Екатерина Островская
Слезы Вселенной

© Островская Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Екатерине Островской в детективных романах удается одинаково живо и колоритно описывать и европейское Средиземноморье, и дождливый Питер, и узбекскую пустыню – а это признак большого мастерства писателя, не ограниченного условностями и опасением ошибиться. У Островской виртуозно получается придумывать невероятные, выдающиеся, фантастические истории, в которые точно можно поверить благодаря деталям, когда-то верно замеченным и мастерски вживленным в текст. Но Екатерина Островская не просто выдумывает и записывает детективные истории. Она обладает редкой способностью создавать на страницах своих книг целые миры – завораживающие, таинственные, манящие, но будто бы чуточку ненастоящие. И эта невсамделишность идет произведениям только на пользу… А еще все книги Островской нравятся мне потому, что всю полноту власти над собственными выдуманными мирами Екатерина использует для восстановления справедливости наяву. Из романа в роман Островская доходчивым и простым языком через захватывающее приключение доказывает нам, что порядочность, отвага, честность и любовь всегда победят ненависть, подлость, злобу и алчность. Но победа легкой не будет – за нее придется побороться! Героям Островской – самым обыкновенным, зачастую невзрачным, на первый взгляд ничем не примечательным людям – приходится сражаться за свою жизнь, преследовать опасного преступника, а потом героически, зачастую на краю гибели, давать последний бой в логове врага без видимых шансов на успех и… брать верх, одерживая полную победу. «И в этой пытке многократной рождается клинок булатный»: закаляется характер, простые люди становятся сильными, бесстрашными и по-настоящему мужественными героями.

Татьяна Устинова

Глава первая

Вероника поднялась с кровати, подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение и осталась довольна тем, что увидела: немного всклокоченные волосы, гладкая кожа, блестящие глаза, в которых не осталось и следа сна. Она взяла лежащий на бархатном пуфике невесомый халатик, но потом отбросила его на кровать. Еще раз взглянула на отражение в зеркале и полюбовалась своей фигурой. На туалетном столике стоял флакончик духов с голубками на крышке. Нина Риччи L’Air du Temps – дух времени. Классический и недорогой аромат, но почему-то он нравится мужу. Вероника нанесла духи на шею и за ушами. Сунула ноги в мягкие домашние тапочки с беличьими хвостиками на белых бархатных союзках[1] и вышла в коридор.

Она не знала, который сейчас час, но предполагала, что около восьми утра. Дневной свет за окнами едва брезжил, но горели уличные фонари, в доме было тихо: персонал еще не приходил. Первой обычно появлялась кухарка Светлана Петровна, ровно в восемь на первом этаже звякал дверной колокольчик, извещающий хозяев, что они уже не одни. Как правило, этот негромкий сигнал никого в доме не предупреждал, потому что хозяева почивали – каждый в своей спальне.

Вероника шагнула в коридор, и сразу автоматически включился свет. Потолочные споты желтыми кружками отразились в черном мраморном полу, и как раз в этот самый момент на первом этаже звякнул колокольчик. Значит, ровно восемь утра: кухарка никогда не опаздывала, да и добираться ей труда не составляло – одинокая Светлана Петровна жила в домике для персонала, располагавшемся здесь же, на территории.

Евгений сидел в кресле у стеклянной стены, за которой был балкон, и читал иностранную газету.

– Не помешаю? – спросила Вероника, удивленная тем, что муж не спит в такую рань.

Он кивнул, погруженный в чтение, а она опустилась на его кровать.

– Удивительно видеть тебя с газетой… То есть с бумажной газетой. Сейчас все если и читают какие-то издания, то в интернете.

– Это Financial Times недельной давности, – объяснил Евгений. – В прошлую пятницу заскочил в «Асторию» пообедать с одним заезжим молодцом. Там в фойе газетный киоск. Вот я и прихватил свежий номер. Теперь вспомнил и решил узнать, чем дышит английский бизнес.

– И чем же?

Вместо ответа муж посмотрел на нее: на фигуру, ноги, едва прикрытую топом грудь.

– У тебя что-то важное, что ты ни свет ни заря уже на ногах?

– Хотела только напомнить, что у нас через неделю состоится поэтический вечер. Помнишь, я говорила, что хочу открыть литературный салон?

– В нашем доме? – удивился Евгений Аркадьевич. – То есть помню, конечно. Но в доме-то зачем? А много народу будет?

– В доме я и сама не хочу: разбредутся гости, потом ложечки считай: к каждому ведь сторожа не приставишь. Проведем вечер в павильоне для твоих гостей. Только надо будет поставить там подиум, передвинуть барную стойку и бильярдный стол, чтобы расширить пространство для кресел… Народу будет человек тридцать… Это мои знакомые с мужьями, три популярных поэта, одна из которых женщина. Их привезет сюда литературный критик Чаплинский, который это все организовывает. Ты же его и сам хорошо знаешь: он тебе помогает твои книги по экономике издавать. Я его случайно в городе встретила, речь зашла о современной литературе, и он вдруг предложил…

– Он ничего вдруг не предлагает, – усмехнулся Евгений Аркадьевич. – Пройдоха еще тот.

– Но он и сам теперь популярный, – кивнула жена, – у него своя литературная программа на телевидении.

– Во сколько обойдется все мероприятие?

– Тысяч двадцать, если считать в евро. Поэты запросили по пять тысяч. Чаплинский согласен получить для себя две. Но еще будет фуршет: шампанское, икра, фрукты… Но я билеты – каждый на два лица – отдаю по тысяче…

– Все равно не хватит, – мгновенно подсчитал муж, – там ведь жалюзи висят. А надо бы шторы. Светильники на потолке, бильярдную надо прикрыть, а то как-то неприлично. Поэты могут и в пивной свои стихи читать, но не в бильярдной же. – Сорин усмехнулся своей шутке и кивнул: – Как минимум еще тысяч десять евриков потребуется. Я подкину – так уж и быть.

Вероника выгнула бровь: она надеялась, что муж оплатит все мероприятие – но промолчала.

– Ладно, выделю двадцатку: как-никак поэзия – это дар небес, – смилостивился Евгений Аркадьевич. – Но только и ты там особо не шикуй, а то недоеденные бутерброды с икрой придется потом местным котам раздавать…

Она снова кивнула, словно заранее соглашаясь со всем, что скажет муж.

– Ты перестала улыбаться, – вздохнул он.

– Что? – удивилась послушная жена. – Мне кажется, что я не изменилась. Не понимаю, о чем ты…

– Я как-то не так выразился? Понятно, ведь ты теперь вся в поэзии, а потому я должен был произнести что-нибудь возвышенное. Например: ты перестала одаривать меня улыбкой.

– Ты не прав, – покачала головой Вероника, – и в доказательство – вот тебе моя улыбка. – И она улыбнулась. – А если ты намекаешь на то, что я тебя разлюбила, то ты, дорогой, ошибаешься: моя любовь стала еще крепче.

– Ну ладно, – кивнул муж, – тогда раздевайся.

Была суббота. В девять обычно завтракали, но в выходной день могли изменить привычкам. Вероника нежилась в постели мужа, демонстрируя, что ей спешить некуда.

– А почему когда-то тебя называли Чирик? – вдруг спросила Вероника. – Ты кому-то так сильно мешал, как?..

– Откуда ты взяла это?

– В интернете накопала.

– Копайся в чем-нибудь менее вонючем, – посоветовал Сорин. – А прозвище у меня такое было – Червонец. А Чирик… – это только между своими, самыми близкими друзьями. Тогда у всех были какие-то прозвища. Мы совсем еще детьми были, когда в стране все это началось… Моего друга и вовсе Пятаком кликали в детстве. А потом Хомяком стали называть. И он не обижался. – Евгений Аркадьевич дернул головой, начиная заводиться. – Зачем тебе мое прошлое?

– Один писатель сказал: чтобы узнать будущее человека, покопайся в его прошлом, – объяснила Вероника и поцеловала мужа в плечо.

Насчет того, что Чириком его называли только друзья, да и то в далеком детстве, Сорин лукавил, как делал если и не постоянно, то очень часто, оборачивая свое лукавство в шутку. Шутки не всегда были смешными, но близкие прощали. Правда, людей близких у него было не так много: жена Вероника и мама, которая сейчас жила в Испании – в доме, купленном для нее Евгением. Мама всегда мечтала о доме с видом на море. В конце девяностых Евгений Аркадьевич приобрел для нее небольшую виллу в Каньяде – пригороде Валенсии. Правда, у мамы не получалось выговорить название местечка, в котором она обосновалась, и потому Аглая Виленовна сообщала всем своим оставшимся на исторической родине подружкам, что живет в Канаде. В такую даль никто из ее знакомых ехать не хотел, и поэтому ей там было немного скучно. Чтобы как-то разогнать тоску, она названивала Веронике и каждый раз жаловалась, что жизнь в Канаде просто невозможная: зимой из Африки прилетают песчаные бури, и окна приходится мыть каждый день… Окна, конечно, мыла не она, а немолодая польская вдова, проживающая вместе с Аглаей Виленовной. Полька не только мыла окна, но и готовила еду, прибиралась в доме, стирала, резалась с хозяйкой в подкидного дурака и следила за здоровьем синьоры Сориной. Следила внимательно и профессионально, так как была врачом по образованию, которое она получила в Советском Союзе, вследствие чего прекрасно знала русский язык, особенно его непечатную часть… А потому на лукавство сына хозяйки она порой отвечала резко, однако Евгений Аркадьевич терпел.

Но, конечно, самым близким человеком для Сорина была жена Вероника. До этого у него была другая супруга, о которой Евгений не любил вспоминать вовсе. Однажды, почти четверть века назад, когда Сорины жили еще в городе, Евгений Аркадьевич на пару дней раньше вернулся домой из деловой командировки и застал жену в супружеской спальной с футболистом. Гремела музыка, тяжело дышал задыхающийся футболист, охала Анжелика, мечтательно глядя в натяжной потолок. Евгений Аркадьевич отключил звук, вернее, только музыку, потому что все остальное продолжало еще звучать.

– Эй! – позвал тогда Евгений Аркадьевич. – Дополнительное время закончилось. Пенальти отменяются. Так что стартуй отсюда, паренек, да побыстрее. Сейчас сюда поднимаются специально обученные люди, которые сломают тебе обе ноги в нескольких местах, и тогда трындец твоей карьере.

Футболист вскочил, а Анжелика, оставшись без прикрытия, тут же попыталась накрыть маленькими ладошками пышную грудь.

– Женечка, – захныкала она, – это совсем не то, что ты думаешь.

Но муж даже не посмотрел на нее.

– Бабу с собой забери! – приказал футболисту Сорин и обернулся к жене: – У тебя на все про все одна минута, и время уже пошло.

Первая жена попыталась забрать с собой три шубы, вечернее платье, драгоценности и еще кое-что. Драгоценности Сорин не дал вынести, как и шубы. Он сам облачил жену в свой старый пуховик и дал ей красные валенки своей мамы, которые неизвестно как оказались в их гардеробной. За окнами город умывался осенним дождем. Было начало октября. Именно в тот день в жизни Сорина произошли два знаменательных события: во-первых, без потерь расстался с неверной женой… То есть это было во-вторых. А первым важным событием оказалось то, что именно в тот день стало ясно, что Сорин поступил правильно и даже очень мудро, избавившись от государственных казначейских облигаций, которыми тогда спекулировали все кому не лень. Избавился от них еще в августе, спихнув их коммерческому банку, – не продал, а обменял на участок земли в сорок гектаров. К началу осени государственные облигации не стоили ни копейки, а земля резко подскочила в цене… А тот коммерческий банк, поверивший в обязательства государства, накрылся медным тазом.

