Любовь Оболенская
Хозяйка королевской таверны

© Оболенская Л., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

От души благодарю замечательных писателей

Дмитрия Силлова и Полину Ром

за неоценимую поддержку и полезные советы,

полученные от них в процессе написания

этой книги.

Глава 1

Вечер не задался с самого начала.

И винить в этом некого, сама виновата. Оставить туфли в гримерке – это все равно что положить их на муравейник, а потом возмущаться, с чего бы это шустрые насекомые устроили там склад дохлых мух.

Короче, вытаскиваю из шкафчика туфли – а внутри битое стекло.

Мелко так колотое, почти в пыль.

Короче, с душой подошли к процессу. Вдумчиво какая-то зараза молоточком крошила зеленую бутылку, а потом с довольной улыбкой высыпа́ла сюрприз в мои снежно-белые подставки на десятисантиметровом каблуке…

Или Галька, или Танька, больше некому. Такие же, как я, деревенские девчонки, понаехавшие в нерезиновую и пробивающие себе путь к славе и богатству с целеустремленностью ледоколов.

В целом, я не в претензии. Как говорится, просто бизнес, ничего личного, и стекло в туфли – это так, наше дежурное развлечение. Надо будет не забыть сходить на толкучку и запастись старыми советскими кнопками. Они хорошо гнутся поперек и вставляются в носок туфель как родные. Стекло-то я вытряхну, а вот кнопку, загнанную подальше и поплотнее, не увидишь и не почувствуешь, пока ногу в туфлю не всунешь. Я, конечно, девушка по натуре добрая – но это только если меня не злить. Придется накнопить туфли обеим конкуренткам – одной ради мести, второй – для профилактики, чтоб знали, как с Янкой связываться.

Стекло я вы́сыпала в мусорную корзину и вот теперь сижу, лихорадочно протирая внутренности туфель влажными салфетками. Во время процесса пару раз краем глаза себя в зеркале увидела. Жуткое зрелище, да простят меня мои поклонники. Мы, натуральные блондинки, когда ненакрашенные, вообще на привидения похожи. А если еще и злые, как я сейчас, то лучше вообще на нас не смотреть во избежание риска получить инфаркт на ровном месте…

Тут еще таракан мимо пробежал по полу. Я в сердцах стукнула по нему туфлей так, что та чуть у меня из руки не вылетела. Подняла ее – а таракана-то и нет. Бывает такое с этими шустрыми насекомыми. Тряпкой его прихлопнешь, подошвой ли. Поднимаешь – а там никого, будто по пустому месту долбанула. Похоже, мистическая суперспособность у них такая – в случае смертельной опасности исчезать из-под неотвратимых ударов судьбы.

Так.

Яна, спокойно!

У тебя показ через двадцать минут, а ты тут пар выпускаешь, на тараканов охотишься.

Соберись, тряпка!

Гримерша заболела, у костюмерши муж в запое, так что сегодня все сама… Ничего, не впервой, справлюсь. Я ж не столичная фея, которую родители всю жизнь кормили с ложечки. Нам, деревенским, не привыкать ишачить и за себя, и за того парня. Коня на скаку поймать за ноздри, горящую избу потушить плевком через левое плечо – это все про нас.

Значит, сейчас резво впрыгиваем в розовое платье, уродливое, как моя жизнь, и нелепое, как вкус дизайнера, который его придумал. Потом лепим на веки накладные ресницы. Так-то наращенные были бы практичнее, но нам это запрещено – мало ли что взбредет в голову устроителям очередного показа. Может, страусиные перья понадобится на свои ресницы прицепить или шерсть южнорусской овчарки наклеить… Теперь подводим глаза, красим губы поярче – и погнали на подиум, за славой, деньгами и женихом с личным самолетом, на меньшее я не согласна.

Конечно, это все понты…

Сама себя не накрутишь, настроение тут же скатится ниже плинтуса. Как любой нормальной бабе, захочется плакать и жалеть себя, а это никак нельзя. У меня за съемную студию, расположенную возле края цивилизации, который по-местному называется МКАД, за два месяца не плачено. И, судя по взглядам моей квартирной хозяйки, она уже морально готовится выгнать меня обратно. Тогда придется мне, такой всей из себя целеустремленной, ехать обратно, в мое родное Муходрюково, так как в августе я себе с моими финансами даже комнату не найду…

А часы над зеркалом, кстати, уже равнодушно намекают, что мне до выхода осталось пять минут…

– Так, ладно, – говорю я своему отражению в зеркале. – Подобрала сопли, Янка-крестьянка, и вперед. Помни, ты теперь не колхозница с валенками наперевес, а звезда подиума. Вот и веди себя соответственно…

Но посиять на подиуме тоже не получилось.

За один шаг до выхода на сцену у меня сломался каблук. Не знаю, то ли конкурентки его подпилили, чем-то искусно замазав распил, то ли я сама его надломила, когда охотилась за тараканом. Но факт остается фактом. Треск под пяткой – и я лечу на пол.

Если бы не занавес, за который я схватилась, то точно б убилась. А так лишь сорвала его, доставив устроителям показа неслабую головную боль, а зрительному залу – несколько минут веселья. Наверно, это и правда смешно смотреть, как из огромной тяжелой тряпки выбирается модель, громогласно кроя фирменным крестьянским семиэтажным и этот показ, и туфли, и тот гребаный день, когда она появилась на свет.

Наконец я все-таки вылезла на волю из комка тяжелой материи, после чего ведущий шоу, бурля от гнева как закипающий чайник, донес до меня информацию о том, что я сегодня напрочь угробила свою карьеру. При этом меня гораздо больше заботил ноготь, сломанный об грубый занавес. Изувеченную карьеру в столице нашей необъятной порой починить гораздо проще и дешевле, чем ноготь, расписанный у модного специалиста по нейл-арту. Мы ж как те чудики из интернет-мемов, которые покупают себе навороченные телефоны, а потом месяцами сидят на лапше быстрого приготовления, чтобы погасить кредит. Главное – внешняя оболочка, все остальное – на втором месте.

Понятное дело, что, когда я садилась за руль своей малышки, настроение у меня было ниже плинтуса. Словно чувствуя его, моя прелесть на попытки ее завести лишь огорченно рокотала двигателем. Так-то с виду она красавица, за что спасибо знакомому автомеханику Васе. Хороший парень. Пытался ко мне подкатывать, но не уехал дальше френдзоны и невинных поцелуев в щеку, пропахшую бензином и машинным маслом. Я ж модель, меньше чем на принца не согласная. Хотя прекрасно понимаю, что еще лет десять – и автомеханик будет вполне себе неплохой партией. Но до такого надо еще дорасти, вдруг за это время с принцем повезет.

С третьей попытки моя пожилая малышка завелась, и я отправилась в путь с одной лишь мыслью: добраться до дома. После чего неторопливо отмокнуть в ванне, смыть нервное напряжение дурацкого дня, съесть бутерброд с дешевой колбасой и заснуть на скрипучей кровати, из которой лишь недавно удалось окончательно изгнать армию кровожадных клопов.

Счастье – оно у каждого свое.

У кого-то алмазы мелкие, а кому-то оно представляется в виде обшарпанной двери, которую я открываю своим ключом и вхожу в свою пусть съемную, но индивидуальную конуру, где меня до утра никто не потревожит. Время блаженного одиночества… И плевать, что за стенкой опять орут соседи, а над головой лает дурная собака. Тут, внутри моей крохотной студии, только мое личное пространство, любимое до невозможности. А от шумных соседей спасают беруши и точное знание того, что я-то уж точно когда-нибудь найду свое счастье.

Когда предвкушаешь что-то приятное, веки тяжелеют, начиная моргать томно и с удовольствием.

То есть медленнее, чем обычно…

Потому, в очередной раз подняв их, я не сразу осознала, что от машины, едущей по соседней полосе чуть впереди меня, начинает медленно отделяться колесо. Как-то вяло и буднично пришло в голову воспоминание о рассказе Васи – мол, такое бывает, когда в автосервисе забыли закрутить какие-то болты. Ну а мне-то что за дело? У меня ж, наверно, все болты нормально закручены…

А тем временем чужое колесо, начавшее жить своей жизнью, задумчиво прокатилось немного в своем ряду – и вдруг резко вильнуло под передний бампер моей малышки!

Я даже успела подумать, что, возможно, это может быть опасно для других участников движения, когда на скорости в сто километров в час я пну мордочкой моей прелести кусок металла, обтянутый резиной… Кому-нибудь что-нибудь помну, вероятно, но вряд ли буду виновата, ведь это же не мое колесо…

Мысль свою я додумывала уже в воздухе. Похоже, напоровшись на вращающийся диск, моя маленькая машинка взлетела вверх, словно подброшенная трамплином. Последнее, что я увидела, было объятое пламенем колесо на капоте моей малышки.

А потом был удар.

И тишина…

Глава 2

В носу было щекотно. Очень. Не захочешь – придешь в себя.

Ну, я и почти пришла.

Открыла глаза, похлопала ими. На одном веке от этого отвалились накладные ресницы и повисли, загораживая обзор. Я их оторвала окончательно – и оглушительно чихнула в ладошку, куда потоком воздуха вынесло необычно крупного муравья.

Насекомое таким поворотом событий осталось недовольно и чувствительно куснуло меня за палец, отчего я пришла в себя окончательно. Муравья можно понять – если бы меня вынесло куда-то в сопливом вихре, я б тоже была недовольна и, возможно, кусалась.

Стряхнув муравья с руки, я принялась соображать, где я и куда ж меня саму-то занесло. Голова гудела, картинка окружающей реальности плавала перед глазами, но я очень старалась сосредоточиться…

Наконец я осознала, что сижу внутри своей машины, пристегнутая ремнем безопасности, а на соседнем сиденье восседает енот, держит в лапах мою сумочку и смотрит на меня с опаской. Его тоже можно было понять: один глаз с накладными ресницами, другой без – зрелище не для слабонервных.

Но, черт побери, что тут делает дикий зверь? Или я сошла с ума и теперь это вполне нормально, что в моей машине енот пытается проехаться зайцем? Да еще и сумочку мою украл…

Правда, в следующую секунду пришло понимание, что лобовое стекло моей малышки разбито, а сама она стоит посреди леса. Прямо деревья, слева деревья, справа они же, на помятом капоте белка грызет орех, сплевывая на рваный металл осколки скорлупы и недоверчиво косясь в мою сторону.

Ну, зашибись. Приехали…

Отнимать сумочку у дикого зверя было боязно – вдруг укусит. Косясь на непрошеного гостя, я отстегнула ремень безопасности, осторожно пошевелила руками и ногами. Вроде все цело, только болят плечо и верх груди.

