Татьяна Богданович
Горный завод Петра Третьего

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Часть первая

Глава первая

Захар стоял перед «кучей» – огромной грудой бревен, обложенной дерном, и, задрав голову, сердито смотрел на нее. Куча была высоченная, куда выше их избы на деревне. Дома они с отцом такие стоги сена вили. Нет, пониже все-таки. Да только сено-то само держится, знай притаптывай, когда вилами вскидывают. А тут – бревна. Да и бревна бы еще ничего – сложили, как велено было, а вот землей их потом обсыпать да сразу дерном обкладывать – это потруднее. Нил со Степаном, земляки Захара, как-то приловчились, точно век на этом проклятом заводе угольщиками работали. А Захару никак за ними не угнаться было, хоть его после смерти отца и поставили на работу наравне с мужиками.

Куча уже совсем была готова. Нил и Степан заравнивали ее со своей стороны. Остальные кучи на просеке тоже были готовы. Назавтра велено поджигать. А у Захара, на его стороне, внизу кучи все еще высовывались голые бревна, и земля никак не хотела держаться на них.

Около кучи наготовлены были пласты дерна. Только Захару теперь остались самые худые, неровные, обсохшие. Возьмешь пласт, а он тут же у тебя в руках осыпается, а как на кучу его приткнешь, так земля градом и посыплется – хоть плачь.

Захар тряхнул руками, чтобы высыпать из рукавов комья земли, и сердито плюнул. В ту же минуту кто-то схватил его сзади за ухо.

– Плюешься, вражонок! – прохрипел знакомый голос приказчика. – Завтра обжиг начинать, а у тебя бревна торчат. Вот я тебя самого наместо дерна приконопачу. Будешь плеваться.

Захар дернул белобрысой кудлатой головой, стараясь вырвать ухо, и на глазах у него сверкнули сердитые слезы. Но он молчал и только крепче стискивал зубы.

Приказчик Ковригин, рыжий, с красными, точно обожженными веками, защипнул цепкой длинной рукой Захарово ухо и крутил так, точно хотел оторвать прочь.

Нил и Степан выскочили из-за кучи и со страхом смотрели на приказчика. От ближних куч тоже собирались мужики, оборванные, запуганные, и останавливались поодаль. Полтора года уже как пригнали их на этот завод, а они все не могли обжиться на чужом месте. Работа непривычная, начальство сердитое.

– Велено тебе, Нил, за мальчонкой смотреть, а он у тебя тут ворон считает! – хрипел сиплым голосом приказчик, оборачиваясь к маленькому сутулому мужику с редкой серой бороденкой. – Держи, я ему ожерёлок надену, чтоб не баловался.

Нил нехотя протянул руку, и корявыми пальцами взял Захара за плечо. Правда, и держать-то мальчишку не к чему было. Захар и без того стоял на месте и, не сводя глаз, смотрел на широкий железный ошейник с торчащими от него в четыре стороны длинными железными рогульками.

Приказчик снял ошейник с пояса, раздвинул концы и протянул к шее Захара. Тут только Захар рванулся и сердито крикнул:

– Не дамся!.. Не собака я, чай!.

– Ты чего ж, Нил? – грозно засипел приказчик. – Сам захотел того ж? Держи! Не то обоих выпорю. Стой смирно, щенок, а то, гляди, колодки набью.

Захар исподлобья оглянулся на обступивших его земляков. Мужики стояли, угрюмо потупившись, никто и не пробовал вступиться за него. Нил опять взял Захара за плечо и шепнул в красное, распухшее ухо:

– Молчи, сынок. Худо будет.

Захар стих. Он зажмурил глаза и только вытягивал шею, пока Ковригин надевал на него ошейник, всовывал в пробой замок и поворачивал ключ.

– Живо кончать кучу! – крикнул приказчик, дернув Захара за ошейник. – Завтра с утра обжиг начинать. – А вы чего тут? – вскинулся он на мужиков – Аль собак в ожерелке не видели? Рады от работы отлынивать. Погляжу, как обжиг начнется. Коли лиственниц мне насовали, – запорю до смерти.

Мужики, шаркая лаптями, побежали к своим кучам.

Захар открыл глаза. Прямо перед его носом больше чем на четверть торчала железная рогулька, с боков еще две.

А Ковригин, припадая на одну ногу и размахивая длинными до колен руками, ковылял уже по просеке к другим кучам.

Куч было на просеке штук двадцать, и у каждой стояло по три мужика.

Захар схватился за рогульку и замотал головой. Тяжелый замок стукал его по ключице, железный ошейник тер шею.

Нил смотрел на него и качал головой.

– Думаешь, терпеть стану? – срывающимся голосом пробормотал Захар. – Пес я им, что ли, дался. Сбегу… Нонче же. Ожерёлок лишь сбей.

– Да ты что, Захарка, – зашептал Нил, оглядываясь на Ковригина, – ума решился? Запамятовал отца-то? Тоже в бега ударился… Пристрелили же его в тот раз. И тебе то же будет. Да и с нас, того, шкуру-то спустят… а? Потерпи, сынок, не навек. Дай-ка я за тебя кончу.

Нил отстранил Захара и махнул Степану рукой, чтоб и он помог. Степан подошел ближе. Длинный, тощий, с торчащими веником волосами, он быстро наклонялся к земле, точно пополам переламывался, хватал пласты дерна и подавал Нилу. Нил неторопливыми спорыми движениями прилаживал их на то место кучи, откуда еще высовывались бревна. Захар молча, сердитыми глазами следил, как дерн приставал к куче, точно Нил его клеем приклеивал, а сам то и дело хватался за рогатку, мотая головой, как щенок, на которого в первый раз надели ошейник. Он был зол на Нила. Земляки ведь, с одной деревни, вместе всех барин на завод продал. Кажись, жалел Захара, как у него дорогой матка померла и отца пристрелили. А, небось, как до дела дошло, – трусит. Нет, чтоб сбить ему рогатку. Давно уж Захар задумал сбежать с проклятого завода, а теперь совсем невтерпеж стало. Только бы рогатку сбили – сразу бы ушел.

«Может, Амим поможет?» – подумал он.

Аким работал мастером на Уральском медеплавильном заводе Твердышева, где обжигал уголь Захар с земляками. Когда полтора года назад партию крепостных пригнали из Казанской губернии сюда на завод, Аким взял себе в приемыши сироту Захара. Но сейчас Захар и Акиму не хотел верить.

«Рад еще будет Аким-то. Да нет, верно, и от него толку не добьешься. С хлебов долой. Много ль я заработаю».

Он на всех был зол.

– Вновь ворон считаешь?! – гаркнул опять над его ухом сиплый голос. – Я тебе покажу лодырничать! Всех троих выпорю, как обжиг начнется!

Ковригин осмотрел все кучи вдоль просеки и на обратном пути, возвращаясь с просеки на завод, опять прошел мимо Захаровой кучи.

Когда он стал спускаться под гору, к заводу, Захар оглянулся и погрозил ему вслед кулаком. Нил взглянул на Захара, покачал головой и протяжно вздохнул.

Глава вторая

Как только вдали на заводе ударил колокол, угольщики пошабашили, и Захар, не дожидаясь их, побежал домой. Ему не по пути было с земляками. Мужики жили в деревне Александровской, у больших прудов за плотиною, от просеки сразу влево, не доходя до завода. А Захару надо было на самый завод. Он с Акимом жил в рабочем поселке, где и другие заводские. И какой поселок! – на деревню совсем и не похож. Так, домишки наставлены вроде изб, и ни огорода, ни гумна. Не у всех даже коровы есть, а уж лошадей ни у кого. И хоть бы речка бежала поблизости – всё веселей. А то канал какой-то, досками обшитый, и по обоим его берегам заводские мастерские, – дым от них, копоть, грохот. И мельницы не как у них дома – ветрянки, а тоже на канале. Правда, в соседнем селе была и у них водяная мельница, только разве такая, как здесь: речка маленькая, в ней колесо вертится, а над ним мельница как надо быть, и на ней мельник. А тут мельницы – тоже вроде завода. Большущие, ну как дома большие бревенчатые. Целых две. Одна хоть муку мелет, а другая – бог ее знает, с чего мельницей и называют, – доски пилит.

А самое худое, что и поселок, и мельницы, и заводские мастерские, и управительский дом, и церковь, и канал – все кругом обведено земляным валом, а сверху стеной, высокой, бревенчатой – не перелезть. Выходи, коли надо, в ворота. Ворот трое, в разных концах. И над воротами башни, а в башнях пушки.

Захар дружил со сторожем у ближних ворот, и тот пускал его глядеть пушку. Пушка медная, разные узоры на ней, дуло длинное в окошко выставлено. Только из нее никогда не стреляли.

На ночь все ворота запирают, не выйти с завода. Да и куда выйдешь? – кругом горы, леса. В ночное не поедешь без лошади.

Юркнул Захар в ворота, проскочил скорей мимо сторожа, чтоб тот не заметил рогатки. Хорошо, что Акимова изба была первая от сторожки, Захар сразу же толкнул калитку – и во двор.

Двор у Акима травой порос, некому было разрывать и вытаптывать – нет ни кур, ни свиньи с поросятами, не то что лошади. Только две тропочки протоптаны – к воротам и к сараю, где лежат дрова.

Захар тряхнул головой, схватился за рогульки и вбежал в избу.

Оглянулся – никого.

– Ведь когда колокол был, – заворчал про себя Захар, – а он все не идет. Чай, есть охота.

Захар сел на лавку под окно и хмуро оглядел избу. Сегодня и она ему была не по сердцу. Разве это изба как надо? Одни бревна закоптелые да мох из пазов торчит. Не то, чтобы у них дома на деревне много чище было. Там тоже по-черному изба топилась. А только под праздник бабка все-таки бывало пол вымоет, лавки, окошки – ну и посветлеет. Под окном у них в избе прялка стояла. Посреди избы люлька висела – братишка у него был, незадолго помер. Перед иконой лампадка. Всё веселей. А тут, у Акима, – голым-голо. Один стол в красном углу перед лавкой и светец у стола. На полу мусор. Сразу видно, что без бабы живут, прибрать некому.

Захар встал, взял с шестка лучину, высек огня, зажег и вставил в светец. Посветлей стало.

– И куда это Аким запропал? – ворчал он про себя. – Всегда-то он поздней всех приходит.

Была суббота, и завод затих раньше обычного. Зато поселок ожил. Захар видел в окошко, как в избах замелькали огоньки, а по темнеющей улице толпой повалили рабочие. Ребята выскакивали навстречу, вертелись под ногами у рабочих и получали подзатыльники. Голые пятки быстро стучали по ступенькам крыльца.

Собаки лаяли и подвизгивали, радуясь хозяевам.

Весело там на порядке. А тут сиди один у окна. В заводской церкви зазвонили ко всенощной. Бабы звонко перекликались, торопили мужиков: пора в церковь.

Везде кругом суета.

Только Акимова изба стояла как неживая. Не стал бы и Захар один сидеть, выскочил бы на порядок, хоть к Федьке, что ли. Да разве пойдешь с рогаткой на шее. Со скуки Захар задремал даже, сидя под окном. Аким все не шел.

* * *

Когда прозвонил колокол, подручные Акима сейчас же разбежались по домам. Пошел бы и Аким, но нельзя ему было: мастер он был, – значит, на нем вся забота. Надо сарай на замок запереть, а замок, как назло, куда-то запропастился. Аким совался, как слепой, по темному сараю, а замок все не находился.

Сзади, в глубине сарая, в темноте пыхал жаром не остывший горн.

Огромные мехи, весь день шумно дышавшие кожаной грудью, раздувая огонь в горне, затихли и лежали опавшие, точно отдыхали. Перед горном в больших бревенчатых чанах, врытых в земляной пол сарая и наполненных тоже землей, остывали отлитые в глиняные формы, или опоки, медные шандалы для царского дворца.

Штыковая медь [Штыковая медь – очищенная и отлитая в бруски или штыки (штуки). Горн, где ее опять плавят, и сарай, где идет отливка в формы (опоки), тоже назывались штыковыми.– Здесь и далее примеч. автора] – дорогой товар, и когда в сарае стынут опоки, полные меди, его надо сразу же после работы запирать на замок. Аким знал это хорошо. Да где же взять замок, когда его нет? Шарил, шарил, ну нет и нет. И на гвозде, куда он его вешал, тоже нет.

Он вышел за дверь. На засове, может? Нет, и на засове не висит. Аким остановился у порога и посмотрел вдаль поверх заводской стены. За стеной виднелись лесистые вершины гор. Солнце только что зашло, и черные лапчатые верхушки деревьев так и вырезывались на золотом небе.

Ишь хорошо как! Так бы и глядел все, только за сердце чего-то берет. У него на родине, в Каргополе, такие же горы кругом, и леса на них. На заре бывало рыбу они на Онеге удили, – поглядишь кругом – точь-в-точь, как тут. С той поры, как ушел мальчишкой, так и не бывал там, лет тридцать прошло.

– Ты чего, дьячок, спишь?.. – окликнул Акима, проходя, сверлильный мастер. – Не слышишь – в церкви звонят.

– А что? – спросил Аким, точно проснувшись.

– Да гляди, поп без тебя всенощную служить не будет. Кто ж ему будет кадило раздувать?

Мастер захохотал и пошел дальше.

Аким махнул рукой. Он уже привык, что рабочие называли его дьячком за длинные волосы и за грамотность. На всем заводе один он умел читать.

Он вспомнил про замок, опять вошел в сарай и еще раз пощупал гвоздь, на который он всегда вешал замок. Замка не было.