Аглая Виленовна и Вероника – вот близкие Сорину люди. Других не было, потому что близкие – это те, с кем можно поделиться самым дорогим – даже деньгами. Конечно, Чириком Евгения Аркадьевича ни мама, ни жена не называли никогда. Чириком в былые годы Сорина называли все кому не лень.

Сразу после окончания десятилетки Сорин подъехал к школьному завхозу с коммерческим предложением, попросив сдать ему в аренду подвал. Завхоз возражать не стал и даже поставил в подвале списанные школьные столы, а Женька принес туда отечественный телевизор «Рубин-Ц 202» с корейским видеомагнитофоном. Так в подвале, в котором прежде хранилась разная несписанная рухлядь, появился видеосалон – первое коммерческое предприятие Женьки. И когда к нему подходили желающие попасть на сеанс и спрашивали: «Сколько это будет стоить?» – Сорин обозначал цену с некоторой печалью в голосе: «Червонец!»

С тех пор так и повелось: Червонец – или Чирик. А завсегдатаи видеосалона стали потом первыми инвесторами будущего финансового гения…

Когда Евгений учился на третьем курсе, он увидел, как на дверь закрытого пару лет назад фотоателье, расположенного в их доме, вешают латунную табличку с надписью: «Тайга-инвестбанк». На табличке был указан номер лицензии Центробанка и разные другие необходимые атрибуты. Шли дни, недели – табличка висела, но никто в небольшом помещении бывшего ателье не появлялся. Окна были грязными, а обшарпанная металлическая дверь оставалась такой же тоскливой.

И Сорин придумал.

Он вспомнил, что на первом этаже институтского здания рядом с гардеробом стоял книжный ларек со стенами из толстого, мутного от пыли оргстекла. Ларек не работал. Евгений отыскал коменданта и предложил сдать ему этот ларек в аренду. Комендант спорить не стал, признавшись, что ларек вообще неизвестно кому принадлежит. Но сто баксов от щедрого студента принял с благодарностью.

Через неделю возле институтского гардероба стоял тот же ларек, но теперь его стены сверкали чистотой и притягивали взгляды волшебной вывеской «Обмен валюты». Под вывеской красовалась латунная табличка «Тайга-инвестбанк» с номером лицензии Центробанка и прочими атрибутами присутствия закона. Стекла ларька были зашторены, а над закрытым окошком висело табло с курсом валют.

Все это было делом рук студента третьего курса Евгения Сорина. Точнее, продуктом мозговой деятельности. Латунная табличка досталась ему даром с дверей канувшего в Лету фотоателье, а вот начальный капитал приходилось собирать. Своих накоплений хватило на полторы тысячи долларов, почти столько же добавил одноклассник Пятииванов, которого Женя позвал в партнеры, что-то он позаимствовал из родительских накоплений, но там были совсем крохи. Пришлось объезжать завсегдатаев закрывшегося за полгода до этого видеосалона и просить вложить кто сколько сможет. Всего набралось рублями и валютой семь тысяч четыреста долларов, и потому Сорин очень боялся прогореть, поскольку расплатиться он не сумел бы, и даже качок Пятииванов не смог бы его спасти.

Но дело пошло. То есть пошли клиенты, и народная тропа к пункту обмена зарастать не собиралась. Продавали валюту в основном студентки в коротеньких юбочках, покупали все остальные: и студенты, и преподаватели, и работники институтской столовой. Сорин обнаглел настолько, что повесил еще одну табличку: «Клиенты, имеющие задолженность по летней сессии, не обслуживаются. Деканат».

Разумеется, Сорин обслуживал всех, только для тех, у кого были хвосты, курс обмена был немного другой – не особо выгодный для клиентов-задолжников, но никто не жаловался. Так прошла неделя, прибыль за которую составила невероятные восемь тысяч американских денег. Теперь можно было рассчитаться с инвесторами, но Евгений не спешил.

Сразу после выходных, ранним утром наступившего понедельника, в окошко заглянул заместитель декана доцент Кухарук.

– Тридцать тысяч примете? – негромко спросил он.

Евгений удивился. Тогда, в октябре девяносто четвертого, тридцать «косых» рублей деньгами не считались, ведь доллар стоил две тысячи. И даже студентки после выходных приносили на обмен сто, двести, а некоторые и триста баксов.

– Тридцать тысяч долларов, – шепнул замдекана и добавил: – Если возможно, то по льготному курсу…

Таких деньжищ в обменнике не было, но Евгений все равно пообещал. Заместитель декана сказал, что он привезет всю сумму после обеденного перерыва. И ушел. А Сорин помчался искать рубли на своем первом к тому времени автомобиле – «Москвиче-412». Как ни странно, но рублевую «тяжесть» он все же отыскал: повезло, что у Пятииванова умерла бабушка. То есть везенья в этом не было никакого, но внук-наследник продал доставшуюся ему от старушки хрущевскую двушку. Продал очень хорошо: за восемь тысяч долларов. А еще немного Евгений стащил у родителей, которые прятали свои накопления под ковром, лежащим в большой комнате. А оставшуюся часть взял у влюбленной в него первокурсницы Анжелы, у которой родители на протяжении долгого десятилетия занимались челночным бизнесом и мечтали открыть собственный магазинчик. Худенькая Анжела была наивной, несмотря на впечатляющий бюст, и совсем тогда не интересовалась футболом.

Заместитель декана спешил и потому еще до обеда прибыл к обменнику, где его поджидал снедаемый жаждой наживы Евгений Сорин. Пятииванов отсутствовал: накануне он отмечал продажу бабушкиной квартиры, и у него болела голова. Потом он вспомнил, что всю выручку отдал Червонцу, и голова стала болеть еще больше.

Замдекана Кухарук сначала осмотрелся – не видит ли кто, – после чего быстро просунул в окошко пакет с долларами, а потом и голову.

– Если можно, по льготному курсу, – напомнил он.

Евгений проверил доллары на детекторе, потом на глазах Кухарука пересчитал на машинке рубли и сказал негромко:

– Я принимаю ваши доллары даже выше курса нашего банка. Если кто узнает, то…

– Ничего страшного, – попытался успокоить его доцент. – Считайте, Сорин, что зимнюю сессию вы уже сдали.

А на следующий день случилось действительно страшное. Произошло ужасное событие – трагическое для всей страны, исключая Женю Сорина. День оказался тем самым вторником, который потом назвали черным. Рубль упал – даже не упал, а рухнул в глубокую пропасть. Утром доллар стоил две тысячи рублей, а вечером только официальный курс вырос до восьми шестисот. Но ко всем обменным пунктам города и страны люди выстроились в огромные очереди, готовые обменять все свои рублевые накопления на валюту, потому что следующий день мог стать концом их жизни.

У ларька возле гардеробной бушевала толпа, состоящая не только из постоянных клиентов, но и из непонятно как оказавшихся в фойе вуза известных артистов, моряков загранплавания, кудрявых пенсионерок и официантов с красивыми прическами. Пришлось вешать табличку: «Валюты нет». Толпа пошумела, кто-то даже попинал ногами стены ларька, и все, негодуя и ругая власть, разошлись. Валюта, разумеется, имелась: те самые тридцать тысяч баксов, которые, на свою беду, обменял на бесполезные бумажки доцент Кухарук. Сорин, конечно же, не собирался их с ходу пускать в оборот: все произошедшее предстояло хорошенько обмозговать. Он начал обдумывать свои будущие действия на рабочем месте, как вдруг в прикрытое окошко осторожно постучали. Евгений поднял глаза и обомлел: у его окна стоял сам ректор – доктор наук, профессор и член-корреспондент Михаил Васильевич Лобогуров.

– И в самом деле нет ничего? – спросил академик, показывая на табличку. – Может, найдется что? Вы уж, уважаемый, посмотрите по сусекам. Может, завалялась у вас какая-нибудь валютка?

Сорин задумался: ссориться с ректором не входило в его планы, тем более что для него совсем недавно небожителем являлся доцент Кухарук, а тут сам академик!

– Есть кое-что, – шепнул Евгений, – но это личный фонд председателя правления нашего банка. Есть тридцать тысяч долларов.

– Ого! – удивился и обрадовался член-корреспондент академии и положил на прилавок свой тяжеленный портфель. – А я даже не знаю, сколько у меня рублей. Просто забрал все, что дома хранилось в разных местах. Я готов взять доллары по двенадцать тысяч за единицу. А вообще, я банкам не доверяю. Сейчас такие банкиры, что…

– И правильно делаете, что не доверяете, Василий… то есть Михаил Васильевич, – согласился предприимчивый студент. – Я и сам из банка решил уволиться…

Он начал пересчитывать рубли и складывать пачки на столе, продолжая увлекательную беседу.

– В банке тяжело. Атмосфера душная. Думал подзаработать там, но ничего не вышло. Богатства это мне не принесло, счастья – тоже. А ведь по ночам надо заниматься наукой, готовиться к лекциям и семинарам: никакой личной жизни… Вот мне нравится одна девушка с первого курса…

Сорин вздохнул.

– Ну, ну, ну, – поторопил его академик, – вы расскажите, как у вас с ней. Не стесняйтесь, можете со всеми подробностями: ведь я тоже мужчина… Хи-хи-хи…

– Да никак, – признался Евгений, – смотрю, как она мимо проходит… вижу ее фигуру, грудь… А времени на все это у меня нет.

Рублей оказалось больше, чем требовалось, с хорошим избытком.

– Мне ведь тоже на первом курсе нравилась одна девушка. Правда, она училась курсом выше, – начал вспоминать свою далекую юность ректор. – Симпатичная была: она уже красила губы и делала химическую завивку. Я боялся к ней подойти…

– У вас не хватает немного, – соврал Сорин.

– Потом началась война, и меня увезли в эвакуацию, а она пошла на фронт, где вышла замуж за своего командира… Что вы сказали?

– Не хватает у вас, – уже громче произнес Евгений, – но я своих добавлю. Вы не переживайте.

– Вы говорили, что готовитесь к лекциям. Случайно не в моем вузе обучаетесь?

– В вашем! И не случайно: я с детства мечтал стать инженером-экономистом.

– Правда? – удивился академик и задумался. А потом вздохнул: – Ну, раз такие вещи в стране происходят, зайдите завтра в ректорат. Секретарю скажите, что я сам вас пригласил. Вместе подумаем над тем, как вам оформить получение диплома экстерном.

Евгений помог донести академический портфель с долларами до служебной «Волги» ректора, потом запер ларек и вдруг замер, подумав: не сглупил ли он, а вдруг завтра рубль обвалится еще больше? И что взамен? Зимняя сессия на халяву или на еще большую халяву диплом. Именно так и подумал он. Диплом – неплохо, разумеется, но денег-то нет, а их еще возвращать надо.

