Баннен Меган
Похоронные дела Харта и Мёрси

© 2022 by Megan Bannen

© Куралесина И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Майку:

мы прожили хорошую жизнь, дорогой

Глава первая

Отвозить трупы в «Бердсолл и сын» – каждый раз то еще удовольствие, но этим утром Невеста Удачи благоволила Харту Ральстону.

Привычно пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, он вошел в контору. Стены украшали золоченые рамы с броскими картинами, на которых красовались боги смерти: Соленое Море, Привратник и Дедушка Кость. У кофейного столика из ореха стояли два кресла с зеленой бархатной обивкой, и их причудливая форма несколько оживляла комнату. На отполированной до блеска стойке хранились винтажные жестянки из-под кофе, в которых обитали ручки и леденцы. Эта контора была не чета солидным мрачным холлам в приличных местах типа погребального бюро Каннингема. Здесь царил пугающий уют похоронщика, который распахивал объятия навстречу чужим смертям.

Еще здесь, к счастью, никого не было, если не считать пса, который развалился в кресле. Он так яростно чесался, что не заметил, как в двери вошел его любимый танрийский маршал. Харт с удовольствием смотрел, как задняя лапа дворняги поднимает целое облако собачьей шерсти и жесткие волоски танцуют в солнечных лучах, а потом опускаются на бархатную обивку.

– Леонард, хороший мальчик, – похвалил Харт, прекрасно зная, что Мёрси Бердсолл не разрешает собаке валяться на креслах.

Леонард вскинулся при звуке собственной клички и замахал обрубком хвоста. Спрыгнул с кресла и бросился к Харту, который с той же радостью принялся его трепать.

Леонард был тот еще уродец: наполовину боксер, на другую же половину – боги знает что, какой-то весь пятнистый, с выпученными глазами в прожилках вен и с болтающимися брылями. В любом другом случае такого пса любила бы только хозяйка, но именно из-за него Харт продолжал завозить трупы именно сюда, в самое свое нелюбимое похоронное бюро на все приграничные городки в округе, сиротливо льнувшие к подолу Западной базы танрийских маршалов. Хорошенько потискав пса и покидав ему теннисный мячик, который Леонард выудил из-под кресла, Харт достал из кармана жилета часы, увидел, что время уже далеко за полдень, и заставил себя вернуться к делу.

Сняв шляпу, он пригладил рукой давно не стриженные светлые волосы. Не то чтобы его сильно волновал внешний вид. Уж точно не в «Бердсолл и сын». Вообще-то, будь он верующим, он бы взмолился Матери Горестей о пощаде. Но он был не такой человек, и даже не совсем человек, так что религию оставил псу.

– Помолись за меня, Леонард, – попросил он и позвонил в звонок на стойке.

– Пап, займешься? – раздался голос Мёрси откуда-то из нутра «Бердсолл и сын»: достаточно громко, чтобы отец услышал, но не так, чтобы вопль резал уши.

Харт подождал.

И еще подождал.

– Да блин, – буркнул он и позвонил еще разок.

На этот раз Мёрси завопила, отбросив деликатность:

– Пап! Звонок!

Но ответом была тишина, а Харт все стоял у стойки, с каждой секундой теряя терпение. Он покачал головой и спросил у пса:

– Сраное Соленое Море, как твоя хозяйка вообще держится на плаву?

Леонард вновь замахал хвостом, Харт нагнулся, чтобы почесать его, и тот влюбленно хрюкнул в ответ.

– Простите, пожалуйста. – Мёрси, отдуваясь, влетела в контору и заняла место за стойкой. – Добро пожаловать в «Бердсолл и сын». Чем могу помочь?

Харт выпрямился – он поднимался все выше и выше, возвышаясь над Мёрси и надеясь, что дух ее падает все ниже и ниже.

– А, это ты, – проронила она, и слова упали свинцовыми грузиками, столько в них слышалось энтузиазма. Харт запретил себе скрипеть зубами, перемалывая их в мелкую пыль.

– Обычно говорят «привет».

– Привет, Нахальстон, – вздохнула она.

– Привет, Трупсолл, – он натянуто, ядовито улыбнулся, разглядывая ее непривычно встрепанный вид. Что бы он там о ней ни думал, она всегда была одета с иголочки, яркие платья отлично сидели на пышной фигуре, а столь же яркая помада идеально смотрелась на пухлых губах. Но сегодня на ней был комбинезон, смуглая кожа блестела от пота, а очки в красной роговой оправе сползли на кончик носа. Пара темных прядей выбилась из-под шарфа с цветочным рисунком, будто она на полной скорости высунула голову из окна, руля по водостраде.

– Гляжу, еще не помер, – равнодушно произнесла она.

– Не помер. Из штанов не выпрыгни от радости.

Леонард, который как раз выпрыгивал от радости из шкуры, подскочил и облапил Харта за живот, и Харт, не удержавшись, потискал его сладкие брыли. Какая жалость, что такая чудесная собака принадлежит худшим похоронщикам на всей границе.

– Ты собаку пришел потискать или в самом деле труп привез?

Прозвучало так уничижительно, что Харта пробрало холодом, но он не поддался этому чувству. Поднял руки, будто Мёрси целилась ему в голову из мини-арбалета, и с деланой невинностью возвестил:

– На чашечку чая заглянул. Я не вовремя?

Леонард, вне себя от восторга, подскочил еще выше и саданул Харта по ребрам.

– Леонард, сидеть!

Мёрси схватила пса за ошейник и уволокла наверх, в свою квартиру. Харт слышал, как он скребется в дверь и жалобно скулит. Чудовищная жестокость – лишать и Харта, и собаку общества друг друга. Типично для Мёрси.

– На чем мы остановились? – спросила она, вернувшись, и уперла кулаки в бока, отчего верх комбинезона натянулся на груди. Джинсовый квадратик будто вопил: «Эй, взгляни-ка! Гребаная красотища!» Несправедливо, что у Мёрси такие восхитительные сиськи.

– Труп привез, надо думать?

– Ага. Без ключа.

– Еще один? Третий неопознанный за неделю.

– Больше трупов – больше денег. Я думал, ты будешь скакать от радости.

– Не собираюсь удостаивать это заявление ответом. Иди на причал. Ты же в курсе, что там тоже есть звонок?

– Предпочитаю официально записаться в конторе.

– Кто бы сомневался. – Она закатила глаза, и Харту захотелось, чтобы они скатились с ее непростительно красивого лица.

– Тут что, никого больше нет? Отец не работает, что ли?

Сквозь тонкую стенку, отделяющую контору от кабинета, донесся знаменитый храп Роя Бердсолла – истинный дар Невесты Удачи. Харт ухмыльнулся, а Мёрси посмурнела от стыда.

– На причал, – повторила она сквозь зубы.

Все с той же ухмылкой Харт надел шляпу, неспешно вернулся к барже и сдал назад, к причалу.

– Уверена, что осилишь? – спросил он, открывая кузов баржи, – прекрасно знал, что такой вопрос она сочтет чудовищно покровительственным.

Словно бы в доказательство, что ничья помощь не требуется, а уж особенно – его, она сняла с креплений тачку, промчалась мимо него в багажный отсек и мастерски, с опытом пристегнула завернутое в парусину тело к тачке. К сожалению, это конкретное тело очень сильно текло даже сквозь ткань. Харт хранил его на льду, но жидкие продукты гниения не замерзли целиком, и Мёрси кончила тем, что перепачкалась – руки целиком и перед комбинезона. Насладившись ужасом, который отпечатался у нее на лице, Харт бочком подошел к ней, надавил языком на щеку изнутри.

– Не хочу начинать «я же говорил», но…

Она покатила труп мимо, и ему пришлось выйти наружу, чтобы дать ей пройти.

– Нахальстон, не хочешь, чтобы тебе помогала я – так может, напарника уже найдешь?

Этот оскорбительный намек воспламенил и без того изрядно короткий фитиль его терпения в отношении Мёрси. Как будто он не смог бы найти себе напарника, если бы захотел! Он просто не хотел.

– Я тебя на помощь не звал, – парировал он. – И кстати, кто бы говорил.

Она остановила тележку и поставила на подножку носком кеда.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что-то не вижу я здесь помощников. – Он полез в черный жилет за документами, которые ей нужно будет заполнить, чтобы получить государственную выплату по похоронам неопознанных, и протянул ей. Он уже давненько понял: все дела надо завершать как можно быстрее и не проводить в ее присутствии ни единой лишней секунды.

Она вытерла ладонь о чистую ткань на заднице и выхватила у него бумаги. Не посоветовавшись с разумом, ладони Харта зазудели от любопытства, интересуясь, каковы на ощупь эти ее округлости. Мозг как раз пытался побороть непрошеную похоть, когда Мёрси подошла вплотную и поднялась на цыпочки. Обычно женщины не могли допрыгнуть до него без стремянки, но Мёрси была так высока, что стоило ей встать на носочки красных кед, и она могла бы его поцеловать. Большие карие глаза сверкали за стеклами очков, неожиданная близость казалась до странности интимной, а она выпалила ему в лицо следующие слова:

– Знаешь, что я думаю, Нахальстон?

Он сглотнул, справляясь с неловкостью, и смог спокойно ответить:

– Ну давай, расскажи, Трупсолл.

– Только жалкий неудачник без друзей может быть таким придурком.

На слове «придурок» она с чувством ткнула его в грудь грязным указательным пальцем, оставив на жилете бурое пятно, и он попятился к краю причала. Тогда она опустила ворота, не дав ему и слова сказать, и они захлопнулись между ними с гулким грохотом.

В повисшей тишине Харт замер, балансируя, на пороге. Пока он ловил равновесие, слова Мёрси медленно, вероломно просачивались под кожу и проникали в вены.

«Ни за что сюда не приеду, только если совсем не припрет», – в сотый раз поклялся он. «Бердсолл и сын» – не единственная контора, куда можно привезти найденные в Танрии неопознанные тела. Теперь он будет возить трупы без ключей к Каннингему. Но, обдумав это решение, он понял, что лжет сам себе. Каждый раз, когда ему доводилось убить в Танрии очередного неопознанного бродягу, он вез тело в погребальное бюро «Бердсолл и сын».

Ради собаки.

Потому что он жалкий неудачник без друзей.

Это он и сам знал, но у него опускались руки от того факта, что Мёрси тоже это поняла. Он сел в баржу и поехал на базу, сжимая руль так, что побелели костяшки, и костеря себя на все лады за то, что позволил Мёрси так с собой обращаться.

Мёрси с ее противным «А, это ты». Как будто в контору не Харт вошел, а помойная крыса шмыгнула.

Мёрси, которая каждое слово произносила, будто гвозди в него вколачивала.

Четыре года назад, когда они впервые встретились, она вошла в контору в ярко-желтом платье, будто солнечный лучик, что показался среди туч в пасмурный день. Большие карие глаза за стеклами очков встретились с его глазами и округлились, и он уже видел, какое слово появилось в ее голове, когда она поняла, какого цвета его радужки – бледные, бесцветно-серые, как утреннее небо, затянутое облаками.

«Полубог».

Теперь он гадал, что хуже: хорошенькая девушка, которая видела в нем всего лишь отпрыска божественного родителя, или язва Мёрси, которая знала его настоящего и ненавидела.

* * *

Он лелеял надежду пробраться обратно в сектор В-38 незамеченным, но эта надежда увяла, стоило только услышать голос капитана Магуайр, которая окликнула его, стоя в дверях Западной базы – она словно подкарауливала его за занавеской и только ждала, чтобы выскочить.

– Маршал Ральстон!

Его всего скукожило при звуках голоса Альмы, но он заставил себя расправить плечи, забрал с пассажирского сиденья рюкзак и с металлическим стуком захлопнул дверь.

– Привет, начальник.

– Где был?

– В Итернити. Снял бродягу в секторе В-тридцать восемь, а он оказался без ключа. Он уже изрядно разложился, так что я решил сразу его отвезти. Жалкое зрелище.

Альма скептически окинула его взглядом, отпивая из своей вечной кружки с горячим кофе, аквамариновые глаза полубога сверкали на широком темнокожем лице.

Харт поджал губы.

– Ты намекаешь, что это я жалкое зрелище?

– Какие тут намеки, это факт, твердый как камень.

– Да что ты.

– Ни с кем не общаешься. Вечно на работе. Да тебе даже шляпу некуда повесить! На пару ночей уезжаешь в гостиницу, а потом возвращаешься обратно. – Она ткнула большим пальцем на Мглу, бурлящее покрывало тумана, по которому и проходила граница Танрии за Западной базой. – Ты же просто поселился в этой жопе мира. Печально.

Харт пожал плечами.

– Там не так уж скверно.

– О чем я и говорю. Полагаю, ты отвез труп к Каннингему?

– Нет.

Она подняла брови – «А ну-ка, не ври мне» – и оперлась на капот его баржи, и Харт нахмурился, заметив, что кофе капнул на облупленную голубую краску. Там и без того хватало ржавчины, незачем было усугублять положение.

– Ральстон, ты пойми, мы зависим от погребальных бюро. Чтобы мы делали свою работу, они должны делать свою.

Прекрасно. Лекция от начальницы. Которая когда-то была его напарницей и подругой. А теперь звала его Ральстоном.

– Я понимаю.

– То есть ты в курсе, что Рой Бердсолл чуть не умер пару месяцев назад?

Харт переступил с ноги на ногу, и под подошвами сапог заскрежетал гравий парковки.

– Нет.

– Ну так он чуть не умер. Сердечный приступ или что-то в этом духе. Формально он занимается документами, но всем остальным в «Бердсолл и сын» теперь заведует Мёрси – делает лодки, готовит тела и все остальное.

– Ну и?.. – с раздражением спросил он, но тут вспомнил всклокоченную Мёрси с трупной гнилью по всему комбинезону, и внутри шевельнулась вина.

– Ну и если собираешься возить трупы к Бердсоллам, то делай Мёрси скидку и веди себя прилично. А если не можешь, то вали к Каннингемам. Ладно?

– Ага, ладно. Можно, я уже пойду? – Он водрузил на голову шляпу – четкий сигнал, что он собирается закончить беседу и вернуться к работе, но Альма подняла свободную ладонь.

– Погоди. Я хотела с тобой кое-что обсудить.

Харт заворчал. Он знал, что последует дальше.

– Ой, да не надо этого. Ты сменил троих напарников за четыре года и уже несколько месяцев работаешь в одиночку. Одному ездить слишком опасно. Для кого бы то ни было. – Она добавила эту последнюю фразу, будто речь шла о маршалах вообще, а не о нем конкретно, но Харт-то знал.

– Мне не нужен напарник.

Она озлобленно воззрилась на него, и на долю секунды проступила прежняя Альма, подруга, которая поддерживала его, когда погиб Билл, его наставник. Она мотнула головой, отпуская его.

– Вали. Но эта беседа не окончена.

Он сделал несколько шагов по направлению к стойлам, когда Альма окликнула его:

– Заходи на ужин как-нибудь, а? Диана скучает по тебе.

Он был почти уверен, что этот мирный договор – дело рук Дианы, и не сомневался, что Альме было столь же сложно передать это приглашение, как Харту – выслушать его.

– Ага, – ответил он и отправился к стойлам, но оба понимали, что в обозримом будущем он не появится на пороге дома Альмы и Дианы. Они с Альмой давно уже пришли к видимости перемирия, но старая обида витала в воздухе, будто призрак Билла навеки поселился между ними. Харт понятия не имел, что с этим делать, но скучать по подруге, стоя прямо перед ней, – это казалось мучительно нелепым. По Диане он скучал еще сильнее. С ней они теперь почти не виделись.

В стойлах после яркого солнца Бушонга царила темнота и благословенная прохлада. Он подошел посмотреть, кого можно взять. Знал, что в такое время выбор будет невелик, но не представлял, насколько он скуден. Такой юный мерин, что Харт не сомневался: при виде первого же бродяги он умчится вдаль; ветхая кобыла, которую он уже брал пару раз и решил, что она слишком уж медленно тащится; и Солелиз.

Солелиз был из тех эквимаров, которые рвутся к воде, стоит только отвернуться, и он прочно, яростно сопротивлялся любым попыткам поездить на нем. Иные маршалы любили его за резвость; Харт ненавидел эту тварь, но из трех вариантов Солелиз оказался, как ни печально, лучшим.

– Чудесно, – пожаловался ему Харт.

Солелиз фыркнул, тряхнул похожей на ламинарию гривой и сунул морду в свою поилку, пуская сердитые пузыри, будто сообщая: «Это взаимно, мудак».

На Харта вдруг навалилась всеобъемлющая печаль. Одно дело – недолюбливать эквимара, и совсем другое – когда эквимар тоже тебя ненавидит. И если уж честно, а кто вообще любил Харта? Язвительная насмешка Мёрси, которая не давала ему покоя всю дорогу из Итернити, снова пришла на ум.

«Только жалкий неудачник без друзей может быть таким придурком».

Она была права. Только жалкий неудачник без друзей будет раз за разом встречаться с заклятой соперницей, только чтобы пять минуточек поиграть с ее собакой.

«Может, пора уже смириться и завести другую собаку», – подумал он, но в ту же секунду понял, что Грэйси не заменить. А значит, остается только время от времени заглядывать к Леонарду.

Харт понимал, что пора уже отправляться на место, но все сидел, прислонившись к перегородке стойла и укутавшись в тени. Рука будто по собственной воле – назовем это древней мышечной памятью – нырнула в рюкзак и вытащила старый блокнот и ручку.

Когда он только примкнул к танрийским маршалам после смерти матери, он писал ей письма и опускал в ящики нимкилимов каждый раз, когда они с его наставником, Биллом, возвращались на базу или в город. Потом, после гибели Билла, Харт и ему писал, и эти письма в основном были полны раскаяния. Но вот уже несколько лет он не писал никому, потому что, в конце-то концов, вряд ли они смогли бы ответить. А он именно этого ведь и хотел. Чтобы кто-нибудь ответил – кто угодно.

«Жалкое зрелище», – кажется, говорил ему чистый лист, уложенный на колени. Харт щелкнул ручкой и написал: «Дорогой», а потом добавил: «друг».

Он понятия не имел, сколько времени прошло, прежде чем он вырвал страничку, сложил ее вчетверо и поднялся на ноги, распрямляя затекшие колени. В ноющей груди ощущалось такое же облегчение: он будто ухитрился излить на бумагу некоторую часть одиночества, которое носил в сердце. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто его не видит, он пересек двор, подошел к ящику нимкилимов, установленному на базе, и бросил лист бумаги внутрь, хотя понимал: письмо без адреса никому не доставят.

Глава вторая

Мёрси запустила пятую койку и проследила за тем, как тело вчерашнего бедолаги, которого привез Харт Ральстон, поднимается из колодца, где всю ночь пролежало при стабильных тринадцати градусах. Мужчина был не слишком крупный, но и не чахлый, так что переваливать его на тележку проще вдвоем.

– Зедди? Ты там? – с надеждой окликнула Мёрси, но сверху ответил лишь папа, и энтузиазм в его голосе ей не понравился:

– Он еще не пришел. Помочь с чем-нибудь, кексик?

– Нет. Не-а. Все нормально. Я хотела показать Зедди эту хитрую штуку с веревкой у пятой койки.