– Это чего ж штыковой сарай настежь стоит? – раздался снаружи знакомый голос Ковригина. – Ужо скажу Беспалову, что того разиню Наборщикова…

Как раз в это время Аким вышел из дверей сарая.

– Ты чего ж не запираешь? – сердито просипел Ковригин. – Давно дран не был?

– Замка не найти, – коротко ответил Аким, опять поворачиваясь к двери сарая. – Упал, видно. Темно, не видать на земле.

– Да ты чего, дурень долгогривый, смеяться надо мной задумал? – рассердился Ковригин. – Замок на поясе, а он ищет!

Аким схватился за опояску.

– Да сзади, сзади, дубина стоеросовая!

Ковригин сразу налился кровью и захрипел, точно костью подавился. Так он всегда хохотал.

Аким завел руку и нащупал замок, висевший у него на поясе.

– То, видно, Федька дурень, – пробормотал он, снимая замок и всовывая его в пробой.

– Ишь, распустил подручных. Они тебе скоро на плечи сядут, – сказал Ковригин, отдышавшись. – Пришли в ту субботу – выпорем.

Аким промолчал и торопливо зашагал к дому. Ковригин плюнул и махнул рукой. Подходя к своей избе, Аким увидел свет в окне и ускорил шаги.

«Проголодался, поди», – подумал он, ласково усмехнувшись.

Захар все еще дремал у окна, когда Аким переступил порог. Свет от лучины падал на закинутое назад лицо, на железный ошейник и торчащие в обе стороны рогульки.

– Это за что ж тебя, Захар? – проговорил Аким глухим голосом. – Ковригин, что ли? Захар кивнул спросонок и быстро заговорил:

– Ковригин, чорт рыжий. Забил вовсе. А ноне, накось… Да не пес я ему дался. Сбегу.

Аким покачал головой.

– Сбегу, – упрямо повторил Захар. – До дому как ни есть доберусь. Хоть в два месяца, а дойду. – Захар замолчал и искоса просительно поглядел на Акима. – А, дяденька Аким? Замок-то собьешь, а? С ожерёлком-то куда ж? Изловят. Земляки, вишь, не согласны. Пытал я.

Аким сел на лавку, откинул со лба свесившуюся прядь прямых как солома и как солома желтых волос и поглядел на Захара.

– Ни к чему это, – опять сказал он и покачал головой.

– Как ни к чему? – спросил Захар. – В ожерёлке-то не убежишь… Сразу скажут беглый.

– Бежать ни к чему, – сказал Аким.

Захар тряхнул головой и схватился за ошейник.

– Выпороть Ковригин сулился! – крикнул он. – Дожидать, что ли, буду? Как же! Сбегу, и ну! На деревню, к бабке!

– Молод ты, Захар. Ну где тебе бежать? Да одному еще, – заговорил Аким помолчав. – Хуже будет. Знаю я. Хуже, – повторил он так, точно хотел вбить в голову Захара это слово. – Тоже и я, как такой был, как ты, бежать надумал.

Захар уставился на Акима. Больше года жил он у него, и Аким ни разу ничего ему про себя не рассказывал.

Но Аким свесил голову и замолчал.

Захар сел с ним рядом на лавку, подождал немного и дернул его за плечо.

– Ну, дяденька Аким? Поймали тебя, что ль?

– Может, и лучше, кабы поймали, – не поднимая головы, проговорил Аким.

– Чего ж лучше-то, дяденька? А?

Захар опять потряс его за плечо.

– Из одной беды в другую попал.

– Сюда, стало быть, дяденька?

– Ну, чего пристал, Захарка? От своей доли не убежишь. Жалко мне тебя – то и говорю. Сиди лучше.

Захар заерзал на скамейке.

– Да, сиди, – заговорил он. – Тебе-то хорошо. Небось, как на тебя бы ожерёлок-то… небось, взвыл бы…

Аким покачал головой, но ничего не ответил. Он молча встал, достал с полки деревянную чашку с вареной картошкой, две луковицы, жбан квасу и деревянные ложки. Не торопясь нарезал он картошку, накрошил лук, посолил и залил квасом. Потом вздохнул, посмотрел на образ, перекрестился, сел на лавку и сказал:

– Ну-ка, Захар, хлебай…

– Сам ешь, – буркнул Захар, хватаясь за торчащую впереди рогульку. Губы у него задрожали, и он через минуту опять заговорил:

– Думал, жалеешь ты меня, дяденька Аким. Замок ведь лишь сбить. Неужто побоишься?

Аким положил ложку и внимательно посмотрел на Захара.

Не понять тебе, малый. Говорю – потерпи. Хуже будет.

– Заладил – хуже да хуже. А чего хуже?

– Эх ты, Захар! Понятия у тебя нет. То вольный я был, а то холопом стал. К заводу приписали. Заводской я ноне, крепостной. В неволе и жизнь кончать.

Захар замолчал и взял ложку.

Глава третья

Захар никак не мог уснуть. Рогатка не давала ему улечься на лавке. Как ни повернись – все мешает. То в лавку воткнется, так что не вздохнешь, то в руку ткнет. Стал было засыпать Захар, а одна рогулька воткнулась в паз между бревнами и душит, не пускает. Он взвыл. Почудилось – во сне домовой навалился.

Проснулся Захар рано утром, и такая обида его взяла! Никто ему пособить не хочет. Даже дяденька Аким не хочет рогатки сбить. Затвердил одно: хуже да хуже будет. Чего ж хуже? Дорогу сыскал бы. Как не найти дороги, – люди покажут. До бабки бы добрался, – жива еще, верно, старуха. Гнедко у нее тоже остался. Только бы ожерёлок ему сбили. Самому не сбить. А уж он бы добрался.

Захар сел на лавке и посмотрел в окно. Светать начинает. Побежать, что ли, назло в башкирское кочевье? Свои не хотят,– может, башкирцы собьют ожерёлок. Там у него знакомые есть. Кызметь, башкиренок, почтарем ездит.

Захар поглядел на Акима, – спит. Сегодня воскресенье – подольше поспит.

Он тихонько встал, натянул штаны и, как был, босиком, выбрался на крыльцо, постоял немного и пошел. Пусто. Бабы и те не встали еще – из труб дым не идет.

Захар поежился. Хоть и не холодно было, а спозаранок всегда будто пробирает. Только бы заводские ворота не заперты были. Нет, как раз сторож вышел из сторожки, засов отодвигает. Захар схватился за рогатку. Увидит – спрашивать начнет.

Но старик-сторож с желтой бородой широко зевнул, покряхтел, перекрестил беззубый рот и повернулся спиной к Захару.

Захар быстро прошмыгнул мимо него и бегом пустился через пустырь к лесу, да не к просеке, а поправей, через молодой лес. Тут раньше, сказывали, дремучий бор был. Его вырубили, когда завод строили, лет тридцать назад. С тех пор от него такие пни остались, что двоим еле обхватить.

И новый лес высокий вырос по памяти только его молодым называют. Березы уже желтеть начали – осень. Свежо в лесу, темно и так тихо, что слышно, как под босой ногой сухой сучок треснет.

Захар бежал быстрее и быстрее, хотя дорога поднималась все время в гору и на спине у него уже давно взмокла рубаха. Он вышел на полянку. Теперь недалеко, только бы подняться на перевал, а оттуда уж и кочевье видно.

Вдруг на другом конце полянки показался человек, точно из-под земли вырос, – не слышно было, как и подошел.

Захар остановился. Бродяга, должно быть. Летом много их тут проходит. Из Сибири в Россию пробираются через Урал. Только этот не такой, как другие. Идет – на одну ногу припадает и руками на ходу взмахивает, точно птица крыльями.

– Здорово, молодец, – протянул певучий смешливый голос. – Ты чего ж это ногами ходишь?

Захар выпучил глаза и перевел дух.

– А то как же? – пискнул он вдруг сорвавшимся голосом.

– А вот коли я ногами хожу, так у меня нога и подкована. А тебе, вишь, голову подковали, шипы врозь торчат. Тебе, стало быть, на голове и скакать.

Захар посмотрел на прохожего. Из-под короткой штанины у того торчала вместо ноги деревяшка с железной подковой. Холодный пот выступил на лбу у Захара.

«Неужто лесовик?»

– С Воскресенского завода ты, видать, – протянул прохожий ласковым голосом. – Там у вас, слыхать, житье – не надо помирать. Ну, а ты чего скажешь?

Захар молчал.

– Вот и я, сирота, к вам пробираюсь, – продолжал прохожий. – Хозяин у вас, бают, прост, а уж приказчики – ни в чем не отказчики. И ласковы и повадливы. Живи – не тужи. Захар все молчал.

– И на подарочки, видать, тороваты.

Он вдруг кошачьим движением протянул руку и ухватил Захара за рогатку.

Захар сердито вырвался и отскочил.

– О! Бывает и овца бодает, – усмехнулся прохожий.

– Чего измываешься! – сердито крикнул Захар. – Тебе хорошо, как самого.

Но тут прохожий поднял голову, и Захар так и осекся. На щеках у того темнели глубокие борозды. Между ними нос торчал, точно длинный клюв.

– Ты чего дивишься? Не видел? – весело заговорил прохожий. – То мне тоже вроде орден – за ведовство да за проворство. Только мой орден не снять. Ну, а твой дуракам лишь таскать.

– Ловок больно, – пробормотал Захар. – Замок ведь.

– Ключ сильней замка, – сказал прохожий.

– А у тебя ключ, что ли, есть? – обрадовался Захар. – Пособи, дяденька. Христом богом… в ножки я тебе…

– Это что. Поклонишься и кошке в ножки, как нужда подойдет. Ты мне про завод скажи – хозяин-то кто? Из помещиков?

– Купец, сказывали, Твердышев.

– Ку-пец, – протянул прохожий. – Работники-то, стало быть, вольные?

– Мы-то проданные, – ответил Захар, – крепостные. А вот заводские которые, те и по найму.

– А ты не на заводе, что ли?

– Мы угольщики, – сказал Захар.

Прохожий кивнул.

– Шуму-то нонешним летом не бывало у вас?

– Oro! протянул Захар. – Намеднись чего было… – Лицо у Захара расплылось от удовольствия. – Приказ вышел – в праздник работать…

– Hy? – спросил прохожий.

– Ни в какую! – радостно заявил Захар. – Вот шум был…

– Ну и что ж? – спросил прохожий.

– Ну и того… порка, стало быть, здо-ро-вая, – протянул Захар.

Прохожий кивнул.

– Порют-то часто у вас?

– А как же? удивился Захар. – Кому и голову бреют да в колодки. А мне вот. – Захар схватился за рогатку.

– Ну, ладно, прощай покуда, иди, куда шел, – сказал прохожий и заковылял через поляну.

Захар шагнул к нему.

– Дяденька, а ключ-то… Сымешь, может?

– Ключ – переспросил прохожий и стукнул себя по кошелю. Вишь ты, не захватил. Ну, ладно. Приходи сюда под вечер сыму… Как солнце вон над той горой будет.

Он повернул Захара за плечо и показал ему на лесистую вершину на западе.

– Гляди, где орел летит.

Где? Где? – спрашивал Захар.

Он послушно задрал голову и долго глядел на розовое небо над горой, но орла нигде не видно было. Когда он обернулся, прохожего уже не было на дороге. Захар испуганно оглядывался во все стороны, попробовал даже окликнуть – «дяденька!», но кругом было тихо, точно человек на деревяшке с мечеными щеками привиделся ему.

– А ну как впрямь лесовик, – прошептал Захар.

Он повернулся и бегом помчался вниз к заводу, размахивая на бегу руками. Про башкирское кочевье он совсем забыл.

Глава четвертая

Домой Захар не вернулся. Знал, что Аким опять уговаривать станет не уходить с завода.

И к ребятам идти не хотелось – задразнят. Запрятаться бы куда-нибудь – только бы день перебыть. И день-то, как нарочно, воскресный. Всюду народ, – куда ни сунешься, все на кого-нибудь наткнешься. Надоело ему по закоулкам бродить, да и проголодался. Он посмотрел из-за угла на порядок, – у их избы никого, подошел, заглянул в окошко, слава богу – пусто, ушел Аким. Он поскорей зашел в избу, – на столе у окна в плошке тюря стоит, и ложка тут же. Аким, стало быть, приготовил. Захар быстро похлебал квасу с хлебом и луком, сунул за пазуху еще ломоть хлеба и побежал. Оно правда, жалел его Аким, а только сейчас неохота ему было говорить с ним – боялся: еще разжалобит, пожалуй, ну и останешься. А этого никак нельзя. Нет уж, решил убежать и убежит, только бы бродяга рогатку снял.

Захар, озираясь во все стороны, выскочил из калитки и зайцем прошмыгнул к сторожке, а там, благо старик-сторож сидел за воротами, прямо по лестнице вверх на башню. Тут уж никто не увидит.

Захар забрался на дуло пушки и выглянул, сколько позволяла рогатка, в узкое оконце. Прямо перед ним весь пустырь от заводской стены до самого леса.

Весело тут в праздник. Со всего завода народ высыпал – и мужики, и рабочие, и бабы. Девки песни завели. Ребята в бабки играют, а которые так гоняются, визжат.

День-то погожий. Хорошо на воле. Так бы и побежал Захар. Да куда ж в ожерёлке? Ишь парни-то что затеяли! Лушке кривой репей за ворот суют, – вот визжит! А другие девки хохочут – рады, дуры. Погодите – и вам достанется. Захар не любил ни девчонок, ни девок и всегда радовался, когда парни дразнили их. Уж он бы натаскал им репья, и крапивы еще. Разогнать бы всех девок, чтоб не вязались.