К полудню следующего дня выяснилось, что Сорин не сглупил. Он оказался в числе немногих, блеснувших своей интуицией. К обеду среды курс доллара снизился до пяти тысяч. По радио и телевизору объясняли трудящимся, что доллар возвращает свои позиции и в самые ближайшие дни будет стоить не больше тысячи рублей. И тогда доверчивый народ бросился продавать валюту. Сорин принимал баксы по четыре с половиной, продавал по шесть, и никто не возражал. Он избавлялся от рублей, полученных от ректора, и меньше чем через час касса обменного пункта была пуста, потому что почти всю вчерашнюю валютную выручку Евгений положил на специальный долларовый счет в «Трасткомбанке» под очень выгодный процент. На счету было ровно сто тысяч, еще восемь он оставил в обороте. Претензий к нему не было никаких. Разве что Пятииванов матерно возмущался невесть откуда свалившимся на их голову «черным вторником»: Евгений с грустью сообщил ему, что они потеряли все. Да еще вздыхала Анжелика, которой пришлось объясняться с родителями, почему она продала их доллары по две тысячи, а потом купила ту же сумму по курсу шесть тысяч. Дома у нее был скандал, первокурсница билась в истерике… И родители поняли, что снова придется мотаться по польским и китайским рынкам. И когда они уехали в очередной вояж, Анжелика пригласила Евгения в гости на целую неделю, и как-то так получилось, что эта неделя превратилась в долгие шесть лет семейной жизни до роковой для Анжелы встречи с молодым футболистом.

Глава вторая

Вероника поднялась, надела через голову едва прикрывающий живот топ и направилась к выходу из спальни. Сорин посмотрел на ее длинные ноги, вспомнил ее еще студенткой коммерческого вуза, в котором он вел популярный у студентов курс «Основы биржевой деятельности». Потом этот курс, а вернее сам Сорин, оказался востребованным в другом институте. Преподавание никакого особого дохода Евгению Аркадьевичу не приносило, да и времени отнимало немало, однако имя его становилось популярным, и к нему за советами и рекомендациями обращались представители различных коммерческих структур. А вот советы и рекомендации Сорина стоили недешево. К лекциям можно было не готовиться вовсе – не потому что язык у Евгения Аркадьевича всегда был подвешен как надо, а с годами его ораторское искусство становилось все совершеннее. По теме курса им почти самостоятельно были написаны несколько книг, и те студенты, которые не конспектировали его лекции и не записывали их на свои телефоны, всегда могли приобрести книги своего преподавателя.

Положение известного предпринимателя, пишущего популярные книги по экономике и читающего лекции будущим капитанам российского бизнеса, таило в себе и новые возможности. Он начал преподавать, когда ему еще не было и тридцати, он тогда состоял в браке, но жена надоела ему, как одна и та же каша, подаваемая ею по утрам.

– А почему тебя назвали Анжеликой? – как-то поинтересовался Евгений Аркадьевич у жены.

– Мама очень любила фильмы про Анжелику, – обрадовалась такому простому вопросу жена. – Я тоже их посмотрела. Очень понравились, я даже плакала.

Зачем надо было спрашивать: и без того Сорин знал, что и жена, и теща – обе непроходимые дуры. Тесть тоже это знал, потому и пил. В свое время тесть приобрел магазинчик – с помощью зятя, разумеется. Но дело не пошло. Магазинчик Евгений Аркадьевич прикрыл, а помещение оставил за собой, разместив в нем ненадолго свой офис. Затем в бывшем магазинчике располагался офис финансовой пирамиды «Млечный путь», руководство которой растаяло на просторах Вселенной. Затем достаточно долгое время там находился зал игровых автоматов. Когда игровой бизнес оказался вне закона, на освободившуюся площадь въехала микрофинансовая организация. И ни жена, ни теща, ни уж тем более тесть, который как владелец недвижимости получал арендную плату, не подозревали, что все эти весьма прибыльные предприятия принадлежали Сорину.

На Анжелике он женился по разным причинам: во-первых, на нее на улицах оборачивались мужики; во-вторых, она в постели была готова на все; в третьих, она стала работать в его обменнике, когда Пятииванов решил выйти из предприятия; в четвертых… Причин можно было придумать сколько угодно, но Евгений знал, что была лишь одна настоящая причина, толкнувшая его на это безумие, – его собственная глупость… Конечно, романы у него бывали и при Анжелике. Сначала они были непродолжительными и достаточно редкими, но потом Евгений Аркадьевич разошелся. Случалось даже и со студентками, которые ему улыбались. Каждый раз он обещал себе не делать этого – и слово свое нарушал. Ему даже стало казаться, что он для того и таскается на лекции, чтобы выбрать одну из тех, кто смотрит на него во все глаза с обожанием.

Однажды в мае, по завершении последней лекции, после которой оставался только экзамен по основам биржевой деятельности, к Сорину подошла девушка, на которую он старался не смотреть, потому что это сбивало с мысли.

Подошла и спросила:

– Можно мне получить список литературы для подготовки к вашему экзамену?

Понятно, что это был всего-навсего предлог. Евгений Аркадьевич посмотрел на нее, и сладостная благодать растеклась по всему его телу, обволакивая сердце и делая слабыми ноги.

– Вряд ли вы успеете весь список осилить. Но могу посоветовать проштудировать мои произведения. Они есть в институтской библиотеке… И в магазинах тоже имеются… Сейчас, кстати, вышла последняя моя монография «Бесценный опыт ценных бумаг». – Он заглянул в синие глаза студентки и понял, что тает, как мартовский снег на солнце.

Но был май, и времени оставалось совсем мало.

– Простите, как вас зовут? – поинтересовался Сорин.

– Вероника Левшова, – ответила девушка, немного смущенная тем, что молодой преподаватель интересуется ею.

– Вероника, – повторил он, – кто же вас так оригинально назвал? Мама, наверное, ведь Вероника означает победительница.

– Не совсем так, – поправила его девушка, – Вероника – в переводе с древнегреческого «приносящая победу». Только по-древнегречески имя звучит как Бероника. А вообще, Вероникой звали ту девушку, которая вышла из толпы, когда Христос нес свой крест на Голгофу, сняла с себя платок и вытерла с лица Спасителя пот и кровь. И на платке отпечатался образ Христа.

– Какая вы образованная, – притворно удивился Евгений Аркадьевич, – может быть, отобедаем сегодня вместе?

– Вероникой назвала меня не мама, а бабушка, – словно не услышала его студентка. – Она объяснила, что в ее детстве по телевизору демонстрировали популярный сериал для детей «Капитан Тенкеш». Это венгерский вариант Зорро. И там у главного героя была любимая девушка Вероника, с которой все время происходили какие-то несчастья: то она в яму провалится, то начнет тонуть, то ее куча австрийцев утащит в свой лагерь, чтобы там допросить… А капитан Тенкеш ее все время спасал.

– Какой увлекательный сюжет! – восхитился Сорин. – Так как насчет моего предложения пообедать?

– Нет! – твердо ответила девушка. – И вообще, зря я к вам подошла.

Через два дня была консультация по подготовке к экзамену. Больше половины группы на нее не явились, но Вероника пришла. А он принес свои три книги: «Правила биржевой игры», «Исповедь биржевого брокера» и «Как лучше всего взорвать фондовую биржу и кому от этого станет легче». На последней книге он поставил дарственную надпись: «Веронике от тайного поклонника».

Экзамен она сдала на отлично. Евгений Аркадьевич даже восхитился ее знаниями.

– Не ожидал! – сказал он, улыбаясь, и снова начал таять, как мартовский снег.

На этот раз она не отказалась пообедать вместе. На своем Bentley он довез ее до студенческого общежития, в котором она жила. Подождал, пока она приведет себя в порядок. Вероника выскочила из дверей в белом платье, ослепительно прекрасная в солнечном свете… В ресторане сидели до глубокого вечера, потом поехали к нему – в квартиру на берегу Финского залива, на двадцать третий этаж. В квартире имелась сорокаметровая терраса с видом на морскую гладь, которая в тусклом свете белой ночи переливалась и сверкала, как серебряная парча. Евгений угощал гостью коктейлем из шампанского и мартини с зелеными оливками и что-то рассказывал, изнемогая от желания.

Но первой не выдержала Вероника.

– Я больше не могу так жить, – едва не плача простонала она, – я люблю тебя с первого взгляда…

Он подошел и поднял девушку на руки, а Вероника обхватила его шею и прижалась крепко-крепко.

На террасу спланировали две чайки, нацелившиеся на оставленные на столе бутерброды.

Утром Вероника никуда не уехала, осталась жить у Евгения. К его удивлению, она оказалась девственницей, что весьма немаловажно для первого свидания – в назидание всем вступающим во взрослую жизнь молоденьким девушкам.

Глава третья

Вероника завтракала в столовой. Делала это не спеша: не потому что боялась подавиться пищей, а потому что размышляла. А мыслей было много: о предстоящем литературном вечере, о том, что надеть по этому случаю, какую речь произнести, приветствуя гостей и участников. И о муже тоже думала – в частности, о том, что произошло только что. Физическая близость, конечно, между ними случалась, не так чтобы редко, но хотелось бы чаще… А вот есть ли между ними духовная близость – в этом был вопрос… Когда-то ей казалось, что они понимают друг друга с полуслова, но теперь Вероника не знала, что и думать. Третий год они не спят в одной постели: он сам предложил разойтись по разным спальням, ссылаясь на то, что спит неспокойно и ворочается по ночам, а еще иногда храпит. Это было правдой, но Вероника стерпела бы его храп, если бы была уверена, что муж ее любит… Вот и сейчас она завтракает в одиночестве, а он не спешит, увлеченный общением с английской газетой…

На самом деле Евгений Аркадьевич очень хотел спуститься: ему вдруг нестерпимо захотелось кофе с имбирем и корицей, но не такого, который любят все, особенно люди, следящие за своим здоровьем и прислушивающиеся к советам врачей. Сорин усовершенствовал рецепт борьбы со свободными радикалами в своем организме: он добавлял в чашку ложку меда и чайную ложечку коньяка.

Он побрился, оделся, посмотрел на себя в зеркало… Но тут зазвонил телефон.

Номер вызывающего был незнаком, но зато появилось сообщение, что это звонок из Следственного комитета, а потому Сорин решил ответить.

– По какому вопросу? – поинтересовался он.

– Полковник юстиции Гончаров беспокоит, – прозвучал в трубке мужской голос, – начальник департамента городского управления…

– Я понял, – не дал договорить полковнику Сорин, – я же спросил: по какому вопросу?

– Вам знаком гражданин Степан Пятииванов?

– Знаком. То есть был знаком, но я с ним уже много лет не виделся. А что случилось? Он в очередной раз влип в какую-нибудь нехорошую историю?

– Как сказать, – ответил голос в трубке, – с одной стороны, может, и не влип. А вообще его убили.

– Как? – не поверил Евгений Аркадьевич. – Степку убили?

– Вообще, его застрелили. Это не ограбление, потому что при нем и деньги, и телефон… Выстрела никто не слышал – пистолет, судя по всему, был с глушителем, да и гильза не была найдена… Что мне вам объяснять, тем более по телефону: давайте встречаться.

– А я-то вам зачем?

– Объясню при встрече. – Полковник юстиции помолчал пару секунд и произнес: – Хотя чего скрывать. Он вам вчера названивал, а вы, судя по всему, заблокировали его номер. А разговаривали с ним в последний раз по телефону почти полгода назад…

– Заблокировал, – признался Евгений Аркадьевич, – потому что он денег просил постоянно. И мне надоело это… Я человек небедный. Но я не из тех, кто даст голодному рыбку. Я из тех, кто предлагает удочку. Хочешь денег – заработай, я скажу, как и где. Но ему, видите ли, каждый раз требовались наличные, и суммы были немаленькие…

– К полудню я к вам подъеду, – пообещал полковник юстиции, – постарайтесь на это время не назначать никаких встреч, а если они уже запланированы, то перенесите. Вы мне все расскажете и будете свободны, если и в самом деле ни при чем.

– А вы не могли бы обойтись без своих предположений?.. – попытался возмутиться Сорин.

Но из трубки уже доносились короткие гудки.