Строго говоря, это была не ложь, просто она не хотела, чтобы папа занимался физическим трудом любого рода – например, помогал ей перетаскивать тело. Да и от лестниц ему бы лучше теперь держаться подальше. Колени у него страшно хрустели при каждом шаге. После сердечного приступа полгода назад врачи сказали, что пора на пенсию, ну или хотя бы бросить тяжелый физический труд, и поэтому он теперь наверху занимался бумажной волокитой вместо Мёрси, а она работала внизу в качестве временного заместителя и дожидалась, пока Зедди заменит ее, что теоретически было запланировано на это утро. Только он пока не явился.

Злясь на брата, который опоздал в первый же рабочий день в качестве полноправного хозяина «Бердсолл и сын», Мёрси самостоятельно перевалила останки бездомного, самостоятельно подкатила тележку к подъемнику, самостоятельно добавила несколько кило веса для баланса и самостоятельно вытянула веревку – правая, левая, правая, левая, – пока не почувствовала, как подъемник ударился в стопор наверху. Ей нравилось ощущать работу мышц – поднимать и нести, тянуть и толкать, будто именно ради этой работы Три Матери сделали ее крупнее любой женщины на острове Бушонг, а еще выше большей части мужчин.

Конечно, имелся тут один, который возвышался и над ней – полубог. Жаль, что божественное происхождение Харта Ральстона шло в комплекте с полной ложкой спеси, которая чувствовалась в том, как он склонял голову и упирал руки в бедра, привлекая внимание к тому, какие они стройные, и в том, как оружейный ремень с рапирой спускался с них – так горячо, что зубы ломило. Мёрси выводило из себя, что она столько лет терпела этого невыносимого маршала, и все равно некий базовый инстинкт в ней признавал: он выглядит весьма аппетитно.

Она привязала веревку и, насвистывая, отправилась наверх, а резиновые подошвы красных кед приятно стучали по ступеням. Она решила, что раз уж Зедди еще не явился, пришло самое время поднять вопрос тающего списка обязанностей отца. Она заглянула в кабинет, где тот сидел на ее прежнем месте, почему-то подняв очки на лоб.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но я на прошлой неделе говорила, что у нас кончается кедр и лиственница, а теперь еще и соль. И урны.

– Заполню заказы сегодня же, как только сведу всю бухгалтерию. Честно.

– Совсем уже кончается! И можно еще ключей заказать. В последнее время привезли много неопознанных тел. Хочешь, напишу список?

– Я, может, и старый, но не настолько. Я запомню.

– А то я и написать могу, смотри.

Он улыбнулся ей, покачал головой.

– Ты иногда так похожа на мать.

Мёрси знала, что из уст отца это высочайшая похвала. Она поцеловала его почти совсем седые кудри и принялась загибать пальцы, повторяя список дел.

– Кедр. Лиственница. Соль. Урны. И еще ключей не забудь заказать.

Папа отсалютовал ей, но этот жест как-то не успокаивал.

С этим Мёрси ушла из кабинета. Хотела было направиться в лодочную мастерскую, но услышала знакомый стук в дверь – когти Горацио щелкали по дереву.

– Я открою! – крикнула она отцу и пошла в контору, чтобы впустить нимкилима. Филин стоял на придверном коврике, как и обычно по утрам, шесть дней в неделю; поверх белых перьев он нарядился в изумрудный жилет на редкость щеголеватого вида и шелковые брюки – такой наряд выглядел не к месту в пыльных приграничных городках вроде Итернити.

– А, мисс Бердсолл, доброе утро, – ухнул Горацио таким тоном, который подразумевал: «Когда-то я был посланником Старых Богов, а ты все равно заставила меня ждать на безвкусном коврике». Но такое винтажное высокомерие казалось Мёрси даже милым, так что она, как обычно, широко улыбнулась ему, и он, как всегда, отмерил внутрь три шага своими голыми птичьими лапами. Достал из мягкой кожаной почтальонской сумки – выбранной с большим вкусом – тонкую стопку писем и вручил ее Мёрси.

– Должен признать, мне нравится современный стиль, на который вы перешли. Ни разу не видел, чтобы кому-нибудь шел комбинезон, однако вам идет.

Мёрси просияла. Комплимент от Горацио, даже такой снисходительный, – это повод для праздника. Коллекция ее любимых платьев собирала пыль в шкафу в спальне вот уже полгода, но она выяснила, что комбинезоны тоже способны выглядеть модно, а не только удобно.

– Спасибо, – ответила она, поправляя шарф с цветочным узором, которым повязывала волосы, забрала со стойки извещения о смерти, накопившиеся за день, и отдала их филину. Потом выудила из чашки за стойкой монетку и тоже вручила ему. Горацио принюхался к серебряной монете, держа ее перьями крыла, и собрался распрощаться, когда Мёрси взяла из стопки сложенный лист бумаги.

– Горацио, тут какая-то ошибка. На этом письме не написано «Бердсолл и сын».

– Ошибка? Едва ли. – Горацио потянул за цепочку на шее, и из-под жилета показались очки. Кончиками перьев одного крыла он нацепил их на клюв, а другим потянулся за бумагой. Рассмотрел пустую четвертинку листа так, будто на ней что-то было написано. И снова вернул ей письмо. –  Как я и говорил, это вам.

Мёрси взяла записку и озадаченно посмотрела на нее.

– Но… адреса нет.

– Есть.

– Где?

Горацио небрежно махнул крылом на бумажку в ее руке.

– Все равно не вижу.

– То, что люди не способны разглядеть адрес, еще не значит, что его там нет, моя дорогая. Следует уточнить, что это послание не адресовано «Бердсоллу и сыну». Оно написано вам лично.

– Мне? – По спине пробежали мурашки. Не по делу ей писала только сестра, Лилиан, которая порой ухитрялась находить на редкость сомнительные открытки. – От кого?

– Боже, да откуда же мне знать?

– Ну а откуда вы знаете, что оно мне?

Горацио смешливо ухнул.

– Дорогуша, я только адреса читать способен. Знаете, вся эта утомительная чепуха про защиту личных данных. А я вам скажу, это большое упущение, потому что я бы много писем желал прочесть перед доставкой. У вас еще остались вопросы?

– Я…

– Замечательно. Бывайте!

– До свидания, – машинально откликнулась Мёрси. Перевернула табличку на входной двери на «Открыто» и озадаченно уставилась на бумажку в руке. Услышала, как за спиной скрипнула несмазанная дверь кухоньки и обернулась как раз вовремя, чтобы узреть, как папа пытается улизнуть в кабинет с кружкой горячего кофе.

– Нет! Фу! – велела Мёрси, обвинительно наставив на него палец.

Папа надулся, как большой младенец:

– Ну, кексик…

– Ты знаешь, что сказала доктор Голдамес!

Он сдался и пошел обратно на кухню выливать кофе, а Мёрси развернула письмо и начала читать.

Дорогой друг,

Подозреваю, что пишу в пустоту. Но если ты все-таки реален, если ты есть где-то на свете, то, наверное, это письмо для тебя.

Мне тут недавно сообщили, что я мудак, и сообщил не кто-нибудь, а эквимар, и пока ты не вступился за меня, позволь заверить, что это правда. Я мудак. Не знаю уж, когда и почему я им стал, вряд ли я таким родился, но что есть, то есть. Должен признаться: есть один человек, который будит во мне совершенного, полного мудака, и хотел бы я знать, что с этим делать.

А у тебя в жизни есть какой-нибудь такой персонаж, из-за которого ты срываешься, и сколько ни обещай себе быть выше этого, а все равно каждый раз даешь ему довести себя до белого каления? Надеюсь, что нет – тебе же лучше, но если он есть, то прими мои соболезнования.

Я пытался разобраться, почему этот человек так меня раздражает, и пришел к следующему выводу. Обычно я живу себе потихоньку, понимаешь? Вкалываю себе от подъема до отбоя. Но стоит мне оказаться рядом с этим человеком – с человеком, который лучше всех знает, куда ткнуть, – как сильнее ощущается та несомненная правда, которая всегда рядом – крадется, витает надо мной, поджидает за каждым углом.

Одиночество.

Ну вот я и сказал. Формально я написал, но на бумаге выглядит даже реальнее.

Я одинок. А эта девушка, которой я определенно не нравлюсь, напоминает о том, что я вообще-то мало кому нравлюсь. И обстоятельства таковы, что я не представляю, как решить эту проблему.

Может, поэтому я постоянно лезу к ней. Может, я нахожу извращенное утешение в том, что кто-то испытывает ко мне хоть какие-то чувства, пусть даже их лучше всего выражает слово «ненависть».

Мрачное выходит письмо. Извини. Но, если уж на то пошло, мне полегчало, когда я написал все это, будто переложил для разнообразия тяжесть своего одиночества с души на лист бумаги. Спасибо, друг. Надеюсь, мои слова тебя не обременили.

Или ты тоже одинок?

От чистого сердца,

Друг.

Мёрси уставилась на эти необъяснимые излияния, написанные человеком не менее реальным и вещественным, чем бумага, которую она сейчас держала, но еще таким же хрупким и непрочным. Кто послал это письмо? И почему Горацио настаивал, что оно адресовано ей, если автор определенно не знал, кто она такая?

Открылась входная дверь, и Мёрси, сложив письмо, убрала его в карман комбинезона, подняла взгляд и увидела, как в контору вразвалочку входит ее брат Зедди, бесстыдно расфранченный, выряженный в зеленую рубашку и обтягивающие розовые штаны, с идеально взъерошенными золотыми кудрями – просто картина блистательных двадцати лет. В одной руке он держал промасленный пакет, а другой совал в рот полпончика с глазурью. Он был высок, как и Мёрси, но в отличие от нее, пошел в маму тонкой фигурой и способностью пожирать что угодно без малейшей угрозы для нее.

– Почему опоздал? – спросила его Мёрси.

– Потому что пончики. – Он вручил ей пакет, и она приоткрыла его, вдыхая жареное совершенство. Злиться на человека, который принес ей пончики, оказалось трудно.

– Не поспоришь, но надо спрятать их подальше от папы.

Будто почуяв, отец выглянул из кухоньки уже без кофе и просиял, увидев в конторе сына.

– А вот и выпускник!

– Это я! – Зедди бодро улыбнулся, пока Мёрси прятала за спиной пакет с пончиками, но улыбка – натянутая, какая-то вымученная – посеяла зернышко беспокойства в душе Мёрси. Но она не дала ему укорениться, решив, что просто надумывает.

– Итак, чем займемся в твой первый день в качестве погребальных дел мастера? – спросил папа, хлопая крупными ладонями и потирая их с веселым предвкушением.

– Зедди обмоет, просолит и завернет того господина, которого вчера привез маршал Ральстон, а ты тихо посидишь за столом и сведешь книги, повинуясь указаниям врача.

– Ой, может, начнем с лодок? – спросил Зедди.

– Этот без ключа, так что ничего сложного.

– Ладно, – нервно хохотнул Зедди. Мёрси отнесла это на счет нервозности новичка.

– Ну, занимайтесь. – Отец нежно погладил дочь по подбородку и ушел в кабинет.

Спровадив его, Мёрси решила, что неплохо было бы сперва заглянуть в кухоньку и слопать пончик, прежде чем идти в мастерскую.

– Откуда берутся тела без ключей? – пару минут спустя спросил ее Зедди со ртом, набитым полупережеванным жареным тестом. – Чтобы войти в Танрию, нужен же ключ-удостоверение.

– По закону – да, но куча браконьеров пробирается туда за птицами, редкими растениями и всяким таким. Для добычи из Танрии есть целый черный рынок.

Мёрси уже доела пончик и была готова приступить к работе, но Зедди вытащил из пакета еще один и откусил от него.

– А как понять, что делать с телом, куда его отправлять?

– Никак. Можно только просолить останки, прочитать нужные слова и отвезти на кладбище.

– Боги! Неудивительно, что у нас ни гроша за душой, – буркнул Зедди и откусил еще.

Мёрси вспылила:

– Эти люди заслуживают так же достойно отправиться в последний путь, как и все остальные. В «Бердсолл и сын» так заведено.

– Но как ты останешься на плаву, если работаешь задаром?

– Не я, а мы, – поправила она, а он сунул в рот последний кусочек пончика. – И не задаром. Четыре года назад, когда ввели новый закон о танрийских удостоверениях, я подала заявку на выплату по похоронам неопознанных. Рядом с Западной базой мы – единственное место, куда можно привезти тело без ключа, если не считать Каннингема, и мы получаем выплату каждый раз, когда маршал привозит к нам неопознанные останки. Сначала это не приносило много денег, но сейчас в Танрию лезет все больше и больше народа, так что выплаты за неопознанных стали существенной статьей дохода.

– Очень приятно, – совершенно равнодушно произнес Зедди, и это огорчило Мёрси. Она гордилась тем, что догадалась вовремя подать заявку четыре года назад.

– Ну, у тебя еще будет время разобраться в доходах и расходах, да и вообще, эта часть работы в основном лежит на мне. – Она отодвинула свою задетую гордость и похлопала его по руке. – Готов обмывать, солить и заворачивать?

Зедди кисло посмотрел на масляный пакет из-под пончиков.

– Может, сперва переварить?

Мёрси рассмеялась его шутке – он же шутил? – и повела его в мастерскую, но к моменту, когда они надели защитные очки, перчатки и резиновые фартуки, смуглая кожа брата приобрела нездоровую бледность. Мёрси чуть не предложила самостоятельно выгрузить тело из подъемника, но не стала. Их контора называлась «Бердсолл и сын», и этот самый сын наконец-то вернулся, чтобы продолжить начатое отцом. Хватит уже его опекать, пусть запачкает руки.

– Давай перекладывай его на стол.

– Точно.

Она проследила, как Зедди выкатил тележку из подъемника и неуклюже перевалил тело в покрытой пятнами парусине на стол, под которым в полу располагался сток. Он заметно задерживал дыхание, и пока закончил, совсем позеленел. Она понять не могла, откуда такая брезгливость. Может, они обучались на куклах, а не на трупах?

– Хочешь просолить и завернуть тело? – спросила она.

У него по виску скатилась бисеринка пота.

– Нет, давай я лучше посмотрю в первый раз за тобой, чтобы убедиться, что я умею все делать так, как надо папе.

– Хорошо.

Она всмотрелась в его кислое лицо. Зедди всегда побаивался мертвых, но три-то года обучения похоронным обрядам и процедурам наверняка решили эту проблему. Отодвинув свои опасения, она принялась разворачивать тело.

– Тело сильно разложилось, но, как видишь, его задушили – нам повезло. Бродяги частенько перегрызают горло, чтобы занять тело – но ты и сам знаешь.

Зедди сглотнул и кивнул.

Мёрси срезала остатки одежды, обнажив бескровную кожу на животе.

– Видишь? Вот здесь рана, где маршал Ральстон проткнул аппендикс – как тебе известно, это вместилище человеческой души и точка входа бродяги, но я на всякий случай всегда перепроверяю.

Она взяла скальпель, который держала под рукой для этой цели, сделала аккуратный разрез, чтобы открыть брюшную полость, и порылась во внутренностях, пока не нашла аппендикс – с дырой, как и полагается. На всякий случай еще раз прорезала его… В этот миг Зедди перегнулся через край мойки за его спиной и извергнул в нее содержимое желудка. Вылетел из мастерской, только скрипнули на мытом линолеуме подошвы высоких кед, и озадаченная Мёрси замерла над трупом со скальпелем. Отложила его на поднос, вымыла руки, одновременно смывая рвоту Зедди, и пошла искать его – он сидел за столиком на кухне, опустив голову на руки. Рядом лежал смятый пакет из-под пончиков.

– Зедди?

Он выпрямился, сердито вытер слезы тыльной стороной ладони, и у Мёрси заныло в груди от жалости.

– Что случилось? – спросила она.

– Мне надо кое-что тебе рассказать.

– Хорошо. – Она заняла стул напротив и погладила его по руке. – Слушаю.

Он зажал руки между колен, жалкий и несчастный, как щенок, которого забыли снаружи в ливень.

– Ну… Пока я учился… Я вообще-то не доучился на погребальных обрядах и процедурах.

Зернышко беспокойства в душе Мёрси пустило корни, проросло и расцвело.

– Что? – спросила она, сомневаясь, хочет ли услышать ответ.

– Я завалил введение в погребальные ритуалы на первом семестре, а введение в лодочное дело пришлось бросить, потому что, оказалось, у меня аллергия на красное дерево. Теперь понятно, почему я постоянно покрывался сыпью в детстве. Помнишь?

– Матерь Горестей… – охнула Мёрси, не в силах поверить. – Соленое Море! Ну и чему ты тогда учился все три года?

Зедди вжался в стул, съежился.

– Древнемедорская философия.

– Ты шутишь?

– Я сам был не в восторге, но не знал, куда еще податься.

– А раньше нельзя было признаться? – На этих пяти словах голос Мёрси взлетел на несколько октав.

– Тсс! – Зедди вскочил и закрыл кухонную дверь. – Признаюсь теперь.

– А папа знает?

– Нет! Боги, нет! Мёрси, пожалуйста, не говори ему.

– И как я буду скрывать это от него? Да я просто в обморок упаду сейчас!

Она съежилась, опустив голову ниже колен и глубоко дыша так, что очки запотевали, пока не почувствовала: она взяла себя в руки и может выпрямиться.

– Ладно. Мы справимся. Можешь не работать с красным деревом. Дуб все равно лучше.

Она с надеждой взглянула на брата, но эта надежда сразу увяла, когда она увидела, как горестно он прислоняется к двери.

– Работа не такая уж плохая, когда привыкнешь, – заверила его она почти умоляющим тоном.

– Я никогда не привыкну. И ты права. Она не плохая, она ужасная.

– Неправда!

Зедди стиснул голову, и кудри выбились между пальцев.

– Знаю, надо было раньше сказать, но я каждый раз робел, когда пытался поговорить с папой. В смысле, ну как я мог так с ним поступить после всего, что он для меня сделал? Так что я решил: «Ладно, Зедди, ну что плохого может случиться? Просто попробуй». Но хватило меня секунд на пять. Божьи сиськи, это просто катастрофа!

– Ты так говоришь, будто все это оказалось для тебя большим сюрпризом. Ты вообще-то знал, что похоронное дело передается от отца к сыну. Так повелось от Старых Богов, и папа готовил все для тебя с самого твоего рождения. Предполагалось, что ты станешь во главе конторы, а я буду заниматься бумагами. Мы в заднице, Зедди. Без тебя все кончено. «Бердсолл и сын» закроется. Рухнет. Исчезнет.

– Я знаю, но я же говорю, я не могу. Не хочу!

– Отлично, ну и чем тогда ты собираешься заняться?

– Ну уж точно не тусить с мертвяками!

Он будто отвесил Мёрси пощечину. На глаза навернулись горькие слезы, но она понимала, что уговорить его не получится, слишком уж несчастным он выглядел, молча сползая по двери на пол. Сдаваясь, она потерла лоб обеими руками.

– Ну и что будем делать?

– Не знаю. Пожалуйста, папе не говори. И Лил тоже. Она точно проболтается.

– Они все равно узнают.

– Знаю. Я скажу папе. Всем скажу, честно. Но к этому моменту я хочу иметь планы на будущее. Прикроешь меня пока что?

Мёрси задавалась вопросом, понимает ли брат, что выбивает землю у нее из-под ног. Она тринадцать лет работала не покладая рук, помогала папе держать «Бердсолл и сын» на плаву, чтобы передать Зедди, а теперь он собирался вдребезги все разбить. Хотелось спросить: «А как же я?» Но какое право она имела давить на жалость, чтобы заставить Зедди согласиться на работу, на которой ему плохо? Тем более что это не работа, а призвание. Она не могла так поступить с этим нахалом, которого любила с рождения.