С собой парни еще не брали Захара: мал, говорили. А чего мал? Скоро шестнадцатый год пойдет. Дома, небось, и пахал и боронил с тятькой, да и здесь на той же работе, что и все мужики. А как соберутся парни куда на гулянки, – так Захара гнать. Досадно ведь.

Захар все смотрел в оконце. Вон у леса толпа целая собралась, стоят голова к голове, к середине тискаются.

Захар старался подальше просунуть голову в узкое оконце, но рогатка мешала, – никак он не мог разглядеть, что там в середине – то ли смотрят парни чего-то, то ли слушают кого. Головами качают, оглядываются. Господи! Да ведь тот самый, что в лесу…ну да, конечно, бродяга на деревяшке. Говорит им чего-то. Показывает будто что-то белое, вроде как бумага. Ишь, как слушают! И вдруг, точно ветром всех сдунуло, рассыпались кто куда. И бродяги не видать, как сквозь землю провалился. Захар поглядел в другую сторону – Ковригин ковыляет. Из-за него, верно. Не любят рыжего дьявола. Захар поглядел на лес. Тени длинные стали, – значит, вечер скоро. Как бы не опоздать.

Он кубарем скатился с лестницы, выскочил из сторожки и, ни на кого не глядя, держась обеими руками за рогульки, со всех ног помчался опять через пустырь к лесу. Только в лесу дух перевел. Благодать в лесу! Сосной пахнет. Тихо так. Только птицы чирикают. Грибов теперь, наверно, после дождей высыпало! Да не до того было Захару. Бежал, торопился, не опоздать бы.

Добежал до полянки – никого. Сел на пенек и стал ждать. Дятел один стучит, а людей – никого. Долго так сидел Захар, слушал. Солнце как раз до той вершины дошло, что тот бродяга показывал. Заходить стало. Зашло. Деревья так и выступили на краю горы. Долго ждал Захар. Темно в лесу, тихо. Птицы смолкли. Сыростью запахло. Захар встал, махнул рукой и побрел назад, шаркая ногами. К заводу пришел, когда уже ворота запирали.

– Чего тебя в ночь-полночь носит? – проворчал сторож.

Захар не ответил и скорей прошмыгнул к Акимовой избе. В окне свет еще был, – стало быть, не спит Аким. Захар поднялся на крылечко, вошел в сени – голоса! Кто это у него?

Захар прошел тихонько сени и заглянул в дверную щелку! Аким стоит у стола, а перед ним – тот, с деревяшкой. «Пришел-таки, – обрадовался Захар. – И как прознал, что я тут живу? Дошлый!»

Он остановился послушать, о чем у них разговор идет.

Аким стоял посреди избы понурившись, волосы на лицо свесились, – верно, не рад гостю.

– Да уж коли разыскал, – говорил Аким, – так, видно, не за добром.

«Знакомый, стало быть», – удивился Захар.

– Для милого дружка семь верст не околица, – нараспев протянул гость.

– Дружба-то наша! Чорт одной веревочкой связал – вся и дружба, – нехотя проговорил Аким.

– Не забыл веревочку, – усмехнулся тот. – Звенит-звенит, а душу не веселит. Тяжеленька. Ну а без меня бы ввек не распилил.

– Говори уж прямо, зачем пришел? – сурово спросил Аким. Довести, что ли, надумал? Мне все одно. И тут не лучше. Та же каторга.

– А хотел бы вольным стать?

– Опять бежать сманиваешь? – Аким покачал головой. – Ну нет. Зря и в тот раз послушал тебя.

– Каторги жалеешь?

– Кабы каторгу отбыл – вольным бы стал, – сказал Аким.

– И теперь станешь. Воля-то сама к вам идет.

– Ты, что ли, мне волю дашь?

– Зачем я? Царь.

– Какой такой царь? – удивился Аким. – Царица у нас – не царь. Да от нее воли не жди. Она, вон, и вольных-то норовит похолопить. Всех нас, у кого бумаг не было, за заводами велела записать на вечные времена.

– Вашей Катеринке не долго царствовать. Муж-то ей руки укоротит. В монастырь ее – грехи замаливать.

Аким беспокойно оглянулся.

– Да ты чего? Ума решился? Какое плетешь!

– А что? Довести хочешь? Я, брат, скорый. Даром что на деревяшке.

Бродяга быстро обернулся к порогу. Вот сейчас откроет дверь и шагнет в сени. Захар кинулся в дальний угол сеней и забился за бочку.

Но дверь не отворилась. Захар посидел немного за бочкой, но ему любопытно было послушать, что они еще скажут, и он опять прокрался к щели.

Аким, весь белый, стоял перед бродягой и держал его за плечо.

– Врешь ты, Иван, – говорил он, дергая бродягу за рукав. – Как это может статься? Ведь помер же он, царь Петр Федорович? В церкви читали…

– Они начитают, долгогривые, – сказал бродяга.

– Так ведь похоронили ж его. Жена его, Катерина, царицей стала. Да скажи ты толком.

– A ты слушай. Чего всполошился? Дай хоть сесть-то. Одна ведь у меня нога казенная-то, ну, а другая своя, отдыху просит.

Бродяга сел на лавку и вытянул обе ноги.

– Говоришь – помер. А я его неделю назад сам видел, в Берде, под Оренбургом, – с важностью сказал он. – Он самый – царь, Петр Федорович.

– Да разве ты государя-то, Петра Федоровича, знал?

–Как мне не знать. Я в тот год, как он на царство сел, в Раненбауме [Ораниенбаум – царская усадьба под Петербургом, где часто жил Петр III] у кума, у кабатчика, хоронился. А царь-то Петр Федорович там во дворце почасту живал. Простой был. Трубку курил. Ну и выпивал тоже с компанией. Раз я там у решетки притаился, гляжу – царь-то Петр Федорович из дворца в сад бежит и фрелину за ручку тащит, – толстомордая такая, Воронцова, кум сказывал. А за ним – не то русские, не то немцы, с косами, мундиры узкие, красные, синие, желтые; хохочут все, и ну по саду бегать, гоняться, и один другого в зад коленкой. И Петр Федорович тоже хохочет. Как тебя, видел.

Аким промолчал и отвел глаза.

– Ну, а тут, под Оренбургом? – спросил он немного погодя.

– Ну, а тут иная статья, – проговорил бродяга и подмигнул Акиму – знай наших! – Как пустил я слушок, что Петра Федоровича, как на царстве он сидел, самолично знал, так казаки ко мне. Опознай да опознай. Ну что ж. С моим удовольствием. Государю самому доложили. Вышел он из палатки, ну, конечно, кафтан на нем золотой, и прямо ко мне: «Что ж, добрый человек, узнал ли ты меня?» Я ему, конечно, в ноги и говорю: «Как не узнать, ваше величество!» А потом обернулся к казакам. «Не сумлевайтесь, – говорю, – господа казаки, он подлинный государь Петр Федорович. Я доподлинно его знаю. В Раненбауме не единожды видал». Тут веселье пошло. Бочку вина выкатили. Всем чарки роздали. А государь поднял чарку и сказал: «Здравствуй, я, великий государь!»

Аким слушал бродягу, точно в рот ему хотел вскочить. Лицо у него стало совсем белое, и он часто дышал.

– Да неужто правда? – вскрикнул он, когда бродяга замолчал. – И, говоришь, волю он сулит всему народу?

– Всем, – повторил тот. – И крестьянам, и заводским, и башкирцам тоже. Всем чтобы вольными быть. И землей всех наделить. И я, стало быть, землицу получу.

Аким поднялся, стал перед бродягой, загородив его от Захара, и заговорил медленно, слово за слово:

– Воля! Можешь ты понимать, какое это слово? Он замолчал. – Да правда ли то всё? – повторил он, точно про себя. – Слушай, Иван. Вон икона, гляди. Поклянись богом, что ты не врал.

– Чего мне врать? – усмехнулся бродяга. – Сивая кобыла врет.

Аким сердито взглянул на него и сел на лавку, свесив голову.

– Ну, чего ты, дурень? – заговорил бродяга, поглядев на него. – Ну, хочешь, сымай икону, присягу приму. Вот те Христос, все как перед истинным.

Он встал и перекрестился на образ. Потом развязал кошель, вынул бумагу и сказал:

– Вот собственный государя Петра Федоровича указ. Почитай, чего сам пишет. Аким взял бумагу, развернул, внимательно оглядел со всех сторон, посмотрел подпись, печать, разложил на столе, переменил лучину, сел и начал читать:

– «Я во свете всему войску и народам учрежденны велики государь, явившейся из тайного места, прощающий народ и животных в винах, Делатель благодеяний, сладкоязычный, милостивый, мяккосердечный российский царь император Петр Федорович во всем свете волны, в усердии чисты, и разного звания народов самодержатель и прочая, и прочая, и прочая.

За нужное нашел я желающим меня показать и для отворения на сих днях пространно милостивой моей двери послать нарочного…»

– Это я и есть, – перебил его бродяга, стукнув в пол деревяшкой. – Читай.

– «И башкирской области старшинам, деревенским старикам и всем малым и большим так, как гостинец, посылаю мои поздравления.

Без всякого сумнения идите и, как прежде сего ваши отцы и деды, моим отцам и дедам же служа, выходили против злодеев в походы, проливали кровь, а с приятелями были приятели, так и вы ко мне верно, душевно и усердно, бессумненно к моему светлому лицу и сладко-язычному вашему государю для походу без измены и пременения сердцов и без криводуши в подданство идите…»

Аким вдруг остановился и строго посмотрел на бродягу.

– Ну, Иван, – сказал он, и голос его дрогнул. – Коли соврал ты, век тебе такой грех не простится. Ведь что он пишет-то!..

– «Ныне я вас даже до последка землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебами, законами, пашнями, телами, Денежным жалованьем, свинцом и порохом, как бы желали, так пожаловал по жизнь вашу». Ты послушай только: «всех вас пребывающих на свете, – он повысил голос, освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно».

Аким встал и три раза перекрестился на образ. Он точно вырос, и лицо у него посветлело.

– Волю дает. Всем! Всю жизнь дожидался я. А дождаться не чаял. Скоро ли теперь?

– А вот как приклонятся все. Завистцев как всех покорит, – сказал бродяга. – Каждый день к нему приклоняются казаки, башкирцы тоже. Ну, киргизы там. И русского народа, конечно. Там у него в Берде всякого жита по лопате.

– Как же сейчас-то? На Москву, что ли, пойдет государь? – спросил Аким.

– Само собой, на Москву. А только наперед всем приклониться велено. Меня вот сюда прислал полковник евоный, Хлопуша. По заводам он послан. А я чтоб наперед разузнал, как тут заводские. Я было им нынче говорил, хотел указ прочитать, да грамоте никто не горазд. Вот к тебе и послали. Ты им указ-то завтра почитай.

Аким кивнул головой.

– Ну, я пойду, – сказал бродяга. – Один тут меня звал. Знакомый тоже.

Захар проворно отскочил от двери и, забившись в угол, смотрел, как бродяга проковылял через сени и стал спускаться с крыльца, постукивая по ступенькам деревяшкой. Только тогда Захар отворил дверь и тихонько вошел в избу.

Аким и не посмотрел на него. Он не отрывал глаз от бумаги и шевелил губами.

Глава пятая

Всю ночь Аким не спал. Ляжет на лавку и опять встанет, пощупает лист. Тут он, за пазухой. И воля в нем. Все вольными станут. И он, Аким, тоже, стало быть. Совсем уж он надежду потерял. Думал – так заводским холопом и помирать будет. А ведь родился вольным он. Да уж такая доля ему выпала – из одной беды в другую всё попадал. Смолоду незадачливый он был. И вспоминать про свою жизнь не любил он и не рассказывал никому.

На заводе никто не знал, что и фамилия-то Акима была не Наборщиков, а Камбаров. Наборщиковым он назвался, когда бежал с этапа и пришел наниматься на завод. Тогда рабочие нужны были на уральских заводах, брали всех, кто хотел работать, не спрашивали бумаг. А работать Аким смолоду умел, хоть и не заводскую работу. Но он ко всему делу приспособиться мог, потому что с детства научился грамоте и к работе привык. Он был сын бедного дьячка из города Каргополя. Отец отпустил его в Петербург в ученики наборного художества в типографию при Академии наук. Но там Акиму пришлось так круто, что он не вытерпел и убежал на корабле за границу. Попал он в Гамбург и там поступил тоже в типографию. Но у немцев ученикам приходилось тогда не легче, чем в России.

И книг ему в немецкой типографии так же мало попадалось, как и в Петербурге. Ведь у наборщика какая работа: сунут ему лист – читай, что там написано, и набирай печатными буквами. А какая из этого книга выйдет, – он и не знает.

Мальчишкой когда он был, набирал он кусочек из одной книги про разные земли. Очень ему интересно было, что там про Японию сказано, а книгу эту он так никогда и не смог достать.

Ну, а там, в Гамбурге, попалась ему раз книга Лютера. Про этого Лютера ему товарищи рассказывали, задолго до того он поднял бунт против самого главного во всей Европе церковного начальника – папой они его называют. Боялись его все, даже короли: папа мог каждого от церкви отлучить и навеки проклясть. А Лютер этот не побоялся, восстал против него, потому что тот несправедливо поступал, и, сколько его папа ни проклинал, Лютер на это не смотрел. И добрая половина немцев за ним пошла. И с тех пор у них другая церковь, и зовут ее: лютеранская.