Евгений Аркадьевич спустился в столовую, где за столом скучала Вероника. Жена улыбнулась ему, а он махнул рукой – дескать, не до того сейчас. Светлана Петровна начала выставлять перед ним тарелки, но Сорин покачал головой.

– Только обычный мой кофе.

– Я уже переговорила с Колей, – начала рассказывать жена, – по поводу подиума в павильоне…

Коля был управдомом Сориных. Когда дом строился, Николай трудился прорабом, потом сказал, что ищет постоянную работу: может быть водителем, садовником, сантехником и даже телохранителем, если получит лицензию, с чем проблем не должно быть, потому что он воевал и даже был ранен. Но с лицензией ничего не вышло. А вообще, Коля умел делать все: чинить проводку, чистить канализационные трубы, сбрасывать снег с крыши особняка, стричь газоны, отвозить машины на техосмотры и еще многое другое. Но главное – Коля очень умело управлял обслуживающим персоналом, что было неудивительно, потому что он окончил командное военное училище.

Помимо Николая и повара Светланы Петровны, в число постоянного персонала входили еще горничные Люсьена и Маша, а также два водителя, Саша и Паша. Александр возил Сорина, а Паша – Веронику Алексеевну. Постоянное присутствие водителей не требовалось, и поэтому они появлялись в поместье по предварительной договоренности, когда надо было куда-нибудь отвезти кого-либо из Сориных. Но вообще, Вероника и сама любила водить свой автомобиль. А Евгений Аркадьевич был и вовсе асом.

Постоянный персонал проживал в двухэтажном флигеле, в котором располагались четыре небольшие квартирки. Однако Вероника подозревала, что Николай сожительствует с Люсьеной. Она так и сказала об этом мужу, но Евгений Аркадьевич весело рассмеялся и рукой махнул:

– Ну что же: их дело молодое.

Николаю было под пятьдесят, а Люсьене ровно сорок. Принимая ее на работу, Вероника Алексеевна, естественно, поинтересовалась, откуда у претендентки на должность горничной такое экзотическое имя. И та призналась, что ее мать в далекие советские времена была учительницей французского и состояла в переписке с парижанином. Тот однажды приехал в СССР на несколько дней, потом убыл назад, продолжал писать, но когда узнал, что учительница ждет ребенка, стал давать разные советы, в каждом письме новый. То он предлагал, чтобы учительница оставила работу, а он будет помогать материально, а в следующем письме требовал сделать аборт, потому что он сам очень плохо помнит свое проживание в Ленинграде, поскольку находился в состоянии перманентного опьянения и непонятно, кто там еще родится. Потом написал, что лучше бы никто не рождался, потому что он ждет свою «Conte de fée russe[2]» в Париже. А потом признавался, что вообще-то он женат, но они будут жить втроем, его жена не против – она даже сказала, что можно и втроем, но вчетвером как-то веселее… Мама Люсьены читала письма внимательно и по нескольку раз, даже помнила их наизусть, потому что роман по переписке был для нее любовью всей жизни.

Между тем школьная учительница благополучно родила девочку, и переписка сама собой тут же оборвалась. В графе «отец» поставили прочерк, но когда Люсьена получала паспорт, она сама попросила, чтобы ей дали отчество Максимовна, не говорить же незнакомым людям, что ее папа – Дидье. К тому же что это за отчество – Дидьевна? А Максимом звали дедушку.

Вообще, Люсьена была отличной горничной и к тому же в случае необходимости помогала Светлане Петровне на кухне. И, несмотря на прямой доступ к разным продуктам, у нее была отличная фигура. Она обычно подавала на стол, когда к Сориным приезжали гости. Вероника, однажды проводив горничную взглядом, шепнула мужу, что в Люсьене все-таки есть что-то французское.

– Задница! – сказал Евгений Аркадьевич и засмеялся.

Он вообще был веселым человеком, что подтверждало старую истину: богатые люди грустят редко, а если и случается нечто подобное, то исключительно в мексиканских сериалах.

К полудню Вероника отправилась смотреть, как идут работы по подготовке павильона. Рабочие уже устанавливали подиум и тянули провода для софитов, распаковывали ящики с зеркалами, которые планировалось установить в простенках между окнами. Она смотрела на все это с крыльца, чтобы не мешать трудовому энтузиазму узбекских пролетариев. А когда начала спускаться по ступеням, увидела, как раздвинулись ворота с чугунной кованой решеткой и на розовую брусчатку въехал белый Range Rover, за рулем которого сидел молодой мужчина в сером костюме.

Range Rover медленно направлялся к высокому крыльцу дома Сориных. Лицо мужчины, сидевшего за рулем, показалось Веронике знакомым, и она поспешила следом.

Евгений Аркадьевич спустился с крыльца, чтобы встретить гостя, хотел было сопроводить его в дом, и тут как раз подоспела Вероника. Сорин представил ее мужчине, а тот назвал себя:

– Полковник юстиции Игорь Алексеевич Гончаров.

– А я – Вероника, и у меня к вам вопрос…

– Прости, дорогая, но мы заняты, – сказал Евгений Аркадьевич, намекая на то, что жене не стоит присутствовать при мужском разговоре.

И все же Вероника спросила.

– Простите, Игорь Алексеевич, – обратилась она к гостю, – вы случайно не знакомы с Леной Калитиной? Просто я недели две назад заехала на заправку. Вы как раз заканчивали заполнять бак этого «Ренджровера», а рядом стояла девушка, в которой я узнала свою знакомую. Хотела выйти, но не успела: вы с ней сели в свою машину и укатили…

– Знаком с ней, и не случайно, – ответил полковник юстиции, – она моя невеста.

– Надо же, как тесен мир! – обрадовалась Сорина, – мы с ней когда-то жили в одном доме, и даже на одной лестничной площадке. Ее мама приятельствовала с моей, она сильно болела, и, чтобы девочка не скучала и не волновалась, я приходила к ней, и мы играли. Только ей было тогда лет десять, а мне больше… Так что особой дружбы между нами не было. Но я ее вспоминаю всегда с теплотой. Как она сейчас?

– Как жили в одном доме?.. – удивился Евгений Аркадьевич. – Ведь ты из Великих Лук. Ты же в общаге шарилась, когда мы с тобой познакомились.

Его жена немного качнула головой, давай понять, что обиделась на слово «шарилась» и на то, что ей напомнили о ее общежитском прошлом, но объяснила вполне спокойно и даже с улыбкой:

– Когда мне было пятнадцать, мама вышла замуж, а ее избранник как раз из этих Лук, работал там в городской администрации, он убедил маму продать здесь квартиру и перебраться к нему, что мы и сделали, о чем потом пожалели. Особенно я. Я же тебе рассказывала.

– Может быть, – кивнул Евгений Аркадьевич.

– Лена сейчас – кандидат технических наук, – наконец ответил на вопрос Гончаров, – и у нее есть вполне готовая докторская с рецензиями и экспертными оценками.

– То есть она технарь, – вздохнула Вероника. – В тридцать с небольшим почти доктор наук – замечательно! Только мне тогда казалось, что у нее способности к филологии. А теперь, наверное, у нее времени не хватает на книги, на стихи, например. Как и у вас, вероятно.

– Ну почему же? Я, например, люблю поэзию, – улыбнулся Гончаров, – некоторые стихи даже наизусть знаю, хотя специально не разучивал – прочитал несколько раз и запомнил. А вот с современной поэзией совершенно незнаком. Последний из поэтов, которого я ценю, это Заболоцкий.

– Кто? – удивился незнакомой фамилии Евгений Аркадьевич.

– Николай Заболоцкий. Мне все у него нравится. Но особенно на душу легло стихотворение про то, как в поле замерзают два старика, отправленные в лагерь во время раскулачивания.

– Я не помню такого стихотворения, если честно, – призналась Вероника, – да я и Заболоцкого не очень хорошо знаю.

Гончаров кивнул и начал декламировать стихотворение – не читать, а просто рассказывать. Сорин при этом вздохнул и посмотрел в сторону, словно его уличили в отсутствии интеллекта.

А полковник юстиции читал стихи:

Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мерзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед.
От солдат, от их луженых глоток,
От бандитов шайки воровской
Здесь спасали только околодок
Да наряды в город за мукой.
Вот они и шли в своих бушлатах —
Два несчастных русских старика,
Вспоминая о родимых хатах
И томясь о них издалека.
……………………………………

Он закончил и произнес:

– Как-то так.

– А вы с Леночкой приходите к нам в следующую субботу к шести вечера, – предложила Вероника, – мы проводим литературный вечер. Популярные современные поэты будут читать свои стихи.

– С большим удовольствием, – ответил Гончаров.

– Вероника забыла предупредить, что вход платный: на двоих тысяча евро, – напомнил Евгений Аркадьевич, намекая жене, что не хотел бы видеть в своем доме случайных людей, да еще связанных со Следственным комитетом.

– Наскребем эту тысячу как-нибудь, – не смутился полковник юстиции, – я как раз недавно премию получил.

– Прости, дорогая, – произнес Сорин, подхватывая Гончарова под локоть, – но у нас важный разговор, а потом мне надо спешить по неотложным делам.

Они расположились в кабинете на первом этаже в просторной комнате, которую сам Евгений Аркадьевич называл комнатой для деловых встреч. Здесь, помимо рабочего стола хозяина, помещался еще невысокий круглый стол с расставленными вокруг него креслами для дружеских посиделок в перерыве между обсуждением деловых проектов. А вдоль стен располагались стеллажи, где за стеклянными дверцами теснились книги. Гончаров прошел мимо одной из полок и остановился.

– У вас даже есть работы Данцига и Кумпанса по линейному планированию…

– Ничего себе! – искренне удивился Сорин. – Вы знаете, кто это? А у меня большая подборка работ по линейному планированию. Я даже стараюсь развивать идеи Канторовича по этому вопросу. У меня тоже практически готова докторская диссертация, как и у вашей невесты, но только на наиболее актуальную для современной экономической науки тему…

– Давайте перейдем к делу, – не дал ему договорить Гончаров, опускаясь в кресло возле круглого столика. – Нам известно, что вы с убитым Пятиивановым учились в одном классе, потом вместе стали заниматься бизнесом и, по утверждению некоторых, знавших вас в те далекие времена, кинули своего партнера и друга. Но это не моя терминология. А тех, кто делился со мной этой информацией.

– Кто вам сказал такую чушь? – удивился Евгений Аркадьевич. – Мы с ним действительно вложили свои средства в общий бизнес, занимались обменом валюты. Но почти сразу случился обвал рубля… Вы когда-нибудь слышали про «черный вторник», который полностью добил остатки социалистической экономики?..

– Которую потом окончательно похоронила ваучерная приватизация? Слышал, конечно. Но это все не является форс-мажором, на который вы собираетесь сослаться.

– Я не собираюсь ни на что ссылаться, хотя это и в самом деле чистейшей воды форс-мажор. В один день мы с Пятиивановым потеряли все. Да и не только мы: пострадал тогда весь народ, все рядовые труженики… Через какое-то время я вернул Степику все, что был должен, и даже больше, если считать в рублях. Потом подкидывал ему небольшие суммы время от времени. И совсем недавно тоже дал. А потом мне это надоело: я ведь не дойная корова, не золотая антилопа. Так что к убийству своего школьного друга не имею никакого отношения, потому как между нами уже нет не только делового, но и личного общения. Кстати, вы обещали рассказать, как это произошло.

