные, не для денег: это из одной их охоты.

Наконец-то Лоза взлетела!

– Ай вы умницы! – а ну-ка, Гапа, набери им в той светёлке что осталось сладенького – угостим. Апа ваш с ними пойдёт?! Я сейчас скинусь – шитьё Ханум покажу: иногда открываю, смотрю – даже тронуть боязно, до того хорошо… Гуща-апа, можно ребятам с нами пойти?

– Нельзя, они на службе, не в гостях – когда Арслан-бек отпустит, тогда…

– Слушай мой приказ, – безучастно прозвучали слова Арслан-бека – ,Сейчас обойти всех, кто в нукёры желает, У каждого улана и сотника чтобы было по товарищу, и чтобы все вместе привели завтра по 4 нукёра – за всё, всех и каждого отвечают сотник Шибан и уланы.

…Эк, это шесть копий, как немцы говорят – три на десять всего…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.