Ну так вот, дали ему раз набирать с печатного страницу из одной книги Лютера. И как раз набирал он такие слова:

«Diesen Aufruhr für die Freiheit besichtigen wollen Ist darum nichts anderes wie Gottes Wort beseitigen und verbieten wollen». [«Усмирять это восстание за свободу – всё равно что запрещать слово божие» (нем.)]

Долго он тогда над этим думал и к своей жизни применял. Он ведь тоже восстал за свою свободу и убежал. Только не повезло ему – опять в кабалу попал.

Очень его та книга проняла. Прямо точно друга нашел. С малых лет не мог он терпеть, что так не по правде люди живут, мучают всякого, кто послабей. С того он и в бега пустился. А тут вдруг Лютер этот говорит, что так и надо, должен человек за свободу свою восставать [Аким по-своему понял слова Лютера. Лютер говорил только о свободе веры. Он никогда не призывал к восстанию против господ].

Дальше-то не очень ему понятно было, ну, да это не важно. Самое-то важное он понял. Главное, значит, не в том, что работать тяжело. Главное, что должен человек вольным быть, а коль его в кабалу берут, должен восставать, как и сам тот Лютер.

Тут он уж больше и ждать не стал: подговорил своего товарища Мартына и сбежал с ним на корабле из Гамбурга. И книжечку ту купил и с собой забрал, благо маленькая она, можно в карман сунуть.

Приехал в Петербург, а там мастер его прежний, Розе, дочку свою Труду замуж выдал тоже за немца мастера. Очень это Акима ушибло. Любил он Труду сильно. А в Гамбурге еще больше вспоминал ее. Одна она его жалела.

Как он узнал про то, так и беречься не стал. Его схватили как бродягу и сослали в Сибирь. А на этапе он повстречался с Иваном, и тот уговорил Акима вместе бежать. Бежать-то они бежали, и на завод Акима приняли, но накопить денег и пробраться на родину, как он мечтал, ему так и не удалось. Императрица Екатерина ІІ издала указ, по которому все беглые, нанявшиеся на заводы, прикреплялись навеки к этим заводам как крепостные.

Так и стал Аким из вольных людей холопом.

Стало быть, в третий раз опять в кабалу попал. И последняя кабала вышла горше всех.

Стал он думать, – чего это ему так не везет? Да ведь и то сказать, не он один. Все так. Словно в каторге все люди живут. И ни у кого-то и в мыслях нет, чтобы от этой неволи избавиться. Точно так и надо.

Совсем затосковал Аким. Только книжкой своей и утешался. Почитает – и точно легче на душе станет. На заводе грамотных никого не было, – видели, что за книгой сидит Аким, а какая книга, – никто и не знал.

А он все думал, как бы это за волю восстать, и снова перечитывал: «Усмирять это восстание за свободу – все равно что запрещать слово божие». Все равно, стало быть, что против бога пойти. Значит, только бы восстание поднять. Да как его поднять одному? Запорют – и все.

И вдруг теперь этот бродяга… Вот оно, восстание-то! Это не то, что он – сбежал да и все. Это уж настоящее восстание. Про такое как раз и Лютер, верно, говорит. За свободу – за волю то есть. Против такого восстания идти – все равно, что против бога. Точно знал наперед Лютер, что тут, на русской земле, такое восстание поднимется. И поднял его сам истинный царь против своей неверной жены и против вельмож, которые весь народ в неволе держали.

Голова у Акима чуть не лопнула. Столько всяких дум в ней забродило. Всю ночь глаз он не сомкнул, только под утро немного забылся.

И вдруг – бом, бом, бом! – над самым ухом. Вскочил. Звонят точно на пожар. На работу разве так звонят? Да и рано. Выглянул в окошко дыму не видно. Подвязал скорее пояс, вышел во двор, зачерпнул ковшом из бочки, плеснул раз-другой на лицо, обтерся подолом рубашки и вернулся назад – шапку взять.

Захар на лавке приладился кое-как между двумя рогульками, под изголовье армяк засунул, чтоб не западала голова, и спал себе.

«Поспеет, – подумал Аким, – на работу-то еще рано».

Он взял шапку, краюху хлеба и пошел.

Из всех изб выскакивали рабочие, поглядывали вверх – не видать ли дыму – и шагали к конторе.

Рабочий поселок растянулся почти от самой заводской стены и до канала, пересекавшего весь завод. Канал-то, по правде сказать, был не канал, а речка, по имени Тора; вытекала она из пруда выше завода и впадала верст за двенадцать от завода в реку Белую. У самой заводской стены была устроена плотина, так что речка в целый пруд разлилась, а дальше самую речку, ту ее часть, что протекала через заводскую землю, выпрямили и забрали в деревянные берега, – вот она и стала здесь больше похожа не на реку, а на канал.

Через канал были перекинуты мостики, так как все заводские мастерские и контора и управительская усадьба были на одном берегу Торы, а рабочий поселок на другом.

В это утро перед мостиком из поселка сгрудилась целая толпа рабочих. Сразу всем не перейти.

Аким тоже остановился. Хотел было показать рабочим царский указ, даже руку сунул, за пазуху, да отдумал – злые все со сна, ругаются.

По понедельникам и всегда неохота идти на работу, а сегодня еще колокол раньше времени ударил. Стало быть, управителю чего-нибудь понадобилось. А от него хорошего не жди.

Перед конторкой и совсем не протолкаться было, хотя конторское крыльцо выходило на длинную просторную площадь, окруженную заводскими мастерскими, сараями и амбарами.

Сегодня на площадь собрались не одни заводские. Крестьян-угольщиков тоже пригнали сюда. В другие дни они не заходили на завод, а с утра прямо шли в лес на просеку.

На конторском крыльце стоял управитель и рядом с ним старший приказчик Беспалов.

Аким этого Беспалова больше всех приказчиков не любил, хотя он не кричал и не ругался, как Ковригин. Очень уж скверная рожа у него была. С одной стороны посмотришь – глаз ласковый, борода гладкая. А с другой – не приведи бог: глаз под нос ушел, щека сизая, рот перекошенный и с виска до бороды точно шнурок прошит. Говорили – польский пан на войне так его полоснул.

Колокол на столбе перед крыльцом конторы замолчал. Управитель вышел вперед и руку поднял. Важный. Лицо бритое, гладкое, розовое, точь-в-точь поросенок-сосунок. Волосы длинные, буклями.

Все затихли.

–Работные люди! От нашего хозяина Якова Борисовича приказ вам,– заговорил он не очень громко, ровным, чужим каким-то голосом. Но на площади стало так тихо, что каждое слово было слышно.– Работать вам не как как ране, а со всем усердием, не щадя живота, от утренней зари до вечерной. И на заводе иметь всякое смотренье и осторожность. Ворота заводские иметь день и ночь на запре. А которые шатающие люди, кои сеют в народе вредные плевелы, тех на завод не пускать, а ловить их и искоренять и с пристрастием допрашивать. А работным людям с завода никуда не отлучаться. А кто явится виновным – штраф взыщем, а наипаче батожьем наказывать…

Рабочие хмурились, толкали друг друга локтями, переглядывались. В задних рядах ворчали. Кое-где раздавались негромкие выкрики:

– С чего ж с завода-то не пускать? Хуже каторги! На запоре.

– Молчать! – крикнул управитель. – Для вашего же то береженья.

– Берег волк овцу – один хвост остался, – пропел тонкий смешливый голос.

Управитель так и вскинулся.

– Эт-то кто? – закричал он. – Сыскать тотчас! Розог ему! Голову обрить с работы долой!

Приказчики заметались в толпе, разыскивая виноватого. Рабочие топтались на месте, перешептывались.

Аким испуганно оглядывался – человека с деревяшкой нигде не видно было.

Управитель нахмурился, о чем-то поговорил с Беспаловым и махнул рукой.

– Сказываю, для вашего же береженья то. Известно ноне сделалось, что под Оренбургом многие шайки злодейской сволочи скопляются и разъезжают оттуда и делают разные разглашения под именем покойного императора Петра Третьего. А сей, именующий себя императором, не кто иной есть, как государственный злодей и изверг естества, беглый казак Емелька Пугачев. И сей гнусный варвар, Емелька, пускает в народ вредные письма и возмутительные листы наподобие якобы царских указов, в коих обманно и вполне облыжно возвещает разные немысленные вольности. Крепостным людям волю сулит, чему никак быть невозможно, а также землю и прочее неподобное. А куда явится, всяческие разоренья чинит, не меньше и смертные убийства и грабежи. На поимку сего государственного злодея и вора, Емельки Пугачева, государыня императрица многие войска послала, чтобы его изловить и лютой смертью казнить. И на наш горный завод для береженья от злодеев тоже отряд в скорости прийти должен. А кои злодейских прельщений слушать станут, то все будут нещадно казнены и повешены. Поняли?

Рабочие угрюмо молчали.

– Семен Ананьевич, – заговорил сладким голосом старший приказчик.

Аким поднял голову. Сизое лицо точно подмигивало рабочим. Гладкой стороной Беспалов повернулся к управителю.

– Дозвольте мне, Семен Ананьевич, прочитать им письмо. От богульшанского батюшки вчерашний день получил. Кум он мне. Про те же богомерзкие злодеяния он пишет.

Управитель молча кивнул.

Беспалов вынул из-за пазухи листок бумаги, развернул и стал читать, с трудом разбирая мелкий почерк.

«Достолюбезный кум, Петр Ефимович, во первых строках приношу я вам… нижайшую благодарность… за гусыню, коя…»

По толпе прошел смешок.

Управитель оглянулся.

– Ты про дело читай, Петр, – хмуро сказал он.

– Сейчас, сейчас я, – заторопился Беспалов:

«… и матушка…» – Вот оно: «а что слух пошел, будто на Яике император Петр III объявился, то это одни лишь смешного достойные бредни, чему никоим образом статься не можно, да и помыслить ужасно, чтобы покойному императору Петру III прежде чаемого общего воскрешения из мертвых одному воскреснуть…» – Слышите, ребята, – обратился Беспалов к рабочим, – что говорит духовный отец? «А сия гнусная чучела, назвавшись таким ужасным по России именем, наподобие якобы воскрес из мертвых…»

– Попы отпели, а кого – не доглядели, – вдруг прервал его прежний смешливый голос.

– Опять! – крикнул управитель. – Сыскать прельстителя!.. Все ворота на запор. Поймать и ко мне доставить для строжайшего допросу. Пушки на башнях осмотреть. Кто ослушным явится, прежестокой поркой пороть. А теперь все на работу ступайте!

Рабочие медленно расходились по мастерским.

Глава шестая

Раньше Аким, наверно, испугался бы и еще больше притих, чтобы не попасть на глаза приказчику, а теперь, после вчерашнего, в нем поднялась злоба.

«Стало быть, правда, – думал он, – царь-то объявился. Управитель-то, ведомо, злится. Емелькой царя ругает. Видел же его Иван, говорит – Петр Федорович, сам…»

– Ты чего на людей натыкаешься, дьячок? Чуть с ног не сбил.

Аким поднял голову. Перед ним стоял громадный черноволосый вертельщик, по прозвищу Цыган.

– Слыхал управителя-то, Ферапонт? – заговорил Аким непривычно громко и сердито. – Ишь, что выдумал – беглый казак! Вот погоди, придет Петр Федорович, он ему покажет, как нас со скотиной равнять. Всем волю даст.

– Какой Петр? Это Емелька-то? Держи карман. Бродяга! Вздернут еще за него. Ну, и тут тоже работать не рука. Ишь, пес гладкий, управитель-то. Нет, я погляжу да к Демидову на Кыштымский завод подамся. Сманивают, полсотни сулят. А тебе бы в причетники проситься, – усмехнулся Цыган. – Как раз по тебе.

Аким ничего не ответил. И раньше он молчал, когда его дразнили, а теперь и не слышал вовсе.

Он вошел в свою мастерскую. После праздника в ней всегда холод был, точно в погребе. Целый день горн не топился. И сегодня как вошел, так его сразу нежилым духом обдало. Чисто погреб: окон нет, темно, свет только через широкие двери проходит. Пол земляной, щербатый.

В земле, перед печкой, в опоках еще стыли медные шандалы. Аким велел подручному Федьке вынуть их и отнести в отделочную мастерскую, а потом растоплять горн.

Только что Федька начал подкидывать дрова, – штыковый горн топился не углем, а сухими дровами, – как из амбара на тачке привезли круги чистой меди. За гремевшей тачкой шел немец-шихтмейстер Мюллер. Медь выдавал всегда сам Беспалов на руки шихтмейстеру, под его отчет. Чистая медь – дорогой товар.

Шихтмейстер сам смотрел, как закладывали медь в горн и затопляли печь.

Дрова разгорелись хорошо. Жарко стало.

В других мастерских тоже пошла работа. Шумели мельничные колеса, стучали кузнечные молоты, гремело, лязгало, грохало, и Акиму стало уже казаться, что все это про волю, про Петра Федоровича ему приснилось, и работать ему век у этого проклятого горна.

Вдруг сквозь привычный шум и грохот завода ворвался опять громкий тревожный звон колокола. Аким весь вздрогнул. Что такое? Опять? На обед рано еще.

Грохот завода стихал, а колокол звонил все чаще, все сильней.

– Господи! Неужели полковник тот пришел, что Иван говорил, будто царь его по заводам послал? – прошептал Аким. Ноги у него точно приросли к земле.

Он оглянулся. Помощник его, веселый, широкомордый Федька, тоже стоял, разинув рот.

Колокол так и заходился. Крики поднялись, топот.

– Он! – решил Аким и, сорвавшись, наконец, с места, выбежал из сарая.

Изо всех мастерских выскакивали рабочие и бежали к тем воротам, что за рабочим поселком. Аким побежал туда же.