Полковник юстиции посмотрел на Сорина внимательно и ответил не сразу:

– Доподлинно неизвестно, как это произошло… Пятииванова обнаружили вечером. Во дворе возле его автомобиля. Он ехал домой. Поставил машину в соседнем дворе – у него была старенькая «копейка»… Он постоянно там ее ставил, по словам жены, Степан чего-то боялся… Не говорил, что или кто ему угрожает, но она чувствовала опасность, спрашивала мужа, но ваш друг говорил, что у него все нормально. В тот роковой для него вечер ваш бывший одноклассник вышел из автомобиля, начал по старинке запирать машину на ключ, и в этот момент кто-то подошел сзади и выстрелил ему в затылок.

Евгений Аркадьевич вздохнул и посмотрел за окно, на павильон, возле которого стояла «Газель», из которой узбеки выгружали фанерные ящики.

– Жалко парня, – с грустью произнес Сорин. – Ему ведь только-только исполнилось пятьдесят. Жить да жить, как говорится.

– Он в последнее время скрывался от кредиторов. Вы знаете об этом?

– Я ему раза три или четыре давал суммы, которые он просил.

– Вдова показала, что два раза вы давали, на общую сумму около шестисот тысяч.

– Мне кажется, что больше, но все равно: разве шестьсот тысяч – маленькая сумма?

– Для него огромная. Но его общий долг был восемнадцать миллионов. Сумма неподъемная для простого человека, если, конечно, он не возглавляет банк или биржу. Вы же в курсе, что он занял деньги в микрофинансовой организации, чтобы оплатить операцию матери? Операция не помогла. Его мама умерла, потом похороны, потеря работы… Степан пытался договориться с кредиторами, но впустую. Время шло, и долг увеличивался в разы. Квартиру, которую ваш друг унаследовал от матери, забрали за долги, но этого не хватило.

– Он мог бы мне все объяснить, – прошептал Евгений Аркадьевич. – Я бы обязательно помог. Но он говорил только, что очень надо, повторял как заведенный. А на что надо – так и не сообщил. В конце концов, восемнадцать миллионов – хоть и огромная для меня сумма, но я смог бы ее найти… мы ведь дружили когда-то. А что за микрофинансовая организация его так…

– А вы разве не знаете? – удивился полковник юстиции. – Могли бы поинтересоваться. Это компания «Дартс», учредителем которой, что удивительно, являетесь вы, Евгений Аркадьевич. Причем единоличным учредителем.

– Я? – удивился Сорин. – Вы уверены, что это не какая-то ошибка?

– Уверен, потому что проведена необходимая проверка документов: подписей, печатей… Компания учреждена семнадцать лет назад. По бухгалтерским документам, прибыль у компании небольшая, но директор предприятия Фельдман уверяет, что ежеквартально вручал вам двадцать пять миллионов рублей наличными.

– Как вы сказали? Фельдман. Владимир э-э-э… кажется, Евсеевич. Был у меня когда-то такой подчиненный, работал в бухгалтерии, я его с треском уволил и с тех пор даже не слышал о нем…

– И не встречали, я понял вас, – кивнул полковник юстиции. – Однако Фельдман показал, что вы его не уволили, а перевели с повышением в новую контору, которую открыли по совету некоего олигарха.

– Теперь вспомнил, – закивал Евгений Аркадьевич, – но ведь столько лет прошло. Когда-то очень давно мне действительно дал денег на раскрутку известный финансист. Вероятно, он и получал напрямую от этого Фельдмана. Кстати, этот олигарх тоже уже отошел в мир иной…

– Уж не Карпоносенко ли?

– Именно он, – после некоторой паузы ответил хозяин дома. – Всесильный в те далекие годы Лев Борисович не посоветовал, а приказал мне открыть микрофинансовую компанию, которая предоставляла бы населению микрозаймы, а всю выручку я должен был отдавать ему лично, оставляя только необходимую сумму себе и коллективу. Но я ни разу не брал денег для себя лично, потому что компания была открыта на средства Карпоносенко, и к делам этой организации никакого отношения я не имел. Все вопросы к Фридману… то есть к Фельдману… Видите, я даже фамилию его путаю.

– Спросим и с Фельдмана, и с Голубева.

– А это еще кто?

– А это директор другой вашей микрофинансовой конторы и по совпадению тоже бывший ваш сотрудник.

– Как вы сказали? Голубев? Что-то смутно вспоминается. Ведь столько лет прошло.

– Могу дать подсказку. Вы встречались с ним неделю назад в гостинице «Астория», а именно в баре, находящемся на первом этаже. Заканчивался третий квартал, и вы получили от него двадцать миллионов рублей: сорок пачек пятитысячных находились в маленьком кейсе, который вы забрали себе. Вы даже не открывали его, выпили чашечку кофе и ушли, прихватив кейс, с которым на встречу явился Голубев. «Астория» – ваш прокол: не надо было там встречаться – там везде установлены камеры, и доказать, что вы взяли принесенный для вас портфельчик, не составит труда.

– Портфельчик взял. Но там не было никаких денег. Этот Голубев просто оговаривает меня.

– Да и бог с ними, с Голубевым и Фельдманом, речь не о них. А о вашей причастности к убийству Пятииванова…

– Я никак не причастен. Поверьте, каким бы злодеем я ни был, но никогда не смог бы этого сделать.

– А никто не утверждает, что это сделали лично вы. Вы же не зверь!

Сорин кивнул, соглашаясь.

– Но вдове-то надо помочь, – продолжил Гончаров.

– Помогу! Я возьму на себя организацию похорон, вернее, оплачу все расходы.

– И с долгом помогите решить. А то вчера убили Пятииванова, а сегодня с утра уже кто-то позвонил его вдове и сказал, что долг теперь на ней, а потом перейдет и на дочь.

– Постараюсь помочь и в этом, – вздохнул Сорин. – Только как я могу… Ведь это вы правоохранительные органы. Вы должны беречь покой и безопасность граждан…

– Мы только этим и занимаемся, – согласился полковник юстиции, – вот почему я у вас. А вы запишите телефон его вдовы и позвоните прямо сейчас, чтобы я удостоверился, что вы действительно готовы помочь ей.

– Да-да-да, – поспешил заверить сотрудника Следственного комитета Евгений Аркадьевич.

Он записал номер и тут же набрал его. И, когда ему ответили, произнес с печалью в голосе:

– Это Сорин звонит. Только что узнал о страшной трагедии. Ужас какой! Выражаю вам свое глубочайшее сочувствие и со своей стороны обещаю… клятвенно обещаю помочь семье своего лучшего друга. Я только что узнал о его долге и постараюсь погасить в самое ближайшее время… Буквально на днях это сделаю…

Закончив разговор, Евгений Аркадьевич посмотрел на полковника юстиции.

– Вы сказали, что Степан был должен восемнадцать миллионов. Это окончательная сумма?

– Мне кажется, что вы с Фельдманом уладите этот вопрос.

Сорин вскинул руку и взглянул на свой золотой Rolex. Покачал головой и посмотрел на полковника юстиции:

– Ко мне вопросов больше не будет?

– Следствие покажет, – ответил тот.

Игорь достал из кармана визитку и положил на стол:

– Если вспомните что-то еще, звоните.

– Да-да, – закивал Евгений Аркадьевич, – вы уж разберитесь там, пожалуйста… Виновные обязательно должны быть наказаны. Бедный Степик!.. А знаете, почему у него такая странная фамилия? Он рассказывал мне, что его какая-то там прапрабабка жила в Забайкалье и работала в артели. Артель намывала золото, владели ею пятеро друзей, каждого из которых звали Иван. Золота они добывали много, вкладывали в разные предприятия: у артели была в собственности мельница, несколько лавок. И бабка Степана работала в такой лавке, которая так и называлась «Пять Иванов». У нее был роман с одним из пайщиков артели, она даже ждала от него ребенка… Но тут случилась революция, Гражданская война, белочехи украли золотой запас России, и большевикам срочно потребовалось золото… Они, естественно, решили отобрать его у населения, завалились и в эту артель, но добытчики сбежали, прихватив свой золотой запас. А прапрабабка не смогла убежать с ними, потому что только что родила. А когда подросшего мальчика регистрировали, то записали как Пятииванова, потому что его в деревне именно так все и называли. А потом уж ходила у них в семье легенда, передаваемая из поколения в поколение: будто тот сбежавший артельщик вывез с собой в Харбин два пуда царскими червонцами, а потом уж оттуда рванул в Соединенные Штаты, где вложил деньги в дело и зажил на широкую ногу.

– И вы тогда ему поверили, – улыбнулся Гончаров. – Хорошая сказка, конечно.

– Два пуда – это получается… – Сорин начал подсчитывать, – в каждом килограмме сто пятнадцать николаевских червонцев, в тридцати двух килограммах – три тысячи шестьсот восемьдесят монет. Переводим в тогдашнюю мировую валюту – в фунты, – получается более пяти тысяч фунтов стерлингов. По существовавшему курсу переводим в доллары – получается около восьми тысяч баксов с копеечками. Это если по курсу сдавать монеты банку, который обязательно постарается вас облапошить. Но если считать по весу золота и отдать монеты заинтересованному лицу, а цена грамма тогда медленно, но все же росла, то сумма может достигать и десяти тысяч. А это огромные по тем временам деньги.

– Браво! – оценил полковник юстиции. – Хорошо считаете! Теперь я понимаю, что вы и в самом деле классный специалист.

– Спасибо, – отозвался Сорин. – Но вернемся к сказочке семейства Пятиивановых. Не думаю, что артельщик, сельский житель, перебравшийся в Штаты, останется жить в городе. Скорее всего, он купит себе ранчо. Желательно в тех краях, где можно добывать золото. Из Харбина, откуда бежали в то время многие русские эмигранты, пароход тогда прибывал только в Калифорнию. А это благодатный край: я там был однажды. Так вот, съездил на экскурсию на ранчо Keys Desert Queen Ranch – говоря по-русски, ранчо «Королева пустыни». Оно удивительно тем, что там сохранились все хозяйственные постройки столетней давности – ничего не гниет, потому что очень сухой климат. На ранчо в исправности даже древние трактора и комбайны. Но самое удивительное, что основателем и первым владельцем этого ранчо был русский – некий Джон Бард, который убежал из Советской России и сменил имя. Иван, естественно, стал Джоном. А фамилия Бард легко образовалась из русской фамилии Бардин, весьма распространенной в Забайкалье.

– Не думаю, что эта фамилия происходит от русского корня, но мысль интересная, – оценил Гончаров.

– Но это еще не все, – потряс головой Сорин, – там же не только хозяйственные постройки сохранились, но и господский дом с фотографиями на стенах. Даже снимки того самого Джона Барда имеются. Я только сейчас сообразил, и меня распирает от того, что я понял. Этот Джон Бард – огромный силач, ну прямо как Степик. Хотя наш Степан все же немного хлипкий по сравнению с тем, но лицом и светлым цветом волос они схожи. На групповом семейном снимке Джон Бард стоит рядом со своей женой-испанкой, она ему до плеча не достает, а разновозрастные дети ему только до колена или до его пояса. По воспоминаниям местных стариков, Джон Бард хоть и был латифундист в их понимании, но мог и сам пахать и сеять, а с топором управлялся так, что даже местные индейцы прискакивали посмотреть на его искусство… Но самое главное – он если и работал в поле, то только в самом начале своей сельскохозяйственной деятельности, а потом решил проехать вдоль речки, которая протекала неподалеку. Она называлась Американ-ривер. Вам это название ни о чем не говорит?

Игорь пожал плечами.