Он подполз на коленях к ней.

– Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста! – молил он.

И она сломалась как щепка.

– Уф. Ладно. Сохраню я твой секрет. Пока что. Но хоть лодки попробуй делать, если с телами никак. Хоть ради папы. И про свой диплом по философии признавайся побыстрее. А до тех пор будешь помогать мне со всем, что не связано с трупами. И еще помогай мне держать папу в узде, а то он все пытается заняться вещами, которые ему запретили врачи. Годится?

– Да. Точно. Годится. Ты буквально лучшая сестра на свете.

– Не забудь повторить это, когда Лил вернется в город, – вяло пошутила Мёрси, а Зедди крепко стиснул ее вместе со стулом.

Она уже забыла о загадочном письме, так что не обратила внимания на хруст бумаги в кармане, пока брат душил ее в объятиях.

Глава третья

Харт проторчал в зоне уже добрых двадцать шесть часов, когда явился нимкилим со своим назойливым «Тук-тук! Доставка почты!» – предостаточно времени, чтобы раскаяться в своем решении написать и отправить то письмо. А вдруг тот нимкилим, который забрал письмо из ящика, прочитал его или еще хуже – смог каким-то образом вернуть отправителю? А вдруг его в самом деле кому-то доставили? А вдруг кто-нибудь – кто угодно – выяснил, что его написал именно Харт?

Но все равно, когда Харт вышел в танрийские сумерки и увидел, что около лежаков торчит Бассарей, ему невольно захотелось, чтобы письмо в лапе кролика оказалось ответом на то, которое он бросил в мир, будто бутылку с посланием.

– Ну, как поживаешь? – спросил Бассарей до нелепости глубоким голосом. Красный жилет видывал виды, но золотое колечко в длинном ухе блестело как новое.

– Баннекер и Эллис в патруле, – сказал Харт, полагая, что доставка может быть не ему, и не желая расстраиваться.

– Тоже тебе очень рад, лапуля. Это тебе, от капитана.

Харт взял протянутое письмо и хмуро уставился на него – разочарование оказалось сильнее, чем он полагал. Понял, что кролик никуда не уходит, и добавил:

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Бассарей не двинулся с места, так что ушел сам Харт – в казарму, чтобы прочитать записку, но все равно успел услышать, закрывая дверь, как нимкилим буркнул ему в спину: «Мудак!» Альма не потрудилась убрать записку в конверт, так что Харт просто развернул лист и прочитал сообщение, кратко изложенное четким аккуратным почерком.

«Маршал Ральстон,

Вам приказано явиться в мой кабинет завтра ровно в час дня. До встречи.

А»

Такое непонятное сочетание тревожило: бывшие напарники стали боссом и подчиненным. Вроде друзья, а вроде и нет. Харт еще раз просмотрел лаконичную записку, пытаясь читать между строк. Обращение «маршал Ральстон» плохо сочеталось со свойской подписью инициалом. Вот почему он больше не заходил к ней в гости: так и не смог разобраться, в каких они теперь отношениях.

Вчерашний разговор о том, что Харт работает в одиночку, тоже изрядно беспокоил. Но все равно не надвигающаяся встреча с Альмой была причиной того, что он лежал в ту ночь без сна на слишком короткой койке, а отправленное в никуда письмо. Он так долго размышлял над тем, насколько мудро было излить душу на бумагу, что, когда вернулся на базу на следующий день, его уже подташнивало от раздумий.

Он приехал за полчаса, чтобы пополнить припасы – хотел уехать сразу, как только Альма отпустит, но голос капитана раздался среди полок без пятнадцати час.

– Маршал Ральстон!

Он поднял глаза от полки с фруктовыми консервами и увидел ее в дверях. Она кивнула на коридор за своей спиной.

Харт достал из кармана часы.

– Встреча только в час.

– Раньше начнем – раньше закончим. Пошли. И не говори, что я не предупреждала.

Он догнал ее и пошел рядом, чувствуя, как тошнота усиливается.

– Пытаешься всучить мне очередного напарника?

– Можно и так сказать.

– В смысле?

Альма остановилась у запертой двери своего кабинета и всмотрелась в Харта. Усмехнулась уголком рта.

– Что? – сконфуженно спросил он.

– Ты великолепный маршал.

Комплимент. Этого он не ожидал и не знал, что ответить. В груди потеплело.

– Поэтому я решила, что ты как маршал обязан передать свои знания, – продолжала она, и улыбка ее превратилась в угрожающую.

– Ученику?

С тем же успехом можно было попросить его стать стеклодувом или сменить младенцу подгузник. Он и представить не мог, как ей вообще пришла в голову эта мысль, но ведь пришла – полубожьи глаза весело блеснули, когда Альма кивнула в ответ.

– Нет. Нет, и точка, – сказал он.

– За добро надо платить.

Он не успел и вякнуть, как она открыла дверь в кабинет. Их дожидался чудовищно молодой человек – сидел на стуле перед столом Альмы, взбудораженно подергивая коленями. Строго говоря, «молодой человек» – это сильно сказано. Мальчишке наверняка еще не приходилось каждый день брить черный пушок над верхней губой, а из-за коротко стриженных кучеряшек он выглядел еще младше – как будто мамка до сих пор водила его к парикмахеру и покупала ему трусы и носки. На предплечье у него была татуировка в виде запечатанной бутылки – значит, у него случился аппендицит, после чего жрец запечатал душу в этом хранилище, чтобы не уплыла в Соленое Море раньше времени. Харт по опыту знал, что маршалы без аппендиксов обычно заносчивые рисковые чудища.

Мальчишка вскочил на ноги, сжимая в руке вербовочную брошюрку – «Итак, вы решили стать танрийским маршалом!» – и вылупился на Харта.

– Ого, какой вы высоченный!

«Ну уж нет, – подумал Харт. – Я не стану в это ввязываться».

Он с прохладцей покосился на новобранца – такие леденящие взгляды отлично работали на злоумышленниках, но мальчишка оказался так прост, что на него не подействовало.

– Ладно, давай, – разрешила Альма мальчишке. – С божьей помощью.

Малец воззрился на Харта горящими глазами теплого карего цвета, такого, как у потертой кожаной обложки.

– Я понимаю, что вы занятой человек, маршал Ральстон, так что перейду сразу к делу. Мне сказали, что вы давно работаете в одиночку.

– Ага.

– Маршалам трудно приходится. Вдвоем проще, верно же?

– А говоришь, сразу к делу.

Малец облизал губы.

– Мне нужна работа, а вам напарник.

– Промахнулся процентов на пятьдесят.

– Беспроигрышный вариант.

– А тут мимо на все сто.

Огонь в глазах мальчишки сменился мольбой.

– Послушайте. У меня папа погиб в аварии год назад, и с тех пор нам туго приходится, особенно маме. Ей пришлось найти подработку, чтобы сводить концы с концами. Она хотела, чтобы я учился на зубного врача, но пару месяцев назад у меня случился аппендицит, и раз я не помер, то решил: вот он, мой шанс. Можно податься в танрийские маршалы, поднять деньжат, помочь маме отправить сестер и брата на учебу. В смысле, вы в курсе, какая у маршалов зарплата?

Харт не ответил. Он вспоминал собственную мать, которую какой-то беззаботный бог использовал и бросил с Хартом на руках. Отец этого пацана хотя бы был достойным человеком.

– Я сильный и трудолюбивый, – поднажал малец, будто учуяв, что Харт колеблется. – И кстати, раз у меня нет аппендикса, я не могу стать бродягой, так ведь?

– Зато бродяги могут тебя убить, – заметил Харт, напоминая себе, что не собирался брать ученика и не нуждался в нем. – Это не игрушки. Чем больше народу лезет в Танрию, тем больше там трупов для бродяг, и с каждым годом все хуже. Маршалы «поднимают деньжат», потому что рискуют жизнями каждый раз, когда уходят на территорию Танрии. Работенка опасная, а ты еще ребенок.

«Ребенок» выпрямился и выпятил грудь.

– Мне девятнадцать. А вам сколько было, когда вы стали маршалом? Кто вас учил?

Харт поджал губы, вспоминая себя в шестнадцать – нескладного, тощего, угрюмого.

Напуганного.

Одинокого.

Мальчишка метко тыкал в его больные места.

– Погоди-ка минутку, – сказала Альма будущему маршалу, вытащила Харта в коридор и ткнула пальцем ему в лицо. – Хочу напомнить, каким ты сам был в девятнадцать. И кем для тебя тогда был Билл. Ты можешь стать для этого парня тем же, кем для тебя был он.

Харту стало нечем дышать. С той ссоры четыре года назад Альма не произносила при нем имени Билла и вот теперь разыграла как козырь. Больше всего бесило, что это сработало. Надо было разнести ее в пух и прах, но вместо этого он бросил взгляд в кабинет, на паренька, чья незамутненная надежда гнула совесть Харта в бараний рог.

«Ты можешь стать для этого парня тем же, кем для тебя был он». На долю мгновения в первый раз за всю жизнь Харту захотелось, чтобы так оно и было, и так захотелось, что он вздохнул, сдаваясь, облокотился на дверной косяк и окинул мальчишку долгим оценивающим взглядом. Он словно в зеркало смотрел, и отражение, его юная версия, призывало его стать лучше.

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Пэнроуз Дакерс, но друзья зовут меня Пэн.

Оба ответа больше походили на вопросы, а не на утверждения, и эта робость еще сильнее скрутила совесть Харта и утвердила его в поразительном решении, которое грозило превратиться в очень крупную ошибку.

– Ну, я тебе не друг, Дакерс. Пошли. Соберем тебя.

Дакерс подскочил, как радостный щенок.

– Стойте, чего? Вы меня берете?

Харт воззрился на немытый потолок кабинета Альмы, будто причина, по которой он согласился взять ученика, прилипла к ленте от мух около окна.

– Вроде того.

– Ура! Я не подведу, мис… Хар… а как мне вас звать?

– Сэр, – бросил Харт.

– Ладно. – Дакерс схватил Харта за руку и восторженно пожал. – Есть, сэр!

Альма широко улыбнулась ему, и он понял, что его почему-то уже не тошнит.

* * *

Харт с Дакерсом сидели на эквимарах у самой Мглы на западном пропускном пункте, где на фоне бурлящего тумана танрийской границы высилась металлическая арка сплошь в каких-то поршнях и шестеренках. Порталы, которые пробивали дыру во Мгле в каждой из четырех главных точек Танрии, неизменно поражали Харта. Он девятнадцать лет входил в них и выходил, но понятия не имел, как они работают. Техники достаточно разбирались в их устройстве, чтобы время от времени подкручивать там-сям, а пиратские подделки становились обыденностью, но все нюансы знал лишь один человек – тот, кто изобрел их двадцать пять лет назад, исследователь-одиночка из Университета Киндаро, доктор Адам Ли. Однажды Харт встретился с ним, когда тот приехал проверить портал на Западной базе. Это был некрупный, худощавый человек, но несмотря на то, что макушкой доктор Ли не доставал Харту и до плеча, он испугал Харта, как никто другой. Такой острый ум был неповторим, и это объясняло, почему пиратские порталы, через которые в Танрию лезли незаконно, часто схлопывались или взрывались.

Дежурный техник портала Западной базы нажал пару кнопок, крутанул диск набора и дернул рычаг. Дакерс уставился на Мглу в арке, которая завертелась и истончилась в прозрачную переливчатую завесу, за которой слегка проглядывали темные очертания танрийского пейзажа.

– То есть просто проехать ее насквозь?

– Ага.

– Просто проехать насквозь? Легче легкого?

– Ага.

Харт ждал, что парень двинется вперед – маршалы на посту уже хихикали, – но Дакерс все сидел на своей смирной кобылке и взирал на густой туман, никуда не собираясь.

– А там бывают бродяги и всякое такое? – спросил он у Харта.

– Не-а. Через Мглу им не перебраться, а с той стороны дежурят маршалы, так что около порталов бродяг обычно нет.

– Обычно?

Харт не собирался торчать тут весь день – и так уже полдня потерял – так что он отобрал у Дакерса поводья и провел эквимара вместе со всадником через Мглу. Вязкая тишина тумана просачивалась до самых костей – он уже привык к этому ощущению, но так и не смог его полюбить.

Дакерс тоже остался не в восторге. Темная кожа приобрела нездоровый оттенок, когда они вышли с другой стороны.

– Твою мать, – сплюнул он.

– Видишь, легче легкого. – Харт перебросил ему поводья.

Казалось, Дакерс вот-вот блеванет прямо на чешуйчатую лиловую шкуру эквимара, но тут он обратил внимание на пейзаж и восхищенно распахнул рот.

– Ого…

Харт давненько уже не взирал на танрийские виды с чувством, хоть отдаленно напоминающим восхищение. А теперь воззрился на неестественно симметричные треугольники гор вдали и на пологие розовые холмы, поднимающиеся к ним. Вслушался в бульканье благоуханного родника – так булькает лава, и в резкую птичью трель, и в потешные рыгающие звуки, которые издавали местные зверушки, что жили и умирали только в этих удивительных землях, в хаотической стране, созданной мающимися от безделья в плену богами. Наблюдая, как Дакерс свежим взглядом глазеет на все это, он попытался вновь проникнуться вместе с ним. Не получилось. Танрия теперь была для него просто Танрией, не лучше и не хуже любого другого места. Он вспомнил, как Альма сказала, что он поселился в этой жопе мира. Жопой мира Танрию он не считал, но и домом тоже.

А вот Дакерс, наоборот, преисполнился энтузиазма, и улыбка его все ширилась и ширилась. Он оглянулся на портал и расхохотался.

– Твою мать!

– Ага, – согласился Харт.

Портал никуда не делся, по обе стороны от него дежурили скучающие танрийские маршалы, но арка превратилась в дверь, которая ни к чему не крепилась, а Мглы будто вовсе не существовало. Из Танрии были отлично видны жухлые кусты Бушонга, но добраться туда без портала было невозможно. Дакерс прижал ладонь к твердой незримой границе и проследил, как на той стороне пронеслось мимо перекати-поле.

– Значит, людям внутрь не заглянуть, зато Старым Богам изнутри отлично все видно?

– Ага.

– Блин.

– Наверное, Новым Богам хотелось, чтобы Старые видели, чего лишились.

Харту всегда казалось, что это жестоко, но он вообще был невысокого мнения о богах, Старых там или Новых. Он встряхнулся, оживляясь, и кивнул Дакерсу:

– Готов?

– Да, сэр! – Дакерс улыбался, готовый к любой авантюре, и Харт с удивлением осознал, что ему будто нравится этот пацан и что его компания вовсе не так уж ему противна.

– С эквимара не свалишься?

– Не должен, но вообще я городской. К эквимарам не привык.

– Ну так привыкай, а то баржи тут не работают. Как и транзисторы, газовые плиты, огнестрел и все такое. Все, чего не существовало до того, как Старых Богов заключили сюда, не работает по эту сторону Мглы. Тут старые порядки, так что, если хочешь приготовить еды, разжигай костер, а если надо кого-нибудь убить, тыкай острой палкой, а если хочешь куда-то добраться, иди пешком или седлай эквимара. Если хочется музыку послушать, теоретически можешь спеть сам, но имей в виду: только вздумай, свяжу тебя и воткну кляп.

– Лады-ы, – ответил Дакерс, неуверенно протянув последнюю гласную долгой нотой сомнений в правильности выбора профессионального пути.

– Ты в курсе, что все это – Танрия Сто Один?

– Ага. Танрия Сто Один, кто ж не знает.

Харт направил эквимаров вперед и повел Дакерса в первую поездку по Танрии, держась у границы рядом с Мглой. Бродяги обитали по всей Танрии, но здесь было меньше шансов встретить браконьеров, добывающих драгоценные камни и экзотических птиц, если только не наткнуться на них при попытке пересечь границу. Сегодняшняя прогулка планировалась как чисто образовательная. Харт взялся коротенько рассказать Дакерсу о Танрии в той же манере, в которой Билл учил его самого много лет назад: начав с начала.

– Вспомним историю, – сказал он. – Что такое Танрия и как она появилась?

– Боги мои… – Дакерс раздраженно потер лоб.

– На вопрос отвечай.

– У Старых Богов все было про войну, месть и тому подобное, так что Новые победили их и заперли в тюрьме на Земле. Типа, пару тыщ лет назад. Старые Боги сидели тут, а потом наконец лет двести назад или около того запросили пощады, и тогда Привратник выпустил их, а Неведомый превратил в звезды на алтаре небес. А потом двадцать пять лет назад один мужик изобрел порталы, бла-бла-бла…

– И люди впервые с момента создания Танрии попали внутрь, – закончил за него Харт. – Понимаю, тебе неинтересно, но хочу убедиться, что ты четко понимаешь, как тут все устроено, а то «бла-бла-бла» – это изрядный кусок информации. Например, о том, что изрядное число местных жителей не слишком обрадовалось народу, который попер на Бушонг, чтобы обчистить священное место или нажиться на приключенцах, а еще магнатам, которые начали зарабатывать на Танрии. Еще «бла-бла-бла» замалчивает тот факт, что если ты прошел через Мглу и умер в Танрии, то можешь стать бродягой, и именно из-за этого учредили службу танрийских маршалов.

– «Замалчивает»? Ну и словечко.

Харт потер переносицу.

– Суть в том, что вокруг Танрии ходит много глупых слухов, и я хочу, чтобы ты отделял правду от вымысла. В Федерации Островов добрая половина населения думает, что тут рыскают драконы, охраняющие сокровища.

– То есть… Их тут типа нет?

– Нет.

– Ой. Так и знал.

– Врешь. – Смелое заявление от человека, который сам в детстве верил, что в Танрии обитают драконы, и точно так же расстроился, когда узнал, что это всего лишь сказки. – Почему Новые Боги разместили Танрию на юге центральной части Бушонга?

– Э-э… Ну… – Дакерс посмотрел по сторонам, будто ответ любезно написали на ближайшем дереве.

– Потому что тут сухая каменистая пустошь, ни хрена нет, до воды бог знает сколько, так что в те времена тут почти не жили. Прости, так что ты там говорил насчет Танрии Сто Один и насчет того, что про нее все знают?

– Наверное, мы это в школе не проходили, – буркнул Дакерс.

– Уж наверное. Ну а теперь расскажи, что знаешь о бродягах.

Дакерс воспрял духом и собрался углубиться в тему. В детстве он наверняка постоянно играл в «Бродяги-Маршалы», как любой ребенок Федерации Островов.

– Неизвестно, кто они такие и откуда взялись. Известно только, что, если умираешь на территории Танрии, можно подцепить что-то вроде призрака и восстать. Считается, что это заблудшие души, потому что они вселяются через аппендикс, но так как души невидимы, точно не проверить.

Как раз в эту секунду мимо Дакерса проплыла душа – жутковатая полоска янтарного света, парящая над розовыми холмами Танрии, как семечко одуванчика на ветру. Никто, кроме Харта, не видел их, и никто не знал, что Харт их видит – по крайней мере, никто из живых. Когда они с Альмой работали вместе, он хотел было рассказать ей, что его дар полубога – видеть души усопших, но потом вспомнил, что сталось с Биллом, и передумал. А теперь, раз уж с душами без тела Харт все равно ничего поделать не мог, он продолжил урок.