– Пришел, что ли? Неужто стрелять станем? – крикнул он на бегу знакомому сварщику.

Тот оглянулся на него:

– Обалдел, дьячок! Кто там пришел? Не видишь – пожар!

Тут только Аким поднял голову. Высоко над лесом вдали расплывался дым и вырывались языки пламени.

– Кучи горят! Лес бы не занялся! – кричали кругом.

Аким бежал за другими, но вся прыть с него соскочила. Не то, стало быть, не полковник. Он понемногу отставал. И вдруг его точно по голове ударило. А ну как Захар эту беду натворил? Целый день он вчера пропадал. Обозлился, что Аким рогатку не сбил. Вечером пришел опять в рогатке. Стало быть, никто ему не снял. Только не поговорил с ним Аким ни о чем – указ все читал, а утром, когда он ушел, спал еще Захар. Вдруг он со зла набедокурил там с кучами. Парень отчаянный один в бега сбирался. Беда, коли…

– Ox! – По затылку и по плечам Акима из всей силы полоснула плетка, и хриплый голос Ковригина заорал над самой его головой:

– Плетешься, долгогривый! Я вас научу бегать!

Ковригин, лежа на шее своей сивой лошаденки, наскакивал на отсталых и гнал их на просеку.

Когда Аким добежал до просеки, там стоял такой едкий дым, что ничего нельзя было разглядеть.

Захара, сколько Аким ни смотрел, нигде не видно было. А ведь его куча – первая от опушки.

Откуда-то неслись хриплые крики Ковригина:

– Лиственниц насовали, сиволапые! Тащи! Растаскивай! Да к лесу не швыряй, черти! Землей, землей закидывай!..

Ковригин слез с лошади и, бегая по просеке, торопил рабочих. Он подскочил к началу просеки, где столпились последние прибежавшие с завода рабочие.

– Вы что – на киятер пришли! – орал он. – Ручки бережете! Загорится лес – весь завод перепорю. Ну! Живо! Не видите? Пропили зенки-то!

Он плеткой погнал рабочих в дальний конец просеки. Первую кучу уже растащили, на земле дымились громадные чадившие головни. Рабочие беспорядочно бежали вдоль просеки, перескакивая через горящие бревна, обжигая ноги, задыхаясь в едком дыму, наталкиваясь друг на друга.

Аким бежал за другими, оглядываясь по сторонам – нет ли где Захара. Но его и тут будто не было. Может, совсем сбежал? И лучше бы.

Аким споткнулся, еле удержался на ногах и выскочил, наконец, на чистое место. Средние кучи курились, как надо было. Сверху, из дырок, вились дымки. В каждой куче устроена посредине дырка насквозь, вроде трубы, до самой земли. С утра, как начали обжиг, туда накидали хворосту и подожгли. Хворост прогорел, и теперь в средних кучах под дерном потихоньку тлели дрова. Беда вышла только с двумя – с первой и с последней. Непривычные угольщики, не разобрав породы незнакомых деревьев, нарубили лиственниц и наложили в кучи. А лиственницы, чуть до них коснется огонь, вспыхивают, как порох, пламя мигом охватывает всю кучу. Она пылает как костер, и горящие бревна вылетают из нее во все стороны, как от взрыва.

Хорошо еще, что на этот раз не во все кучи попали лиственницы, а только в первую и в последнюю. Первая куча почти сгорела, но впереди из крайней кучи вырывались снопы искр, изнутри раздавались глухие залпы, точно вся куча была начинена порохом.

Мужики-угольщики стояли с лопатами, не решаясь подступиться.

Прибежавшие с Акимом заводские тоже остановились поодаль.

Ковригин с разбегу налетел на толпу мужиков и схватил за шиворот тощего высокого старика.

– Глядишь, дубина! Берись – растаскивай! Твоя вина, чортов сын, насовал лиственниц! Все одно шкуру спущу. Ну! Живо! Помогайте, дьяволы!

Старик перекрестился, сжал железную лопату и бросился к куче. Дрожащими руками вонзил он лопату в дерн и отвалил большой пласт. В ту же минуту изнутри с грохотом вырвалось пламя. Рубаха и порты на старике сразу загорелись. Он отскочил и живым факелом помчался прочь.

– На землю! На землю его! Землей заваливай! Лес подожжет! – кричал Ковригин. Но старик и сам рухнул на землю, не добежав до леса. Рабочие кинулись к нему. Аким стал на колени. Все лицо у старика дымилось, волосы, борода, брови тлели, рубаха и порты обваливались с него обгорелыми лохмотьями, обнажая опаленную, потрескавшуюся кожу. Старик хрипел, пытаясь сказать что-то, но понять его среди треска и шума было невозможно.

– Чего стали? – кричал Ковригин. – Не поможешь ему теперь. Кучу растаскивай! Не то лес загорится! Лес! Али невдомек, черти! Лес сгорит – шкуру всю с вас спущу!

Аким, не слушая его, срывал со старика тлевшие лохмотья. Вдруг его опять полоснула по спине плетка. Его охватила слепая ярость. Он вскочил не помня себя и бросился на Ковригина.

– Одного убил, – мало тебе, душегуб!

– С ума сбрёл долгогривый, – захрипел Ковригин, поднимая плеть. – Вяжите его! В колодки!

Акима сразу оттеснили. Поднялся ропот:

– Не дадим! Разошелся, чорт сопатый! Сам на кучу полезай. Не люди мы, что ли?

Ковригин опешил было, но сейчас же опять взмахнул плетью и заорал:

– Бунтовать?! Растаскивай кучу, смерды окаянные! Лес займется – мне отвечать!

Он схватил за шиворот первого попавшегося парня и поволок к куче.

В эту минуту куча сама расселась, и гора горящих бревен рассыпалась по земле.

– Дерном, дерном закидывай! – вопил Ковригин.

Парень с силоой вырвался из его рук, пробежал несколько шагов, зацепился за корень и грохнулся прямо на горящие головни. Кругом раздались крики:

– Убил! Второго убил!

Стоявшие впереди кинулись вытаскивать парня. Сзади кричали: «Кого убил? Не пускай дьявола!»

Перепуганный Ковригин незаметно выскользнул из толпы и стал пробираться назад по просеке.

Аким оглянулся.

– Уходит! Уйдет! – крикнул он невольно.

– Лови! Держи! – закричали голоса, и вся толпа бросилась за убегавшим.

Ковригин мчался во весь дух, перескакивая через бревна и головни.

Рабочие, толпившиеся у последней кучи, погнались за ним. Другие, что были на середине просеки, пытались схватить его, бросаясь наперерез, но он проносился пулей.

– Уйдет, уйдет, проклятый! – кричали сзади.

В двух шагах от опушки один из рабочих подставил ему ногу, и Ковригин рухнул на землю.

В одну минуту вся толпа, сбивая друг друга с ног, навалилась на него.

Подбегали все новые. Кто-то схватил тлеющее полено и протискивался в середину, чтобы ткнуть Ковригина.

– Вздернуть его! В огонь его! – кричали голоса. – Отсуньтесь! Дайте выволочь! Вдруг на дороге с завода, из-под горы, показались лошади – одна, другая, третья… На передней сидел управитель, за ним видны были треугольные шляпы, косички, красные воротники камзолов. Солдаты!

В один миг толпа рассыпалась по сторонам. На земле остался избитый, окровавленный Ковригин.

Управитель соскочил с лошади, покосился на рабочих и подошел к лежащему.

– Ковригин! – вскрикнул он и повернулся к толпе. – Вы вон как! Бунтовство затеяли! Оцепить просеку! Никого не пускать к заводу!

Солдаты спешились, привязали лошадей к деревьям, выстроились во всю ширину просеки поперек дороги и зайдя с обеих сторон, стали редкой цепью вдоль леса, оттесняя рабочих к середине просеки.

На просеке все затихло. Слышно было только, как трещали догоравшие бревна. Рабочие стояли понуро, не пытаясь бежать, хотя цепь была редкая и им ничего не стоило проскользнуть между солдатами и скрыться в лесу.

Управитель и подоспевшие с завода младшие приказчики возились около Ковригина.

Кто-то сбегал в лес к ручью, принес в шапке воды и плеснул ему в лицо.

Ковригин пошевелился.

– Подымите-ка, – приказал управитель.

Ковригина приподняли за плечи. Он открыл глаза и простонал.

– Можешь говорить? – спросил управитель.

Ковригин слабо кивнул.

– Начинщика назови. Кто первый, злодей, руку на тебя поднял? – спрашивал управитель. – Эй, вы! – крикнул он рабочим. – Подходи ближе!

Толпа колыхнулась и медленно подвинулась, подталкивая передних. Аким стоял в первом ряду.

– Oн… тот вон… Наборщиков, – услышал он свистящий хрип Ковригина.

– Гляди-ка, – сказал управитель, точно обрадовавшись. – Грамотей! Еще кто?

Но Ковригин закрыл глаза и замолчал. Его опустили на землю.

– Ну, ты, сказывай, – обернулся управитель к Акиму. – Кто еще на бунтовство звал? Аким молчал.

– Сказывай. Начинщику бунтовства – сто плетей. За смертное убийство – столько же.

Аким все молчал.

– Когда не скажешь, кто еще на бунтовство и на смертное убийство преклонял, – две сотни тебе.

Из задних рядов донесся несмелый ропот.

– Вы там чего? – крикнул управитель. – Может, другой кто скажет, кто еще приговорщик. Обоим – по сотне. А нет – так две сотни Наборщикову. Выдержит ли, нет ли, как бог велит.

Толпа замерла. Никто не двинулся. Никто не поднял глаз на Акима.

– Запамятовали? Все тебе, стало быть, долгогривый. Эй, Власов, в контору его покуда. Да руки для всякого случая свяжи.

Аким стоял не шевелясь, покуда приказчик Власов стягивал ему назад руки.

Когда Власов повел его под гору, из задних рядов толпы выскочил Захар в рогатке и с ревом бросился было за ним.

– Дяденька Аким! – закричал он. – Куды тебя?

Аким оглянулся. Но тут один из солдат, стоявших впереди толпы, ухватил Захара за плечо и отбросил его назад.

– Угольщики здесь? – спросил в то же время управитель.

Из толпы медленно, один за другим, выходили мужики в лаптях, с черными от копоти лицами, в разодранных, обгоревших рубахах.

– Закидайте землей головни да сторожите тут до утра, чтоб не занялся где лес… А вы, заводские, на работу. На чем порешим, – объявят вам.

Управитель махнул, чтоб ему подвели лошадь, и вскочил в седло.

– А с теми как? – раздался нерешительный голос из толпы.

Управитель придержал лошадь и обернулся.

– Кто говорит? Выходи!

Толпа зашевелилась, выталкивая кого-то. Но никто не выходил.

– Ну? Кто спрашивал? Про кого? Говори.

В разных концах раздавались негромкие голоса:

– Кончился старик… Парень тоже… чуть дышит… С ними как, мол?.. Ковригин коих…

– А кто сам зашибся иль на пожаре обгорел до смерти, – проговорил управитель медленно и раздельно, – тех в поселок несите иль на деревню. Попа позвать, чтоб напутствие дал.

– А ты, – обратился он к капралу, – поставь караул, чтоб угольщики не разбежались. Он тронул лошадь и шагом поехал на завод.

Глава седьмая

Власов запер Акима не в конторе, а в чулане за конторой. Среди разного хлама он выкопал там колодку, набил ее на ноги Акиму, а руки развязал. Потом, все так же молча, он принес из конторы ломоть хлеба, поставил на ящик кружку воды, а сам ушел и дверь в контору запер.

Сразу темно стало в чулане. Аким и разглядеть хорошенько не успел, что там в чулане наставлено. Бочонки какие-то, ящики. Сесть бы хоть – устал, да колодка мешает. Большая, нескладная. Чуть двинешься, доска за всё углами задевает.

Вот, когда мальчишкой он был, учеником, вспомнилось ему, тоже кандалы на него надевали, железные только, и от ноги к ноге цепь. А тут обе ноги в одной колодке, только дырка особая для каждой ноги. В тех, железных, будто посвободнее, все-таки ногами двигать можно. И сидеть тогда веселей было – в кордегардии. Кругом солдаты – рассказывают что-нибудь, смеются. А потом на работу водили, в типографию. Жалели его там наборщики. А тут, как повели его, слова никто не сказал. Точно так и надо. Никому дела до него не было. Оно правда, первый он на Ковригина кинулся, ну так ведь не за себя же.

Теснота в чулане. Нащупал кадушку и сел. Сидеть-то можно, хоть и мешает колодка.

Тихо кругом. Только мышь где-то в углу скребется да за стеной, в конторе, писчик, слышно, пером скрипит. Пишет-пишет чего-то. И все нет-нет заохает или сплюнет. Аким вспомнил, что, когда проводили его через контору, у писчика щека была обмотана, – верно, зубы болели.

«Что-то там на заводе? – думал он. – Один я виноватый остался. На каторгу, может, опять сошлют. А может, насмерть запорют. Бывало же».

«Нет, не может того статься, – вдруг решил Аким. Разве что насмерть запорют. А коли жив останусь, освободит меня новый царь. Узнает, что на приказчика кинулся, и велит вернуть. Волю ж он всем дает, стало быть, и мне. Ведь не один он, Аким, мучится на Руси. Наслушался про чужое горе, когда его по этапу сюда на завод гнали. Весь народ как есть кабальные. И всем новый царь волю дает. Указ его Иван показывал. Нет, уж теперь все переменится. Началось восстание – его никто не остановит. Вот только меня-то новый царь, может, и не поспеет освободить, коли завтра насмерть запорют…Лучше уж и не думать… Писчик-то все пишет. И чего он пишет? Светильню зажег. Темно, верно, стало писать. И в чулане немного посветлело. В щель под дверью свет пробился».