– На этой речке находилась лесопилка Саттон! – радостно вскричал Евгений Аркадьевич. – Это место, где сто семьдесят лет назад началась так называемая золотая лихорадка. Так вот, этот Джон стал проверять наличие остатков породы и наткнулся на неразработанную жилу. Никому не сообщил об этом, но участок выкупил. Начал добывать там золото, делал это один… Ему помогали лишь несколько преданных ему индейцев племени хупа, которые хранили тайну, потому что мечтали заработать столько денег, чтобы купить себе землю. И мечты их сбылись: земель индейцы купили немало, и теперь их потомки – самые уважаемые люди в восточной Калифорнии. А Джон Бард оставил ферму «Королева пустыни» старшему сыну, а с остальными перебрался в недалекий Сан-Франциско… А потом его следы, как говорится, теряются. Правда, был не так давно сенатор Бард, есть еще один Бард – известный кинопродюсер… Сенатор, впрочем, уверял, что ведет свой род от английского короля Иоанна Безземельного. Врал, вероятно.

– Разумеется, врал, – согласился полковник юстиции, – политик ведь. А вообще великолепную историю вы рассказали. Прямо как лекция.

– Так я и подготовил эту историю для студентов, как лекцию о золотом эквиваленте. В каждой сухой лекции должен быть оживляж – какая-нибудь жизненная история. Я вспомнил эту, но только не думал никогда до сегодняшнего дня, что это может быть как-то связано со Степаном.

– Но я впечатлен, – признался Игорь Алексеевич, – представляю, как студентам нравятся ваши лекции. Я проверил через интернет… То есть навел справки, вы уж не обижайтесь. Но везде говорится, что вы преподаете не только для российских студентов, но и для иностранцев. Один ваш выпускник трудится на бирже в Гонконге, другой на Шанхайской фондовой…

– Еще один работает также в Шанхае на фьючерсной бирже, торгующей цветными металлами, – подхватил Евгений Аркадьевич, – а еще на токийской бирже, которая является второй в мире по капитализации, есть моя выпускница… Правда, она там не работает уже, потому что вышла замуж за одного из девяти директоров Кабусики Гайся.

– Что? – не понял Гончаров.

– Это коллегиальный орган управления токийской биржей. Я летал в Токио, и мы с ним там мило побеседовали… Умнейший человек! Да и Япония мне очень понравилась. Вы там бывали?

Сорин едва сдерживал улыбку, он понимал, что перехватил инициативу.

– Бывал, – кивнул Игорь. – Не в Токио, правда, но зато посещал неоднократно Фусики, Химедзи, Кобе, Китакюсю, Муроран, Кудамацу, Нагою, Осаку, Ниигату, Сиогаму, – он перечислял названия японских портов, загибая пальцы, но те кончились, и Гончаров задумался: – Что-то я забыл. Ну конечно: еще я посетил Сендай, Симицу, Йокогаму.

Евгений Аркадьевич продолжал улыбаться, но улыбка у него уже казалась несколько натянутой.

– Я же окончил Морскую академию и несколько лет ходил на сухогрузе вторым штурманом, – объяснил Гончаров.

– Понятно, – кивнул Сорин, еще раз посмотрел на часы и вздохнул: – У-у-у, я уже опаздываю, вы уж извините, но очень важная встреча. Мне пора выезжать.

– Да и мне пора, – ответил Игорь, – надо еще встречаться по этому делу кое с кем… Так вот и получается, что работаешь-работаешь, сажаешь-сажаешь, а преступлений меньше не становится. Кстати, а куда деньги переводить за билеты на литературный вечер?

Евгений Аркадьевич задумался и ответил:

– Вы же оставили мне визитку, – напомнил он, – там есть номера ваших телефонов и электронный адрес, так что я сброшу реквизиты. И тогда у меня вопрос, на который я сам себе ответить не могу. Почему убийством такого незначительного человека, как Пятииванов, занимается не полиция, а Cледственный комитет, да еще лично начальник департамента по раскрытию особо опасных преступлений. Что такого необычного в убийстве Степана?

– А я разве не сообщил? – удивился полковник. – Во-первых, незначительных людей не бывает, а во-вторых, пуля, убившая Пятииванова, соответствует той, что убила несколько лет назад еще одного человека.

– Так вы думаете, что это серия? – поинтересовался Сорин.

Игорь пожал плечами, еще раз попрощался и вышел.

Он шагал по дорожке не спеша, оглядывая территорию поместья: стриженые газоны и аккуратные туи, цветники с поникшими кустиками роз. Он поравнялся с павильоном, из которого, очевидно, завидев его, вышла жена хозяина.

– Вот, готовимся к вечеру, – произнесла она и показала рукой на открытую дверь: – Хотите посмотреть?

– Нет времени, – отказался Гончаров.

– У нас будут напитки и закуски. Вы какие закуски предпочитаете? Есть какие-то особые пожелания?

– Да я и не закусываю, потому что не пью спиртное. То есть могу, конечно, по важному поводу поднять рюмку-другую, но только в кругу близких и проверенных друзей.

– У нас будут тоже только проверенные люди.

Вероника спустилась с крыльца и проводила гостя до его автомобиля.

– Я нашла Леночку в социальных сетях, – сообщила она, – оставила сообщение на ее страничке. Как выяснилось, у Леночки много друзей, но все почему-то или дети, или подростки. И все обсуждают какой-то летающий велосипед.

– Моя невеста была – впрочем, и остается – заместителем директора лицея для особо одаренных детей,– объяснил Гончаров,– а летающий велосипед – это махолет, продукт их коллективного творчества. Он и в самом деле отрывается от земли, если хорошенько разогнаться с горки. Мне выше одного метра подняться не удается, потому что я тяжелый, почти девяносто кило. А вот Лена – вообще невесомая, и ей удается поймать восходящие потоки воздуха и парить, когда я не вижу[3].

– А я боюсь высоты, – вздохнула Вероника и протянула руку для прощания.

Игорь сел за руль своего автомобиля и направил его к воротам с красивой чугунной решеткой. Ехал, довольный тем, что так удачно вставил в разговор названия японских портов, в которых он не бывал никогда, кроме Йокогамы, где он даже на берег не сходил, потому что в Японии тогда была эпидемия птичьего гриппа.

Евгений Аркадьевич тоже был доволен собой: ему удалось выкрутиться и перевести разговор на другую тему. Хотя ему особо нечего было скрывать, но все же встречи со следователями мало кому приносят удовлетворение.

Сорин вышел на крыльцо, когда навстречу по ступеням начала подниматься Вероника.

– По какому вопросу он приезжал? – полюбопытствовала она.

Евгений Аркадьевич не ответил и посмотрел на Веронику изучающим взглядом, словно подозревая в сговоре с только что уехавшим нежданным гостем. Обнял жену за талию, привлек к себе и потащил ее к двери дома. Наклонился к уху Вероники и шепнул зло:

– Чтобы не было никогда в нашем доме ни твоей подруги детства, ни ее жениха. Ты даже представить себе не можешь, какой это страшный человек! Он ко мне пришел, уже все зная. Он просто поиздевался надо мной.

– А что он знает?

– Все! Сейчас расскажу. Давай в дом зайдем… Что-то вдруг появилась потребность хлопнуть рюмашку-другую, чтобы успокоиться. Чего он вдруг приперся? И почему ко мне? Словно я ему равный.

Они вошли в дом, и Евгений Аркадьевич поспешил в комнату для деловых встреч, которую только что оставил. Он шел так быстро, что Вероника почти бежала за ним. Сорин подошел к книжному стеллажу, открыл дверцу, за которой находился мини-бар. Дверца распахнулась, и тут же запиликала мелодия какой-то старинной шотландской песенки про моряка.

Евгений достал из бара бутылку виски и четырехгранный стакан. Наполнил его на треть, но тут же добавил еще – до половины.

– Погоди! – попыталась остановить его жена. – Я сейчас закусочку принесу.

Но Сорин выпил залпом. Потряс головой. И выдохнул.

И, чтобы успокоить его окончательно, Вероника пропела как раз ту самую песенку про моряка Бонни:

My Bonnie lies over the ocean,
My Bonnie lies over the sea.
My Bonnie lies over the ocean.
Oh, bring back my Bonnie to me.

Она подошла и поцеловала мужа.

– Ты даже не представляешь, что произошло! – начал рассказывать Евгений Аркадьевич. – Вчера застрелили моего бывшего партнера, друга детства Степика… Я не знаю, кто его и за что. Между нами говоря, Степик, которого ты, слава тебе господи, не разу не видела, окончательно опустился и выглядел в последнее время как маргинал… Был всем должен. А теперь появился этот… Ты что, действительно не узнала его?

– Узнала, но не сразу… Так я и видела его всего один раз на заправке.

– Видела ты его и раньше,– скривился Евгений Аркадьевич.– Это одиозный мент, его по ящику часто показывают… Недавно на Московской трассе разбился один мой знакомый… Не хочу сказать, что он был хороший знакомый… Как раз наоборот – лучше совсем его не знать[4]. И опять этот мент давал интервью по этому происшествию. Тогда его называли подполковником Гончаровым. Но еще совсем недавно он был опером, а теперь вдруг перепрыгнул в следователи. Причем сразу в руководство городского управления. Короче, не будет его на твоем литературном приеме.

– Я уже с Леночкой поговорила, только что. Нашла ее страничку в соцсетях… Она так обрадовалась и уже мне по номеру телефона деньги перевела.

– Ты меня поняла: или их не будет – или не будет твоего вечера. Я вообще стихи ненавижу!

– Ну хоть один стишок знаешь?

Сорин усмехнулся:

– Даже два, но они оба неприличные. Не пришла ты ночью, не явилась днем… Это Есенин, кстати.

– Ну а Пушкина помнишь? Его ведь в школе учить заставляли.

– Так я и выучил про птичку. «На волю птичку выпускаю при светлом празднике весны». Я с душой перед всем классом этот стих декламировал, потому что у меня жил тогда волнистый попугайчик, которого я, естественно, никуда выпускать не собирался. А у Степика Пятииванова птички не было, только хомяк, а про него стихов у Пушкина не нашлось. Степик сильно переживал по этому поводу и выучил «Сижу за решеткой в темнице сырой». Так жалобно читал, что весь класс хохотал, за животы хватался. Только Пятииванов не про узника думал, а про своего хомяка, который у него в доме на подоконнике в железной клетке сидел. А когда Степик в бандиты подался, ему погоняло повесили – Хомяк. Но он не обиделся. Он вообще не умел обижаться. А теперь его нет. А этот якобы честный мент разъезжает на «Рендже»… И так просто готов выбросить тысячу евро за литературный вечер для кретинов.

Вероника вспыхнула, но стерпела. Посмотрела в сторону – в окно, за которым вдоль мощеной дорожки тянулся ряд стриженых туй, очень похожих на зеленые новогодние свечки. Там стоял микроавтобус, из которого узбеки в синих спецовках выносили софиты и стеновые панели со шпоном мореного дуба.

Евгений Аркадьевич еще раз налил виски на треть стакана, но на этот раз не стал добавлять, и также выпил одним глотком.

– У тебя ведь дела на сегодня запланированы, – напомнила Вероника.

– Нет никаких дел, – махнул рукой Сорин. – И не было: надоело все!

Глава четвертая

Гончаров въехал в город и почти сразу попал в пробку. Он взял телефон и набрал номер профессора Дроздова.

И, когда тот ответил, поинтересовался:

– Не отвлекаю?

– Нет, конечно. У меня тут только что заседание академической комиссии состоялось. Так устал слушать всякую чушь, захотелось пообщаться с умным человеком. И как раз от тебя звонок прилетел. Как там Леночка?