И нос.

Потрогала – распухший и болит. То ли муравей там чего-то откусил, то ли я при аварии сама себе рукой по лицу заехала…

Память услужливо преподнесла картину полета над серой лентой асфальта. Думаю, если б не ремень, меня бы просто размазало об руль и торпеду. А так вроде цела… Но я как-то не припомню, чтобы рядом с шоссе был настолько густой лес с нахальными енотами и толстенькими белками…

Увидев, что я шевелюсь, енот вполне по-человечески вздохнул, бросил сумочку и полез из машины. Ну правильно – мясо оказалось живым, обед отменился, чего еще делать в этой побитой колымаге? Правильно, нечего.

Я тоже вылезла наружу, со второй попытки открыв слегка заклинившую дверь.

Блин, реально лес!

Не мираж и не глюк в качестве последствия сотрясения мозга. Воздух такой, что от кислорода аж голова закружилась. Вкусный воздух, от которого я уже отвыкла, живя в городе. Хотя сразу чувствуется, что сыроватый, словно большая река где-то рядом…

Так.

Ну и каким макаром мне теперь отсюда выбираться? То, что север там, где мох на деревьях, а запад – где солнце садится, – это понятно. Но что мне это дает, если я понятия не имею, куда меня выбросило?

В любом случае имело смысл взять с собой сумочку, в которой лежал безглютеновый батончик, маникюрный набор, телефон, ключи от квартиры, паспорт…

Уже не лежали.

В боку сумки зияла существенная дыра, с высокой вероятностью прогрызенная тем самым енотом. Набор в пластиковом чехле этого паразита не заинтересовал, а вот ключей, телефона, паспорта и батончика не было…

Я аж зажмурилась, когда представила свою дальнейшую жизнь без содержимого моей сумочки. Паспорт ладно, восстановлю. Ключи с домохозяйки вытрясу.

Но телефон…

Это ж почти все равно что жизнь потерять! Там же друзья в соцсетях, деловые контакты, новости, связь с миром, банковские карты…

Кто сейчас человек без телефона?

Да никто!

Так, кусок ходячей биомассы, полностью отключенный от социума… Впору обнять мою помятую малышку и начать рыдать, проклиная всех енотов на свете, а также идиотов, не проверяющих колеса своих ведер перед поездкой. Я, конечно, тоже не проверяю, но у меня они хоть не отваливаются…

Рыдать я не начала, сдержалась. А вот скулеж из меня вырвался. Негромкий, но с подвывом, как у собаки, потерявшей мозговую кость…

И тут же сзади раздалось:

– Хей, ю! Тс-с-с!

Я обернулась.

Из кустов выглядывал парень крестьянско-модельной внешности. Ростом с меня, блондин, волосы длинные и грязные, неухоженная бородка. Лицо простовато-смазливое. Такие любят лепить на рекламу машинок для стрижки волос и лосьонов после бритья – типа, человек из народа. Одет как бомж. Драный зеленый плащ с капюшоном, холщовые штаны, на ногах вообще не пойми чего, какие-то арабские туфли, как из мультика про Аладдина, только с разогнутыми носками.

Похоже, ролевик, так как в руках парень держал лук, а из-под его плаща выглядывал колчан со стрелами. Слышала я о подобных типах, у подруги одно время был парень, повернутый на этом увлечении. Страшные люди, у которых в головах какие-то очень свои вселенные, где они и живут, не слишком обращая внимание на объективную реальность. Известно, что ролевики имеют обыкновение собираться в стаи, и тогда не поздоровится тому, кто усомнится в их адекватности. Переубедить могут больно и обидно. Правда, девчонок не трогают. Типа, это неблагородно – лупить даму, не верящую в существование выдуманных миров.

Потому я и оскорбилась, не опасаясь получить леща за свое поведение.

– Простите, молодой человек? – возмущенно поинтересовалась я. – Вы меня ни с кем не спутали? «Хей» знаете кому будете говорить…

Развернуть мысль у меня не получилось. Парень сделал неуловимое движение руками, мимо моего уха что-то свистнуло – и у меня за спиной раздался хрип.

Я резко развернулась…

На траве бился в конвульсиях олень, из-под лопатки которого торчало оперение. В деревне мне приходилось пару раз присутствовать при забивании коров, и я сразу поняла: парень всадил стрелу точно в сердце животного.

Офигеть…

В моей голове сразу пронесся вихрь мыслей.

Откуда в подмосковном лесу олень?

Что это за ролевик, который умеет так стрелять? Может, лучник-спортсмен?

Это вообще законно – убивать оленей?

А может, он маньяк? Живет себе в лесу, одичал, и фиг его знает, что у него в голове…

Я девушка не робкого десятка, но мне стало как-то страшновато. С маньяками мне встречаться не доводилось, и особого желания не было разнообразить свою жизнь таким знакомством…

Захотелось бежать, истошно крича, – но я это желание быстро в себе поборола. Чисто из рациональных соображений. Не понравятся лесному бомжу мои вопли, так с его талантами убегу я не дальше того оленя со стрелой в тушке, что уже перестал сучить ногами. Потому я, стиснув зубы, наблюдала, как парень вылез из кустов, ловко перехватил короткий лук из левой руки в правую, отправил его в специальный чехол, висящий рядом с колчаном, – и направился ко мне.

Подошел. Осмотрел меня с нескрываемым удивлением в глазах, будто реально никогда не видел девушек в модных коротких курточках, джинсах и кроссовках, после чего выдал:

– Ыыю? Ху комест ю хадер?

И вот тут я немного подвисла…

Дело в том, что в корне не правы те, кто считает, будто в современном селе девчонки не сильно умнее коров.

Тут как повезет.

Детям нашего села, я считала, крупно не повезло…

В мои юные годы в нашу школу распределили молоденьких училок, которые принялись нести нам разумное-доброе-вечное с энтузиазмом средневековых инквизиторов. Особенно лютовали историчка, англичанка и технологичка. Кары за ненаписанный конспект или несданный зачет следовали фантастические, причем схитрить было нереально – юные мегеры следили за мастерицами шпаргалок, как орлицы за мышами, тщетно пытающимися скрыться в норках. Эти три гарпии заказали на лесопилке деревянные щиты, а потом подбили трудовика привинтить к нашим школьным партам специальные металлические направляющие, в которые те доски вставлялись для того, чтобы на контрольных отгородить нас друг от друга во избежание списывания и попыток помочь соседу…

Причем внутришкольными репрессиями дело не ограничилось!

Училки сумели сплотить родителей против собственных детей, убедив деревенских в том, что крестьянский труд решительно невозможен без углубленного знания английского языка, истории мира и навыков сшить парашют из тряпок вручную с помощью только иголки и нитки. Лишь позже я узнала, что учительницы просто выслуживались перед департаментом образования, чтобы их перевели из нашего захолустья в более приличное место, – но зато в детстве я совершенно репрессивными методами получила кучу абсолютно бесполезных знаний…

В частности, например, однажды англичанка, решив, что в головы учеников втиснуто уже достаточно знаний о современном языке, принялась терроризировать нас староанглийским, дабы мы могли в полной мере насладиться чтением в подлиннике «Беовульфа» и произведений Джеффри Чосера.

Разумеется, подобного издевательства, транслируемого вне школьной программы, не вынесли даже наши замотивированные родители – но настырная училка все-таки сумела впихнуть в наши головы определенные знания о языке, сильно отличавшемся от современного английского. Любопытно – я думала, что давно забыла про эти школьные издевательства. Но сейчас вдруг осознала, что бомж интересуется, кто я такая и как сюда попала.

Причем интересуется именно на староанглийском!

– Ты прикалываешься? – с надеждой спросила я.

– Ват мэнью «ты прикалываешься»? – спросил блондин, приподняв брови.

И то, как он это спросил, повергло меня в жесточайший ступор… Ибо никогда обыкновенный русский человек не сможет выдать с таким очень своеобразным горловым акцентом два простых и понятных слова.

Читать я не очень люблю, а вот аудиокнижку скачать и послушать ее в машине – это с удовольствием. Про крутых мужиков, типа Снайпера в Чернобыльской Зоне, например. Или про попаданок в прошлое. Красивое такое прошлое, ванильное, чистенькое… С галантными принцами и нежными фрейлинами…

В моем случае вариантов было немного насчет того, куда меня занесло. Или я умерла после аварии, и сейчас над моей душой прикалываются какие-то высшие силы, подкинув мне для знакомства грязненького бомжа. Либо выжила, и это все-таки ролевик, натренировавшийся имитировать древнеанглийский акцент, которым так бравировала наша училка по английскому.

Либо…

Об этом даже думать не хотелось.

Древняя Англия красива только в балладах. А так-то гадюшник еще тот был. Грязь, чума, голод, постоянные войны… Нам историчка все это в красках рассказывала, восторженно закатывая глаза к потолку, словно сама страстно желала оказаться в эпицентре тех событий. Как по мне, так лучше сдохнуть, чем попасть в те времена, воспетые средневековыми менестрелями.

Но, как бы там ни было, из лесу нужно как-то выбираться. И единственным, кто мог показать мне дорогу, был вот этот блондин, смотревший на меня с любопытством ребенка, впервые попавшего в зоопарк и увидевшего там макаку.

Голова у меня и так гудела, но тут прям реально заболела, когда я начала напрягать извилины, пытаясь вспомнить язык Шекспира. Разумеется, думала я на русском, потом переводила в меру своих возможностей. Получилось, само собой, не очень.

– Я… попасть… найти… дорога…

На лбу парня собралась сеть складок.

– Ты с севера?

Это я перевела и поняла без проблем. Кивнула.

– Хорошо, – кивнул парень. «Гуд» – он и есть «гуд», тут напрягаться не пришлось. Потом он махнул рукой, типа, иди за мной.

– Фарота.

Ага. Это вроде «пойдем». Точно староанглийский. Ладно, фарота так фарота.

Мы подошли к мертвому оленю.

Парень положил чехол с луком на траву, снял колчан, скинул плащ и принялся разделывать убитое животное, ловко орудуя ножом. Снял шкуру, начал свежевать. Вы́резал печень, удовлетворенно крякнул – и впился в нее зубами.

Я почувствовала, что сейчас блевану дальше, чем вижу. Причем собственным желудком, так как в нем ничего не было уже несколько часов.

Парень же, аппетитно чавкая, видимо, вспомнил, что он тут не один. Отмахнул ножом кусок печени – и протянул мне, улыбнувшись окровавленным ртом.