Потом писчик зашуршал бумагой и задул светильню. Тут и в чулане у Акима сразу стало черно, как в гробу. А писчик зашаркал ногами, – верно, ощупью к двери пробирался. Аким окликнул его.

Что ж, так и сидеть ночь на кадушке? Хоть в контору бы пустили – на лавку лечь. Но писчик и не откликнулся. Не слыхал, может. Вышел. Снаружи, слышно было, засов задвинул и замок навесил. Двери в конторе толстые, дубовые, а на окне решетка.

Аким еще посидел. Лечь захотелось. Так бы и вытянулся. Спина устала, ноги затекли.

Прилаживался, прилаживался – ничего не выходит. Теснота, да и колодка еще мешает, не переступить – доска и есть доска, а ноги просунуты в дырки.

Сел на пол, держась за кадушку, к стене прислонился, ноги впереди торчат, а голову на кадушку приткнул. Неловко – ноги затекают, шее больно, а иначе никак не приспособишься. Думал – всю ночь маяться будет. Вертел, вертел шеей. И вдруг – голова сама откинулась на кадушку, а мысли точно поплыли все, ни одну не ухватишь… Очнулся, шея болит, ноги затекли, а под дверью точно посерело, – верно, светать начало. На поселке петух пропел. Утро, стало быть. Усмехнулся даже: ту ночь на тулупе лежал – мягко, под головой подушка перовая, а всю ночь глаз не сомкнул. Душу всю бродяга растревожил. А тут скорежился весь, а сон сморил.

Хотел было подняться, – ну вот точно приклеили и к полу и к стене – не двинуться. Только шею разогнул и руками пошевелал, а сам словно каменный, и ноги как чужие торчат.

Прислушался. Не начинает еще работать завод. Колокол не звонил, да и молоты не грохают. А все-таки шумит что-то не вода, нет, шаркает точно, а что – непонять. Близко где-то, а глухо. Шаркаст, шаркает. Что такое?

Загремел замок. Писчик, верно. Нет, прямо к его двери подошли, отодвинули задвижку. Дверь приоткрылась, и из щели высунулась безусая, скуластая голова Власова с громадными, торчащими ушами. Щурит белесые глаза, не видит со свету, смотрит поверху. И вдруг глаза у него стали круглые. Рот раскрылся.

– Господи Сусе, – шепчет, – неужто сбежал?.. Убьет ведь управитель.

Шагнул раз и прямо на колодку наткнулся. Посмотрел вниз, увидал на полу Акима и заругался.

– Ты чего ж это, долгогривый, притаился? Ну, вставай, чего расселся? Готово все, за тобой дело.

Акиму так в голову и ударило – пот проступил. Готово! Неужто вешать будут?

Он завозился на полу, схватился рукой за кадушку, а встать не может.

Тут Власов ухватил его за шиворот, стал поднимать на ноги. Аким уперся рукой о кадушку, – а ноги не согнешь – колодка не дает.

– Ты чего? Смеяться надо мной вздумал! – закричал Власов. – Вставай, говорю!

– Не могу я, – пробормотал Аким.

– И чего ты на полу расселся, дурень? – сердился Власов. – Возись тут с тобой… Эй, Никанорыч! – окликнул он. – Поди, сделай милость. Подсоби.

Писчик, тощий, в длинном казакине, с подвязанной щекой, просунулся в дверь.

– Какое будет ваше приказание, Ксенофонт Ермилыч?

– Да вот долгогривый плюхнулся, да и завяз, – подсоби выволочь. Теснота, главное… не протиснешься… Ну… ну… за плечо… А ты ногами-то… ну… Вот дьявол. Взопрел весь… В чем душа, а…

Наконец Акима кое-как подняли и выволокли в контору, но ноги у него подгибались, и он валился, точно пьяный.

– Да ты что! – заорал Власов. – На руках тебя, что ли?

– Не приспособился, – виновато пробормотал Аким.

Он попробовал шагнуть. Колодка была длинная, дырки для ног не очень тесные, – передвигать можно бы то одной, то другой ногой, да затекли сильно ноги.

Аким ухватился за стол и стал переминаться то на одну, то на другую ногу. Ну, кажется, стоят теперь крепко и двигать ими можно.

– Ну, пошли! – крикнул приказчик.

Аким медленно, ухватившись за Власова, передвигался по комнате, с трудом переставляя ноги. Добрался до двери – порог. Ну нет, через порог никак не перешагнуть и по лесенке не спуститься.

– А, чорт! – выругался Власов. – Вот навязалась назола. Сниму я колодку, чорт с ним. Не убежит, – сказал он больше себе, чем писчику.

Он достал ключ, нагнулся, отомкнул замок, смыкавший две половинки доски, и снял колодку. Аким облегченно переступил с ноги на ногу.

– Руки давай! – крикнул приказчик сердито.

Аким послушно завел руки за спину.

– Пояс сыми…веревки не найти, – проворчал Власов.

Аким послушно снял опояску и опять завел руки назад.

Власов торопливо затянул ему изо всех сил кисти рук и, схватив точно клещами за плечо, поволок к двери.

Глава восьмая

Аким с Власовым вышли на крыльцо. Аким взглянул вниз, да так и дернулся назад. На всем громадном дворе между конторой, плавильными сараями, каналом и церковью, точно солдаты на параде, стояли рабочие. Не думал Аким, что их столько на заводе. Всегда они жались толпой, и сам он там же среди них тискался. А теперь он на них сверху смотрел, с крыльца, а они стояли тихо, как в церкви. Не очень еще светло было. Солнце не взошло еще. На дворе сумеречно было, как в церкви перед заутреней.

Спереди ряда в два или три выстроились мужики – угольщики, оборванные, в лаптях. Ряд от ряда шага на два всего. А за ними заводские. Те маленько почище одеты. Стоят все, не шелкнутся. А по бокам у передних рядов солдаты. Вреди капрал с саблей. Сегодня солдаты Акиму не такие показались, как вчера. Не страшные совсем – старенькие, косички торчат, треуголки мятые, мундиры обтрепанные. Только что ружья в руках. И не много их, солдат, – всего-то десятка три, разве чуть побольше. А ведь как напугали вчера.

За солдатами бабы напирают, иные с ребятами. Только бабы не стрекочут, как всегда. Ребята на руках у них и те притихли.

Власов дернул Акима за плечо и потащил вниз.

Прямо перед Акимом – он даже охнул – у самого крыльца лежала большая вязанка розог, а рядом стояли две широкие скамьи. Не его одного, стало быть, пороть будут. Перед одной скамьей сторож, и у него в руках треххвостая плеть.

«Плетью – это меня», – подумал Аким точно про другого.

Оглянулся, а поправей немного пристроен помост – на бочках доски, солдатским сукном покрытые.

На помосте этом стояли управитель, Беспалов, другие приказчики и заводский батюшка, отец Варсонофий, в рясе, важный, одной рукой бороду расправляет, а в другой руке крест держит.

«Напутствовать, что ли, кого-нибудь? – подумалось Акиму. И вдруг он весь похолодел, даже плечами передернул. – Неужто для меня это попа привели?»

Власов оставил Акима у скамьи, а сам поднялся по лесенке на помост, и тут только Аким заметил, что и Ковригин там же, позади за другими, – не помер, стало быть, хоть вся голова тряпками обмотана.

Управитель вышел вперед. Аким стоял близко, у самого помоста, и хорошо его разглядел. Гладкие щеки надулись, покраснели, на лбу морщины, – видно, что сердится. Кафтан черный, тонкий. Поднял руку, рука белая, а вокруг руки кружева болтаются. На площади так тихо стало, будто нет никого.

– Заводские люди! – крикнул управитель на всю площадь. – Охулку вы на свой завод положили. Завод наш первый по всей округе. Хозяин, Яков Борисыч, самой государыне ведом. От государыни награждение получил в дворяне его государыня возвела, чин пожаловала. Всем нам от этого почесть. Вам бы благодарствовать ему по гроб жизни, а вы бунтовство учинили. На верного хозяйского слугу злодейским обычаем руку подняли. Как и довести про то хозяину, не ведаю. Сказывайте, кто начинщики? Смутителей лютой казнью казним. А на вас хозяин зла не попомнит.

Управитель остановился и поднял глаза на толпу. И как только он замолчал, опять тишина стала, точно на заутрене, когда хор из церкви выйдет. День тихий, теплый, хоть и без солнца. Рабочие глаз от земли не поднимают. Стоят, словно молятся.

Управитель все смотрел на рабочих. Ждал. И вдруг как закричит:

– Запирательство чините! Нещадно казнить вас буду! Эй, Власов! Обходи ряды, веди сюда каждого десятого. Капрал, вели изготовиться солдатам. Коли кто шум сделает или с места сойдет – стрелять!

Капрал скомандовал:

– Налево кругом! Ружья наизготовку!

Солдаты обернулись к толпе и взяли ружья на прицел.

Но рабочие и тут не шелохнулись.

А на помосте никто не смотрел на площадь.

Беспалов шепнул что-то сторожу. Тот сбегал в контору и принес оттуда короткую скамью. Управитель милостиво кивнул Беспалову и сел.

«Чорт гладкий! – сердито подумал Аким. – Ему и горя мало. Живет, как у Христа за пазухой. Люди на смерть идут, а он и не взглянет».

Аким старался не думать, что с ним самим сейчас будет, и нарочно глаз не отводил от управителя. Как глянешь на него, злоба такая поднимается, что обо всем забудешь. Ишь сидит, точно у себя дома, вынул из кармана табакерку и клетчатый платок, достал понюшку, потянул с большого пальца сперва одной ноздрей, потом другой. Обмахнул платком камзол на груди. Потом точно насторожился, голову поднял, лицо все сморщилось, и он чихнул – громко, смачно, на всю площадь. Беспалов наклонился и что-то пошептал ему, – здравия пожелал, верно. У управителя лицо стало довольное, доброе, точно он не чихнул, а причастие принял.

Акима еще больше разобрала злоба, он чуть не вслух выругался и с досадой отвернулся.

Господи! А на площади то что творится. Власов с двумя сторожами ходит по рядам, точно по лесу. Отбирает людей, будто деревья метит для рубки. Угольщиков уж всех обошел, покуда Аким на управителя загляделся. У скамей, недалеко от Акима топталось уже десятка два отобранных мужиков со связанными назади руками.

Аким присмотрелся к ним. Так и есть Нил тут же среди них стоит. Трясется весь. Ведь этакий незадачливый мужик. Во всем ему не везет. Дети все перемерли, когда на завод их из деревни гнали. Остался один Сенька. И тот долго не протянет – щуплый, в чем душа. Да и сам Нил еле на ногах стоит. Надо ж было ему десятым оказаться. А Власов уже дальше считает. «Один, два, три…» Шагает он вдоль ряда, а все головы в ряду поворачиваются ему навстречу. Глаз не отрывают от него… «Семь, восемь, девять… Десятый – выходи!» И десятый сейчас же покорно поворачивается спиной, а сторож связывает ему назади руки.

Те, мимо кого Власов со сторожами прошли, сразу успокаиваются, точно отдыхают. Поворачиваются друг к другу, переговариваются. И лица совсем другие у них становятся, а связанные бредут между Власовым и сторожами, свесив головы на грудь, не оглядываясь. Когда ряд кончается, сторожа отводят связанных к скамьям, а Власов заворачивает в следующий ряд и снова считает: «Один, два, три, четыре…»

Аким вытягивает голову и тоже, не отрываясь, следит за Власовым. Эх, Федьку, Акимова подручного, забрали. Разбитной такой всегда парень. Ни перед кем не смолчит. А тут затрясся весь, плачет… Цыгана, кажись? Нет, не его, рядом. Ну, с Цыганом бы, пожалуй, худо было. Даром не дался бы. Первый он мастер на заводе. Да и силища у него. Он бы этих сторожей расшвырял кого куда. Пожалуй, и солдат бы не побоялся. «А где же Захарка?» – вспомнил вдруг Аким. Площадь большая. Кто в задних рядах стоит, – не разглядеть, и Власова голос чуть слышен уж стал. Видно только, как сторожа приводят к скамьям кучку за кучкой. До сих пор, слава богу, Захара не привели.

Целая толпа уже перед скамьями набралась. Стоят все, уставившись в землю. Головы ни один не поднимает.

Наконец, последних вывел сторож, а за ними сам Власов подошел.

– Все, Семен Ананьевич, – сказал он – сто двадцать три.

– Счет правильный? – спросил управитель Беспалова.

– Как есть правильный, Семен Ананьевич, – ответил Беспалов, глядя на управителям ясным глазом. – Заводских у нас тысяча семнадцать. Да мужиков-угольщиков в работе двести тринадцать. Всего тысяча двести тридцать.

Управитель встал, подошел к краю помоста и крикнул сердито:

– Всех бы вас отодрать, неслухи, псы смердячие! Только лишь, зная милосердие хозяина нашего Якова Борисыча, десятого велю. А вам всем то для острастки. Глядите и напредки памятуйте. Кто ослушен явится, – батогами!

Управитель повернулся и отыскал глазами Акима.

– А тебе, грамотей, ведомый сомутитель, – плети, две сотни плетей!

Две сотни! Не сбавил, стало быть.