– С ней все нормально. А я как раз захотел спросить. Вы женились на ее маме, а потом выяснилось, что у нее онкология, и она моталась по больницам…

– Все не так было, – перебил его Дроздов. – Сначала у нее определили онкологию, а потом уж я на ней женился. Забрал ее с дочкой и привез к себе.

– А не помните, кто у вас тогда был в соседях на площадке?

– Те же, что и сейчас… Хотя нет. Там жила еще одна дамочка с дочкой… Если честно, то дамочка была вдовой и порой весьма бесцеремонно подкатывала ко мне. А потом, когда я женился, та женщина при встречах перестала хватать меня за рукав. Мама Леночки и в самом деле скиталась по больницам. И тогда к Лене приходила поиграть дочка той соседки.

– Как звали ту девочку?

– Ей-богу, не помню… Я и дамочку ту забыл как звали: то ли Марина, то ли Мария…

– А дочку – Вероника?

– Вполне может быть… Хотя я не уверен. Может быть, и Вероника, а может, и Вера. Помню, что Леночке было лет восемь, а соседской девочке двенадцать-тринадцать. Но уже тогда чувствовалось, что из нее вырастет красивая женщина. Мать у нее была тоже ничего, но выпивала, к сожалению.

– Фамилию соседей не помните?

– Откуда ж? Хотя погодите! Какая-то эстонская у них фамилия… Женщина та была эстонкой. Точно, она была блондинкой и эстонкой… А девочка – темненькая, вероятно, отец ее был брюнетом. Но я того соседа, то есть ее отца, не помню вовсе. А ты у Леночки спроси, у нее ведь великолепная память…

Профессор оказался прав.

– Девочку звали Вера, – сразу ответила невеста Игоря, – мама ее – Мария Георгиевна. Дедушка был Георг Яныч… Именно не Георгий, а Георг. Он был эстонцем, и фамилия у него, – а следовательно, и у Марии Георгиевны, и у Веры – Кала, что в переводе означает «рыбный». Вера стеснялась своей фамилии. Да и в школе все ее дразнили… Собиралась поменять ее при получении паспорта.

– Это она тебе все рассказывала, и ты помнишь?

– Конечно. Я даже помню, как она рассказала, что ее настоящий отец работает в обкоме партии и потому жениться на ее маме не может. Дедушка ее во время Великой Отечественной был переводчиком на Карельском фронте, а потом работал в советском посольстве в Хельсинки. Умер от сердечного приступа в поезде, когда возвращался в Ленинград. Но это было еще до рождения внучки.

– Я поражен, – удивился Игорь, – как можно помнить то, что слышала и видела в далеком детстве?

– Запоминала специально: для тебя старалась, – объяснила Лена, – предполагала, что познакомлюсь с тобой и когда-нибудь это тебя заинтересует.

Гончаров возвращался домой и думал о разном: об убийстве Степана Пятииванова, о том, что Сорин наверняка что-то знает или о чем-то догадывается, но скрывает, и что жена Сорина уж больно внимательно его разглядывала – смотрела так, будто он если не враг, то человек, от которого можно получить неприятности. Перебирал в памяти все общение с Евгением Аркадьевичем, как сам сегодня начал сыпать названиями портовых городов, которые затвердил наизусть больше двадцати лет назад, учась в Морской академии. И стихотворение Заболоцкого само всплыло в его памяти вдруг ни с того ни с сего. Игорь подумал о возможностях сознания и вспомнил, что есть один человек… вернее, одна женщина, память которой, как казалось знавшим ее людям, хранит все.

Он набрал номер своего бывшего подчиненного – курсанта Грицая.

– Петя, я за рулем, так что давай быстро. Позвони своей маме. И узнай у нее про некоего Степана Пятииванова, семьдесят четвертого года рождения. Он был осужден лет двадцать пять назад… Мне важно знать, кто с ним проходил тогда по делу и был осужден. Ей не надо ничего вспоминать: она же работает секретарем председателя городского суда, и заглянуть в электронный архив ей ничего не стоит.

Не прошло и четверти часа, как Петя Грицай позвонил.

– Записывайте: Партыко Геннадий Сергеевич, того же года рождения, что и Пятииванов… В настоящее время отбывает новый срок… Мама проверила по базе.

Игорь вошел в квартиру и повел носом:

– Что-то вкусное у нас?

– Фунчоза на рыбном бульоне с креветками, сладким перцем и зеленью…

– Нет, не то, – покачал головой Игорь. Он наклонился и понюхал шею Леночки: – Да у нас новые духи!

– Да, – вздохнула его невеста, – дорогущие, правда, но я давно о них мечтала. А тут позвонила подруга детства. Та, которой ты интересовался сегодня. Она позвала меня на литературный вечер, и я решилась… Нравится? Называются духи «Портрет леди», бренд Frédéric Malle. Ты и впрямь уловил аромат из коридора?

Игорь кивнул, хотя на самом деле ничего не почувствовал. Но не хотелось ничего объяснять и говорить об ароматах, в которых он не разбирался вовсе, и, чтобы перевести разговор на другую тему, он сообщил, что, скорее всего, завтра отправится в командировку.

– Ты же еще не приступил к работе, – напомнила ему Лена. – Какая может быть командировка?! И потом, у тебя теперь на это есть люди, которые готовы мотаться по командировкам и которых, по всей видимости, не ждут дома любящие женщины…

– Э-э, – хотел возразить Гончаров, но объяснять, что покидает невесту по собственной инициативе, не очень-то хотелось. – Дело в том…

Но девушка махнула рукой:

– Ладно, потерплю. А как там моя бывшая соседка Вера?

– Теперь она Вероника Сорина. Муж – очень богатый человек. Он, как принято теперь называть таких людей, финансовый спекулянт. Где-то что-то покупает и перепродает. Играет на бирже, которую лет двадцать назад сам же и учреждал в компании себе подобных. Очень осторожный товарищ и, скорее всего, к убийству, которое я сейчас расследую, не имеет никакого отношения.

– Это хорошо, – обрадовалась Лена, – но ты расскажи, как выглядит Вероника Сорина.

– Замечательно! Но у нее есть один недостаток – тебе она и в подметки не годится.

– Не знаю, – засомневалась в искренности Гончарова его невеста, – в детстве Вера мне казалась взрослой и очень симпатичной, разбиралась она во многом – особенно в платьях. У нее была такая двухмерная куколка, вырезанная из картона или пластика. Мы рисовали одежду для нее, вырезали эти наряды, а потом одевали в них куколку. У Веры получались классные платья. Она надевала их на куколку и объявляла: это для встречи с принцем на королевском балу, а это коктейльное, в котором не зазорно пойти в бар, а это для приема иностранных послов. А когда куклу одевали в нарисованное мной, Вера кричала: «Какая прелесть! Какой великолепный и непревзойденный дизайн! Именно в этом мы пойдем доить королевских коров или пасти гусей!» И мы с ней весело смеялись. И я тогда забывала, что моя мама тяжело больна и лежит в больнице, что Владимир Петрович не спит по ночам, переживает и прячет от меня свои слезы… Мне очень нравилась Вера, и мне кажется, что она выросла добрым человеком и не смогла бы пойти на преступление.

– А ее никто и не подозревает. У нас вопросы только к ее мужу, которого мы… то есть я тоже не подозреваю ни в чем.

Гончаров поцеловал любимую девушку и сказал:

– Теперь распробовал, вернее разнюхал. Твои новые духи пахнут рынком юго-восточной Азии. Но только не рыбным или мясным, а теми рядами, где продают цветы и пряности. Распробовал пока только розу, корицу и гвоздику…

– Какой ты молодец! – восхитилась Лена. – А еще и малина, и черная смородина присутствуют. Но базовые ноты – это амбра, сандал, мускус и бензоин.

– Бензо чего? – не понял Гончаров.

– Это смола, которую получают из коры дерева стиракса бензойного, растущего в странах Юго-Восточной Азии, – начала объяснять девушка. – В коре этого дерева делают небольшие надрезы, через которые сочится смола. Под воздействием воздуха и солнечных лучей смола застывает, превращаясь в небольшие душистые кристаллы, обладающие непередаваемым и ни с чем не сравнимым ароматом. Как тебе?

– Не передать как! Не могу надышаться твоей шеей. И у меня сразу родилась идея.

– Какая?

– Завтра я никуда не еду и никуда не иду. Я остаюсь дома, и ты тоже остаешься дома и никуда не идешь. Мы отключаем все телефоны, все телевизоры… Зашториваем окна. Как тебе?

– Мне нравится, но у меня есть встречное предложение. Давай считать, что завтра началось уже сегодня. Я сейчас отправляюсь зашторивать окна, а ты быстро-быстро уминаешь приготовленную специально для тебя фунчозу с креветками. Кстати, я совершенно случайно взяла в магазине две бутылки крымского брюта. То есть три бутылки, их продавали по цене двух, и я не устояла перед этим маркетинговым ходом. Такой вот магазин.

– Я даже знаю, где он находится. Я туда заехал тоже совершенно случайно, и мне предложили взять к Новому году шесть по цене четырех. Я тоже не устоял.

– И что будем делать? – спросила Лена.

– Ты быстро-быстро зашториваешь все окна, а я еще быстрее ем фунчозу, а там подумаем. До понедельника у нас полтора дня. В крайнем случае, могу уехать во вторник или в четверг.

Глава пятая

В комнату для переговоров вошел инспектор по режиму и доложил:

– Осужденный Партыко доставлен.

Тут же другой инспектор ввел мужчину в черной робе и поставил его лицом к стене.

– Когда забирать его? – поинтересовался первый инспектор.

– Сержант, я кнопочку нажму, когда надо будет, вы придете и заберете вашего подопечного. А пока принесите нам два чистых стакана.

Гончаров поставил портфель на стол, открыл, вынул из него контейнер с бутербродами и большой термос. Инспектор не двинулся с места.

– Чего стоим? – обратился к нему Игорь Алексеевич. – Кого ждем?

– Не положено, – ответил сержант, глядя мимо Гончарова.

– Послушайте, – произнес Игорь, меняя тон на начальственный, – сюда приехал не адвокат долбаный, я полковник юстиции, начальник департамента Следственного комитета. Я на генеральской должности. Не хотите вы, тогда пригласите сюда заместителя по режиму. Я его попрошу принести два чистых стакана, и он мне не откажет, уверяю вас. Я прямо с поезда сюда на автобусе. Ни поесть не успел, ни чаю попить. А вообще, здесь на столе уже должен был стоять и графин с водой, и стакан.

Инспектор поспешил удалиться. Осужденный посмотрел ему вслед и усмехнулся.

– Ну, чего стоишь, – махнул рукой Гончаров, – подсаживайся.

– Осужденный Партыко, статья сто шестьдесят вторая, часть четвертая, пункт «в»[5], – представился зэк.

– Полковник юстиции Гончаров, – ответил Игорь и указал зэку на стул. – Я знаю, какая у тебя статья и за что. Почему вдруг предельный срок тебе впаяли? Ты же не сделал пострадавшего инвалидом.

– Так у меня это вторая ходка, а потом посчитали, что два лимона, что мы с подельником взяли, – это очень много. А сломанную челюсть сочли тяжким ущербом.

Все это осужденный произнес, стоя у стены. Появился инспектор со стаканами, чистыми тарелками и с каким-то свертком. Поставил все на стол и угодливо произнес:

– Тут еще пачка с овсяным печеньем вам к чаю. Только уж простите, что пачка вскрытая…

– Свободен, – сказал ему Гончаров.

Инспектор вышел и прикрыл дверь. Зэк тут же подошел к столу и опустился на стул. И только после того, как сел, вспомнил и усмехнулся:

– Можно?