– Как убивают бродяг?

– Их вообще можно убить? Они вроде уже мертвые?

Харт собрался возразить, но передумал.

– Справедливо.

– Ага! Съели? Че мне сделают эти бродяги со своими душами… – Дакерс победно вскинул кулаки, но триумфа не получилось, потому что он чуть не свалился с эквимара, пришлось вцепиться в луку седла.

– Что сделают, – поправил его Харт, подавляя непривычное желание расхохотаться. – Ну, как победить бродягу?

– Тыкаешь в аппендикс, и заблудшая душа не может удержаться в теле. Как электричество обрубить.

– И что, «тыкнуть в аппендикс» так просто? – Харт пальцами изобразил кавычки.

– Нет, наверно?

– Верно, непросто. Аппендикс очень маленький.

– Позвольте сообщить, мне показалось, что он просто звездец какой здоровенный, когда он рванул у меня в животе.

Харт отвернулся и притворно закашлялся, давясь от смеха.

– Надо думать. А когда бродяга скорее всего отправится убивать живого человека?

– Когда труп, который он занял, весь прогнил и испортился, так что нужен свежий.

– Хорошо. Что случается, если бродяга оказывается за пределами Танрии?

– Серьезно? Так бывает?

– Изредка да бывает. Порой какой-нибудь маршал привезет тело к похоронщику, полагая, что проткнул аппендикс, а на самом деле нет, и если при этом достаточно плотно завернуть труп в парусину, бродяга не сможет шевелиться, так что пока похоронщик не развернет, никто и не догадается, а там бродяга убегает и устраивает погром в каком-нибудь приграничном городишке. Еще бродяги порой пробираются через пиратские порталы, если браконьеры не закрывают их как следует или если портал сломался. В последнее время такое все чаще. Так что делать, если бродяга пробрался наружу?

– Тык-тык? – ответил Дакерс, указательным пальцем показывая, что делать.

– Правильно, потому что бродяга продолжает разлагаться, а следовательно, может попытаться кого-нибудь убить по ту сторону Мглы. Он не понимает, что вне Танрии не может захватить тело. Вот почему так важно проверять, проткнул ли ты аппендикс, прежде чем выносить труп отсюда и отправлять родным. Ясно? – Харту хотелось, чтобы этот момент Дакерс буквально зарубил на носу.

– Да, сэр. А бродяги захватывают животных? Всякие там белки-мышки-зайчики могут стать бродягами?

– Бродяга может захватить кого угодно, если есть аппендикс.

– А у кого он есть?

– В Танрии? У людей, кроликов, опоссумов, дикобразов и хватов.

– Кого?

– Хватов. Кролики, опоссумы и дикобразы уже обитали тут на момент создания Танрии, и некоторые оказались внутри. А хватов создали Старые Боги. Они вроде лягушек, только с мехом. Водятся только в Танрии.

– Хех. А что кошки и собаки? У них есть аппендикс?

– Нет и нет.

– То есть души у них тоже нет?

Харт резко остановил своего эквимара, и кобыла Дакерса, почуяв, кто главный, тоже остановилась.

– Правда думаешь, что у собак нет души? Ты вообще видел собаку, которая не была бы в сто раз лучше любого человека?

– Ээ, нет?

– Вот именно. Не оскорбляй собак.

Он с легким чувством вины коснулся боков эквимара, и оба вновь направились вперед. Мальчишка, в конце концов, ничего не знал про Грэйси, незачем было с первого же дня на него набрасываться.

– Вам, видимо, нравятся собаки, – сказал Дакерс.

– Видимо, да.

– Можно спросить? Если бы пришлось выбирать, спасти меня или собаку, кого бы вы выбрали?

– Собаку.

– Забавно. Очень смешно.

– Да я вроде не смеюсь. – Харт подтолкнул эквимара и уехал вперед, и Дакерсу осталось лишь догонять.

– Блин, это было грубо, сэр.

Харт оглянулся и увидел, что ученик изо всех сил цепляется за рысящую кобылу. И вновь отвернулся, чтобы Дакерс не увидел его усмешку.

Глава четвертая

Признание Зедди и последствия этого не давали Мёрси покоя все утро того кошмарного первого (и возможно, последнего) рабочего дня брата, но готового решения не находилось, а еще нужно было сделать кучу лодок и привести в порядок полный колодец трупов, так что она надела передник, резиновые перчатки и защитные очки и принялась за работу. Тело на столе принадлежало лицензированной охотнице на хватов, которую привезли вчера: рынок домашних животных из Танрии процветал, и эту женщину убил, а потом поднял бродяга. В отличие от разлагающегося неизвестного без ключа, которого пару дней назад привез Харт Ральстон, у этой имелось предоплаченное погребение в «Бердсолл и сын».

Срезав грязную одежду острыми ножницами, Мёрси обмыла тело из шланга, подсоединенного к раковине. Затем пропела молитву Трем Отцам и Неведомому, втирая соль в кожу, которая уже начала отслаиваться.

Из воды пришла, в воду и вернешься.
Плыви в объятия Соленого Моря,
да дарует Дедушка Кость свободу от тела
духу твоему.
Да распахнет пред тобою двери Привратник,
да примет тебя в доме своем Неведомый,
да познаешь ты покой.

Мёрси с головой погрузилась в напев, ее альт заполнил комнату. Ему не хватало резонанса отцовского баритона, но она произносила слова серьезно и с уважением.

Завернув охотницу в чистую парусину, Мёрси уложила ее в дубовую лодку и оставила на причале ждать отправки домой, а потом пошла и повторила тот же ритуал с последним неопознанным без ключа, который остался у Бердсоллов на эту неделю. Пока соль делала свою работу, Мёрси надела на шею бедолаги простой ключ на дешевой цепочке. Затем достала из коробки на стойке маленькую деревянную лодочку с ладонь длиной.

Их вырезал на досуге папа – яхточки, шлюпки и катера. Он верил, что у каждого должна быть лодка, чтобы доплыть по Соленому Морю в Дом Неведомого, и неважно, кто ты такой и есть ли у тебя деньги. Именно такие мелкие, но добрые и достойные поступки делали «Бердсолл и сын» в миллион раз лучше, чем бескровные, бездушные, существующие только ради наживы конторы типа Каннингема. Мёрси положила лодочку усопшему на грудь над сердцем, поправила ключ и плотно завернула тело в чистую парусину.

Она сидела на кухоньке и пила кофе в качестве небольшого перерыва, когда услышала, как Зедди говорит:

– Скоро вернусь, пап.

Он вышел из кабинета напротив, закрыл дверь и запустил пальцы в буйные кудри.

Мёрси облокотилась на стойку, а Зедди прошел мимо, чтобы налить себе кофе. Добавил пугающее количество сахара и размешал, энергично колотя ложкой о стенки кружки.

– Все так плохо, что ли?

– Божьи сиськи и яйца! Мёрси, я понятия не имел, что ты столько лет терпела такое! Бухгалтерия в полном раздрае, а я вообще-то не великий счетовод.

Не утерпев, Мёрси маниакально хихикнула в кружку.

– Ну получше, чем папа.

– Натрави на него нашу училку математики.

– Хорошо бы, но Лилиан редко заезжает в город, да и нечестно взваливать на нее бухгалтерию в выходные.

Раньше их сестра работала в Арджентине учительницей математики, но после того, как влюбилась в Дэнни, водителя «Бердсолл и сын», с превеликой радостью бросила своих «мелких говнюков» и переехала в Федерацию Островов Кадмус с мужем.

– Может, лучше просолишь и завернешь со мной пару тел? – предложила Мёрси.

– Меня ждет математика, – вздохнул Зедди и вернулся в кабинет, но Мёрси решила не сдаваться. Когда брат увидит, какую важную работу они с папой делают в «Бердсолл и сын», он вернется.

* * *

Мёрси погрузила в старую баржу четыре просоленных и завернутых неопознанных тела и поехала на юг по Главной улице, которая дальше превращалась в двухполосное шоссе. Мостовая сменилась грунтовкой, и Мёрси сбавила скорость, чтобы трупы в кузове не прыгали на кочках, и осторожно вошла в крутой поворот на Кладбищенскую. Трупы, конечно, усилий не оценили, но Мёрси казалось, что так правильно.

Она остановилась у ям, на изрядной дистанции от маленького, но растущего кладбища, где хоронили покойных из Итернити, Арджентина, Майетты и Херингтона – их надгробные камни стояли ровными рядами. Она выкатила каждое тело на неровную землю и сложила их в открытой яме, где заканчивали свой путь неопознанные, за которыми никто не пришел, люди, которые любыми путями просачивались в Танрию, чтобы разбогатеть или начать новую жизнь, но добивались лишь смерти от рук бродяг и становились бродягами сами.

Отмахнувшись от мухи, Мёрси осмотрела неопознанные тела, которые накопились за неделю. Как обычно, у Каннингема таких набралось гораздо больше, чем у «Бердсолл и сын». Те, другие, не утруждались заворачивать неопознанных, и ей казалось это непристойным до грубости. И ее вовсе не пугало разложение и личинки, молочно-белые глаза и разинутые рты, мышцы, застывшие в трупном окоченении – вовсе нет. Просто ей казалось, что каждого должны проводить в другую жизнь как следует, и если кроме нее больше некому проронить несколько слов над безымянной могилой, она была более чем готова поступить правильно и хорошо. Она сложила ладони и произнесла речь. Слова каждый раз менялись, но чувства оставались те же.

– Я понимаю, что вы вряд ли хотели окончить жизнь в такой яме, но, если честно, это важно живым, а вам – уже нет. Ребята в красивых лодках, которые едут домой или лежат здесь, – они ведь оказываются там же, где и вы. Кого-то из них забальзамируют соком танрийского сердцевидного ореха. Кого-то похоронят на кладбищах в герметичных лодках, которые не протекут. Кого-то сожгут вместе с лодкой, а потом близкие развеют их прах над океаном. Но в конце концов все они отправятся по Соленому Морю, как и вы. Привратник впустит их в Дом Неведомого, и не останется ничего, кроме того, о чем заботится Дедушка Кость. Всех нас ждет этот путь. Так что доброй дороги и счастливо добраться. Мне было радостно и почетно помогать вам в конце пути.

Она в последний раз взглянула на тела, будто говоря: «Я вижу вас», и направилась домой. Когда она вернулась в «Бердсолл и сын», у причала стояла баржа развоза, а значит, Лилиан и Дэнни приехали, пока ее не было. Мёрси приободрилась. Поднялась к себе, в квартиру над лодочной мастерской, быстро вымылась, она переоделась в любимое платье – нежно-голубое, с рисунком в виде пар вишенок – и захватила бутылку вина, а потом пошла в папин дом, преисполненная оптимизма и веры в то, что все наладится, а Леонард потрусил следом.

От бурного смеха, который донесся через две двери, пружинистый шаг стал еще бодрее. Мёрси взлетела по ступенькам, распахнула дверь, и ее окутало звуковой волной – ее семейством.

– Это что, буквально лучшая сестра на свете? – позвал ее откуда-то изнутри Зедди; Мёрси окунула пальцы в мисочку с соленой водой на семейном алтаре и коснулась маминого ключа.

– Эй, крысеныш, я тоже здесь! – рявкнула на него Лилиан и крепко обняла Мёрси, а потом за руку потащила ее к обеденному столу, где они уселись и принялись наблюдать за тем, как Дэнни – единственный член семьи, умеющий готовить, – хлопочет над ужином в кухне. К ужасу Мёрси, Зедди ему помогал.

– Мне не по себе. Что творится? – спросила Мёрси у сестры.

– Дорогой, Зедди можно доверить нож? – спросила у мужа Лилиан.

Дэнни чарующе улыбнулся. Дэнни весь был просто прекрасен, от темно-рыжих кудрей до носков ботинок.

– Он учится готовить.

– Зедди можно доверить еду? – спросила Мёрси.

Зедди одарил ее театральным гневным взором и взмахнул ножом, раскидав по всей комнате кусочки лука.

– Ха-ха. Разве не ты вчера вечером ныла, что без Дэнни ужин просто несъедобен?

– Нет, это ты ныл. И при этом не готовил.

– Ну, а теперь вот учусь, так что заткнись.

– Сохрани нас боги. – Мёрси демонстративно прокралась на кухню, стащила с сырной тарелки печеньку и возложила ее на алтарь Очага справа от раковины. – Прошу, проследи, чтобы он нас не отравил, – шутя, взмолилась она богу кухни.

– Очень смешно. – Зедди подопнул ее, выгоняя в столовую, и тут через сетчатую дверь вошел папа в облаке сигарного дыма. Завидев Мёрси, он вздрогнул и попытался разогнать улики.

– Пап! Доктор Голдамес запретила курить!

Он поднял руки, сдаваясь, и направился на кухню, чтобы угоститься с сырного блюда, что, вероятно, тоже не шло ему на пользу.

– Что на ужин? – поинтересовался он.

– Запеченная курица, морковь в бальзамической глазури и недурственный зеленый салат.

Дэнни открыл бутылку вина и принялся разливать по бокалам, оставив готовку на Зедди.

– Боги упасите, а Зедди точно не устроит без тебя пожар на кухне? – театрально прошептала Мёрси зятю, который налил ей крайне щедрый бокал Пино Гриджио.

– Эй! – возмутился Зедди.

– Ну не настолько уж он убогий, – со смехом ответил Дэнни. Он начал наливать бокал для Лилиан, но резко остановился, плеснув вином на скатерть. – Ой, блин, детка, а ты такое пьешь?

Мёрси застыла, печенкой почуяв смысл слов Дэнни еще раньше, чем они дошли до мозга.

– Ну конечно, она пьет. Вино всем нравится! – откликнулся ничего не уловивший Зедди, очищая зубчики чеснока.

– Мне вот нравится, – добавил отец, до которого тоже не дошло.

Лилиан яростно вытаращилась на Дэнни, и веснушчатые щеки ее мужа залились румянцем.

– Блин! Прости! – шепнул он ей.

– Стой! Ты что… – начала Мёрси, но Лил под столом ущипнула ее за ногу.

– Потом поговорим, – уголком рта прошипела она и отпустила пострадавшее бедро Мёрси.

Мёрси мысленно танцевала на столе, вереща: «Лил ждет ребенка!» Только это и помогало не разреветься на груди у сестры, которая передавала через стол морковку. Но после десерта к счастью примешалась горчинка, когда папа поднял бокал, выразительно посмотрев на Зедди и еще более остро – на Мёрси, и произнес тот же тост, что и на свадьбе Лилиан: «Выпьем за нашу чудесную семью! Пусть она растет!»

– Боги, опять? – сказал Зедди.

– Ты-то что, ты еще пацан, – ответил ему папа. – Но Мёрси уже тридцатник.

– Ого. – Мёрси положила на стол салфетку – вдруг пригодится махать, как белым флагом.

– Я не бессмертный, так что хочу убедиться, что о тебе будет кому позаботиться, когда я помру.

Лилиан фыркнула:

– Кто еще о ком заботится, пап.

– Просто говорю: я хочу, чтобы Мёрси остепенилась.

– Ну что за старобожьи порядки? У тебя тут что, алтарь бога патриархата припрятан?

– Старые Боги, Новые… Какая разница, просто хочу, чтобы за Мёрси кто-нибудь присматривал, и хорошо бы это был приличный мужик с мешком денег.

– А можно мне тоже такого? – влез Зедди.

– Да хоть на ките женись, если у него есть мешок денег.

– Пап, у меня все хорошо, – заверила Мёрси. – Все, кто хочет сменить тему беседы, поднимите руку.

Поднялись руки Лилиан, Зедди и Дэнни. Даже Леонард согласно фыркнул с дивана в гостиной.

– Слыхал, у арвонской команды по поло новый главный тренер? – спросил Дэнни, чтобы отвлечь папу, потому что если тот и любил что-нибудь почти так же сильно, как семью, то профессиональное морское поло.

Лилиан пихнула Мёрси:

– Давай слиняем, пока можно. Хочешь еще пирога?

– Хочет ли Матерь Горестей в отпуск? Что за вопросы такие?

Сестры улизнули в кухню под разглагольствования папы:

– Да плевать, сколько там раз Редвинг выиграет у Винланда! Эквимарской первой линии Бушонга они не ровня!

Мёрси отрезала для Лилиан огромный кусок, и не потому, что сестра была беременна. Лил отличалась способностью умять что угодно без следа для хрупкой фигуры, доставшейся от матери. А Мёрси, наоборот, пошла в отца – высокая и крупная. Ей нравились ее формы, но порой она завидовала Лил: было бы здорово время от времени танцевать с людьми хоть на дюйм выше себя. Ее бывший, Нэйтан, заявлял, что в нем за сто восемьдесят, но во время танца Мёрси очень в этом сомневалась.

Воспоминание о Нэйтане кольнуло в самое сердце.

– Извини насчет Дэнни, – сказала Лил сквозь изрядный кус пирога, соря крошками. – Как приехали в город, первым делом заглянули к доктору Голдамес, чтобы убедиться. Хотела сказать после ужина, но любимый разболтал нашу страшную тайну.

– Я так за тебя рада! – сказала Мёрси, но хотя она в самом деле радовалась за Лилиан и Дэнни, к этому чувству примешивалась и зависть. Она всегда представляла, как найдет хорошего человека и заведет семью, но эта картинка, кажется, в последнее время уплывала все дальше и дальше.

Воспоминание о Нэйтане вновь кольнуло в самое сердце.

– Пытаюсь все осознать, – сказала Лилиан. – Ребенок – да у меня?

– Ты будешь самой лучшей мамой на свете.

– Ну, мне было с кого брать пример.

– Мама была суперская, – согласилась Мёрси с нежной горечью.

– Да, но я не про нее говорю.

Потеряв дар речи, Мёрси воззрилась на Лил. Хлюпнула носом, потом еще раз, погромче.

– Но папе ты пока не хочешь говорить? – спросила она, но убрать из голоса дрожь не получилось.

– Нет. Срок еще ранний, не хочу, чтобы заранее радовался – мало ли… Мало ли что. Так что не говори ему, пожалуйста. И Зедди. Этот засранец точно не умеет держать рот на замке. Но тебе лучше знать, а то моя беременность ведь все поменяет в делах, так что тебя честнее предупредить как можно раньше.

К этому моменту Лил уже умяла свой кусок и теперь большим пальцем подбирала крошки с тарелки. Мёрси опустила вилку и пристально взглянула на сестру.

– В каком смысле?

Лилиан облизала крошки с пальца и вытерла руку об юбку.

– С малышом по островам не поездишь. И я не хочу, чтобы Дэнни целыми днями и неделями пропадал на развозе тел. Зачем выходить замуж, если вы не видитесь?

– Никто и не ждет, что вы будете работать вечно. Наймем кого-нибудь на развоз.

– Да я не к тому клоню. Слушай, Мёрси, мастер теперь Зедди, так пусть у него голова и болит про нового водителя, пусть наймет нового управляющего, а ты живи своей жизнью.

У Мёрси внутри заворочался секрет Зедди, приютившийся между курицей, морковкой, салатом и вторым куском пирога.

– Но если я сейчас уйду, все рухнет.

– Я же не предлагаю бросить Зедди. Помоги ему встать на ноги, но потом пора двигаться дальше.

– Я не могу.