– Хочешь?

Это я тоже перевела без проблем – и лишь мотнула головой. Причем, помимо накатившей тошноты, к горлу подступили еще и слезы.

От осознания того, что я не погибла в аварии, а, как давешний таракан, прихлопнутый моей туфлей, исчезла в своем времени.

И конкретно попала.

В самое лютое Средневековье.

Ибо никакой современный молодой парень, даже из деревенских, не сможет так ловко и быстро снять шкуру с оленя и уж точно не станет жрать сырую печень, галантно предлагая отведать ее даме на идеальном староанглийском языке.

Глава 3

Нам, девушкам, проще. Когда нас накрывает шок от осознания произошедшего, у нас есть универсальное лекарство для того, чтобы не сойти с ума.

Слезы.

Потому я вполне объяснимо разрыдалась.

У любителя свежей оленьей печени на лице отразилось несказанное удивление. Выглядел он при этом забавно: глаза расширились, брови приподнялись, рот приоткрылся, с нижней губы кусок непрожеванной печенки свисает. Физиономия в результате получилась настолько забавная, что я, не прекращая плакать, начала хохотать.

Ну да, истерика. Бывает. Думаю, любая двадцатилетняя девчонка, попавшая в такой переплет, вряд ли сможет сохранить железобетонное душевное спокойствие.

Парень же, пару раз хлопнув длинными ресницами, печенку с губы слизнул и осторожно осведомился:

– Ты сошла с ума?

И добавил что-то про демона леса, которого нужно из меня выгнать. Но он это не умеет, зато умеет Тук.

Что такое тук, я не поняла, да и всю фразу, возможно, тоже – парень говорил быстро. Я так, лишь общий смысл уловила, но это не точно. Потому, утерев рукавом джинсовой курточки слезы и оторвав с другого глаза второй ряд накладных ресниц, ответила лишь на то, что до меня стопроцентно дошло:

– Все нормально. Тебя как зовут?

– Джон, – отозвался парень. И, подумав, добавил: – Маленький Джон.

Я не совсем поняла, Литл – это фамилия или прозвище, но уточнять не стала – для уточнения требовался несколько больший словарный запас. И, конечно, практика с тем запасом, который в нас вдолбила целеустремленная училка. Как-никак, целых четыре года прошло, как я школу окончила, сбежав из нее в кулинарный колледж, а это все-таки приличный срок для того, чтобы подзабыть пласт знаний, который я считала лишним балластом в голове.

– Значит, Ваня, – пробормотала я про себя на своем родном.

– Ванья? Тебя зовут Ванья?

– Нет, – мотнула я головой, вновь переходя на язык аборигена. – Я – Яна.

– Яньйиа?

Понятно. Две гласных через согласную, видимо, сложно для местного произношения. Попробуем так.

– Янка. Я – Янка.

– О, Янка хорошо! – обрадовался парень. – Так звали мою корову. А где лошади для твоей колесницы? И как ты на ней попала сюда, ведь дороги здесь нет?

Вопросы были в целом понятные, а вот ответить на них внятно я без практики не могла. Пока в голове переведешь текст на русский, пока свой ответ составишь из тех слов, что помню… Целое дело. Потому я просто пожала плечами и еще раз промокнула глаза рукавом, всхлипнув при этом.

– Не надо больше плакать, – быстро сказал парень. – Это громко, могут услышать. Помоги мне с оленем. Держи за ногу.

Нога животного была окровавлена, но нам, деревенским, это не в диковинку. За два года я, конечно, успела отвыкнуть от сельской рутины, но навыки, привитые с детства, не забываются. Взялась за оленью ногу повыше копыта и несколько раз ее повернула, чтоб парню было удобнее отделить ее от туши.

– Очень хорошо! – сказал Джон, закончив работу. – Хоть ты и дикарка, но разделывать умеешь.

– Дикарка? – удивилась я, усомнившись, правильно ли поняла сказанное.

– Ну да, – кивнул парень. – На севере в Нортумбрии живут одни дикари, и в Шотландии тоже. Никчемные люди, но ты вроде ничего.

– Вот уж спасибо, – пробормотала я.

С одной стороны, приятно, что средневековый охотник не счел меня совсем уж ни к чему не приспособленной. А с другой стороны, обидно, что с ходу записали в дикари. Хотя с практической точки зрения так лучше, чем приняли бы за ведьму какую-нибудь… Кстати, не вредно уточнить, какой сейчас год. О чем я и спросила.

– Тысяча сто восемьдесят девятый, – с гордостью ответил Джон. – Мы теперь благодаря Туку много знаем из того, что доступно только аббатам.

– А тук – это что?

– Не что, а кто, – поморщился стрелок. – Наш человек. Отлично рассказывает легенды, дерется как сам дьявол и враз может осушить целый галлон эля! Держи вторую ногу.

Понятно. Не тук, а Тук. Прозвище какого-то местного хулигана и алкоголика. Ладно.

Тем временем парень откромсал вторую оленью конечность, достал из охотничьей сумки веревку и, ловко взобравшись на дерево, довольно высоко подвесил освежеванную оленью тушу. Понятно зачем. Конечно, если медведь свежего мяса захочет, то достанет, а вот волкам будет не вариант поживиться чужой добычей.

Покончив с тушей, Джон слез с дерева, взвалил снятую шкуру и обе отрезанные оленьи ноги себе на плечи, после чего кивнул мне на лук с колчаном.

– Возьми и неси за мной.

И, не сомневаясь, что приказ будет выполнен, направился в чащу леса.

Выпендриваться я не стала.

Тут теперь как в первые месяцы, когда я только приехала в Москву поступать в Институт иностранных языков. Кулинарный колледж за два года успел надоесть, захотелось культурного общения и соответствующего образования. Поступить-то поступила, причем на бюджет, за что спасибо нашей школьной англичанке и маме, от которой достался пробивной характер.

А вот дальше стало трудно…

Поскольку на крохотную стипендию прожить было нереально, а повариха без опыта местные рестораны не заинтересовала, пришлось устроиться в ателье, подшивать брюки и ставить заплатки. И, само собой, параллельно учиться как проклятая, ибо в институте поблажек не давали…

За год такой жизни я похудела до состояния ходячего скелета – тут-то меня и приметил менеджер модельного агентства, наобещав с три короба и даже частично выполнив обещанное. То есть заплатив за три выступления вполне интересные деньги.

В результате я поняла, что, если и дальше с московскими ценами буду пытаться совмещать учебу с работой, до окончания института вряд ли доживу. Пришлось бросить и институт, и работу в ателье, полностью окунувшись в модельный бизнес.

Тот же менеджер научил, что поначалу лучше молчать, делать что скажут – в разумных пределах, конечно, – и учиться выживать в новой, незнакомой, зачастую враждебной среде. Я и сама видела, как хозяева агентства жестко обламывали новеньких девчонок с гонором, которые начинали качать права с позиции «я звезда!». Потому с тех пор, если я вдруг попадала в незнакомую среду или непонятную ситуацию, моя тактика была следующей: присматриваться, прислушиваться, копить информацию, строить стратегию своего пути на вершину пирамиды – и, конечно, не забывать обиды, чтобы при случае отомстить врагам!

Да-да, я именно такая. Тем, кто мне делает хорошо, я при случае постараюсь сделать в десять раз лучше. Ну а с теми, кто пакостит, я найду способ рассчитаться десятикратно той же монетой…

Джон отлично знал дорогу в глухой чаще. Пару раз он обернулся посмотреть, не рухнула ли я в колючие кусты, зацепившись за какой-нибудь выпирающий корень, – и, увидев, что я уверенно иду за ним, даже одобрительно кивнул головой. Ну а что, я по лесу с детства ходить обучена. Правда, думаю, охотник беспокоился не столько обо мне, сколько о своем луке и стрелах, сделанных тщательно и добротно. Понятное дело. Девчонку-то в любые времена найти не особо большая проблема, а вот годное оружие, из которого с одного выстрела можно убить оленя, – это действительно ценность.

Примерно через четверть часа такой прогулки мне даже жарко стало, пришлось джинсовку снять. А потом лес расступился, и мы вышли на большую поляну, щедро залитую столбами солнечного света, пробившимися сквозь густые кроны деревьев.

На поляне расположился лагерь местных охотников, одетых примерно так же, как и Джон. Зеленые плащи разной степени убитости, под ними – стеганые кожаные куртки с нашитыми на них металлическими бляхами и просторными капюшонами. Штаны у кого кожаные, у кого холщовые, и у всех такая же неудобная дурацкая обувь, как и у Джона.

Всего на поляне расположились человек сорок. Кто-то чинил одежду, неумело тыкая в нее огромной деревянной иглой. Кто-то точил меч на камне. Один пытался играть примитивную мелодию на уродливом подобии овальной балалайки. Остальные же расселись возле четырех костров, на которых готовилась какая-то пища.

Распоряжалась процессом готовки дородная женщина лет тридцати, одетая в донельзя несуразное и неудобное платье. Она ходила между костров с большой деревянной поварешкой, которой и еду мешала в медных котлах, и время от времени под хохот охотников отвешивала затрещины тем, кто пытался что-то вытащить из котелка раньше времени.

Завидев Джона, охотники заорали и захлопали в ладоши.

– Наконец-то свежее мясо! С добычей тебя, Джон! Этого парня удача любит так, словно он на ней женился!

А потом они увидели меня…

На мгновение над поляной повисла тишина – охотники осознавали новую порцию информации. Наконец один из них, огромный, словно гора, выдал:

– Клянусь саном, которого меня лишил фаунтинский аббат, – если в Шервудском лесу водится такая дичь, я готов сейчас же бежать на охоту с копьем наперевес.

Все охотники как один заржали, хотя, на мой взгляд, в сказанном не было ничего смешного. А вот выбесил меня тот громила изрядно. Неприятно, когда над тобой гогочет целая рота оборванцев. Потому я, наплевав на собственные правила, выкрикнула, тщательно подобрав слова в меру своих скромных познаний в языке:

– Смотри не споткнись об корень. А то упадешь и копье сломаешь.

Над поляной вновь повисла тишина – видимо, охотники переваривали мой ужасный акцент. Когда же переварили и поняли, что я сказала, хохот раздался такой, какого я не слышала даже на представлении знаменитого ТВ-клуба.

Громче всех ржал тот громила, что грозился отправиться на охоту. Он аж на спину рухнул, трясясь всем телом, словно припадочный. Ну, офигеть не встать. У этих бедолаг не только с одеждой так себе. Похоже, у них и с юмором плохо. Это наше поколение пресыщено теле- и интернет-шутками ниже пояса, которыми забиты все инфоканалы. Здесь же, в махровом Средневековье, до прогресса такого рода еще восемь столетий с хвостиком.