Аким дернулся, хотел руками взмахнуть, да руки у него были крепко стянуты за спиной. Он только шагнул вперед и, сдержав крик, заскрипел зубами. Две сотни! Плети – это те же кошки. В типографии, когда он мальчишкой был, раз ему тридцать кошек дали. Так и то он едва жив остался. А тут двести. Разве выдержать? Так он и знал, что помирать нынче придется.

В ушах у него загудело, точно он под воду ушел, и он сразу и слышать и видеть перестал.

Не слышал он, что еще говорил управитель. Не видел, как Власов подошел к толпе связанных угольщиков и заводских и развел их на две стороны, чтоб не загораживали скамьи. Не заметил, как сторожа вывели из толпы двоих мужиков, развязали им руки, велели снять рубахи и спустить порты, как повалили их на скамьи и прикрутили веревками руки и ноги. Не видел, как они лежали среди площади, голые. Один, старенький, дряблый, с тонкими как щепки ногами, трясся весь и стукался головой об скамью. Другой, крупный, здоровый, стиснул зубы и вертел головой, озираясь во все стороны, точно волк соструненный. А над обоими стояли сторожа с пучками длинных розог в руках.

На площади все затихло, и тысячи глаз не отрываясь смотрели на скамьи.

– Начинай! – крикнул вдруг Власов. Розги взлетели вверх и свистнули, рассекая воздух.

И разом Аким, точно вынырнул из воды, стал снова все слышать и видеть.

Опять ненавистный голос Власова громко высчитывал: «Раз, два, три, четыре…» И с каждым его словом со свистом взмахивали розги и хлестали по голым спинам.

Старик на скамье весь извивался, выл, визжал, а молодой молчал, только плечи у него вздрагивали и ноги судорожно дергались.

Аким при каждом ударе втягивал голову в плечи, точно и по его спине хлестали розги.

«Вот сейчас, сейчас этих кончат, и меня», – думал он. И в голове у него мелькало что-то быстро и беспорядочно… Станок типографский вдруг представился. Как он не в ту сторону ручку дернул, мастер-то, Андрей, как перепугался… «Не миновать тебе кошек», – шепчет… Потом Захар вдруг вспомнился… Так и не выучил его Аким грамоте… Теперь уж не выучит.

Холодно! Аким передернул плечами. Тимофею вон жарко. Аким посмотрел на сторожа, поровшего молодого мужика. Старается, пёс! Ишь рукав под мышкой лопнул, – что дальше, то больше рвется.

– Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят… – считал Власов. – Хватит. Отвязывай. Вон тех двух бери.

Аким перевел дух. Не его, стало быть. Его последним, верно. А ведь долго, должно быть, пороть будут. Сто двадцать человек – мало ли? До самого вечера, пожалуй. Он переступил с ноги на ногу. Устанешь стоять.

Еще двое лежали на скамьях. Толпа на площади опять стихла, ожидая команды Власова.

Только откуда-то издали Акиму послышался точно гул какой-то.

Гром, что ли? Аким поднял голову. Небо все такое же светлое. Солнца не видно, но и туч грозовых тоже нет. Не должно быть грома. А хорошо, кабы грянула гроза, сильная, с ливнем. Отложить бы пришлось порку. До него бы, может быть, и не дошел черед.

Но тут Власов опять скомандовал:

– Начинай!

Розги засвистели, а мужики оказались на этот раз такие голосистые, что за их воплями и криками ничего больше не слышно было.

И вдруг… что такое? Топот где-то близко, выстрелы…один, другой, пальба целая… Что же это? За их поселком будто стреляют, у передних ворот.

Сторожа так и застыли с розгами в руках.

Управитель на помосте замахал руками.

– Стой! Ни с места! То, видно, злодеи напали! Защищайте завод!.. Оружие раздать заводским!.. Капрал! к воротам веди солдат… Не пускайте ту сволочь!

Управитель еще что-то кричал, но его никто не слушал. Теперь уж ясно слышно было, что стреляют у передних ворот. Вот в ворота заколотили, кричат чего-то. А выстрелов больше не слышно.

Зато площадь вся сразу взбаламутилась. Сторожа побросали розги. Власов куда-то пропал. Ряды все смешались. Рабочие разбегались в разные стороны. Бабы подняли визг, бросились к толпе у скамей, развязывали мужьям руки, поднимали со скамей привязанных.

На помосте тоже все метались, соскакивали на землю, убегали. Вдруг что-то затрещало, и весь помост рухнул. Опрокинулись и раскатились бочки, трещали, ломаясь, доски. Батюшка не успел во-время соскочить с помоста, и теперь, охая и со страхом озираясь, выбирался из-под обломков, обрывая о гвозди рясу. Креста у него в руках уже не было, – верно, обронил, хватаясь за доски.

Глава девятая

В одну минуту площадь будто вымело. Точно ураган по ней пронесся, оставив перевернутые скамьи развороченный помост, оброненные шапки, платки.

Все разбежались, точно за ними волки гнались. Аким тоже побежал туда, к передним воротам, где гремели гулкие удары, куда помчались солдаты, рабочие.

Скорей туда! Вот она, воля, пришла! Надо скорее растолковать рабочим, что это от самого царя посланный, волю им несет.

Но его сразу же затолкали. Чуть в землю носом не ткнулся. Руки-то у него связаны были, а ноги с ночи не отошли. Но тут как раз подскочил к нему Захар.

– Стой, стой, дяденька Аким! Сейчас развяжу.

Захар торопливо возился за спиной Акима и руками и зубами дергал опояиску. Так затянулась проклятая, что никак было не сладить.

Наконец распутал; Аким вытянул затекшие руки и, держась за плечо Захара, опять побежал к мостику через канал.

Да что ж это такое? Снова топот, только сзади. От плотины как будто.

Аким остановился, не добежав до мостика, оглянулся.

Из-за мастерских, от плотины, где вторые заводские ворота, мчится целая туча всадников.

Башкирцы!

Лошаденки маленькие, мохнатые, шапки тоже мохнатые, острые. Сами черные, косоглазые. За плечами лук. Пригнулись к седлам, визжат. И как это они ворвались на завод? Ворота же все на запоре.

– Дяденька Аким! Гляди, гляди! И наш с ними! С деревяшкой!

В переднем ряду, выставив вперед деревяшку, держась за гриву, неловко скакал бродяга.

Заметив Акима, он придержал лошадь, отстал от башкирцев и крикнул:

– Чего ж не пускают на завод дурни ваши? Сам царский полковник к вам.

– А ты-то как же с башкирцами проскочил? – спросил Аким.

– Прямой напорется, кривой пройдет, – засмеялся тот. – Сторож у меня тут знакомый. Беги скорей, Аким, полковник-то разозлится, коли охотой не пустят. В иных местах с хлебом-солью встречают… А мы покуда, до него, попользуемся! – крикнул он со смехом и поскакал следом за башкирцами через мостик к рабочему поселку.

Аким с Захаром побежали за ним. На мосту было пусто, как и на площади. Но в поселке по опустевшему порядку скакали башкирцы.

– Чего они сюда прискакали? – спросил Захар. Но Аким, не слушая, бежал дальше к воротам.

Там была такая сутолока, что он в первую минуту ничего не мог разобрать. Впереди, у самых ворот, с ружьями наперевес теснились солдаты. Капрал что-то кричал им. Но за шумом и грохотом ничего не слышно было. В окованные железом ворота сыпались снаружи гулкие удары. Сзади на солдат напирали рабочие с ломами, со сверлами, с кирками. Все наперебой кричали, толкались, перебранивались. Никто толком не понимал, кто ломится в ворота и что надо делать.

Аким крикнул что было силы:

– Ребята, то царь полковника своего прислал! Волю он нам даст!

Но его никто не слушал. Голос потерялся среди шума и грохота.

– Дяденька, – кричал ему на ухо Захар, – в башню пойдем, оттуда все видать!

И он потащил Акима к сторожке, пробиваясь в толпе локтями и рогульками ошейника. Его ругали, отпихивали, но ему все-таки удалось протащить Акима к двери.

В сторожке было пусто и тихо, и они бегом поднялись по лестнице в башню.

Там под окошком лежал солдат с простреленной головой и около него ружье. Его, наверно, убили, когда он выглядывал в окошко башни. Выстрелить из пушки он так и не успел.

Захар полез на дуло пушки.

– Куда ты? Застрелят! – крикнул Аким, не пуская его.

– Чего ж меня-то? – удивился Захар. – Пусти. Погляжу только… Ой, дяденька! – крикнул он, выглянув. – Да их тут цельное войско! Шапки-то высоченные какие! И с ружьями все. Ох, а один-то – саблей машет, а рыла-то вовсе нет. Черно под шапкой.

– Упредить их надо! – крикнул Аким. – Солдаты ведь тут. Не пустят их. Попытай, Захарка, крикни им, чтоб кругом ехали. Там ворота отпёрты.

Захар высунулся в окошко, сколько позволяла рогатка.

– Дяденьки, к пруду ступайте! Там отпёрто! – крикнул он и, тут же пригнув голову, кубарем скатился с пушки.

– Ой, стрелять хотят! – закричал он.

В ту же минуту раздалось несколько выстрелов, и пули, просвистев в окошко, ударились в потолок башни. Но сразу же выстрелы оборвались, удары в ворота тоже. Зычный голос прокричал команду, и вслед за тем раздался дружный топот.

Аким схватил Захара за плечо.

– Послушали, стало быть. Бежим и мы – И он потащил Захара к лестнице.

А внизу все уже переменилось. У ворот пусто стало. Одни солдаты стояли кучкой всё там же. Капрал топтался на месте, поглядывая на ворота, за которыми все затихло. Что тут делать, он и подумать не мог.

Визг и крики неслись теперь со стороны рабочего поселка.

Аким с Захаром бросились туда.

Там хозяйничали башкирцы. Одни держали лошадей, а другие, должно быть, разбежались по избам. Слышен был бабий визг, возня. Из некоторых изб выскакивали башкирцы, скаля зубы и волоча за собой какие-то пожитки. Рабочие наскакивали на них, дрались, бабы с визгом и руганью цеплялись за свое добро.

Захар бросился было туда.

– Дяденька Аким, нас тоже пограбят! – крикнул он.

Но Аким махнул рукой и побежал дальше, к площади.

Первый раз за весь день сплошной белый покров, затянувший все небо, разорвался, выглянуло солнце, и сразу светло стало на огромной опустевшей площади.

Не успели Аким с Захаром перебежать мостик, как с другого конца завода, от плотины, на площадь проскакал новый отряд. Вот это так войско! Захар даже рот разинул. Впереди один скачет высоченный и саблей машет. Сабля так и сверкает на солнце! А за ним рядами казаки с ружьями, в высоких шапках. Ружья сверкают, сами веселые, смеются. Лошади статные. Вот бы на этакой поскакать! А у того, что впереди, под шапкой блестит что-то, не разглядеть что.

– Дяденька! – крикнул Захар Акиму. – Гляди, гляди, впереди, вон тот! Чего это у него блестит-то под шапкой? Рыла-то вовсе нет!

Но Аким не успел ответить. В одну минуту площадь снова ожила. Со всех сторон сбегались рабочие, башкирцы. Бродяга на деревяшке тоже ковылял навстречу полковнику. Два казака и башкирец волокли за ним кого-то в изорванном камзоле, с голой головой. Тащат его, а он и ногами не передвигает, точно мешок по земле волочится.

– Ой, дяденька! – крикнул Захар. – Кого ж это башкирец с казаками тащат?

– Не видишь? – ответил Аким. – Управитель наш.

– А волосья где ж? Выдрали, что ли?

– То не волосья. То у него надето было. Парик называется. Молчи ты. Слушай. Казак в сетке, закрывавшей все лицо до самого рта, махнул саблей и крикнул зычным голосом:

– Ребята! Петр Федорович, третий император, прислал меня на свой Воскресенский горный завод. Я полковник его, по прозвищу…

Вдруг грянуло несколько выстрелов. Один из казаков, скакавший в конец площади к мостику, упал с лошади.

– А! Так вы так – заревел казак в сетке. – Весь ваш завод разорю! Стреляй, ребята! Рабочие бросились врассыпную. Одни падали на землю, другие кричали:

– Не мы то! Мы радостью рады! Солдаты то стреляют!

Казаки помчались на выстрелы. С разных концов завода неслись башкирцы, натягивая луки.

Раздалось еще несколько выстрелов, и сразу все стихло.

Казаки, сгибаясь с седел, волокли за шиворот, за жидкие косички перепуганных, трясущихся солдат. Капрала, велевшего стрелять, пристрелили, остальные сами побросали ружья.

– Стрелять, сволочи! – закричал на них казак в сетке. – На меня, на государева полковника, руку подняли! Головы посрубаем!

Солдаты падали на колени.

– Помилосердствуй! – кричали они. – Приказано нам! Сглупу мы! Мы батюшке-царю!

– Ладно, – сказал полковник. – Заприте их покуда в амбар какой. А вы, работные люди, не бойтесь ничего.

Рабочие уже опять сбегались на площадь.

– Слушайте меня, я царский полковник, по прозванью Хлопуша. Батюшка-царь, третий император, волю вам прислал, коли вы ему верой и правдой служить будете.

– Будем служить!.. Только дай волю нам! До капли крови!.. Головами!. – кричали рабочие.

Они со всех сторон обступили всадника.

Вороной конь под ним горячился, перебирал передними ногами, попрашивая повод. Но Хлопуша крепко держал его жилистой, волосатой рукой.

Аким выскочил вперед.

– Мы за волю голову сложим! – крикнул он во весь голос.

Он хотел еще что-то сказать, но тут управитель рванулся из рук державших его башкирцев и крикнул Хлопуше:

– Слушай, ты! За меня хозяин большой выкуп даст. Вели отпустить меня. Я главный управитель… За меня ответите!