– Можешь. Золотко, ты же такая умная, и талантливая, и собранная. Хватит растрачивать себя впустую в «Бердсолл и сын».

Не то чтобы Мёрси не считала себя умной, талантливой и собранной, да и заниматься бумагами ей не слишком нравилось. Просто она не в силах была представить себе карьеру за пределами «Бердсолл и сын» и всего, что было с ним связано. И кроме того, каким образом она ухитрится начать все с нуля в тридцать лет, без образования и опыта за пределами похоронного агентства?

– А вдруг Зедди не справится? – спросила она, понимая, что шансы на это немалые.

– Ну, значит, не справится, займется чем-нибудь еще. В худшем случае с трупами на западном приграничье справится и Каннингем.

Мёрси вытаращилась на сестру.

– Ой, только не начинай! Это же ты влипла в дела после смерти мамы, и ты практически воспитала и меня, и Зедди. Ну, так мы с Зедди уже выросли. Ты заслужила и свою жизнь пожить для разнообразия.

Мёрси взяла вилку и наколола еще кусочек пирога.

– Но папа не вынесет, если дело прогорит. А у Каннингема все так бездушно и фальшиво для последнего пути. Люди заслуживают выбора.

– Да мертвецам все равно! Ни разу еще никто не встал с каталки и не сказал: «Соли что-то многовато!» или там «Я же говорил Энид, что хочу тиковую лодку!» – Лилиан взяла Мёрси за руки, и та невольно вспомнила, что Лил только что облизывала пальцы, а теперь трогает ее. – Подумаешь насчет этого? Ради меня?

Мёрси кивнула, но не слишком уверенно. Уйти не получится, пока она не убедит Зедди остаться, а это может оказаться делом небыстрым.

Лилиан поцеловала Мёрси в щеку.

– Хорошо сидим, но мне надо сходить поблевать.

* * *

Когда Мёрси отправилась с Леонардом домой, ее тяготил не один секрет, а два, и оба, кажется, вели к одному и тому же неясному будущему без «Бердсолл и сын». Обычно, когда возникали сложности, она обсуждала их с Лилиан, но сейчас пообещала Зедди, что не проболтается о его дипломе по древнемедорской философии, к тому же поиски замены для Лил и Дэнни теперь стали очередной проблемой, требующей немедленного решения.

– Уф, – пожаловалась она Леонарду, плюхаясь на диван в квартире над конторой. Тот, вообразив себя декоративной собачкой, залез ей на колени и придавил своей тяжестью. Как жаль, что, кроме Леонарда, и пожаловаться больше некому. С семьей о самом важном не поговоришь, Нэйтан вообще не в счет, а все друзья юности давно уже уехали из Итернити в поисках лучшей доли. Подумать только, как она оказалась в таком одиночестве?

Только теперь она вспомнила о вчерашнем загадочном письме, которое лежало забытое в кармане комбинезона в корзине для грязного белья. Она спихнула Леонарда с коленей и выудила его.

«Или ты тоже одинок?» – спрашивал ее неизвестно кто четким почерком – больше углов, чем завитушек. Сердце Мёрси колотилось в ответ. Она ощутила прилив понимания, связь с автором, будто они были магнитами, слишком далекими, чтобы притянуться, но дрожащими от соседства друг с другом.

По крайней мере, она не думала, что «вкалывает от подъема до отбоя», как автор письма, зато определенно могла назвать человека, который умел вывести ее из себя как никто. Имя «Харт Ральстон» зажглось в сознании кричащей рекламой на гигантском щите.

Она всмотрелась в подпись.

«Друг».

Мёрси любила семью больше всего на свете, но было бы недурно иметь в жизни кого-нибудь, кто не торчал бы с головой в семейном деле и кто не взваливал бы на нее свои секреты, которые ей вовсе не хотелось хранить. Короче, «друг» – хорошее определение для того, в ком она нуждалась.

Она знала, что отвечать на письмо глупо. В конце концов, его написал неизвестно кто, да и как вообще отправлять ответ, кто даст гарантии, что нимкилим доставит его нужному адресату? Но она все равно села за стол, достала лист бумаги из ящика и написала сверху: «Дорогой друг».

Глава пятая

В первые две недели обучения наставников с учениками не назначали в патрули, а раз они торчали в самой пустынной части Танрии – то есть там, где шанс наткнуться на бродягу был наименьшим, – Харт решил разбить на этот раз лагерь, а не ночевать в казарме с другими маршалами. Альма и так навязала ему общество Дакерса, не хватало еще добровольно навязывать себе всех остальных. Дакерс сопел в спальном мешке, а Харт читал книжку из библиотеки – «Перекрестки: пересечение современной грамматики и композиционной теории» – под мерцающий свет костра, когда грохнул зычный голос Бассарея:

– Тук-тук! Доставка почты!

Дакерс вскочил на ноги и схватился за разряженный мини-арбалет, а гигантский прямоходящий кролик вразвалочку подошел к костру на двух здоровенных лапах.

– Бродяга! Стреляй! Стреляй в него! – вопил Дакерс.

– Как делишки? – поздоровался кролик, словно в него не тыкали оружием.

Дакерс прекратил истерически скакать.

– Нимкилим?

– Не, бабуля твоя! Да, я нимкилим. Опусти эту хрень, пока не отстрелил случайно яйца этому мудаку.

– Не заряжено, – равнодушно заметил Харт со своего видавшего виды складного стула, спокойно попивая ромашковый чаек.

– Это нимкилим! – Дакерс облегченно вздохнул и почему-то прикрыл руками пах. – Я думал, все, крышка.

– Одержимый кролик причиной твоей гибели не станет, Дакерс. Обещаю.

– Чего? Этот лапоть ни разу нимкилима не видал? – удивился Бассарей.

– У нас ящерица была.

– Бассарей – Дакерс. Дакерс – Бассарей. Если он что-нибудь принес, то это тебе, малец.

Нимкилим выудил письмо и всмотрелся.

– Не-а, это тебе, лапуля.

– Мне? – пораженно переспросил Харт. – От капитана?

– Чё?

– «Что».

Бассарей посмотрел на Дакерса и со смешком кивнул в сторону Харта:

– Посмотри-ка на мистера Умника. «Что». Да откуда, блин, мне знать, кто его послал?

Харт взял протянутое письмо, осмотрел конверт с одной стороны, с другой, но там не было ни строчки.

– Тут адреса нет, гений.

– Мне адрес не нужен.

– С чего ты тогда взял, что оно мне?

Нимкилим пораженно покачал головой, как бы призывая Дакерса в свидетели – мол, ты это видел?

– Понимаю, – согласился Дакерс.

Чувствуя на себе взгляды Дакерса и Бассарея, Харт сунул палец под клапан конверта и надорвал его. Достал письмо, развернул и увидел сверху слова «Дорогой друг». Вытаращился на них, сбив дыхание.

– Что? Кто-то умер? – громко спросил Дакерс.

Не обращая внимания, Харт пробежал глазами по странице и увидел внизу подпись: «Твой друг». Сложил лист обратно и сжал в руке. Бассарей выжидательно пялился на него, будто предполагалось, что Харт прочтет письмо вслух.

– Что? – возмутился Харт.

– Чаевых ждет, – шепнул Дакерс.

– Чего? Почему? Мне никто не дает чаевые, когда я трупы привожу.

Бассарей вновь посмотрел на Дакерса взглядом, говорящим: «Ну что за хрень?»

– На меня не смотри. Мне он тоже пока не заплатил.

– Ладно, – буркнул Бассарей. Скакнул к вещмешку Харта, который висел на привязанном эквимаре, и принялся копаться в нем.

– Эй! – возмутился Харт, но ничего не успел – Бассарей откопал бутылку виски и сдул с нее пыль.

– Этому парню нужна помощь, – сказал он Дакерсу.

– И не говори.

– А ну-ка положи на место, – велел Харт, но не особо грозно. Ему хотелось лишь сесть и прочитать письмо, которое чуть ли не жгло пальцы.

– А то что? Убьешь меня? Я бессмертный. Подай-ка стакан, парень.

Дакерс протянул Бассарею жестяную кружку, и нимкилим с отвращением покачал головой.

– Видимо, выбора нет.

– Виски у меня для лекарственных целей, так что не выдуй все, – проворчал Харт.

– Не колышет. – Бассарей налил на три пальца, передал кружку Дакерсу, звякнул бутылкой об жестянку и отпил несколько глотков прямо из горлышка.

– До дна, парень! – рыгнув, велел Бассарей, салютуя юному маршалу-ученику бутылкой.

– Он еще маленький, – сказал Бассарею Харт. А Дакерсу велел: – Поставь кружку.

Дакерс надулся, но сделал как велено.

– Бывайте, – попрощался Бассарей и свалил из лагеря, прихватив с собой пыльную бутылку лекарственного виски Харта.

Едва он скрылся из виду, как Харт торопливо извлек второй фонарь и зажег, пытаясь не выдать Дакерсу, как у него трясутся руки.

– Что вы делаете? – спросил Дакерс.

– Надо отлить, а я слишком добрый, чтобы забрать единственный фонарь и оставить тебя без света.

С этими словами Харт направился к ближайшему подходящему дереву, чтобы поддержать легенду. Развернул письмо и прочел его в пляшущем свете фонаря, пока в стороне между деревьев плыла какая-то душа.

Дорогой друг!

Очевидно, я существую, потому что твое письмо меня нашло, хотя я не понимаю, как и почему. Ты в самом деле рассчитывал меня найти или просто шлешь свои мысли в пространство, надеясь, что они обретут дом? В любом случае, знай: мне было приятно их получить.

У меня в самом деле есть такой человек в жизни. Но мне никогда не достичь такого уровня сволочизма, чтобы поставить недруга на место. Бесит. Хотелось бы быть позлее, но с ним ничего не работает.

Я все размышляю над твоей ситуацией, хотя довольно смутно представляю ее себе, и вот думаю: может быть, многие люди одиноки, а мы этого даже не знаем. Может, многие живут день за днем совершенно одни, думая, что никто не понимает, каково это. Не очень веселая картина, да?

Меня не назовешь одиноким человеком, но в последнее время я чувствую свою отстраненность… я будто в тупике. Но мне все равно нравится моя работа и люди, которых я встречаю от рассвета до заката, а у тебя как будто никого нет, и ты одинок. Это не одно и то же, да? Я, собственно, не в одиночестве, но порой чувствую себя, будто вокруг вечеринка, а я стою в уголке вместо того, чтобы танцевать. Все остальные скачут, совершенно меня не замечая. Или даже хуже, просто не хотят танцевать со мной. И позволь заметить, я вообще-то отлично танцую.

Если это письмо сможет добраться до тебя, то надеюсь, ты почувствуешь себя не таким одиноким, а может, и поймешь, что ты не один. А пока что прощаюсь.

Твой друг.

Харт перечитал еще раз. И еще.

Дорогой друг.

Он писал письмо, ни к кому конкретно не обращаясь, но кто-то же написал ответ. И этот кто-то ему понравился.

Торопливо возвращаясь в лагерь, он спохватился и вернул на лицо обычную равнодушную мину, прежде чем ступить в круг света от гаснущего костра. Не хотелось демонстрировать Дакерсу, что за последние десять минут для него перевернулся весь мир.

– Долго же вы писаете, – заметил тот. Растянувшись на спальнике, он читал не что-нибудь, а комикс про Грэйси Добро-с-кулаками. Харт решил не комментировать опустевшую кружку рядом. У него были свои дела: письмо и человек, которому можно его написать.

Он достал блокнот, выдрал из него лист и взял ручку. «Дорогой друг, – начал он. – Не могу выразить, что значит твое письмо для…»

– Чё за письмо? – влез Дакерс.

Харт раздраженно рыкнул.

– «Что». Не твое дело.

– Чё пишете?

– Все еще «что». И все еще не твое дело, спасибо.

– Она красотка?

Харт не ответил, но теперь и ему стало интересно: красотка ли? Потому что ему смутно казалось, что его собеседница – женщина. Было нечто такое в выборе слов и даже в аккуратном наклоне букв.

Дакерс пожал плечами и вернулся к комиксу, оставив Харта в покое, и тот перечитал уже написанное.

«Не могу выразить, что значит твое письмо для…»

Слишком уж откровенно, слишком честно. Он вычеркнул строчку, смял лист и начал заново. Но что сказать, не знал. Снова перечитал письмо от друга.

«Порой чувствую себя, будто вокруг вечеринка, а я стою в уголке вместо того, чтобы танцевать».

Он вспомнил, как мама сто раз заставляла его танцевать с ней в гостиной под позорно устаревшие песенки из граммофона. Он коснулся ее ключа, ощупал знакомые очертания под рубашкой – ключ висел у сердца на серебряной цепочке вместе с удостоверением от Каннингема.

«Мой сын не вырастет в мрачного ворчуна, который не танцует», – сказала ему она. Он с досадой понял, что все-таки вырос в мрачного ворчуна, который не танцует. И не потому, что танцевать не любил. Вообще-то ему нравились танцы. Но ему больше не с кем было танцевать уже много лет.

«Дорогой друг, – написал он, вдохновившись этой темой. – Многие удивятся, узнав, что я вообще-то отлично танцую. Если когда-нибудь увижу, как ты подпираешь на вечеринке стену, обещаю пригласить тебя на танец».

Он остановился. Вышло… кокетливо? Он заигрывал? Но ведь оба они говорили не о танцах. Это была метафора, да и Харта на вечеринки было не затащить. Кроме того, он писал человеку, с которым не собирался встречаться вживую. В этом и была вся прелесть. Можно быть кристально честным с тем, кто никогда тебя не увидит и не узнает в жизни.

И тогда он решил, что больше не станет ничего вычеркивать, как и начинать сначала. Хватит самоцензуры. Лучше быть самим собой.

Он написал письмо и свернул четвертинкой, сделав мысленно заметку купить конвертов, когда в следующий раз будет пополнять запасы. Потому что писем будет больше. В этом он не сомневался.

Погасив фонари, Харт лег на спину и уставился в ночное небо, на звезды, которые раньше были богами. Ему не спалось, да он и не возражал. Он слушал, как по-детски сопит Дакерс, и мысленно перечитывал письмо от друга снова и снова.

Впервые за долгое-долгое время он был не один.

Глава шестая

Стояло утро горедня; прошло уже шесть дней с момента, как Мёрси отправила таинственному собеседнику письмо, но ответа не было, и с каждым новым днем, пока ее новый друг молчал, в груди становилось все теснее – еще одна ниточка в запутанный клубок нависшей над «Бердсолл и сын» беды.

«Не глупи, – одергивала она себя. – С самого начала же знала, что на этом переписка может и подойти к концу».

Еще сильнее ее угнетало то, что семейное дело, кажется, тоже подходило к концу. Каждую ночь Мёрси лежала без сна, обдумывая все происходящее и пытаясь изобрести способ убедить Зедди влюбиться в эту работу. Например, этим утром она отправила его к Эфтон за древесиной, надеясь, что он воспользуется шансом прогуляться по двору, полюбоваться рисунком каждой доски, вдохнуть ни с чем не сравнимый аромат сосны и дуба (только не красного дерева). Она занималась именно этим, когда приезжала сама.

По крайней мере, отправив Зедди за досками, она освободила себе утро. Вытащила метлу из шкафа в коридоре, вытрясла придверный коврик, подмела дорожку, как обычно по утрам горедня, но сразу отвлеклась и принялась глазеть вверх-вниз по Главной улице, высматривая Горацио. Нимкилима нигде не было видно, так что она сдалась и пошла в дом.

В мастерской со стапелей свисали шпангоуты шлюпа, над которым она работала со вчерашнего дня. Лодка предназначалась мистеру Гауэру, танрийскому орнитологу, который отправился в путь по Соленому Морю после сердечного приступа. Уж лучше, чем бродяга, думалось Мёрси, но все равно печально. Она помнила, как около года назад он пришел в «Бердсолл и сын» договориться, чтобы его тело отправили домой, жене, если он встретит свой конец в Танрии. Средних лет мужчина с лысеющей макушкой и густыми рыжеватыми усами, он достал из жилетного кармана часы и открыл, чтобы показать Мёрси выцветшую фотографию жены.

– Красавица, – сказала тогда Мёрси. – Такая милая улыбка.

Он тоже улыбнулся, посмотрев на фотографию, и кончики восхитительных усов загнулись кверху.

– Перевезу ее сюда, как только обустроюсь.

Но судя по всему, за следующий год он так и не обустроился достаточно, чтобы позвать жену, а теперь «Бердсолл и сын» отправят вдове похоронку, а следом и тело. Мёрси надеялась, что эта женщина любит его так же сильно, как, видимо, он любил ее. Тут она снова задумалась, что печальнее: потерять истинную любовь или вообще никого не полюбить.

Распиливая кильсон, она все размышляла о жене этого человека – поймав ритм, водила пилой вперед-назад, радуясь ровному срезу и гордясь им. Она сделает для мистера Гауэра хорошую лодку, и ее мастерство, в свою очередь, утешит вдову. Вешая пилу на крючок, Мёрси услышала знакомое клацанье по входной двери – Горацио пришел.

– Я открою! – крикнула она, пробегая мимо кабинета и коря себя за неоправданную поспешность. Распахнула дверь, и в контору впорхнул Горацио, за которым драматически развевался лимонно-желтый шелковый шарф.

– Ой-ой, не выспались? – бдительно заметил он. – Глазки ужасно опухшие. Чайные пакетики, лапуля. Творят чудеса.

Мёрси принялась машинально вытряхивать древесную стружку из волос. Она в самом деле плохо спала в последнее время, но выяснить, что это заметно, было печально.

– Тут явно что-то про деньги, дорогая моя, так что его я положил сверху. – Горацио подмигнул ей и похлопал по конверту из дорогой бежевой бумаги, который вручил ей вместе с остальной почтой. Пышным почерком с завитушками было надписано имя ее отца, а на клапане красовалось: «Мендес, Голсич и Суэллентроп, адвокаты».

– Спасибо, – отсутствующе произнесла она, а в душе поселилось тяжелое чувство: она знает, что будет дальше. Письмо от юристов занимало все ее мысли, и она не сразу осознала, что Горацио все еще стоит в конторе, натянуто улыбаясь ей.

– Ой! Простите! – Она пролезла за стойку за чаевыми. – Где только сегодня моя голова!

– Хотелось бы верить, что на шее, но я могу и заблуждаться. – Он коснулся ее руки и провозгласил: – Чайные пакетики. Ручаюсь за них.

И он плавно выскользнул за дверь, направляясь к механику.

Мёрси постучала в кабинет и открыла дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец, удивленно всхрапнув, просыпается.

– Что стряслось? – спросил папа, заметив ее осунувшееся лицо, и она вместо ответа передала ему письмо. Он достал из конверта плотный элегантный лист и вчитался, а брови его опускались все ниже.

Мёрси мялась в дверях, сколупывая лак с ногтей.

– Что пишут?

Отец скривился и прочитал вслух:

«Мистеру Рою Бердсоллу, владельцу погребального бюро „Бердсолл и сын“:

От имени нашего клиента, ООО „ПОГРЕБАЛЬНОЕ БЮРО КАННИНГЕМА“, мы рады сделать вам предложение о покупке ПОГРЕБАЛЬНОГО БЮРО „БЕРДСОЛЛ И СЫН“, включая все имущество, активы, мебель, расходные материалы и все товары и услуги, которые относятся к…»

Кровь отхлынула от лица Мёрси.