– Расслабься, – махнул рукой Игорь.

Он достал из контейнера и выложил на тарелки бутерброды с бужениной, стал наливать чай, а Партыко вдыхал аромат.

– Это ж надо какой букет! – восхитился зэк. – Что же вас привело ко мне, господин начальник?.. Простите, господин полковник… Только если кого-то сдать надо… то это не ко мне. Чайку я выпью, конечно, и бутербродики ваши схаваю, но никакого базара не будет. Так что можете сразу вызывать конвой.

– Не надо никого сдавать. Я про друга твоего Пятииванова поговорить хочу. Нет его больше: грохнули Степика, сегодня как раз девятый день. На который, как известно, душа приходит к ангелам и те показывают ей, как устроен Божий мир и как радуются души, посвятившие себя добру, – говорил Игорь, наблюдая, как меняется лицо его собеседника. – На девятый день заканчивается траур, друзья и семья поминают усопшего… Только вот к его семье никто не придет, потому что все их бросили, как и Степика, от которого отворачивались, когда он просил о помощи.

– Кто это?.. – едва прошептал Партыко. – Вы нашли того, кто его?..

Гончаров покачал головой:

– Ищем. Но зацепок никаких. Степан был должен микрофинансовым организациям восемнадцать миллионов. Взял у них на похороны матери. А потом остался без работы. С криминалом завязал, обещал жене жить честно. Пришлось выкручиваться, но не получалось. Где-то находил деньги, отдавал, но сумма долга только росла. Эти ростовщики не могли его заказать, потому что он хоть что-то да отдавал и собирался платить и дальше. У него были враги?

– На зоне не было: он со всеми ладил. Он здоровенный как слон, кто против такого попрет? Да он и на воле-то ни с кем не бодался. По-человечески он был добрый. Он когда-то с корешем своим держал обменник, но приятель его кинул на бабки… И Хомяк… простите, Степан пошел в гостиницу для интуристов подносчиком. Сидит с бригадой на входе, подходит автобус с туристами, ну, надо их чемоданы по номерам разнести. Неплохая, если честно, работенка была – дело даже не в зарплате: там на чаевых хорошо имели. Каждый день по десять или двадцать баксов заколачивал. Летом даже больше. Я же тоже там вместе с ним. И вот однажды вышли покурить и видим, как за углом сутенер девушку по щекам лупит. Степик сразу рванул туда и вломил парню. Да так вломил, что тот отлетел метров на пять и затих на полчаса. Степик девушку начал успокаивать… Потом она такси вызвала и укатила. А следующим утром, когда наша смена заканчивалась, она приехала снова, но уже с двумя подружками. Они отозвали Степана и попросили, чтобы он их крышевал. За это они были готовы платить ему двадцать процентов со своего нелегкого заработка. А тот сутенер, которого вырубил Пятииванов, с них половину снимал. Девушки были симпатичные, Степик и согласился. Они признались, что за ночь берут с интуристов по четыреста баксов и в месяц у них получается не менее восьми тысяч баксов на каждую. А когда какой-нибудь международный конгресс, то и до двадцати косых доходит. Хомяк предложил и мне вписаться, потому что у него тогда не было тачки, а у меня почти новая вишневая «девятка».

Партыко взял со стола бутерброд и понюхал его.

– Как же я тебя хотел все эти годы, – обратился он к бутерброду, – какой ты сладкий.

Гончаров не торопил рассказчика, он даже отвернулся к окну, за решеткой которого на землю плавно и медленно опускались крупные пушистые снежинки.

– Через месяц у нас уже было десять девчонок – одна краше другой. Иногда мы ходили с ними в баню… Вру, – засмеялся Партыко, – один раз всего и сходили. У нас в бригаде было уже шестеро бойцов, но быть чисто шмаровозом никто не хотел. Мы решили сколотить свою банду. К нам еще пацаны подгребли, отморозки в том числе, которые нас и подставили по своему тупому беспределу…

– Это я все знаю. Это дела давно минувших дней. Вас постреляли, повязали, упаковали. Пятииванов получил меньше всех. Потом он вышел…

– А потом вернулся, но уже с новой статьей. Сначала на него вешали ту, по которой я сейчас чалюсь. Но на суде адвокат изменил на сто шестьдесят третью. Он ведь после первой отсидки тоже начал вышибать чужие долги. Пару раз получилось выколотить, а потом ему забили стрелку, но там в засаде были менты. Попинали его хорошенько и в «Кресты» отправили. На суде, как я сказал, адвокат помог: заявил протест, мол, что в квартиру потерпевшего Пятииванов не проникал, никого не бил и сопротивления группе захвата не оказывал. Адвокат даже затребовал видео задержания. Короче, дали Степику шесть и отправили сюда. Мы с ним виделись редко, потому что в разных отрядах были. Он мне поведал про жизнь на воле. Мол, там несладко без бабла, а на хорошую работу не берут со справкой об освобождении. Сказал, что попытался опять наладить бизнес с девочками, но теперь там ни воткнуться, ни приткнуться, все поделено. Да и потом, много стало индивидуальных предпринимательниц, которые размещают на сайтах свои предложения и пожелания: сколько и за что, – и никто их не прихватывает. Потом там всякие эскорты организовались со своими службами безопасности. Короче, Хомяк и на гоп-стопе пытался бабло срубить, но это не его. Однажды в темном переулке попросил денег у тетки, та молча отдала кошелек. А потом сказала, что лучше бы он ее изнасиловал, потому что деньги она собирает на операцию маленькой дочке… Муж ее бросил, и помочь им некому… Одним словом, Хомяк вернул лопатник, да еще все свои бабки выгреб и ей всучил… До дому проводил, да там и остался. Рассказала она ему про свою жизнь горемычную, про мужа-подонка, который от нее сбежал, да еще и деньги прихватил. Он ей тоже про себя наплел, как полагается…

Партыко посмотрел на свой пустой стакан, потом на Гончарова:

– Начальник, можно еще чайку с бутербродиком?

За окном уже вовсю валил снег, за решеткой было белым-бело, а под ней у оконного стекла уже образовывался сугробик.

– Короче, – продолжил зэк, – отыскал Степик того беглого мужа, адрес у бабы узнал, проследил, чтобы понять, чем тот хмырь дышит и на что. Короче, выяснил, что тот фраерок по жизни мажор мажором, весь как из журнала, живет с какой-то телкой богатой. Подловил Хомяк эту парочку как-то у входа в ночной клуб и говорит мажору: «Ты когда жене украденные у нее деньги вернешь, гнида?» Телка хотела сразу охрану кричать, а как услышала про жену, просекла все. И спрашивает: «Какие деньги?» Степик отвечает, что три миллиона ваш хахаль стибрил, что на операцию маленькой дочке откладывала его жена. Хмырь тут же стал изворачиваться, сначала отнекивался, что не знает, о чем речь, мол, никакой жены и дочки, потом принялся врать, что взял всего пятьдесят тысяч. Тогда Пятииванов показал фотографию женщины с ребенком и телефон, на котором фамилия женщины указана. Телка реально богатая была, спорить не стала, спросила только, можно ли перевести деньги по номеру телефона. А потом сказала своему хахалю: «Пошел вон отсюда! Мразь! Если хоть раз подойдешь ко мне, тебя на кусочки порубят». Вот так Хомяк решил проблему, пожалел только, что назвал сумму не ту, надо было пять лямов снимать. Но денег на операцию хватило. И жить он остался у той Ани с ее дочкой. И ей потом с кичи приветы слал. И даже вел себя хорошо, режимы не нарушал, чтобы разрешали звонить по телефону и свиданки не отменяли. Она к нему приезжала сюда. Вот такая у них любовь образовалась. И Хомяк дал своей Ане слово, что никогда он не свяжется с криминалом и не будет нарушать закон, потому что очень любит и Аню, и дочку ее. Степик мне это сам рассказывал и плакал… Конечно, это не для слабонервных зрелище, чтобы здоровенный бугай слезу пускал, но, как говорится, из песни слова не выкинешь…

– А ведь с кем-то он корешил на зоне? – спросил Гончаров. – Ведь невозможно без близкого доверительного общения с кем-то.

– Кореш у него был, – согласился Партыко. – Я видел его и даже говорил с ним пару раз. Колей его звали, фамилия то ли Коньков, то ли Кусков… Но как-то так. Он за воинские преступления здесь чалился. На Кавказе будто бы что-то натворил. Но Степик меня уверял, что того парня просто сделали крайним. Он взводным был, его поставили ротного замещать… Ну и чего-то там произошло, и его осудили на двадцать лет.

– Ого! – удивился Гончаров. – По какой же статье? Степик не говорил?

– Сказал, что по триста пятьдесят седьмой, если я ничего не путаю.

– Геноцид? – не поверил Гончаров. – Это что такого надо сделать, чтобы по этой статье пойти? Мирняк пострелял? В смысле, мирных жителей. И где этот Коньков или Кусков сейчас?

– Так, поди, откинулся уж. Отзвонил свое – уж сколько лет он здесь мыкался, отбиваясь от кавказцев разных: его же на перо хотели посадить, Степик помог ему отбиться. Потом уже без Хомяка на мужика налетели, порезали, но тот выжил. Потом там была какая-то бойня то ли с дагами, то ли с чехами. Подробностей не знаю, потому что тех, кто знал, в другие места отправили. А Степику вдруг УДО выписали. Гражданин полковник юстиции, если честно, то я все, что знал, уже выложил как на духу. Рад бы помочь, но не знаю, чем могу, потому что ближе Хомяка у меня друзей не осталось вовсе. Он мне как брат! Даже ближе: родной брат от меня нос воротит, будто я прокаженный какой. Он начальник смены в автобусном парке, в костюмах ходит и в Турциях отдыхает.

– Но хоть что-то вам известно про связи Пятииванова на воле, за что хоть можно зацепиться? Он письма вам писал?

– Одно прислал, сообщил, что все у него хорошо. Живет с Аней, а девочка здоровая, выросла уже.

Партыко замолчал, а потом спросил тихо:

– Как там в Питере?

– Золотая осень заканчивается, листья опадают, – ответил Гончаров, – но тепло пока…

– А здесь холодрыга. Вы бы сказали начальству, чтобы котельную включили как полагается. А то и в кубриках холодно, в робах приходится спать, а на бирже[6] так вовсе загнуться можно – такой колотун, что пар изо рта идет. Сказали бригадиру, а он смеется, мол, лучше работайте, тогда и не замерзнете. Ему хорошо говорить: у него в каптерке электропечка стоит: можно и обогреться, и чайничек поставить.

– Может, Пятииванову ответка прилетела за старые дела? – постарался вернуть разговор в прежнее русло Гончаров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Союзка – часть обуви, закрывающая верхнюю часть стопы.

Вернуться

2

 Русская сказка (c фр.).

Вернуться

3

 Островская Е. Н. Бабочка, выкованная из стали (Изд. «Эксмо», 2024). – Роман о том, как подполковник Гончаров помог Лене, ставшей впоследствии его невестой, освободить из следственного изолятора ее отчима – профессора Дроздова, попавшего туда по ложному обвинению.

Вернуться

4

 Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого (Изд. «Эксмо», 2024). – В конце романа один из героев – коррупционный генерал МВД, бывший приятель подполковника Гончарова, – уходя от погони, попадает в смертельное ДТП.

Вернуться

5

 Разбой с незаконным проникновением в жилище и причинением тяжкого вреда здоровью.

Вернуться

6

 Биржа (уголов. жарг.) – рабочая зона.

Вернуться