В том, что я попала именно в Средневековье, больше сомнений не оставалось. Слишком уж убогим был лагерь лесных обитателей.

Шалаши, накрытые кожами и тряпками.

Над кострами – примитивные рогульки с палками, на которых висели котлы либо жарились тушки каких-то грызунов, подозрительно похожих на крыс.

В дальнем углу поляны стояли мишени, сплетенные из ивовых прутьев, а также несколько грубо вырезанных деревянных манекенов со следами ударов мечами.

Рядом со «спортзалом» расположилось нечто вроде склада, где горой были навалены рваные кольчуги, помятые стальные шлемы, лошадиная сбруя и несколько бочонков, о содержимом которых можно было только догадываться.

На ветвях ближайших деревьев висели остатки двух оленьих туш, которые, на мой взгляд, логичнее было бы выбросить, а лучше сжечь – лохмотья мяса на костях почернели и были облеплены мухами. Похоже, это было что-то вроде неприкосновенного запаса на случай голода: когда есть что покушать, такое употреблять в пищу точно не будешь. Но если припрет, на голодный желудок и бульон из старых костей сойдет.

Но, несмотря на вопиющую нищету, настроение у лесных охотников было преотличным. К тому же его знатно простимулировало свежее мясо, принесенное Джоном. И приведенное в виде меня – тоже. Плотоядные взгляды мужчин, которые они и не пытались скрывать, я ощущала даже сквозь одежду.

– С добычей тебя, Джон, – поприветствовал моего сопровождающего крепкий парень в куртке темно-вишневого цвета и зеленом плаще, наброшенном поверх нее. – Мясо клади туда, Агнес с ним разберется. Кто это с тобой?

С удивлением я отметила про себя, что почти все понимаю. Сказались и школа с углубленным изучением, казалось бы, на фиг не нужного, фактически мертвого языка, и год в институте. Там, разумеется, староанглийский отдельным предметом не был, зато преподаватели неплохо привили навык умения изучать языки. Очень нужная способность для студентов Иняза, неожиданно пригодившаяся мне в лесу среди сборища средневековых оборванцев.

Впрочем, давно известно, что стоит попасть в языковую среду, и сразу всплывают в памяти слова и выражения, казалось бы, напрочь забытые за ненадобностью. По случаю окончания кулинарного колледжа я съездила отдохнуть в Турцию – и неожиданно поняла, что совершенно свободно могу и с официантом общаться на тугом, но понятном для него английском, и с таксистом, и в магазине способна рассказать продавщице, что мне нужно. А в конце отдыха говорила уже вполне свободно, словно и не было двух лет отдыха от языковой муштры моей школьной училки…

– В лесу ее нашел, около разбитой кареты, – пояснил Джон. – Не знаю, откуда она там взялась, может, с неба свалилась. Странная. Говорит, что с севера.

– На севере все странное, – кивнул парень, внимательно рассматривая меня. – Давно там не был, и, похоже, многое там поменялось. Одежда точно. И девушки стали выше. Я думал, ты у нас один такой длинный на всю Англию, а оказалось, что и девчонки бывают тебе под стать.

– Длинными бывают языки, – буркнула я. – А я – высокая.

Парень в вишневой куртке расхохотался, и следом все, кто нас слышал. Громче всех ржал Маленький Джон.

– А что, Робин, ловко она тебя отбрила! – прохрипел он, вытирая выступившие слезы. – Клянусь поварешкой Агнес, у этой девочки слова такие же меткие, как твои стрелы.

– Не поспоришь, – усмехнулся Робин. – Как тебя зовут?

– Янка, – отозвалась я.

– Ладно, – кивнул Робин. – Иди садись к огню, погрейся. Агнес, дай ей тарелку с ложкой и налей супа погуще.

– Делать тебе больше нечего, Капюшон, как приваживать всяких бродяг, – проворчала повариха.

– А что еще делать бродягам, как не собирать вокруг себя подобных себе? – удивился Робин. И уже для меня добавил: – Не обращай внимания. У Агнес доброе сердце, потому она вынуждена прятать его за злыми словами. Добрых агнцев в этом мире быстро сжирают злые волки.

Тут спорить было бессмысленно. Ибо в моем мире за восемь столетий в этом плане ничего не поменялось.

Глава 4

Суп оказался наваристым, но на вкус просто отвратительным.

Были в нем фасоль, грибы, лук, морковь, волокна жилистого мяса и бляшки жира, плавающие по его поверхности.

Жир я кое-как собрала ложкой, стряхнула в траву и принялась есть пресное варево, которое остальные участники трапезы трескали за обе щеки, нахваливая стряпню Агнес.

Ну, не знаю… Если это, по словам Тука, «пища, ниспосланная самими небесами», то для этих парней и вареные сосновые щепки сойдут за деликатес.

После третьей ложки я поняла, что больше в себя небесной пищи затолкать не смогу, хотя есть очень хотелось.

– А соли нет? – поинтересовалась я у стрелка, сидевшего по соседству слева, который уже успел сбегать к котлу за добавкой.

Он удивленно воззрился на меня.

– Соль?

– Ну да, соль.

Я изобразила, что сыплю себе что-то на язык, а после скривилась.

– Не знаю, что тебе надо, – покачал головой стрелок. – Хотя… Может, ты просишь горький камень, который любят лизать олени?

Я быстро кивнула. Рогатые обитатели леса соль любят, это я точно знала.

Парень пожал плечами, вытащил из привязанного к поясу мешочка гладкий сероватый камешек и, протянув его мне, пояснил:

– Их привозят торговцы с побережья для продажи охотникам. Правда, люди редко покупают эти камни, хотя стоят они недорого, – в королевских лесах охота на оленей запрещена под страхом смерти. А кому охота объяснять стражникам, зачем ты носишь с собой приманку для красного зверя?

Парень говорил быстро, и я понимала далеко не все, чисто логически просчитывая смысл незнакомых слов. Но в целом было ясно, что он пытался до меня донести. Ладно. Еще немного поварюсь в непривычной языковой среде, а там уже будет полегче.

Видно было, что гладкий «камень» олени лизали часто и увлеченно – стало быть, королевский запрет на элитную охоту этим лесным охотникам был по барабану. Почему – пока непонятно.

Я достала маникюрный набор и грубой пилкой сточила въевшуюся грязь с одной стороны «камня». Процесс особого труда не составил – соль, она соль и есть, даже слипшаяся в твердый комок. Проделав эту нехитрую операцию, я наточила уже белой соли себе в суп, размешала его ложкой, попробовала…

Годится!

И, вернув «камень» парню, принялась наворачивать варево, вкус которого заиграл новыми оттенками, перестав быть похожим на картон, размоченный в воде.

При этом я краем глаза заметила, что за моими манипуляциями наблюдают еще несколько человек. Один из них, сидевший справа от меня, не выдержал и фыркнул:

– Всегда знал, что девушки пугливы, как оленихи. Но никогда не думал, что им, как и оленихам, может нравиться звериное лакомство.

– Сам ты олень, – проворчала я.

И протянула ему свою миску.

– На, попробуй.

Тот хмыкнул.

– Ну уж нет, спасибо. Как-нибудь обойдусь без каменных крошек в брюхе.

– Просто ты боишься, что от оленьего камня у тебя вырастут рога, – хохотнул Тук. – Почаще навещай свою жену в деревне, Скателок, а то они могут появиться и без камня.

– Если б ты не был монахом, мой меч давно бы навестил твои кишки в толстом брюхе, – беззлобно ухмыльнулся парень – видимо, в этой шайке давно прижилось соревнование на тему, кто кого круче подколет. – Ладно, лесная ведьма, дай-ка я попробую твой суп, чтобы доказать кое-кому, что Скателоку не страшны ни гнев самого короля Англии, ни еда, приправленная оленьим камнем.

Он забрал мою тарелку, заранее скривился, отправил в рот полную ложку… и замер, уставившись в одну точку.

– Эй, Скат, – окликнул его Робин. – С тобой все в порядке? Не пора слать твоей жене весть о том, что ее муж умер, превратившись в памятник самому себе?

– Зато хоронить будет удобно, – заметил Тук. – Закопал по пояс – и нормально. Только с глазами нужно что-то сделать. А то они сейчас как у ключника, которого я напоследок перед уходом из Фаунтинской обители приласкал дубиной по макушке.

Но тут Скателок пришел в себя и заорал на всю поляну:

– Клянусь небесами, я не ел ничего вкуснее с той поры, как появился на свет!

И принялся наворачивать мой суп так, словно и правда не ел ничего с той минуты, как родился.

Скателок трескал похлебку, стуча ложкой по тарелке и чавкая, словно счастливый поросенок. Остальные стрелки переводили удивленные взгляды с него на меня и обратно. А я сидела и думала о том, что все эти имена мне знакомы.

Маленький Джон.

Тук.

Скателок.

И конечно Робин, которого Агнес назвала Капюшоном, а я на автомате так это слово и перевела у себя в голове…

Только у нас в России этот человек был широко известен в узких кругах любителей истории под другим прозвищем, исковерканным нашим произношением.

А именно – Робин Гуд.

Средневековый благородный разбойник, попортивший немало крови дворянской знати того времени. И проливший той крови тоже преизрядно. С точки зрения простого народа – герой. А по мнению местной власти – матерый преступник, главарь организованной преступной группировки. Как говорится, правда у каждого своя…

Тем временем, глядя на восторженное лицо Скателока, другие разбойники принялись доставать из мешочков, болтавшихся на поясе, свои приманки для оленей. И, не особенно заморачиваясь тем, насколько грязная их слежавшаяся соль, стали крошить ее ножами в свои тарелки.

– А девчонка-то наш человек, – ухмыльнулся Тук. – Посмеялась над всеми, а Скателок ей подыграл, чтоб не выглядеть дураком. Представляю, какие сейчас у всех будут рожи, когда они нажрутся горького оленьего камня.

– Не думаю, – покачал головой Робин. – Девушка странная, посмотри на ее одежду и неприбранные волосы. А еще я заметил у нее маленький сундучок с инструментами. Никогда ничего подобного не видел.

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес беглый монах, обводя взглядом лесных стрелков, которые начали есть свои подсоленные супы с нескрываемым энтузиазмом. – Одежда у нее и правда удивительная. И рост тоже. Таких высоких женщин я никогда не видел.