– Они хотят нас выкупить?

– Как будто я собираюсь продавать! Он отлично знает, что Зедди закончил учебу. Этот Каннингем тот еще наглец!

Тайны брата и сестры горой кирпичей лежали на душе Мёрси. Она пообещала обоим, что ничего не расскажет папе, но в свете предложения Каннингема казалось нечестным скрывать это. И потом, если все ему разболтать, вдруг он решит продать? Слова Лил призраком витали вокруг: «Ты заслужила и свою жизнь пожить для разнообразия», – но продать контору Кертису Каннингему казалось худшим из возможных исходов. Все внутри Мёрси протестовало.

Губы остались крепко сжаты.

Папа свернул письмо и вернул его в конверт.

– Не хочу расстраивать такими новостями Лилиан или Зедди – не хватало, чтобы им показалось, будто земля уходит из-под ног, для беспокойства нет никаких причин. Пусть пока останется между нами, ладно, кексик?

– Конечно, пап.

И так она вернулась в мастерскую, волоча за собой еще один секрет. Она честно собиралась поработать над лодкой мистера Гауэра, которая напоминала голый скелет, но мысли вертелись вокруг мрачного будущего «Бердсолл и сын» и того обстоятельства, что ей очень хотелось бы получить ответ на письмо, отправленное на прошлой неделе. Ей не помешал бы друг, особенно такой, который не приходился бы ей родственником и не таил бы секретов.

Она перебрала оставшиеся письма, и надежда на будущее все таяла с каждым следующим, которое неизменно оказывалось или ответом на похоронку, или счетом. Но на последнем конверте угловатыми буквами было написано: «Другу», и Мёрси так обрадовалась, что чуть не взлетела фейерверком, рассыпавшись дождем искр. Кончики пальцев покалывало, пока она открывала конверт и выуживала письмо.

Дорогой друг!

Многие удивятся, узнав, что я вообще-то отлично танцую. Если когда-нибудь увижу, как ты подпираешь на вечеринке стену, обещаю пригласить тебя на танец.

Не то чтобы нам выпала такая возможность. По твоему проницательному замечанию, есть разница между одиночеством и существованием в одиночку. Хорошая новость: последние события урезали в моей жизни второе (хотя другой вопрос, хорошо это или плохо), а твое письмо развеяло первое. Спасибо за это.

Вообще-то «спасибо» – это слабо сказано, но боюсь показаться сопливым, растекаясь насчет того, как я признателен за твое письмо. Что тут сказать? Мне был нужен друг, и я получил письмо от друга. Твое письмо. Я рад, что это ты. Сопливо, да? Честно, обычно я не такой. Обычно верное слово – это «колючий», так что просто скажу «спасибо» и на этом закончу.

Меня заинтересовали твои слова о том, сколь многие люди одиноки. Это свежая мысль для меня. Большая часть народу кажется мне такой скучной, просто воздушные шарики с пустыми словами. Интересно, что бы я обнаружил, если бы попытался время от времени узнать их получше? В конце-то концов, во мне есть вещи, которые удивили бы тех, кто хоть попытался бы копнуть глубже. Например, я заядлый читатель. Наверное, многих поразило бы, что такой молчун, как я, так любит слова, если они написаны на бумаге. Что еще? У меня слабость к пирогам, особенно с голубикой. Я чаеман и ненавижу кофе. Собаки лучше всех на свете (этим я вряд ли кого-нибудь удивлю).

Интересно, а что удивительного для других есть в тебе?

Пока не выясню, буду маяться этим вопросом.

От чистого сердца,

Твой друг.

P. S. Прости, что письмо так долго шло. Я живу вдали от города, так что добраться до ящика нимкилимов, что-бы отправить, получается не сразу. В будущем тоже стоит ожидать подобных задержек, но обещаю, что не перестану тебе писать, пока ты не захочешь.

Мёрси взмахнула письмом и отбила на линолеуме счастливую чечетку, а потом еще три раза перечитала – а потом и четвертый, на всякий случай. Кто же этот колючий буквоед и танцор, который живет вдали от города? Фермер? Рыбак? Смотритель маяка? Она представляла его себе суровым рабочим, жилистым, с обветренным лицом. И как только этот друг нарисовался в ее воображении, он стал поразительно напоминать Харта Ральстона – картина, которую Мёрси постаралась забыть немедленно. Она напомнила себе, что ее друг может оказаться кем угодно: вдруг это брюзга-отшельник с ревматизмом, который даже в самую жару кутается в сто одежек и жмется к огню, играя с собой в шахматы. Да и вообще, какая разница, как он выглядит? Он друг. Ее друг. И она радовалась этому.

Нужно было выгулять Леонарда, а потом доделать лодку мистера Гауэра, просолить и завернуть его и запечатать шлюп. До конца дня у нее была еще тысяча дел. Вместо этого она достала из шкафчика лист бумаги и ручку и подтащила табурет к рабочему столу.

«Дорогой друг», – старательно выводя буквы, написала она сверху.

Глава седьмая

На поросшем лесом склоне горы на северо-западе Танрии Харт и Дакерс наблюдали из-за деревьев, как два подростка, нетрезво хихикая, стригли у обрыва дикую танрийскую шелковую овцу. Харт уже сто раз видел таких – мальчишек, достаточно взрослых, чтобы считать себя настоящими мужиками, но слишком юных, чтобы помнить о смерти, которая ходит рядом.

– Вот типичный пример, когда тебе надо просто спугнуть нарушителей, – тихо поучал Дакерса Харт. – Браконьеры прорезали во Мгле проход с помощью нелегального портала и наняли пару ребят, чтобы те отправились в приграничные горы, отловили и остригли как можно больше овец – а шелковую шерсть они потом продадут на черном рынке. Некоторые за нее собственную бабушку продадут, но на легально добываемое сырье существуют квоты. Браконьеры ищут таких вот ребят, которым кажется, что влезть в Танрию за парой тюков шерсти – это игрушки, обычно это скучающие детишки с приграничных ферм, которые умеют обращаться со скотом.

– Хорошо, так что будем делать? – У Дакерса блестели глаза в предвкушении приключений, и Харт решил, что столкнуть его в воду, чтобы научился плавать, – отличное решение.

– Ты подойдешь к ним и покажешь свой новенький значок. Потом велишь им бросить шерсть и убираться, а то арестуешь. Я прикрою.

Глаза Дакерса потеряли блеск.

– Что? А может, лучше вы сходите помахать значком?

– Я-то уже умею махать значком. Это ты учишься.

Дакерс приценился к блеющей голубой овце и пьяным подросткам едва ли моложе его самого.

– Это обязательно?

– Быть маршалом – это не только героически сражаться с бродягами. Ты теперь на стороне закона, а эти прохвосты его нарушают.

– Но я даже бродяг еще не видел!

Харт уже знал, что препираться с Дакерсом смысла нет. Нужно было просто промолчать и эдак скучающе на него посмотреть. Дакерс всегда сдавался.

– Ладно, – пошел на попятный он, с шипением втянув воздух сквозь зубы.

– Все получится. Я рядом. Иди, наваляй им. – Харт хлопнул его по плечу – своего рода знак поддержки; таких дружелюбных жестов за ним обычно не наблюдалось, но, кажется, Дакерсу это помогло обрести необходимую отвагу. Он расправил плечи и пошел к мальчишкам, а Харт шел следом.

– Прошу прощения, господа, – властно окликнул их Дакерс звенящим голосом. Харт решил, что это неплохое начало.

Один из мальчишек машинально хихикнул, а второй застыл, побелев в свете фонаря.

– Я маршал Дакерс, служба танрийских маршалов. – Тут Дакерс сбился. Между ним и юными правонарушителями повисла неловкая пауза. Он опустил дрожащую руку на мини-арбалет у бедра и заявил: – Бросайте шерсть и останетесь в живых!

– Сраное Соленое Море! – буркнул себе под нос Харт, качая головой, и прикрыл ладонью лицо, чтобы браконьеры не увидели его досады.

Мальчишки переглянулись и расхохотались.

– Давай заново, – кашлянул Харт.

– Валите домой, а то арестуем! – велел им Дакерс, но они все хохотали.

– И? – намекнул Харт.

– И?.. А, шерсть! – Дакерс повернулся к парням. – И шерсть бросьте!

– Погоди-ка, у меня тут где-то разрешение, – сказал тот, что посмелее. Покопался в кармане комбинезона и выудил оттуда средний палец под хихиканье друга.

– Можно их пристрелить? – спросил у Харта Дакерс.

Харт был уверен, что это шутка, но на всякий случай твердо ответил:

– Нет.

Дакерс попытался еще раз.

– Повторяю в последний раз. Бросьте шерсть и убирайтесь, иначе арестую.

Тот, что понаглее, достал из кармана фляжку и сделал глоток.

– О-о-ой, боюсь-боюсь! Геральд, тоже в штаны уже наделал, да? – Он передал фляжку товарищу, тот кивнул, хохотнул и присосался к фляжке.

Тут Харт заметил, что по ветвям деревьев над мальчишками скачет хват – одержимый хват. Он подобрал с земли камень и бросил, сбив мелкого бродягу лягушачьего вида с ветки. Тот свалился прямо на противного дружка Геральда, размахивая лапами и вопя «Хва-а-а-а-а-а-а-а-ат!» хриплым мертвым голосом.

– Сними! Сними его! – завопил парень, но Геральд взвизгнул, как паникующая свинья, и умчался, бросив друга, а тот стряхнул мерзкую шерстяную лягуху с головы и в ужасе бросился вслед за Геральдом.

Восставший из мертвых хват перевернулся на лапки и запрыгал к Дакерсу. Один глаз вывалился из глазницы и болтался на связке. Дакерс застыл в ужасе, а Харт достал рапиру и трижды пронзил бродягу, с третьего раза попав в аппендикс. Из раны вырвалась душа, и Харт уже не впервые подумал: в каком же отчаянии и растерянности должна пребывать человеческая душа, чтобы захватить полусгнившего хвата? Но опять же, ему ли судить? Он и сам все чаще чувствовал растерянность и отчаяние.

Он вытер клинок платком, который носил в кармане, и убрал рапиру в ножны, а потом взглянул на испуганного, посмурневшего Дакерса.

– Ну, вот и твой первый бродяга.

Дакерс не успел ответить, потому что в подлеске раздался шорох, кто-то низко зарычал, и оба маршала вскинули головы.

– А вот и второй, – сказал Харт, неотрывно глядя налево, где что-то шевелилось. Между деревьев появился бродяга – женщина, одетая в рваное, грязное домотканое платье. На горле алели раны, нанесенные убившим ее бродягой, яркими пятнами выделяясь на безжизненной восковой коже.

– Блин! Сэр?

Харт каждый день выделял час на стрельбу по мишеням, а Дакерс уже показал себя достойным стрелком. Он решил, что позволит парню разобраться с этим.

– Этот еще свежий, так что на тебя не набросится, – спокойно сказал он. – Бери арбалет.

– Бли-и-и-и-и-и-и-и-и-ин, – заныл Дакерс, но сделал как велено, а Харт встал позади и начал раздавать указания.

– Ноги на ширину плеч. – Харт пинком раздвинул ступни Дакерса. – Арбалет в правой руке, палец на крючке. Левая рука поддерживает правую. Спокойно и уверенно. – Он стоял за спиной Дакерса, неспешно расстегивая кобуру собственного оружия. – Держи на уровне подбородка – да, хорошо. Целься в правую нижнюю часть живота.

– Ы-ы-ы-ы-ы-ы, – стонал бродяга, ковыляя к ним.

– Блин! – По лицу Дакерса градом катил пот.

– Тебе ли не знать, где расположен аппендикс, – подбодрил ученика Харт. – Вот так. Огонь!

Дакерс нажал на крючок. Болт полетел без промаха, и бродяга упал неподвижной грудой у корней осины.

– Попал? Она мертва? – нервно спросил Дакерс, не двигаясь с места, а Харт пошел проверить.

– Она была мертва задолго до этого, – поправил его Харт, осматривая труп. Он посмотрел, как душа покидает тело, и сказал, понимая, что Дакерс не увидит этого янтарного сияния: – Попал. С первого выстрела. У меня в первый раз получилось только с четвертого.

Дакерс сморщился и захлюпал носом. Харт подошел, опустил ладонь на его плечо, сжал.

– Я веду себя как ребенок, – всхлипнул Дакерс.

– Неправда. Это непросто. Но ты должен понять, что ты не убивал эту женщину. Она уже была трупом. А твой поступок – то, что делают маршалы – это акт милосердия.

Слово «труп» напомнило о конкретной похоронщице, которую Харт на дух не переносил.

– Знаю. Простите. – Дакерс громко всхлипнул, но слезы не останавливались.

– Не за что извиняться. Первые пару раз я ревел в голос.

– Правда?

– Да, но если кому-нибудь расскажешь, голову оторву.

– Не расскажу. – Дакерс рассмеялся сквозь слезы.

– Дальше будет проще. Обещаю. – Харт вновь по-отечески сжал плечо Дакерса, ощутил себя слюнтяем и выпустил его. – Надо еще кое-что сделать, прежде чем двинемся дальше: проверить, есть ли на теле ключ-удостоверение, завернуть его в парусину, выяснить, куда его полагается отвозить, когда и как. И шелковую шерсть тоже нужно захватить. Справишься? Если нет, ничего страшного.

Дакерс вздохнул:

– Справлюсь.

– Уверен?

– Да, сэр! – Он расправил плечи, как перед встречей с шерстяными браконьерами, и Харт почувствовал прилив отцовской гордости, на которую не считал себя способным. Задумался, чувствовал ли себя Билл так же по отношению к нему, и сердце закололо.

«Добрые боги, – подумал он, – превращаюсь в настоящую фабрику соплей».

Он прокашлялся и вернулся к делу: подошел к телу и махнул Дакерсу, чтобы тот присоединился.

– Это тело еще не слишком разложилось. Бродяги обычно не представляют для людей опасности, пока разложение не зайдет так далеко, что им понадобится новое вместилище. Но в каком бы состоянии ни было тело, первым делом я проверяю, проколот ли аппендикс. Зачем я это делаю?

– Потому что, если бродяга окажется за пределами Танрии, он может кому-нибудь навредить.

– Именно. – Харт достал рапиру и проткнул труп, ощутив, что кончик скрежетнул по болту. Вытащил клинок и вытер насухо, прежде чем убрать. – Дальше нужно найти ключ. Про ключи знаешь?

– Ага. При себе полагается иметь ключ, чтобы, если ты умер здесь, душа смогла бы отпереть дверь в Дом Неведомого.

Харт не питал к религии особой любви, но не собирался излагать свои язвительные соображения Дакерсу. Он понимал, что парень только что заглянул смерти в глаза, и случившееся повлияло на него, но поделать ничего не мог, так что продолжил урок:

– Верно. Кроме того, любой, кто направляется в Танрию, обязан заключить контракт с официальным погребальным бюро, а по ключу можно понять, куда отвезти труп.

Серебряная цепочка удавкой лежала на шее женщины. Харт вытащил удостоверение в виде ключа, которое сползло ей за спину, и прочитал надпись.

– Блин, – сказал он, и единственный слог плетью щелкнул на языке.

– Что?

– Придется отвезти ее в «Бердсолл и сын».

– Они такие плохие или что?

– Просто кошмарные. Да все они хороши. Пошли. Дел куча.

Харт показал Дакерсу, как заворачивать тело в парусину, и не смог не отметить, насколько все стало проще, если делать в четыре руки, особенно спускать тело с горы. Дакерс никакой работы не сторонился.

– Давай соберем шерсть – и хватит на сегодня, а? – предложил Харт.

– Будем ночевать с трупом?

– Ага.

Дакерс вылупился на Харта.

– Ну ладно…

Когда они перетащили всю шелковую шерсть в лагерь, где их ждали привязанные эквимары, Дакерс изможденно упал на бревно. Харт задумчиво посмотрел на него и полез в сумку за бутылкой виски. Два дня назад они заехали на базу – якобы чтобы пополнить запасы, но на самом деле – чтобы Харт наконец сунул ответ на письмо в местный ящик нимкилимов. Когда он приложил к консервированному супу две бутылки виски, дама на выдаче подняла брови, не пытаясь скрыть удивление. Она ни разу не видела, чтобы Харт покупал хоть одну, а теперь – сразу две. По мнению Харта, объяснения ей были ни к чему, так что он просто коснулся шляпы, прощаясь, и последние два дня таскал с собой эти две бутылки. А теперь следом за виски из сумки показалась кружка, два чайных пакетика, бутылочка меда и чайник. Харт разжег костер и принялся заваривать чай, а Дакерс вяло наблюдал за ним. Когда чай настоялся, Харт сдобрил его изрядной порцией меда и щедро плеснул виски, а потом вручил кружку Дакерсу.

– Что это? – спросил тот, обхватив ладонями горячую кружку, будто плюшевого мишку.

– Как я и сказал Бассарею, виски мне нужен для лекарственных целей, а тебе вроде не помешало бы подлечиться. С лимоном вкуснее, но лимоны плохо хранятся. Пейте, маршал Дакерс.

Дакерс поднял на него взгляд, и он понял, что ученик не упустил слово «маршал». Дакерс отпил глоток, как велено, и выпучил глаза.

– Ого.

– С лимоном получше, да.

Дакерс криво ухмыльнулся:

– Да и без лимона ничего.

Палатку они не поставили, так что Харт сперва увидел, как нимкилим несется к ним между деревьев, а потом уже услышал его вопль:

– Тук-тук! Почта!

– Привет, Бассарей, – сказал Дакерс.

– И тебе привет, сэр Дакерс. Тебе четыре письма.

– Четыре? – пораженно переспросил Харт.

– Тебе всего одно, – равнодушно сообщил ему Бассарей – в конце предложения подразумевалось окончание «…мудак» – и сунул Харту конверт.

Оно было подписано: «Другу», почерк был уже знаком – округлый и аккуратный, и Харт почувствовал, как нелепо трепещет в груди сердце.

– Погоди-ка, – попросил он Бассарея, полез в сумку, выудил вторую бутылку виски и отдал ее.

– Ты внезапно начал мне нравиться, – ответил Бассарей и покрутил бутылку в лапах, рассматривая этикетку.

– Мы завтра поедем в город отвезти тело, так что проедем мимо ящика, но на будущее… ну, знаешь… может, послезавтра вечером сможешь забрать ответы, когда принесешь почту?

Бассарей посмотрел на Харта, окинул взглядом бутылку в лапе, потом снова перевел взгляд на Харта.

– Да она горяча, я погляжу!

– На вид вроде кролик, а на деле та еще свинья, да? – сказал Харт, давая понять, что это вовсе не вопрос.

– Просто озвучил то, что ты сам думаешь. Какая разница?

– Нет, я так не думаю. Хочешь виски или по морде?

Бассарей дернул ушами. Положил лапу на сердце.

– Ну какова милота!

– Чего?

– Ты такой милый симпатяга, когда дело доходит до этой девчонки, ну просто медвежонок!

– Она просто друг. – Харт показал письмо, на котором было ясно написано: «Другу».

Бассарей ухмыльнулся, показав обломок зуба рядом с большими резцами.

– Плюшевый медвежонок, вот ты кто. Такой весь суровый снаружи, а внутри мякотка, когда речь идет о письмах от одной птички. Ну прелесть!

– Тебе пора.