Хлопуша повернулся к толпе.

– Эй, ребята! – крикнул он. – Каков до вас был управитель? Хорошо платил? Жалел вас?

– Как волк овцу, – рассмеялся бродяга.

– Всех бы перепорол, кабы ты не пришел, – подхватил кто-то.

Из толпы кричали:

– Кнутобойца! Пес! К чорту на рoгa его!

– Чего на него глядеть! Голову с плеч и вся недолга!

– Тихо вы! Сам знаю, чего делать – отозвался Хлопуша. Он на минуту задумался, оглядывая жалкую, ободранную фигуру управителя.

– Ну, а ты чего скажешь? – спросил он управителя с усмешкой. – Будешь служить верой-правдой батюшке-царю Петру Федоровичу, коли на заводе тебя оставлю?

– Петр Федорович помер, – пробормотал управитель негромко. Но на притихшей площади все его услышали. – Царица у нас…

– А Ты вот как заговорил! – бешено гаркнул Хлопуша, не давая ему докончить. – Рубите ему голову, коли так, царицыному наймиту! То же и царице твоей будет!

Двое казаков быстро спешились, отволокли немного управителя и бросили его на землю. Один держал ему руки, другой вытаскивал саблю. Но в эту минуту из-за его спины выскочил башкирец, махавший кривой саблей, и в один миг отсек голову управителю.

– Ловко! – крикнул Хлопуша. – Другой раз не копайся, – сказал он со смехом опешившему казаку.

Кучка рабочих уже волокла к Хлопуше Ковригина.

Окровавленные повязки мотались вокруг его головы. Рыжие волосы торчали дыбом. Он изо всех сил отбивался и хрипло орал.

Рабочие еле отыскали его под обломками помоста. Он сидел там на корточках, весь дрожа, замотавшись с головой в сукно.

– Самый злодей! – кричали рабочие Хлопуше. – Весь завод перепороть сулился! Двоих живьем сжег вчерашний день! За него нынче и драли!

– Вздернуть его, коли так! – решил Хлопуша.

– Не уйдешь, пес! – кричали рабочие. – Бей его, ребята! Вали!

Его вмиг повалили на землю и с остервенением набросились на него, мешая друг другу. Всякому хотелось самому пнуть его ногой, рвануть за волосы, плюнуть в лицо. Один рабочий подобрал валявшееся на земле ружье и тыкал в лежащего штыком… Визг Ковригина заглушался яростными криками освирепевшей толпы; наконец он совсем затих, и рабочие стали расступаться. На земле валялась куча окровавленных лохмотьев.

Из какого-то амбара двое рабочих тащили неистово кричавшего Власова.

– Смилуйтесь! Не своей я волей! – вопил он. Белесые глазки его налились кровью, торчащие уши горели. – Помилосердствуйте! Я батюшке-царю верой-правдой! Братцы! Разве я кого?

– И то, – послышалось в толпе. – Не самый злодей. Не всё в рыло.

– Не в рыло, так по уху! – кричали другие. – Одна масть!

– Приказчик, что ли? – спросил Хлопуша.

– Приказчик! Младший!

– Я царю-батюшке!.. – закричал опять Власов.

– Ладно, – сказал Хлопуша. – Под караулом пока держите. Разберем. Батюшка наш по правде велит судить. Зря головы рубить не приказывает.

Двое рабочих, приведших Власова, потащили его обратно. Но навстречу им попался башкирец, только что отсекший голову управителю. С кривой сабли еще капала кровь. Он прокричал что-то гортанным голосом. Рабочие не поняв его, кивнули головами. Он быстро выхватил у них из рук Власова, швырнул его на землю и раньше чем они успели сообразить, что он делает, он оскалив зубы, взмахнул саблей, отсек ему голову и побежал дальше, размахивая окровавленной саблей.

Рабочие со страхом взглянули друг на друга и покосились на Хлопушу.

Но он не смотрел в их сторону.

На площадь с визгом и ревом выскочили несколько баб и окружили Хлопушу.

– Батюшка! – захлебываясь вопила одна. – Век копила! … Сундук цельный! Девке приданое! Стянули, черти!

– Не вели своим косоглазым грабить! – подхватила другая.

Сладу с ими нет! – кричали бабы. – Откупиться хотели – так нет! Всё тащут! Прибежавшие следом за бабами рабочие пытались унять их, испуганно взглядывая на Хлопушу.

Но тот махнул рукой.

– Тихо! – крикнул он. – Кто там озорует? Воскресенский завод не велено трогать. Работать будет. Илья! – крикнул он кудрявому казаку. – Возьми наших десяток. Очисти поселок. Сюда гони башкирцев. Скажи – вешать буду, кто грабить станет.

Илья махнул нескольким казакам и поскакал к рабочему поселку. Бабы бегом бросились за ними.

Народу на площади все прибывало. Из крепостной деревни, где жили земляки Захара, тоже прибежали мужики, бабы, ребята. Казаки пригнали из рабочего поселка башкир. Бабы и ребята, побросав опустошенные избы и раскиданные по улице пожитки, тоже выбежали на площадь. Всем не терпелось узнать, что теперь будут делать казаки.

– Тихо вы! – крикнул Хлопуша, перекрывая говор и крик тысячной толпы. – Говорить буду!

Он соскочил с лошади.

Громадный, плечистый, он откинул назад голову и пошел прямо к конторе. Все перед ним расступились. Сетку он все-таки не снял. Ниже сетки видно было только, как разевается рот и сверкают белые зубы.

Только что он подошел к конторе и стал всходить на крыльцо, как навстречу ему отворилась дверь и вышел Беспалов с караваем хлеба и солонкой сверху. Расправив на груди широкую бороду, он в пояс поклонился Хлопуше, протянул ему хлеб-соль и, поворачиваясь к нему гладкой стороной лица, заговорил тонким и ласковым голосом:

– Просим милости на наш завод.

– Ты кто такой? – спросил Хлопуша. – Хозяин, что ли?

– Приказчик! Старший приказчик! Разноглазый! – закричали из толпы.

– Так. Приказчиком я здесь, – перебил Беспалов, униженно кланяясь. Хлопуша махнул на толпу, чтоб дала говорить. – Только от меня, – продолжал Беспалов, – работным людям обиды не было. Пусть кто скажет, бил ли я кого, ругался ли. Хозяйскую волю сполнял, правда. Дело блюл. За порядком, конечно. А чтобы в рыло или в зубы – того не было…

Хлопуша повернул голову к толпе.

– Лиса, ведомо! – раздались крики. – Хозяйский угодник! Одно слово – разноглазый! Туда ж его! Чего на него глядеть! Вели голову рубить!

Беспалов поворачивался во все стороны. Он злобно оглядывался на рабочих и сейчас же прижимал руки к груди и умильно взглядывал ясным глазом на Хлопушу.

– Дьявол он! Руби голову! Всех их туда же! – не унимались крики.

Вдруг Хлопуша махнул рукой и крикнул:

– Тихо! Вам бы всех порубить! Сказано работать будет ваш завод. Кто ж делом править станет? Думаете, гулять будете? Как же! Работать надо. На царя-батюшку, на Петра Федоровича ноне работать будете. Императора Петра ІІІ завод ваш теперь.

Рабочие сразу замолчали, переглядываясь.

Беспалов сейчас же подхватил:

– Мы для батюшки-государя радостью рады. Давно прослышали… Ждали…

– То-то и солдат припасли, пушки тоже, – усмехнулся Хлопуша.

В толпе послышался смех и возгласы: «Врет он все! Поркой-то он же с управителем командовал!»

Но Хлопуша опять махнул.

– Хозяйская то воля, – быстро заговорил Беспалов, не глядя на рабочих и униженно кланяясь Хлопуше. – Управитель, тот, правда, всё одно что хозяин, – прибавил он, взглянув на безголовый труп, валявшийся неподалеку. – А мы что ж – люди подневольные. Что прикажут, то и делаем.

– Ну, ладно. Будешь верой-правдой служить, оружие государю справлять, и тебя батюшка-царь пожалует… – сказал Хлопуша.

Беспалов облегченно перевел дух.

– А нет, – продолжал Хлопуша, – на себя пеняй. Видел, что с ослушниками царевыми… У нас расправа коротка… Покуда будешь ты за управителя.

В задних рядах заворчали, но никто не решился громко крикнуть.

Беспалов низко поклонился и хотел что-то сказать, но Хлопуша нетерпеливо мотнул головой, поднял руку и заговорил так зычно, что услышали в самых дальних концах площади.

– Слухайте, что я вам сказывать буду!

Толпа затихла.

– Про государя-батюшку слыхали?

– Слыхали – раздались голоса.

– Где нам знать? – перебивали другие.

– Тихо! – крикнул он. – Милостивый господь возвращает ноне родительский престол Петру Федоровичу. Бояре его свели за то, что он крестьянам волю дать хотел. Катеринку посадили. Одиннадцать годов государь-батюшка странствовал, а ноне объявился. И вновь крестьянам и работным людям волю дает.

Толпа задвигалась.

– Слава Христе! Храни его господь! – раздались выкрики. – Дождались! Воля, стало быть!

Многие снимали шапки и крестились.

– Слухайте! – крикнул Хлопуша. – Многие к государю приклонились: казаки, башкирцы, заводы тоже – Авзянский, Каноникольский! Сказывайте: ваш как завод? Будете государю верой-правдой служить?

– Хотим под государя! Верой-правдой! Головами! Присягу примем! – раздались дружные крики. – К присяге веди!

– Попа разыщите, – сказал Хлопуша, – а я вам покуда указ батюшки нашего государя Петра Федоровича прочту. Да нет. Из ваших пущай кто прочтет. Грамотные-то есть у вас?

Все молчали и переглядывались. Грамотных не находилось.

– Дядя Аким! – крикнул вдруг Захар на весь затихший двор.

И сразу несколько голосов подхватило:

– Верно! Правильно! Аким! Грамотный он! Аким, выходи!

– Ну, ну, выходи, коли грамотный! – крикнул Хлопуша.

Захар изо всех сил прочищал Акиму дорогу к крыльцу и локтями и рогульками. Рабочие расступались, с удивлением оглядываясь на Акима. Он был совсем не такой, как всегда. Глаза сразу больше стали, хотя он будто никого и не видел. И не сутулился вовсе, точно ростом выше стал.

Хлопуша подал ему лист и велел взойти на крыльцо.

Аким перекрестился, взял лист обеими руками и поднял вверх. Лист дрожал у него будто на сильном ветру.

Первые слова он произнес совсем тихо.

Его сейчас же прервали:

– Не слыхать! Громче!

– Сами не горланьте, черти! – звонко крикнул Захар. Разве вас перекричишь, дьяволы!

– Ишь, бойкий мальчонка! – сказал со смехом кудрявый Илья, стоявший рядом с Хлопушей. – А ты чего ж это в ожерелке? Али кусаешься?

Захар сердито отвернулся.

– Тихо вы там! – крикнул Хлопуша. – А ты шибче читай, обернулся он к Акиму.

На площади затихло.

Аким оглядел толпу и начал опять вдруг окрепшим голосом, так вразумительно, точно он сам писал этот указ:

– «Самодержавного императора Петра Федоровича всероссийского».

Он приостановился и еще раз обвел толпу взглядом.

«Сей мой имянной указ в Воскресенский завод и всему миру мое имянное повеление».

– Нам, стало быть! – крикнул кто-то.

– «Как деды и отцы ваши служили предкам моим, так и вы послужите мне, вашему государю, верно и неизменно, до капли крови, и исполните мое повеление. Исправьте вы мне, великому государю, два мартила и с бонбами и скорым поспешением мне представьте…»

– Стой! – прервал Хлопуша. – Это про два мартила на другой завод писано. Ваш завод большой, вы и больше представить можете. Готовые-то есть у вас? А? – обратился он к Беспалову.

– Как не быть, – торопливо ответил Беспалов. – Все предоставим государю-батюшке. Три мортиры есть…

– Две порченые, не годящие! – крикнул из толпы чей-то голос.

Беспалов повернул голову и сердито посмотрел в сторону говорившего. Но сейчас же повернулся гладкой стороной лица к Хлопуше и спокойно проговорил:

– Верно сказывает мастер. И сам я объяснить хотел. Две мортиры не исправны. А только для батюшки-царя мы их в исправность привести можем. Да гаубицы две из работы вышли.

– Ну ладно, – сказал Хлопуша. – Которые исправлены, с собой заберем, а иные тотчас исправить надобно. Батюшке-царю оружье требуется. Коли усердно работать станете, государь вас пожалует. Читай дальше указ.

– «И за то будете жалованы, – начал опять Аким, крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, и денежным жалованьем, и хлебом, и провиантом, и свинцом, и порохом, и вечною вольностью».

При последних словах он сильно повысил голос.

В ответ со всех концов закричали:

– Вольные! Слава господу! Дожили! Спаси господи царя-батюшку!

Крики еще усилились, сливаясь в радостный гул.

– Да тише вы, оглашенные! – заорал, наконец, Хлопуша. – Указ батюшки-царя не дослушали. Читай!

Во дворе немного стихло. Аким, еще повысив голос, начал читать торопясь, как что-то лишнее, о чем не стоит и говорить:

«А ежели вы моему указу противитца будете, то в скорости восчувствовати на себе праведный мой гнев. Власти всевышнего создателя и гнева моего избегнуть не можете. Никто вас от сильныя нашея руки защищать не может.

Великий государь Петр Третий всероссийский»! – опять громко выкрикнул Аким.

– Слышали? – крикнул Хлопуша. – Будете государю служить?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.