Они говорили негромко и быстро, но я все равно улавливала обрывки их разговора, в голове додумывая остальное. Похоже, глазастый Робин Гуд умеет не только метко стрелять, но и подмечать мелочи. А мне на будущее урок – поменьше выпячивать свои знания, а то, чего доброго, отправят на костер как ведьму.

Помнится, у них в Средневековье было очень модно сжигать симпатичных девушек по причине отсутствия других развлечений. Потому, говорят, в Европе до сих пор дамы страшные с виду в основной своей массе – красивую – то, наверно, всяко интереснее казнить, эмоций у народа больше. Кому-то жалко несчастную, кто-то злорадствует. Это страхотушку сожгли и забыли, а тут разговоров, поди, на месяц, до следующего сожжения. Вот всех красавиц и спалили…

От таких мыслей мне стало как-то неуютно. Захотелось домой прям до слез. И пальцы заныли – соскучились по смартфону. Думаю, здесь для меня самое страшное будет не перспектива костра, а ломка по телефону. Сейчас бы уткнуться в информационный поток, полистать ленту, отключить мозг от всего вот этого…

В носу предательски защипало, на глаза навернулись слезы. Как же я теперь тут жить-то буду без смарта, горячей воды, лифтов? Канализации, наконец. Туалетной бумаги… Под кустик с лопухом, как в деревенском детстве? Блин, а они ж тут еще и не мылись вообще… И трусов пока не изобрели, не говоря уж о прокладках и тампонах… Мамочки, за что ж мне все это?

Осознание кошмара происходящего давило сверху медленно, но верно, накрывая меня словно могильной плитой. Я одна в мире дикарей, не знающих, что такое соль и сострадание к ближнему… И от цивилизации у меня остался только мой маникюрный набор и шмот, от которого желательно избавиться, чтоб не выглядеть белой вороной.

Внезапно мне стало до боли жаль мою курточку, джинсы, кроссовки и все, что под ними, с чем обязательно придется расстаться, дабы не вызывать подозрения. Тут же даже носков нет, и лифчиков, наверно, тоже… Ну, с моим полторашным размером это, конечно, не предмет первой необходимости, но я как-то к нему привыкла…

Очень захотелось заскулить, забиться куда-нибудь в щель, свернуться в позу эмбриона, закрыть глаза и переждать приступ паники.

Но и это сделать мне не дали.

– Эй, как тебя? Янка? – крикнул Робин. – Подойди.

Желание скулить отпало, зато сильно захотелось послать черноволосого предводителя разбойников в известное место за такое обращение. Моторчик ярости бешено заработал в моей груди, моментально нагнав в кровь адреналина…

И заглох.

Потому что я вспомнила, где нахожусь. А именно – в том времени, когда права женщин недалеко ушли от прав лошадей, которым самой природой предписано работать и помалкивать. В свое время историчка хорошо донесла до нас этот милый нюанс Средневековья…

А Робин, хоть и был, согласно легендам, весь такой из себя благородный, оставался сыном своего времени. И, пожалуй, если я сейчас выскажу ему все, что захотелось, ему, несмотря на благородство, придется всадить в меня нож, которым он только что резал оленину. Чисто чтобы не потерять лицо перед подчиненными. Стенька Разин вон, согласно фольклору, ради своего авторитета определил любимую княжну в надлежащую волну. А я этому бродяге даже не любовница – так, пустое место.

В общем, прикинув все за и против, я мудро затолкала свой гнев себе обратно в глотку и пошла куда было сказано.

Робин Гуд внимательно осмотрел меня с ног до головы.

– Говоришь, ты с севера?

Я кивнула, не особенно при этом наврав, – Алтуфьево, где я снимала свою крохотную студию, самый север Москвы и есть.

– Не видел я у шотландцев таких одежд, – покачал головой Робин. – Ну да ладно, твое дело, не хочешь – не говори. Ты из саксов или из норманнов?

Это был вопрос на засыпку.

Я напрягла память, вспоминая школьные уроки. Так. Саксы – это вроде коренные жители Англии, а норманны – викинги, которые ту Англию завоевали. Позже они там все между собой перемешались, но в двенадцатом веке это была тема довольно больная для местного общества.

– Из саксов, – сказала я, гордо подняв голову.

– Сочувствую, – усмехнулся Робин. – Если это и так, несладко тебе придется. Из керлов или из вилланов?

Тут я поняла, что не очень хорошо слушала уроки истории… Потому просто промолчала, на всякий случай опустив голову, как ученица, готовящаяся получить двойку.

Оказалось, промолчала в тему.

– Значит, беглая рабыня, по случаю укравшая чью-то одежду, – подытожил Робин. – Так?

Кивать было проще, чем отвечать. Я кивнула.

– Хорошо, – проговорил Робин – и по тому, как он это сказал, я поняла, что он не поверил ни одному моему слову. – Значит, так. Мне не нравится, как мои парни смотрят на тебя, словно голодные волки на зайчиху. Поэтому сегодня ты будешь спать в моем шатре. А завтра…

Робин окинул взглядом лагерь.

– Завтра я придумаю, что с тобой делать дальше.

Прозвучало это не очень вдохновляюще, но делать было нечего. Повинуясь кивку головы предводителя разбойников, я пролезла через узкий вход в тесный шатер, обложенный сверху звериными шкурами, – после чего еще одна шкура, подвернутая над входом, упала от резкого движения руки Робина. Типа, это он дверь за мной закрыл.

Вряд ли кусок плохо выделанной оленьей шкуры смог бы отгородить меня от разбойников, но я надеялась на авторитет их вожака. Ну и даже если он полезет ко мне ночью – что ж, сопротивляться не буду. Лучше переспать с одним оборванцем, чем по тебе пройдется очередь из сорока его подчиненных, изголодавшихся по женскому телу.

Внутри шатра было душно, к тому же здесь до тошноты воняло сырыми шкурами и концентрированным ароматом давно не мытого человеческого тела. Сперва меня чуть не вывернуло съеденным супом, но потом я заставила себя дышать ртом – и тошнота отпустила, уступив место усталости.

Внезапно я обнаружила, что этот день вымотал меня до предела. И мне уже было совершенно наплевать, где я и что со мной случится дальше. Потому я просто свернулась калачиком на вонючей шкуре и моментально провалилась в сон.

Глава 5

Мне показалось, что не успела я закрыть глаза, как кто-то принялся трясти меня за плечо.

С трудом разлепив веки, я увидела волевое лицо с черной сальной прядью волос, выбившихся из-под зеленого капюшона.

– Вставай, – проговорил Робин Гуд. – Уже рассвет, и тебе больше нельзя здесь оставаться.

Сперва я подумала, что все происходящее – это лишь дурной сон. Остро захотелось зажмуриться и проснуться окончательно в своей постели. Но пальцы, сжимающие мое плечо, были слишком жесткими, чтобы сойти за последствия ночного кошмара, а вонь, мгновенно заполнившая мои легкие при вдохе носом, вполне реальна для того, чтобы моментально выгнать из моей головы остатки сна.

Я с трудом разогнула онемевшее тело и вылезла из шатра.

Первые лучи солнца едва коснулись верхушек деревьев.

Лагерь еще спал.

Большинство разбойников просто лежали прямо на своих плащах, расстеленных на сырой траве, покрытой крупными каплями росы. Думаю, если б кто-то из моих современников провел ночь таким образом, наутро застуженные почки и простатит были бы ему обеспечены. А эти спят себе, только многоголосый храп стоит над поляной.

– Слушай меня, девушка, – произнес Робин. – Я не знаю, кто ты и откуда, но мне это и неинтересно. Сегодняшней ночью я спал возле входа в свой шатер, и никто из моих людей не рискнул перешагнуть через меня. Но я не уверен, что смогу их удержать следующей ночью. Они простые крестьяне, сбежавшие от своих хозяев, и вряд ли я смогу объяснить им, почему нельзя пользоваться трофеем, который добыл один из них. У нас все общее, и это закон.

– А Агнес? – пискнула я.

– Агнес была венчанной женой одного из нас. Отличного стрелка, которого этой весной убили люди шерифа. Потому любого, кто посмеет ее обидеть, я пристрелю первым, и никто меня не осудит. Ты же – общая добыча, которой по нашим законам может пользоваться любой вольный стрелок моего отряда. Поэтому слушай меня внимательно.

Робин кивнул на мешок, стоящий возле шатра.

– Здесь одежда свободной женщины. Сейчас ты переоденешься, и Маленький Джон отведет тебя в деревню подле Ноттингемского замка. Там у меня есть свой человек, который отвезет тебя в Лондон, где легче затеряться, а то в нашей округе все друг друга знают.

«Отвезет в Лондон» звучало заманчиво. Поди, столица-то всяко лучше, чем разбойничий лагерь из шкур и палок посреди леса.

– Это далеко отсюда? – поинтересовалась я.

– Верхом, меняя коней, можно доехать за день. Но ты поедешь на повозке, это два-три дня пути. Здесь в мешке подарок для старины Вилля, который повезет тебя. И вот еще.

Робин снял с пояса кожаный мешочек, который вложил мне в руку.

– Здесь немного, двадцать пенсов. В Лондоне постарайся найти себе работу и держись подальше от королевской стражи – они любят приставать к молодым девушкам даже больше, чем совать свой нос в чужие дела.

– А… почему ты мне помогаешь?

Робин пожал плечами.

– В этом мире сильные всегда норовят подогнуть под себя слабых и выжать из них все соки. Меня тоже пытались. Я не поддался. Тогда они убили мою семью. И с той поры я дал обет помогать слабым и тем, кто попал в беду. Ты сейчас нуждаешься в помощи, я помогаю, вот и все. Это так удивительно?

– Да, – честно сказала я.

– Что ж, удивляйся. А я пойду еще немного посплю. На этом все.

Не попрощавшись, Робин полез в свой шалаш – видимо, досыпать, – а из-за дерева бесшумной тенью появился Маленький Джон, который кивнул мне: пойдем, мол.

Ну, я и пошла.

Недалеко, правда.

До ближайших кустов.

– Переодевайся, – бросил мне Джон.

И галантно отвернулся. Надо же, ну прям реально благородные разбойники, куда деваться.

Но переодеться действительно было нужно. Я ж не совсем дура, понимала, что появиться в моих шмотках перед темным средневековым людом равносильно смертному приговору. Народ не любит то, что отличается от его картины мира, чего он не понимает. А что можно объяснить темным, необразованным людям? Это, скорее, они мне объяснят целесообразность отправки на костер девиц, шастающих в странных и подозрительных одеждах.