– Охренеть как мило! Правда же, охренеть как мило? – спросил у Дакерса Бассарей.

Харт полоснул взглядом Дакерса – мол, попробуй только согласиться. Тот поднял руки, сдаваясь:

– Без меня.

Бассарей зубами вытащил пробку из бутылки, сплюнул ее на землю и от души приложился.

– Лады, по рукам. Заберу твои письма, Хамстон. Понял, а?

Хамстон лежал всего в паре шагов от Нахальстона Мёрси, и Харту не очень-то понравилось это напоминание.

– Вали! – рыкнул он.

– Медвежо-о-о-оно-о-о-ок! – пропел через плечо Бассарей и исчез между деревьев.

– А он прав, – сказал Дакерс, когда нимкилим убрался. – Вы как раз такой, суровый снаружи, а внутри как зефирка.

– Напомни-ка, почему я взял тебя в ученики?

– Потому что я очаровашка.

– Ага, очевидно. – Харт пошуршал письмом в руке и постарался перестать улыбаться, как плюшевый медвежонок. В конверте бились возможности.

– Читайте, – сказал Дакерс. – Не обращайте на меня внимания. Или снова пойдете «отлить»?

– Ты уволен.

Дакерс рассмеялся, но Харт так радовался тому, что пацан пришел в порядок после первого убитого бродяги, что не смог разозлиться на него.

– Кто шлет тебе все эти письма? – спросил Харт, кивнув на пачку конвертов в руке Дакерса.

Дакерс один за одним перебрал конверты, читая имена отправителей.

– Мама. Лоррейн, сестра. Пегги, сестра. Надин, сестра.

– У тебя вроде и брат был?

– Ага, но он засранец. Ладненько, я пошел спать, а вы читайте спокойно свое письмо.

– Ты свои читать не собираешься?

– Я бы хотел, но меня кое-кто подпоил.

– В качестве лекарства! – Харту пришлось закусить щеку, чтобы не улыбаться, глядя на Дакерса, хоть он и не понимал, почему этого делать не следует.

– Да как скажете. – Дакерс залез в спальный мешок. – Спокойной ночи, сэр.

– Ночи.

– Сэр?

– Что?

Повисла пауза; и Харт поднял глаза от письма и увидел, что Дакерс пялится на него с бесхитростной признательностью.

– Спасибо. За все.

У Харта так потеплело на душе, будто он сам приложился к лечебному чаю.

– Все в порядке, Дакерс, – ответил он.

На этом Дакерс повернулся на бок, а Харт прочитал в свете костра свое письмо.

Дорогой друг!

Я определенно не хочу прекращать переписку. Обещаю писать тебе, пока ты пишешь мне.

Но нам нужно обсудить кое-что очень важное, и особенно то, что ты предпочитаешь чай, а не кофе. Что ты за чудовище такое?! Кофе – буквально дар Новых Богов! Как можно пить вместо него кипяченую траву? Я была готова все бросить, но раз ты любишь собак, то я решила простить твой позорный вкус в горячих напитках.

Что удивило бы во мне других? Сначала я решила, что ответить на этот вопрос будет интересно, но так и не смогла придумать ни единого ответа. Вряд ли кто-нибудь удивится, если узнает, что я люблю читать романы (особенно про любовь), что я ненавижу готовить, но поесть люблю, или что я во весь голос подпеваю любимым песням, пока плаваю в ванне.

Единственное открытие, которое может удивить, – это то, что мне нравится моя нынешняя работа. Не вдаваясь в подробности, это такое дело, которое обычно считается противным. Должна признать, порой оно так и есть. Но моя работа – это помощь людям, это добро. Я помогаю другим, и это несет им утешение. Многие ли могут сказать то же самое о своей работе?

К тому же так я могу познакомиться с разными людьми, которые приехали издалека или куда-то уезжают. Например, сегодня я познакомилась с джентльменом, который приехал из Врат Тамбера, из самого Хонека. У него были потрясающие усы и миниатюрное фото жены в часах. Беззаветно влюбленные в жен мужчины всегда мне нравятся, а тебе? У нее красивая улыбка. Красивые улыбки мне тоже нравятся.

Жаль, что тебе вряд ли попадается много влюбленных мужей и улыбчивых жен на работе, даже если ты теперь не одинок так, как раньше. Что изменилось? Кто этот человек или люди? Какие они?

От чистого сердца,

Твой друг.

P. S. Я вообще люблю сладкое, так что от пирога не отказалась бы, но сердце мое навеки отдано славному торту с глазурью, особенно шоколадному, к которому отлично подходит чашечка кофе (чуточку молока, без сахара).

Харт перечитывал письмо, и глаза его все сползали на строчку «я во весь голос подпеваю любимым песням, пока плаваю в ванне». Он ничего не мог с собой поделать. Все представлял себе некую женщину в ванне – такую пышногрудую любительницу шоколадных тортов.

«Да она горяча, я погляжу!» – зазвучал в ушах бесстыжий голос Бассарея, но Харт все равно представил себе нежные ножки, согнутые в коленях и уходящие в пену, как две гладкие блестящие горы, намекающие на божественную долину под водой.

«Просто озвучил то, что ты сам думаешь».

Боги, как же его бесило, что Бассарей не ошибался. Но чем больше он дорисовывал в воображении эту картинку, тем больше расплывчатый женский силуэт напоминал кошмарную Мёрси Бердсолл. Это положило фантазиям конец. Его подруга не заслужила такого. Он встряхнулся и вернулся к письму.

«Не вдаваясь в подробности, это такое дело, которое обычно считается противным».

Что за работа такая – неприятная, но добрая? Сантехник? Уборщик? Мусорщик? Вынос памперсов? Но на такой работе вряд ли встретишь много народу.

Тут он вспомнил, что сказал Дакерсу сегодня днем.

«А твой поступок – то, что делают маршалы – это акт милосердия».

Милосердие. Доброта. Помощь. Вдруг эта женщина – тоже маршал? Харт припомнил всех, кого знал, но не смог поверить, что кто-то из них написал это письмо. Хотя опять же, может быть, кто-то из них куда лучше, чем ему кажется – такие люди, которым в самом деле нравилось встречать всех этих охотников за сокровищами, которые приезжали и уезжали из Танрии, или хотя бы беззаветно влюбленных в жен мужчин и улыбчивых женщин вроде тех, о ком она говорила.

«Красивые улыбки мне тоже нравятся».

Харт знал, что он не улыбчив, а если и улыбался, результат едва ли можно было назвать красивым. Понравился бы он подруге или нет? Но опять же, эти письма давали ему повод для улыбки, пусть даже внутренней. Куда легче быть собой, когда ты – лишь бумага и чернила, когда она не всматривается в тебя, пытаясь догадаться, кому из бессмертных ты приходишься сыном, вместо того чтобы искать, каков ты сам.

Он снова перечитал постскриптум и вдруг позавидовал тортикам. Пришлось напомнить себе, что эта женщина может оказаться бабулей лет восьмидесяти с выжившим из ума дедом и полным домом кошек.

Воображение вновь захватила картинка обнаженной женщины в ванне – и какого хера эта женщина была так назойливо похожа на Мёрси Бердсолл? Он снова прогнал это изображение. Мало того, что приходится иметь с Мёрси дело за границами Танрии. Не хватало еще, чтобы она влезла в эту идеальную переписку, в эту дружбу, в то единственное настоящее и чистое, что у Харта было в жизни.

Дакерс всхрапнул во сне, лицо его в свете костра выглядело совсем нежным и юным. Харт вспомнил, как парень держался весь день – сначала с шерстяными браконьерами, потом с бродягой. Он перепугался, но не медлил. Еще он показал, что способен обдумывать свои решения и рассуждать, верно он поступил или нет. Для маршала такая рассудительность была хорошим качеством – да и вообще для кого угодно; и Харт вдруг понял, что эти письма – не единственная перемена к лучшему в жизни в последнее время.

«Кто этот человек или люди? Какие они?»

Он достал бумагу и ручку, а еще пачку конвертов, которыми закупился в лавке. Слегка улыбнулся Дакерсу – эту улыбку он прятал до сих пор – и написал сверху страницы: «Дорогой друг». Улыбка стала шире, когда он вспомнил, что завтра им с Дакерсом предстоит вернуться в Итернити, чтобы отвезти тело, а значит, получится в скором времени бросить письмо в ящик.

Глава восьмая

С тех пор, как Мёрси бросила в нимкилимов ящик последнее письмо, прошло два дня, и она понимала, что вряд ли ответ от друга придет утром. Он предупредил: возможно, ответ задержится. Этот загадочный фермер/лесник/солдат, мерзнущий где-нибудь в глуши на военной базе, как она себе это представляла. И все равно фамильные секреты и будущее «Бердсолл и сын», висящее на волоске, так давили, что она молча молилась Невесте Удачи, чтобы письмо все равно пришло – напоминание о дружеской поддержке, уж какой есть.

Увы, этому не суждено было сбыться.

– Боюсь, сегодня письма от суженого нет, – поделился Горацио, прикрывая клюв крылом, когда она открыла дверь.

Мёрси вспыхнула от смущения.

– У меня нет суженого.

Бровей у Горацио не было, но он все равно умудрился приподнять их. Под этим испытующим взглядом она зарумянилась еще сильнее.

– Как скажете. Вот счета. Наверное, они такие же досадные, как и молчание любимого. Целую-целую!

Нимкилим улетел, а Мёрси осталась униженно открывать счета, которые, как и предсказывал Горацио, были очень досадными. Уведомление о просроченном платеже за газ – она сделала зарубку на память поговорить с отцом насчет своевременной оплаты, еще один пунктик в растущий список дел, которые уже из ушей лезли.

Она подняла взгляд от угнетающей стопки в руках и уткнулась в высокого долговязого мужика. Испуганно вскрикнула, а потом поняла, что в дверях стоит Зедди.

– Ты чего? – спросил он, будто не перепугал ее до смерти.

Мёрси посмотрела на часы. Девять семнадцать.

– Где тебя носило? – спросила она.

– Делал булочки с корицей. Хочешь? – Он протянул тарелку, напоминая счастливого золотистого ретривера, который принес хозяину палку и ждет, пока ее бросят еще раз.

– Твоя работа – не булочки. Ты должен помогать мне с… – Она бросила взгляд на дверь кабинета – слегка приоткрытую – и понизила голос: – С делами.

Зедди хотя бы хватило совести смутиться.

– Знаю.

– Правда? А то ты опоздал. Снова. Страдал ерундой с мукой и сахаром и чем там еще. – Мёрси фыркнула в праведном гневе, но унюхала аромат корицы и сахара, ползущий по комнате. Со всем возможным достоинством она стащила с тарелки булочку. – Убедись, что папа оплатил эти счета, – велела она ему.

Он забрал у нее конверты и приобнял.

– Будет сделано.

– А когда закончишь, приходи в мастерскую, поможешь с катером миссис Кэллахэн.

За прошедшую неделю она солила и заворачивала тела по вечерам, когда папа уходил домой, а днем учила Зедди пилить, ошкуривать, клеить, забивать гвозди. Она надеялась, вдруг сообщение о том, что сегодня они делают новую лодку, приободрит его. Но Зедди лишь надулся.

– Зедди, это лодка. Никаких трупов поблизости. Если не хочешь мне помогать, то будь любезен, сходи и расскажи папе, как попался в ловушку древнемедорской философии.

– Злюка.

Мёрси прошла мимо него, высоко подняв голову, но пройти мимо того факта, что он не хочет делать лодки, не удалось. Ну и как передавать ему дело, если резкий запах и красивый рисунок кедра не радуют его? К тому же она рассчитывала, что он будет не прочь поработать над катером для женщины, которую знал всю жизнь.

Двадцать пять лет назад, когда был основан Итернити, миссис Кэллахэн вместе с мужем открыли дальше по улице магазин. Когда умер мистер Кэллахэн, она передала дело дочери. Мёрси было жаль прощаться с соседкой, но ей нравилось делать лодку для женщины, которая прожила хорошую жизнь и мирно ушла. Она уложила кильсон в пазы ребер, радуясь, что все сошлось, как пазл. Потом начала шлифовать, добиваясь ровной гладкой поверхности для дальнейшей обшивки.

Этому она понемногу училась у отца: всю жизнь крутилась рядом, чтобы помочь, если надо. А он нуждался в помощи чаще и чаще даже до сердечного приступа. Теперь, полностью погрузившись в дела, она смогла отбросить тревожные мысли, которые крутились в голове, и сосредоточиться на работе мышц, на движениях, на лекарственном запахе свежей сосны, на нежности ошкуренного желтого дерева под пальцами, на утешении, которое принесет хорошо сделанная лодка скорбящей семье. Она так увлеклась, что забыла про булочку с корицей, завернутую в салфетку, которая лежала на столе за ее спиной, как и о том, что Зедди должен был зайти в мастерскую и помочь.

Но за временем она следила. В костельник на кладбище жгли погребальные костры. А значит, Мёрси или кому-нибудь другому из «Бердсолл и сын» предстояло подъехать туда к трем часам дня и забрать прах за неделю. Вдруг ее окатило глубоким ужасом. Она распахнула дверцы шкафчика и увидела, что полки пугающе пусты.

– Пап! – крикнула она и бросилась в кабинет, где обнаружила, что он кормит Леонарда кусочками коричной булочки, пока Зедди хмуро копается в счетах. – Чем ты занимаешься?

– Учу Леонарда давать лапу. Смотри. – Он повернулся к псу, протягивая кусочек нежной мягкой булки. – Лапу!

Леонард, зачарованный перспективой еды в руке Роя, не обратил внимания на команду. Папа схватил его за правую лапу и потряс со словами «Хороший мальчик!», а потом позволил слизнуть угощение с ладони.

Мёрси уже представляла себе, какие ужасные какашки выйдут после такого нарушения диеты.

– Ты пробовала коричные булочки Зедди? – спросил ее отец, скармливая Леонарду еще кусочек, к ее ужасу. – Потрясающие. Кто бы мог подумать, что у него талант!

– Спасибо, что верил в меня, пап, – не поднимая взгляда, бросил Зедди.

Мёрси пресекла разговоры о выпечке.

– Ты же не забыл заказать урны?

Папа, который отщипывал еще один липкий кусочек от здоровенной булки на столе, остановился с угощением в руках и замер, как и полный ожиданий Леонард перед ним.

– Они кончились! Вообще все! – воскликнула Мёрси.

– Прости, кексик. Обещаю, сегодня закажу.

– Сегодня? В костельник?

У отца вытянулось лицо.

– А сколько нам надо?

– Одна. Всего одна. У нас есть? Хоть какая-нибудь?

Папа откатился от стола, за которым раньше работала Мёрси, и ее старое деревянное кресло выдало протестующее стаккато.

– Я разберусь. И к костру поеду с тобой.

– Пап…

Он поднял трясущуюся руку; Мёрси было так больно смотреть на дрожь этой руки, которая некогда так искусно владела пилой и молотком.

– Я еду с тобой. Ошибка моя, так что я сам поеду.

Папа вручил Леонарду угощение ни за что и прошел мимо Мёрси с видом провинившегося ученика.

– Времени хватит? Я поеду туда в полтретьего, а ты вроде собирался уйти пораньше, чтобы зайти в магазин за продуктами.

Зедди поднял голову от счетов.

– Я зайду за продуктами и приготовлю ужин.

Мёрси и папа молча вытаращились на него. Папа пришел в себя первым.

– Ну вот. Решение найдено. Встретимся на причале в полтретьего.

* * *

Папа пришел точно вовремя и принес с собой сверток из грязного кухонного полотенца. По крайней мере, он нашел достаточно ценную замену урне. И достаточно хрупкую. Они проехали полдороги до кладбища, прежде чем Мёрси заговорила:

– Рискну спросить: что ты взял вместо урны?

Отец заерзал на сиденье.

– Пап? – с нажимом произнесла Мёрси.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер, – ответил он, глядя прямо перед собой сквозь лобовое стекло в следах от букашек.

– Боже, что там?

Он сдвинул кухонное полотенце, прикрывавшее предмет, и Мёрси на миг оторвала взгляд от дороги и увидела розовую стеклянную банку для печенья – мамину розовую стеклянную банку для печенья, которая качалась у него на коленях.

– Больше ничего не нашел.

Мёрси чуть не разрыдалась. Правда, банка многие годы пустовала и собирала пыль на шкафу у папы в кухне, но она живо помнила, как пекла с мамой печенье.

– Прости, кексик. – Он склонил голову, и у Мёрси не вышло сердиться на него и дальше. Она протянула бы ладонь, чтобы коснуться его, но старая баржа не давала убрать руку с руля.

– Ничего, пап. Мы все равно печенье не печем.

– Кто знает? Утренние булочки Зедди были восхитительны. – Папа завернул банку обратно и прокашлялся. – Как он там?

– Ничего. – Мёрси не сводила глаз с дороги. Лгунья из нее была ужасная, и она боялась, что выдаст себя, если хотя бы взглянет на отца.

– Думаешь, скоро можно будет передать ему дело?

– Мы работаем над этим. – Вина лежала внутри, как полкило масла, которые Зедди пустил утром на коричные булочки.

– Все не так должно быть. Это мне нужно ему все показывать. Несправедливо по отношению к тебе, Мёрси.

– Ничего, пап. За меня не переживай.

– Я твой отец. Разумеется, я переживаю за тебя.

На этот раз она посмотрела на него и чуть не расплакалась при виде печальной улыбки на его лице. Но когда припарковала баржу у костров, отец нахмурился, посмотрев вперед.

– Матерь Горестей! – с чувством произнес он.

Кертис Каннингем, владелец самой прибыльной сети лодочных мастерских и погребальных бюро на границе Танрии, стоял с несколькими работниками, будто лично явился сегодня, чтобы проследить за извлечением праха. В дорогом костюме-тройке он смотрелся как бог на фоне остальных в комбинезонах и клетчатых рубашках, включая Мёрси, хотя ее рубашка была завязана на талии, а на голове она повязала красный платок в тон.

– Ну-ка, ну-ка, посмотрите, кого принесло, – сказал Каннингем и выдал искреннюю улыбку, когда папа вылез из баржи. – Не ожидал тебя здесь встретить, Рой.

Папа пожал Каннингему руку.

– Кертис. Как поживаешь?

– Дело идет в гору, не могу жаловаться.

Мёрси решила, что больше не вынесет этой наигранности с обеих сторон, так что спросила:

– Что привело вас на кладбище, мистер Каннингем?

– Вы.

– Я?

Каннингем предложил ей локоть:

– Пройдемся?

Мёрси изумленно свела брови:

– Милый вояж вдоль погребальных костров?

– Или по тропинкам кладбища. – Он обаятельно подмигнул ей, не опуская руку.

Ничего хорошего эта прогулка не обещала, но Мёрси решила, что лучше со всем разобраться.

– Не трогай костер сам, слышишь? – предупредила она папу и взяла конкурента под руку.

Когда они удалились на достаточное расстояние, Каннингем кивнул в сторону отца и изобразил тревогу:

– Как он держится?

– Все отлично.

– А брат с сестрой?

– Тоже.

– А ты сама?

Ее натянутая улыбка стала еще натянутей.

– Все в порядке. Спасибо.

Он окинул ее оценивающим взглядом; они подошли к ближайшей тропке, которая вилась между надгробий.

– Я знаю, что кажусь тебе бессердечным дельцом, Мёрси, но надеюсь, ты понимаешь, что я искренне желаю тебе и твоей семье всего самого лучшего.