Очень хотелось, конечно, оставить себе мою привычную одежду. Мелькнула мысль: может, поверх нее платье надеть?

Но я ее быстро отмела.

Все-таки носить вещи моей эпохи в Средневековье – это большой риск спалиться. Помнится, учительница истории рассказывала, что в то время за родинки на теле отправляли на костер, считая их знаками дьявола. Тут же – совершенно непривычная одежда. В двенадцатом веке в Европе даже про карманы еще не знали, не говоря уж о пуговицах и молниях. А все, что для необразованного человека выглядит странно, объясняется просто: колдовство. С соответствующими последствиями для «ведьмы», носящей такую одежду…

Платье «свободной женщины» из простой материи, крашенной в грязно-коричневый цвет, оказалось не только жутким с виду, но и на редкость неудобным, висящим на мне как парашют на елке. Причем парашют коротковатый – дама, которая его носила, была явно потолще, чем я, и сильно пониже. Ну и пованивали эти тряпки далеко не французскими духами…

Но выбирать не приходилось.

Интересно, что внутри платья был вшит специальный потайной поясок с привязанными к нему полотняными мешочками. Видимо, бывшая владелица этого наряда предпочитала носить деньги и ценные вещи не на виду, а под платьем, поближе к телу.

– Все, – сказала я, переодевшись и едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Мои джинсики, курточку и кроссовки было жалко до слез… Даже больше, чем мою жизнь, оставшуюся где-то в другом времени, а может, и вообще в другой вселенной. Прежнюю жизнь в ближайшей перспективе вряд ли получится вернуть, а вещи мои вот они, лежат на сырой траве. И вижу я их, похоже, в последний раз…

Джон повернулся, критически осмотрел меня и, покачав головой, произнес:

– Старуха Беатрис при жизни была полновата, и ее платье тебе явно не по размеру.

После чего достал нож.

Я попятилась.

Похоже, чтобы не палить контору, вольный стрелок решил меня прирезать на всякий случай. Ну да, увидят местные полицейские девчонку в платье сильно не по размеру, арестуют, начнут вопросы задавать, возможно, с пристрастием. А я все и расскажу про лагерь лесных бандитов, так как боль терпеть умею, но очень ее не люблю.

Видимо, все это было написано доступным текстом в моих расширившихся глазах, потому что Джон сначала удивился, а потом рассмеялся:

– Не бойся, – сказал он. – Я немного понимаю в портняжном искусстве, поэтому попытаюсь тебе помочь.

И, приблизившись, принялся прямо на мне резать материю. Я и не заметила, как в его руках появилась костяная игла с продетым в нее тонким кожаным ремешком, которым Джон принялся ловко орудовать, подгоняя платье по мне.

Я же хоть и кривилась от мысли, что оно принадлежало ранее какой-то мертвой старухе, но не выпендривалась. Даже усмехнулась про себя сквозь выступившие слезы: в прошлой жизни вот так часами стояла вешалкой, пока по мне платья подгоняли. Не успела в другой мир провалиться, и начинается то же самое.

Джон подогнал по мне платье кривовато, но вполне добротно. С учетом, что сшито оно тоже было, мягко говоря, не идеально, получилось вполне в духе времени. Джон даже подол надставил, благо кусков лишней материи было достаточно.

– Хорошо получилось, – улыбнулся стрелок, перекусив последний ремешок.

Получилось и правда на удивление неплохо для такого метода подгонки.

– Где это ты так шить научился? – поинтересовалась я.

– В лесу поживешь – и не такому научишься, – усмехнулся Джон. – Мы давно сами себе шьем одежду, делаем луки, вытачиваем стрелы. Если торговца плащами или оружием власти уличат в том, что он продал свой товар лесным разбойникам, болтаться ему в петле. Изделие местного мастера отследить несложно, у каждого свой неповторимый стиль имеется. А кто, куда и кому продал сукно, рыбий клей или воловьи жилы, отследить невозможно. Но нам надо поторопиться. Надевай боты, и пойдем.

«Боты» представляли собой что-то типа кожаных туфель с длинными носами, которые мне оказались великоваты.

– И что делать? – шмыгнула носом я, понимая, что мои носочки здесь меня не спасут.

Но Джон нашел быстрое решение, обернув мои ступни кусками материи наподобие солдатских портянок и натянув мои носки сверху. Причем, когда он делал это, заметно покраснел.

Надо же, оказывается, суровый лесной охотник умеет смущаться! Ну, я его понимаю, лапки у меня красивые. Небольшие для моего роста и аккуратные. Видимо, молодому парню впервой было обувать девушку… в хорошем смысле этого слова. Так-то вон бабку какую-то «обули» на платье, которое, кстати, теперь на мне сидело довольно сносно.

Но насчет бабки я ошиблась.

Когда Джон закончил возиться с моей одеждой, он, осторожно спрятав иголку за пазуху, словно великую драгоценность, сказал:

– Думаю, Беатрис, мать нашей Агнес, была бы довольна, что ты унаследовала ее платье. Когда старуха умирала здесь, в лесу, то сказала, чтобы ее вещи достались только очень хорошей женщине. А кроме платья и ботов у нее ничего больше и не было.

– А с чего ты взял, что я хорошая? – удивилась я.

– Глаза у тебя красивые, – еще больше засмущался Джон, отведя взгляд. – И рост тоже красивый. Почти как мой.

Я хотела его поправить, что, мол, не говорят так о росте, – но промолчала. Когда тебе преподносят комплименты, лучше заткнуться и радоваться. А то мало ли: сейчас этот дылда краснеет от смущения, а потом ему что-то не понравится, достанет свой нож, и привет. Лес все спишет.

Потому я лишь сказала:

– Спасибо.

И улыбнулась.

Чуть-чуть, в знак благодарности, без авансов и стрельбы глазами. Джон, конечно, парень видный, но я еще не поняла, есть ли в этом Средневековье богатые принцы. Совместную жизнь-то с местным олигархом строить всяко лучше, чем с верзилой, у которого кроме роста, лука, и местами драного плаща больше ничего за душой нет…

– Извини, придется завязать тебе глаза, – сказал разбойник, что и сделал довольно ловко, я и опомниться не успела. Понятно зачем, чтоб я в лесной лагерь не привела кого-нибудь нежелательного, но все равно неприятно.

– Кляп будет? – проворчала я.

– Незачем, – просто отозвался Джон. – Ты же не будешь кричать, правда?

Кричать я не собиралась. Совершенно ни к чему этим заниматься после того, как я лично убедилась, насколько сноровисто местные бандиты обращаются с ножом и луком.

– Нет, конечно, – отозвалась я как можно более искренне.

– Ну и отлично, – сказал Джон. – Держись за мой пояс и постарайся не наступать мне на пятки.

…Потом мы шли извилистыми тропинками, пока, наконец, Джон не снял повязку с моих глаз. Наконец-то, а то я все пальцы на ногах себе отбила, спотыкаясь о корни деревьев. Мы прошли еще немного вперед, деревья расступились, и перед нами открылись бескрайние поля, раскинувшиеся подле величественного замка, расположенного на возвышенности.

– Ноттингемская цитадель, – с нескрываемой злобой проговорил Джон. И, презрительно сплюнув, добавил: – Эх, было б нас в десять раз больше… Да несколько осадных машин в придачу.

Понятно.

Лесные разбойники явно недолюбливали местную власть – и подозреваю, что это было взаимно.

К краю леса прилепилась невзрачная деревушка, состоящая из десятка убогих домиков, по самые окна вросших в болотистую почву. С виду она выглядела безжизненной, о чем я сказала Джону.

– Все вилланы сейчас работают на полях благородного лорда шерифа Ноттингемского, в то время как их собственный урожай, который они не успевают убрать, бьют дожди и растаскивают птицы, – невесело усмехнулся Джон.

– Ну, может, ночью как-то можно урвать время для своего поля? – робко поинтересовалась я.

Джон покачал головой.

– Господа ревностно следят за тем, чтобы двуногий скот работал на них выспавшимся и полным сил. Потому по ночам на своем поле работать запрещено.

Услышанное немного не билось с тем, что я знала о Средневековье.

– У местных крестьян, то есть вилланов, есть своя земля?

– Нет, конечно, – удивился Джон. – Странные вопросы ты задаешь – я вроде слышал, что на севере, да и во всей Англии везде практически одинаковые законы. Виллан получает от господина или монастыря в аренду две-три боваты земли, причем в основном каменистой или болотистой. И платит за нее арендодателю столько, что самому остается зерна лишь чтобы не умереть с голоду.

– А охота? – кивнула я на лес.

Разбойник усмехнулся.

– Убил оленя – добро пожаловать на виселицу, на этого зверя дозволено охотиться только господам королевской крови и их приближенным. Убил кабана – пятьдесят плетей, ибо кабан – это добыча только для рыцарей. На остальную дичь охотиться можно, но лишь силками и не более пяти зайцев или перепелок в месяц. Причем шкуру, пух и перья виллан обязан сдавать в казну лорда шерифа. Одного зайца или перепелку из пяти можно забрать себе, остальное мясо тоже подлежит сдаче. Оставить разрешается лишь требуху, но и это тоже подспорье для семьи виллана, чтобы не умереть с голоду.

– Да у вас тут концлагерь какой-то, – пробормотала я.

– Что? – не понял Джон.

– Ничего, – помотала я головой. – Что мне теперь делать дальше?

– Иди скрытно вон к тому дому. – Разбойник кивнул на крайнюю избушку, выглядящую чуть получше остальных. – Вилль должен быть дома – он в этой деревне рив.

– Кто?

Джон вздохнул.

– Ох, не верится мне, что ты с севера… Рив – это назначенный шерифом управляющий деревни с особыми полномочиями, которые заключаются в том, что он обязан присматривать за остальными вилланами и потому работает немного поменьше, чем они. Однажды Робин спас Виллю жизнь, и надеюсь, что, став ривом, он об этом не забыл. Скажи Виллю, чтобы он отвез тебя в Лондон, и передай подарок от Робина. Самая лучшая дружба та, что скреплена взаимной выгодой.

Стрелок внимательно посмотрел на меня, словно хотел запомнить, после чего снял с пояса нож в простых кожаных ножнах и протянул мне.

– Возьми. Только спрячь получше. Даже вольным людям в Англии запрещено носить с собой оружие, если они не лесничие или не стражники. Может пригодиться.

– Спасибо, – тихо сказала я, чувствуя, что немного краснею. Подарки приятно получать во все времена, особенно от высоких и крепких парней.

– Все, иди, – сказал Джон. – Может, еще когда увидимся.

Мне показалось, что последние слова он произнес с легкой грустью. Хотя, наверно, мне это только показалось, потому что разбойник, более не говоря ни слова, повернулся – и мгновенно исчез в лесу, в своем зеленом плаще полностью слившись с листвой.

Глава 6

Я постучала в дверь, грубо сколоченную из неошкуренных досок и скрепленную деревянными гвоздями. У меня еще оставались мысли, что я попала в какой-то глобальный ролевой проект или в эпицентр кинодекораций, где меня зачем-то решили разыграть…

Но при взгляде на эту дверь все сомнения отпали. Веревочные петли и деревянные гвозди – до такого вряд ли мои современники могли додуматься.

Ну и тип, открывший эту дверь, тоже выглядел соответствующе – такой грим живому человеку без компьютерных спецэффектов не наложишь.

Лицо, густо испещренное шрамами и морщинами.

Пустая глазница, заросшая мясом.

В полуоткрытом, слюнявом рту – три или четыре черно-желтых зуба.

На правой руке нет двух пальцев, большого и указательного, а на оставшихся ногти местами обломаны до мяса.

Сальные волосы до плеч.

Из одежды – какой-то дырявый мешок, перехваченный на поясе веревкой. На шее болтается прямоугольная деревянная бирка с грубо вырезанными на ней непонятными символами.

Смерив меня взглядом с головы до ног, одноглазый поинтересовался скрипучим голосом:

– Ты из леса?

Я, шокированная видом персонажа, кивнула.

– Заходи, – проскрипел хозяин хибары.

Ну, я и зашла…

И тут же подумала, что, наверно, зря это сделала. Лучше б на пороге поговорила.

В деревянной конуре, которую язык не поворачивался назвать домом, было экстремально грязно. Похоже, насчет того, чтобы тут убраться, никто не задумывался со дня постройки жилища. Везде валялись кости, почерневшие обрывки чего-то, какой-то неопознаваемый хлам… Из мебели были:

– подставка, на которую кучей навалены тряпки, – видимо, кровать,

– изрезанный ножами, грубо сколоченный стол, почерневший от грязи и времени,

– два деревянных чурбака, видимо, заменявшие стулья,

– в углу большой деревянный ящик.

Все.

На полу мерцал углями очаг, сложенный из камней, на котором, нанизанное на вертел, жарилось что-то похожее на крысу. Дым от очага уходил вверх, через дыру в потолке.

Помимо хозяина жилища, в нем присутствовало существо, скорчившееся в углу над какой-то тряпкой с костяной иглой в руке. На голове мятый чепец, тело прикрывает драное, грязное платье. Похоже, женщина, но это не точно, так как при виде меня существо съежилось и спрятало лицо в большие ладони, изуродованные артритом.

А еще в жилище присутствовали тараканы. Тощие, как и люди, в нем проживающие, но крупные и шустрые. К счастью, тараканы преимущественно сновали возле очага, где было тепло и пахло паленым мясом, иначе даже не знаю, как бы я отбивалась от такой орды насекомых…

– Вот, – сказала я, протягивая сверток. – Это от Робина.

– Тс-с-с! – зашипел одноглазый. – Не произноси это имя, если не хочешь болтаться в петле!

Он схватил сверток, распутал узел, развернул материю – и в его руках оказался внушительный копченый окорок. Похоже, олений.

– Говорил же я ему, чтобы не передавал мясо кусками, – проворчал одноглазый. – Ладно. Бернис, быстро нарежь оленину полосками, чтобы ее было сложнее опознать.

И, швырнув окорок существу, повернулся ко мне.

– Я Вилль, местный рив. Думаю, тебе обо мне говорили в лесу. Чего надо?

– Роб… хм-м-м… мне сказали, что вы можете отвезти меня в Лондон.

Вилль еще раз смерил меня взглядом, обошел вокруг, зачем-то понюхал, шумно втянув воздух мясистым носом, после чего проскрипел:

– Не пойму, кто ты и откуда. Что не из наших, точно.

– Я с севера, – пролепетала я, невольно ежась от страха и отвращения.

– Врешь, – покачал головой Вилль. – Ни в Карлайле, ни в Ньюкасле не слыхал я такого жуткого акцента. Мне плевать, откуда ты, но если спросят, скажи, что приехала из Франконии или Швабии и здесь оказалась по торговым делам. В тех местах сам дьявол разберет, кто живет и зачем это делает. Говори, мол, что сама из вольных керлов. Мужа убили разбойники, едешь ко двору короля наниматься в служанки. Бирку вольной женщины я тебе продам за пять пенсов, иначе тебе тут быстро наденут на шею рабский ошейник. А в Лондон, так и быть, отвезу бесплатно. Идет?

Я вздохнула.

Других вариантов все равно не было, потому я кивнула.

– Ну и отлично, – довольно хрюкнул Вилль, протянув заскорузлую ладонь, в которую я отсчитала пять монеток.

Хозяин жилища каждую попробовал на зуб, после чего спрятал деньги куда-то в лохмотья своей одежды. И заорал:

– Бернис! Живо выводи Черного и готовь повозку, мы уезжаем! И да, собери мне пожрать на три дня. Что? Ты еще даже не нарезала мясо? Никчемная тварь, не понимаю, зачем я тебя кормлю!

Женщина, отложив мясо, которое она резала на столе, бросила нож и метнулась к выходу. Правда, я заметила, как ее пальцы на мгновение задержались на рукояти ножа, а из глубины чепца в сторону Вилля сверкнул взгляд, наполненный такой ненавистью, что я невольно поежилась. Не исключаю, что однажды этот клинок, которым женщина быстро и ловко пластала оленину, так же легко перережет горло хозяина жилища, а в лесу у Агнес появится помощница по хозяйству…

Вилля же взгляд женщины ничуть не смутил. Усмехнувшись, он подошел к сундуку и принялся переодеваться. Достал оттуда кучу шмотья, выглядящего немного поприличнее надетой на него мешковины, которую скинул, ничуть меня не стесняясь. После чего натянул что-то похожее на кальсоны и, обмотав тряпками ноги, всунул их в некое подобие ботинок. Потом, ворча про то, что мыши погрызли единственный выходной костюм, надел на себя длинную рубаху, а поверх нее что-то вроде зеленой туники, расширяющейся книзу. Гардероб дополнился кожаным ремнем, который Вилль затянул на животе хитрым узлом.

– Ну что, красавец я теперь? – ощерился одноглазый.

– Конечно, – сказала я, с нетерпением ожидая, когда закончится это представление.

– То-то же, – сказал Вилль, доставая из сундука какое-то кожаное изделие, сплетенное из ремней. – Но красоту лучше скрывать до поры до времени, чтобы лондонские распутницы на нее не позарились – я ж как-никак женатый человек.

С этими словами он надел на свое лицо черную повязку, прикрывающую выбитый глаз, и плотно затянул завязки на затылке.

– Ах, да, чуть не забыл, – сказал Вилль.

Нырнув в сундук, он достал оттуда что-то и бросил мне.

– Лови.

Я поймала.

Брошенное оказалось деревяшкой с грубо вырезанными на ней символами и дыркой, сквозь которую был продет кожаный шнурок.

– Знаки шерифа Ноттингемского, свидетельствующие, что ты из керлов, – пояснил Вилль. – Предъявляй ее любому, кто спросит, вольная ты женщина или рабыня.

– Но… ведь такую бирку легко подделать, – сказала я, в недоумении вертя в руках прямоугольную деревяшку, мало похожую на надежный и достоверный документ.

– Легко, – кивнул Вилль. – Просто за подделку такой бирки на первый раз отрубают руку на городской площади, а на второй раз вешают. Потому желающих вырезать самостоятельно такую дощечку находится немного.

– А у тебя как она оказалась? – продолжала настаивать я – речь, как-никак, шла о моей безопасности, за которую я к тому же еще и заплатила.

– Тебе разве в лесу не сказали, что я местный рив? – удивился Вилль. – В деревне проживал один вольный, три дня как помер. А я пока не успел вернуть бирку лорду шерифу. Так что пользуйся. Если он про нее вспомнит, я найду что сказать. Все, поехали, а то Черный у меня с норовом, ждать под сбруей не любит.

Глава 7

Черный оказался конем, весьма замученным с виду. Худой, ребра торчат под натянувшейся шкурой, неухоженная, грязная грива прилипла к шее. Над крупом вьются мухи, а конь даже хвостом не махнет, чтобы их отогнать, – видимо, как человек, измученный жизнью, плюнул на нее и решил: будь что будет.

Когда я подошла, Черный посмотрел на меня большими печальными глазами, вздохнул, глянул мельком в руки – мол, ничего не принесла? Ну ладно, я особенно и не ждал…

Бернис, потупив голову, одной рукой держала коня под уздцы, в другой у нее был сверток. Вилль подошел, проверил сбрую, проворчал:

– Не могла подтянуть нормально? Все за тобой приходится доделывать.

После чего вырвал сверток из рук женщины, взгромоздился на повозку и рыкнул мне:

– Ну, а ты чего стоишь, ваше высочество? Придворного пажа пригласить, чтоб помог, или сама справишься?

Я отвечать не стала, хотя очень хотелось. Залезла на повозку, выстланную изнутри старым, вонючим сеном, после чего Вилль хлестнул кнутом Черного. Конь вздрогнул – и, понуро склонив голову, пошел вперед.

Вскоре мы выехали на дорогу, представлявшую собой просто утоптанную тропу среди невысокой травы. Разумеется, все кочки и выбоины были наши. Повозку жутко трясло, и она отчаянно скрипела, грозя развалиться на ходу.

Меня почти сразу от такой езды начало подташнивать – казалось, сейчас желудок наружу вывернется от толчков и ударов снизу. Подумалось, что человек, который изобрел рессоры, наверняка в лучшем мире занимает очень почетное место… Впрочем, о каком лучшем мире я? До рождения того изобретателя еще несколько столетий – и от этой мысли мне стало еще грустнее, чем было.

А Вилля между тем разобрало поговорить.

– Ты вот думаешь, почему Робин меня уважает? Я ж сам фламандец, из Фландрии родом, и от Брюгге до Лилля не было стрелка лучше меня. Но однажды я, клянусь небесами, случайно подстрелил оленя – и тогда по приказу графа на главной площади Гента мне выкололи правый глаз и отрубили два пальца на правой руке, чтобы я никогда больше не смог стрелять из лука.

Вилль хрипло рассмеялся.

– Но эти ослы не знали, что я умею стрелять и с левой руки. И через год, когда граф охотился в лесу со своей свитой, ему из чащи прямо в правый глаз прилетела стрела. Убийцу так и не нашли, а я до сих пор жалею, что не смог забрать у графа еще и два пальца. Но хоть за глаз рассчитался. Потом я на лодке переплыл пролив и остался в Лондоне. Но мне там не понравилось – много суеты и стражников, норовящих посмотреть, сколько пенсов осталось в твоем кошельке. Да и рожа у меня приметная. В общем, перебрался я в Ноттингем. Тут и поспокойнее, и подальше от Фландрии, где еще не забыли стрелка из Гента…

Вилль рассказывал, а я слушала, вникая в ритмику языка, который еще не до конца понимала. Хочешь выжить в обществе – будь добра влиться в общество. Вот я и практиковалась, шепотом повторяя некоторые слова и запоминая речевые обороты, которые Вилль вставлял в свой монолог.

А справа и слева расстилались широкие поля, на которых трудились местные крестьяне. И картины этого труда, честно говоря, выглядели нерадостно. Довольно часто рядом со взрослыми были видны дети, которые работали наравне с родителями.

Один раз я увидела, как целая семья корчевала здоровенный пень, впрягшись в упряжь вместе с лошаденкой, с виду еще более дохлой, чем Черный. Тянули все, включая малыша лет семи, который, пока мы проезжали мимо, успел схватить от матери пару подзатыльников за то, что не слишком усердно тянул свою лямку…

Еще один мальчишка примерно того же возраста копался в придорожной грязи – похоже, искал что-то съестное. Когда наша повозка проезжала мимо, он поднялся на ноги.

Наши взгляды пересеклись…

Никогда в нашем мире я не видела настолько взрослого взгляда. И таких натруженных рук, перевитых венами, с костяшками пальцев, разбухшими от непосильной работы.

Мальчик в оборванном одеянии просто стоял и смотрел. И такая бездна тоски была в его глазах, что я невольно закусила губу, стараясь сдержать набежавшие слезы.

Моя рука словно сама по себе нырнула под подол платья, нащупала тощий мешочек с монетками. Одну я вытащила наощупь, кинула мальчишке…

Он бросился за ней, как зверек, поймал на лету. Не веря своим глазам, прикусил зубами, проверяя, настоящая ли, – и поняв, что это не сон, рухнул на колени и принялся отбивать поклоны вслед нашей повозке.

Не выдержав, я промокнула глаза рукавом и отвернулась.

– Всю Англию ты своей добротой не обнимешь, – неодобрительно проскрипел Вилль. – Оборванцев на каждом шагу как мышей в амбаре, для всех монет не напасешься.

Я уже успела проглотить невыплаканные слезы, потому нашла в себе силы ответить:

– Если каждый человек хоть раз в жизни немного поделится своей добротой с другим, возможно, в этом мире станет чуточку светлее.

Вилль усмехнулся:

– Добротой – сколько угодно. Но монеты лучше прибереги, они тебе еще пригодятся…

Повозка продолжала ехать по разбитой дороге вдоль бесконечных полей. Излишне говорить, что практически все, кто работал на этих полях, были очень худы, измождены и одеты в лохмотья. Думаю, мне крупно повезло, что в лесу я нарвалась на шайку Робин Гуда, – иначе даже не представляю, как бы я выживала в этом жестоком средневековом мире…

Кстати, о выживании мне быстро напомнили.

Через несколько часов пути Вилль остановил Черного и свернул с дороги, дав возможность коню пощипать травку. Сам же он развязал узелок, который собрала ему Бернис, и удовлетворенно крякнул, обнаружив в нем четыре лепешки, несколько ломтей того самого окорока, который подарил ему Робин, а также кожаную флягу. Разломив одну из лепешек пополам, Вилль принялся есть, громко чавкая и запивая обед жидкостью из фляги.

Глядя на это, я ощутила, что мой пустой желудок подает наверх недвусмысленные сигналы: мол, хозяйка, если ты закинешь в меня что-то съестное, это будет очень любезно с твоей стороны.

Вилль перехватил мой взгляд, ухмыльнулся.

– Есть хочешь?

Я кивнула.

– Обед стоит один пенс, – подмигнул рив единственным глазом. – Дорого, конечно, но что делать. Времена сейчас такие, что все недешево, а еда особенно.

«Интересно, а были вообще когда-то где-то времена, где все было дешево?» – подумала я.

Делать нечего, пришлось мне расстаться еще с одной монеткой, получив взамен половину жесткой лепешки и ломтик мяса величиной с четверть моей ладони. Так себе обед, конечно, но всяко лучше, чем ничего.

Увы, но вся еда была омерзительно пресной, что неудивительно в мире, не знающем, что такое соль и приправы. Лепешка – как картон. Мясо, хоть и пахло дымком, на вкус было как… мясо. То есть ни о чем, да еще и с привкусом горелой крови. От такого обеда желудок обиженно вздрогнул, но деваться было некуда – или так, или вообще никак.

В очередной раз отхлебнув из фляги, Вилль протянул ее мне.

– На, запей. Только немного, два глотка, не больше.

Пить хотелось. Я демонстративно обтерла горлышко фляги рукавом, глотнула…

И чуть не вытошнила проглоченное обратно.

– Что это? – сморщившись от горечи, спросила я.

– Вообще не понимаю, откуда ты, – прищурившись, проговорил рив, отнимая у меня флягу. – Жить здесь и не знать, что такое добрый английский эль… Это как спрашивать, что такое воздух, вода и небо.

– Я пью только воду, – попыталась отбрехаться я.

Вилль внимательно посмотрел на меня, поджал губы.

– Обет, что ли, такой?

Я помнила, что «обет» – это когда человек обещает небесам не совершать определенных действий. Зачем он это делает, непонятно, но в Средние века это вроде было модно. Людей можно понять: интернета, видеоигр, телевидения нет, даже радио еще не изобрели, потому народ развлекался как умел. В принципе, Вилль подкинул хорошую идею: на любую странность с моей стороны можно кивать, мол, обет такой – и, наверно, вопросы должны сняться.

Я кивнула.

– А-а-а, тогда другое дело, – протянул одноглазый. – Сейчас, погоди, где-то жена должна была в сено положить бурдюк с водой для коня.

Бурдюк нашелся.

Вода в нем пахла тиной и сырой кожей, из которой была сделана эта средневековая фляга. Пересилив себя, я сделала пару глотков. Если к вечеру не сдохну от таких разносолов, буду считать, что мне крупно повезло.

Еще через несколько часов тряски стало смеркаться, и мы остановились на ночлег возле какой-то речушки, где я, наконец, смогла напиться нормальной проточной воды. Которая, кстати, оказалась на редкость вкусной, неуловимо пахнущей свежими травами и цветами. Хотела сбросить платье и ополоснуться, но, поймав заинтересованный взгляд Вилля, не рискнула, ограничившись умыванием.

– Ты это, если замерзнешь, приходи погреться, – подмигнул мне одноглазый, закапываясь в сено, расстеленное на дне повозки. Но я решила, что лучше умру от ночного холода, чем лягу рядом с этим уродом.

Правда, спать на голой земле оказалось так себе идеей. Я покрутилась туда-сюда на траве и поняла, что к такому жизнь меня не готовила.

Из повозки несся мощный храп рива, потому я рискнула тихонько забраться туда, забиться в противоположный угол и попытаться заснуть. Удивительно, но попытка удалась с первого раза – видимо, груз необычных впечатлений и скудная пища способствуют здоровому сну в любых условиях.

Глава 8

Проснулась я от ощущения, что чья-то рука трогает мою ногу возле колена, постепенно забираясь повыше. Мгновенно открыв глаза, я увидела ухмыляющуюся рожу Вилля, нависшую надо мной.

– Будь умницей, детка, – хриплым от возбуждения голосом проговорил одноглазый. – Приласкай меня и не пожалеешь…

Нам, манекенщицам, не привыкать к подобным предложениям от всяких омерзительных типов, потому наша сестра реагирует на них мгновенно, на рефлекторном уровне.

В следующее мгновение рив замер, ощутив на своей щеке холод металла. А я услышала свой голос, спокойный и безмятежный, как рассветное небо над головой:

– Убери свои лапы, Вилль, если не хочешь лишиться второго глаза.

Рив покосился на нож в моей руке и аккуратно, опасаясь сделать лишнее движение, убрал руки из-под моего платья. При этом я заметила, как в его взгляде промелькнуло нечто вроде уважения.

– Лихая ты девка, как я погляжу, – проговорил Вилль, на всякий случай отодвигаясь на безопасное расстояние. – Теперь я понимаю, почему ты приглянулась Робину – такая же отчаянная, как и он. Ладно, забыли. Есть хочешь?

– У меня больше денег нет, – соврала я. И тут же добавила: – Лишних.

Рив пожал плечами, достал сверток с едой, разломил лепешку, подумал – и протянул половину мне.

– Бери бесплатно. Из уважения к Робину.

Я отказываться не стала. Полагаю, дело было не в уважении, а в опасении, что лесной разбойник прознает про то, куда рив пытался сунуть свои руки, и тому не поздоровится. Стало быть, задабривал. Ладно, будем считать, что на завтрак я заработала собственной безбашенностью.

Кусок не лез в горло, потому почти не тронутую половину лепешки я спрятала в потайной мешочек на поясе до лучших времен. Уже понятно, что в этом мире имеет ценность практически все, даже объедки, которые в моей вселенной просто выбрасываются как никому не нужный мусор.

Меня еще немного трясло от адреналина, когда повозка тронулась. Но через некоторое время я успокоилась.

Погода стояла хорошая, не располагающая к долгим переживаниям по поводу, которых я в свое время пережила предостаточно. Почему-то некоторые мужчины считают, что если девушка им приглянулась, то можно, минуя конфетно-букетный период, сразу приступать к интиму – и при этом они получат не по морде, а именно то, на что рассчитывают. Я-то думала, что это только в наше время такое встречается, – ан нет, похоже, тенденция имеет многовековую историю. Ладно, учтем. И спасибо Джону за нож, а Робину – за платье с потайным пояском, на котором тот нож оказалось так удобно носить, не привлекая лишнего внимания.

Кстати, Черный оказался весьма сильным и выносливым конем. Несмотря на его замученный внешний вид, он довольно резво тащил нашу повозку, так что хозяину почти не приходилось его понукать. Я и людей таких в жизни встречала, особенно грузчиков. С виду вроде не сказать, что человек сильный, а глядь – взвалил на себя холодильник и потащил на девятый этаж как ни в чем не бывало, будто не сто килограммов у него на спине, а пустая картонная коробка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.