Мёрси резко остановилась.

– Мистер Каннингем, чего вы хотите?

– Уверен, тебе известно, что я хочу купить «Бердсолл и сын».

Мёрси не ответила, и Каннингем продолжил кошмарно покровительственным тоном:

– Я знаю твоего отца и знаю тебя, и, пожалуй, могу представить, как у вас шли дела после… того несчастья с Роем. Ты молода. Вся жизнь впереди. Зачем позволять загибающемуся делу отравлять лучшие годы?

Мёрси посмотрела на самоуверенное, самодовольное лицо Каннингема с расчетливым взглядом зеленых глаз, идеальным орлиным носом и зубами, слишком уж белыми и ровными для настоящих, и выдала такой блеф, на который и не знала, что способна:

– Вряд ли вы захотели бы купить «Бердсолл и сын», если бы мы загибались. Сдается мне, вы хотите купить нас, потому что боитесь.

Кертис Каннингем был ниже Мёрси ростом, но все равно ухитрялся смотреть на нее свысока.

– Дорогуша, у меня точки в шести приграничных городах. За день мы обрабатываем до сотни трупов. Наши новые заплатки из сока сердцевидного ореха, прикрывающие неприглядные раны и приводящие усопших в пристойный и мирный вид, ожидают патента, а бальзамирование быстро вытесняет соль. Общий бюджет позволяет предлагать клиентам дорогие товары по доступным ценам, а еще мы отвозим тела по всей Федерации Островов Кадмус в течение пары дней. – Он кивнул на костры. – Взгляни-ка. На ваш один приходится восемь костров Каннингема, и у нас никто не окончит свои дни в банке из-под печенья.

Мёрси не дала себя запугать.

– Вы вымогаете у покупателей деньги, продавая им лодки с конвейера с преступной наценкой, и убеждаете их, что бальзамирование соком танрийского сердцевидного ореха необходимо «в целях санитарии». И за это тоже дерете с них деньги. Ну что ж, в этом городе «Бердсолл и сын» не отстает, к тому же в этом году мы получили существенный доход от предварительной оплаты. Мы принимаем около четверти неопознанных тел с Западной базы, потому что так правильно, потому что это доброе дело, а вам похороны неопознанных нужны в качестве рекламы. Так что будьте любезны, не делайте вид, что хотите нам только добра, ведь все, что вам нужно – раздавить нас, как букашку. Мы вам не продадим дело.

Каннингем достал из кармана платок и промокнул блестящий лоб.

– И как ты собираешься удержаться на плаву, когда Рой уйдет на пенсию? У меня новичок был однокурсником твоего брата, он рассказал, что Зедди бросил погребальные ритуалы и процедуры на первом же году. Так что у руля ты, Мёрси, и, как бы хороша ты ни была, ты одна. Долго ли ты продержишься против всего «Каннингема», если я решу выдавить тебя из бизнеса?

«Боги, он знает про Зедди!» – в ужасе подумала она. Ощущение было такое, будто он вылил ей на голову ведро ледяной воды, но она удержала на лице застывшую резкую улыбку.

– Наверное, есть только один способ выяснить, – бросила она ему, попрощалась, прежде чем отпустить его локоть, и пошла обратно к кострам одна.

* * *

– Видимо, просил уговорить меня продать дело? – спросил папа, держа в руках импровизированную урну, пока баржа прыгала по грунтовке. Днем он сам полез за прахом, несмотря на строгий запрет Мёрси, пока они с Каннингемом ушли на «прогулку», и теперь был пугающе бледен. Ее подмывало выдать Зедди, но она решила не расстраивать отца еще сильнее точным пересказом беседы с Каннингемом, хотя правда, которая крылась в хорошо просчитанном предложении, грызла ее изнутри.

Не успела Мёрси ответить, как баржа зафыркала и замедлила ход, и Мёрси едва успела свернуть на обочину, прежде чем совсем остановилась. Только теперь она заметила, что индикатор бензина стоит на отметке «Пусто». Мёрси откинулась на подголовник и спросила у отца, уже не в первый и, наверное, не в последний раз:

– Забыл заправиться?

Он склонил голову – слишком уж часто она видела эту картинку в последнее время. Она скучала по нему прежнему, уверенному и смешливому, по умелым рукам, собирающим лодки, по зычному голосу, поющему молитвы по усопшим. Заказ урн, оплата счетов и заправка баржи – повседневные мелочи, за которые он никогда не хотел отвечать.

Мёрси похлопала его по плечу.

– Ты посиди в тенечке и окна открой. А я с канистрой прогуляюсь до города.

– Я с тобой.

– Нет. Не-а. Вернусь самый край через полчаса.

Она поцеловала его в щеку и выпрыгнула из кабины, не дав ему возразить. До Итернити оставалось около мили, но палящий зной и открытая дорога без единого деревца сделали это расстояние куда длиннее. Когда она добралась до заправки, чтобы наполнить канистру, промокшая рубашка липла к телу, а косточки пропотевшего лифчика впивались в кожу. Мёрси снова направилась прочь от города с тяжелой канистрой бензина, когда зазвонил колокол на ратуше. Мёрси машинально замерла, по спине мурашки пробежали от страха, но тут она вспомнила, что сейчас четыре часа пополудни первого костельника месяца.

Учебная тревога, не настоящий бродяга в городе.

– Да боги милосердные! – буркнула она, замерев на месте, а под мышками лило как из ведра. Подумала, что папа ждет ее на этой жаре, а она застряла тут из-за учебной тревоги, в то время как за все двадцать пять лет существования Итернити ни один бродяга сюда не забредал. Ну да, в Арджентине и Херингтоне несколько раз такое случалось, и недавно, но не в Итернити. Что плохого произойдет, если она разок сбежит из города?

Она находилась на квартал западнее Главной, но улица пустовала, а до южного края города было совсем близко. Бросив взгляд по сторонам, она тихонько пошла к дороге на кладбище… и как раз в это время из-за угла дощатого домика вырулил помощник шерифа и воочию увидел, как она нарушает закон. И это был не просто помощник шерифа, а Нэйтан Макдевитт. Ее бывший. Который разбил ей сердце и растоптал осколки.

– Добрый день, Мёрси, – пропел он и напыщенно подошел к ней.

– Привет. – Она попыталась улыбнуться.

– Ты слышала учебную тревогу?

– Да, но…

– И знаешь, что во время учебной тревоги гражданин обязан замереть неподвижно и не издавать звуков, чтобы овладеть навыком верно реагировать, если в великом городе Итернити случится нападение бродяги?

Мёрси подумала, что называть Итернити великим – это очень серьезное преувеличение, но спорить по пустякам не хотелось. Нужно было как можно быстрее вернуться к папе.

– Пожалуйста, Нэйтан…

– Поскольку, если бродяга сбежит, для помощников шерифа самый простой способ обнаружить его и обезвредить – это найти единственное, что шевелится, а еще, если глаза бродяги выклевали стервятники, то он не сможет увидеть живых и, скорее всего, не заметит их, если они стоят неподвижно.

– Я знаю. У нас бензин кончился по пути домой с кладбища, папа ждет в барже. – Она подняла канистру, внутри плеснулся бензин, но понимала, что не дождется сочувствия от человека, который ясно дал понять: на первом месте должен стоять он, а не ее отец.

– Итак, – сказал он и достал из кармана пачку квитанций и огрызок карандаша. – Нарушение статьи сорок семь Р девять А Городского Кодекса, по которой граждане обязаны следовать инструкциям учебной тревоги.

Скрежет карандаша по бумаге вонзился в уши Мёрси и вызвал вспышку боли в усталом мозгу.

– Да ладно, Нэйтан. Полегче, а? Пожалуйста?

Он чуть смягчился, а лицо – было в нем что-то от хорька – стало чуть привлекательнее. Мёрси с болью вспомнила, каково им было вместе, а заодно и все свои мечты на будущее, связанные с этим.

– Поужинай со мной сегодня, и я сделаю вид, что ничего не видел.

Меньше всего Мёрси ожидала этого приглашения. Несколько месяцев она ждала, что он приползет к ней вымаливать прощение. И вот он протягивает ей оливковую ветвь мира – какое искушение. Очень серьезное искушение. Но тут она вспомнила, что в миле отсюда в барже сидит папа, и еще – что Нэйтан плевать на него хотел, когда с ним случился сердечный приступ.

– Засунь себе квитанцию в пасть, будет отличный ужин, – предложила она, и голос звучал храбрее, чем она ощущала себя.

– Сдается мне, эта квитанция окажется на твоей тарелке, зая. – Нэйтан продолжил писать, не забывая высказываться. – Шериф Конноли скоро уходит на пенсию, и угадай-ка, кто первый кандидат на повышение? Очень надеюсь, что в «Бердсолл и сын» чтут закон, а то я ведь проверю. Какое будет позорище, если придется прикрыть вашу лавочку. – Он взмахом руки вырвал квитанцию и подал Мёрси, как розу. – Прекрасной даме.

Мёрси смяла бумажку и медленно пошла к папе и к барже. Когда она привезла отца домой, выглядела она чудовищно. Зедди, который раскладывал на кухне продукты, пораженно уставился на жалкую парочку, вошедшую в дверь.

– Что с вами стряслось?

– Не спрашивай. Дай папе холодной воды, пожалуйста.

Ответа она не стала ждать. Вышла наружу и поковыляла к «Бердсолл и сын», чтобы доделать дела. Едва переступив порог мастерской, она разрыдалась. Отщипывала кусочки коричной булочки, забытой поутру, и совала их в рот. Та уже зачерствела, но все равно было очень вкусно. Часы показывали 4:56, через четыре минуты можно перевернуть табличку на «Закрыто» и считать, что день (кошмарный, ужасный, чудовищный) окончен.

Но этому не суждено было случиться. Она услышала, как открылась входная дверь, зазвенел колокольчик на стойке. Мёрси без зеркала знала, как выглядит – потная, в слезах, растрепанная, – но больше некому было выйти к клиенту. Она вытерла ладони об штаны и сделала жалкую попытку поправить платок липкими руками, а потом пошла за стойку и обнаружила, что в конторе дожидается молодой маршал, которого она еще не видела.

А рядом с ним – Харт Ральстон.

«Убейте меня! – взмолилась она бесчувственным богам. – Ну пожалуйста!»

Глава девятая

Харт опешил при виде Мёрси, которая зашла за стойку: одежда в беспорядке, волосы взлохмачены, лицо блестит от пота, как будто он прервал страстные объятия с каким-то ловеласом.

Он задумался над этим. А вдруг и правда? Вдруг там, в мастерской, ее ждет полуголый мужик? Харт вспыхнул от негодования при одной мысли о таком непрофессионализме, хоть и понимал, что реагирует на пустые подозрения, но неким иррациональным образом негодование от этого лишь росло.

– Господи, – буркнула Мёрси. – У меня тот еще денек выдался, Нахальстон, так что буду благодарна, если хоть постараешься вести себя воспитанно, ну хоть разок. Ага?

Он и рта еще не раскрыл, а она уже набросилась на него, хотя сама вела себя невоспитанно. Невероятно. Ну, он и не собирался стараться, особенно если она торопилась поскорее сплавить его, чтобы вернуться к какому-нибудь льстивому говнюку в мастерской.

– Спасибо за теплый прием, Трупсолл. Очень признателен.

– Это у тебя такое воспитание?

– Все, на что я способен в таких обстоятельствах.

Харт осмотрел ее с ног до головы, приметив крупинки сахара, приставшие к волосам, и следы глазури на штанине. Он не застал ее in flagrante delicto[1] в мастерской с любовником; она предавалась любви с выпечкой. Но учитывая холодный прием, это не охладило его гнев. Он демонстративно окинул взглядом контору, пока Дакерс с неловкостью наблюдал за ним.

– Чисто из любопытства: тут вообще кто-нибудь работает, кроме тебя?

– Ты способен хоть кому-нибудь сказать два слова подряд без хамства, Нахальстон, или я слишком многого прошу?

– Очень смешно, – парировал он.

Она отмахнулась и облокотилась на стойку, глядя на Дакерса. Рубашка была расстегнута до ключиц, и Харт с усилием отвел глаза от груди Мёрси. «Это вражеская грудь», – напомнил он себе.

– Привет! Добро пожаловать в «Бердсолл и сын». Я Мёрси.

– Спасибо, мэм. Я Пэнроуз Дакерс, но зовите меня Пэн.

Мёрси улыбнулась ему, показав ямочки на щеках, которых сам Харт не видел с той самой судьбоносной первой встречи четыре года назад. Он раздраженно побарабанил пальцами по стойке и попробовал придумать что-нибудь язвительное, но тут с улицы ворвался брат Мёрси с большой открытой книгой в руках.

– Мёрс, у тебя есть каперсы? В магазине нету! – воскликнул он и только потом понял, что она за стойкой. Заметил Дакерса, и рассеянность на его лице сменилась полной сосредоточенностью и крайне очевидной заинтересованностью.

– Ого, привет!

– Привет! – Ничего не заметивший Дакерс махнул шляпой.

– Я Зедди. А ты?

– Пэн.

Зедди Бердсолл облокотился рядом с ним на стойку, в точности повторив позу сестры.

– Я очарован, – сказал он, сияя улыбкой.

На этот раз Дакерс все-таки обратил внимание на Зедди и ответил смущенным, нервным смешком. Сраные боги, Харт просто хотел сдать тело и свалить! Он прокашлялся и возвестил:

– Маршал Дакерс – мой новый ученик.

Улыбка Мёрси истаяла в сочувствии.

– Ох, бедняжка! Хочешь конфетку? – Она выудила из-под стойки вазочку с конфетами и предложила Дакерсу.

– Мне можешь не предлагать. Спасибо.

Она бросила на Харта сердитый взгляд и отодвинула вазочку от него, ничего не предложив. На фоне ее милого обращения с Дакерсом, совершенно незнакомым ей человеком, незаслуженная суровость и неприятие по отношению к Харту больно задели его сердце.

– Мы привезли тело, предоплаченное, с удостоверением. Надеюсь, не отвлекаем тебя от важных дел.

Он обвел рукой контору, совершенно пустую, если не считать его самого, двух молодых людей, заинтересованно болтающих друг с другом, и той еще стервы за стойкой. Последняя вздернула подбородок:

– Нас сегодня просто завалило делами, знаешь ли.

– У тебя тут немножко… – Харт показал на собственный подбородок и увидел, как щеки Мёрси залились румянцем от смущения, пока она вытирала платком в цветочек глазурь. Будь он котом, урчал бы от удовольствия.

– Зедди встретит вас на причале, – сказала Мёрси, запихивая платок обратно в карман.

Зедди, увлеченно беседующий с Дакерсом, сказал: «Само собой», прежде чем до него дошли слова Мёрси. Резко обернулся – чудо, что голова не слетела с плеч и не покатилась по полу.

– Правда, Зедди? – сказала Мёрси совсем не вопросительным тоном, и какая-то мельчайшая частичка Харта подумала: «А она хороша!» (Остальной Харт захотел удушить эту мелкую предательскую частичку.)

Зедди бросил взгляд на Дакерса, который улыбался ему, ни о чем не подозревая, и сглотнул так, что было видно и слышно, а потом опустил книгу на стойку.

– Конечно, – ответил он и медленно, напряженно пошел на причал, долговязый и худой. Дакерс смотрел ему вслед, и Харт подумал, что раз уж на то пошло, ученик мог бы найти себе приятеля получше, чем Бердсолл, – да и вообще получше, чем какой-то там похоронщик.

– Пошли. – Он подпихнул ученика, но добравшись до двери вместе с Дакерсом, помедлил, бросил взгляд на зеленые бархатные кресла, на которых обычно валялся Леонард, и ощутил укол печали, увидев, что они пусты.

Мёрси ухмыльнулась из-за стойки, сложив руки на груди.

– Уж прости, Нахальстон. Пес наверху, у меня. Но я передам ему привет от тебя.

Не отрывая взгляда от Мёрси, Харт отдал ключи Дакерсу.

– Иди в баржу.

– Можно мне за руль, сэр?

– Нет.

Харт подошел к стойке, нависая над Мёрси, но та дерзко посмотрела в ответ, не пугаясь.

– Отлично, – сказал Харт. – Ты меня раскусила. Мне нравится твой пес. Пес отличный. А вот ты и все твое похоронное племя – кучка вонючих аферистов на границе с Танрией, которые пытаются нажиться на чужом горе. Но я стараюсь вести себя профессионально, так что пойду и сделаю свою работу – отвезу тело этой бедняжки к тебе на причал. Потом отдам твоему брату бумаги, которые заполнил, чтобы ты получила деньги. А завтра вернусь в Танрию, где охраняю людей от бродяг, а попутно пытаюсь обучить и защитить этого славного мальца, за которого теперь отвечаю.

Харт ткнул пальцем в сторону двери, но, к его удивлению, голос Дакерса раздался рядом:

– Ой, я еще тут, сэр. Извините.

Харт вновь не оторвал взгляда от яростно сверкающих карих глаз Мёрси.

– В баржу, Дакерс.

– Так можно мне за руль?

– Нет. – Он подался вперед. – У тебя последняя возможность оскорбить меня, пока не ушел, Трупсолл. Раз… Два…

К ужасу Харта, глаза Мёрси наполнились слезами, и одинокая слезинка покатилась по мягкой округлой щечке. Мёрси без единого слова вышла из конторы, прямая, будто палку проглотила, руки прижаты к бокам, как у солдата. Такая резкая перемена ошарашила Харта ударом под дых.

– Блин, сэр… – пробормотал Дакерс, который не двинулся с места.

Харт бросил взгляд на книгу, которую Зедди оставил на стойке. «Готовить просто! Советы от бога очага», открытую на рецепте куриной пиккаты. Мысль о том, что этот беззаботный кудряш готовит обед, поразила Харта. Он всегда думал, что Бердсоллы – убогие похоронщики, но теперь осознал, что они еще и семья – дочь, которая заменила на рабочем месте отца, когда тот перестал справляться с работой, и сын, который занимался обедом. Добавить сюда еще и слезы Мёрси Бердсолл – и представление Харта о вселенной пошатнулось, и ему все это совсем не понравилось.

– Вали. В сраную. Баржу! – рявкнул он на Дакерса и вылетел вслед за ним за дверь.

– Есть, сэр! – Отвратительно невозмутимый ученик отдал честь.

* * *

– Сэр, можно спросить кое-что? – начал Дакерс, пока они ехали от Главной улицы к гостинице «Санни Хилл» – там было недалеко.

– Нет.

– Почему вы так плохо ведете себя с Мёрси?

– Я? Это я-то плохо себя веду?

– Ну да.

Харт покачал головой, но забыть слезы Мёрси не получалось. Он отмахнулся от этого воспоминания, не желая признавать себя виноватым в том, что довел ее, ведь это она все и начала.

Они проехали мимо бюро Каннингема, самого приличного здания на весь городок, больше и пафоснее, чем церковь.

– Вот чего бы этой барышне не обратиться к Каннингему вместо «Бердсолл и сын»… – буркнул Харт.

«Наверное, потому, что Каннингем ей не по карману», – сам себе ответил он в личной беззвучной беседе. Мёрси он, может, на дух не выносил, но понимал, что у «Бердсолл и сын» самые доступные по цене предложения на всей границе. Впрочем, меньшими аферистами они от этого не казались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На месте преступления (лат.). (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться