Алессандра де Амальфи
Потомок седьмой богини

© Алессандра де Амальфи, 2025

© fcnjt art, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Глава 1

Миру пришел конец.

Земли покрылись пеплом, а небеса устали от потока освободившихся душ. Все выбились из сил; даже Гептагон, включавший в себя семь Верховных чародеев, оказался неспособен победить того, в ком пробудилась погребенная под грузом веков сила и вспыхнула жгучая ненависть ко всему живому.

– Я не… не оправдал надежд, – раздосадованно прошептал Холден. – Не сумел его остановить.

– Ты не мог знать, что… – начал кто-то, но конца фразы я не услышал. Одна из досок над головой оглушительно треснула, и я дернулся влево, пытаясь спастись от преждевременной гибели.

Но Холден понял, о чем речь.

– Как раз это-то и было мне известно.

Я бросил на чародея усталый взгляд, с трудом найдя силы на поворот головы. Его короткие волосы спутались и покрылись грязью, потеряв присущую им светлость, а искривленный нос, казалось, вот-вот взорвется от обилия льющейся крови: это означало, что ресурсы магии и тела на исходе. Мы держались за руки, собравшись вокруг сердца Ателлы – древнего Гримуара, книги заклинаний и свода правил по их использованию. Холдену пришлось поднять руку и потрясти ею, чтобы обнажить запястье.

– Видите эти отметки? – спросил он. На коже красовались буквы, расположенные в хаотичном порядке; как по мне, они не имели никакого смысла. – Первые буквы шести имен. Первой была Кьяра, затем отправилась Лорелея, но обе потерпели неудачу…

– Отправилась куда? – раздраженно бросила Томико, и я, вероятно, отчаявшись, с улыбкой подумал, что на повышенных тонах ее восточный говор звучал весьма забавно. – И зачем нужны письмена на теле?

– Следующей была ты, Томико, – горько продолжил Холден. Взгляд его едва сумел сфокусироваться на чародейке. – Потом Тристрам и Зария, а теперь я… И все мы вернулись ни с чем.

– Объяснись, – отрезала Кьяра.

Как и всегда, глава Гептагона была немногословна. Скупой эмоциональный багаж помогал ей в работе – весьма непросто столько веков управлять единственной в мире достойной чародейской школой, – однако делал ее совершенно невыносимым в общении человеком. Ученики одинаково боялись услышать от нее как замечания, так и похвалу, и на ее фоне даже я, прозванный худшим из учителей за всю историю Ателлы, казался приятным собеседником.

– Два года назад мы собирались здесь, когда король Солианских островов сообщил, что нуждается в чародее, помните? Он не мог справиться с виверной и просил помощи.

– И ты вызвался выполнить его просьбу, – задумчиво протянул Тристрам. Спрятавшееся за густыми кудрями лицо выглядело озадаченным. – Я помню, что спросил, зачем тебе это, но ты так и не смог дать внятного ответа.

– Потому что объяснять, что я вернулся в прошлое ради устранения невидимой на тот момент угрозы, не имело смысла.

Я нахмурился. Заклинание для искажения временно`го пространства было известно всем и практиковалось в том числе учениками шестого года обучения. Но об успешном опыте переноса разума в тело, отделенное от настоящего годами, слышать не приходилось. В Гримуаре ему отводилось целых три страницы, и я, как страстно заинтересованный в теории исследователь, знал его наизусть. Как знал и то, что даже у создателя ритуала бывали проблемы с его проведением.

– Хочешь сказать, мы сумели воспользоваться заклинанием Вуарре? – уточнил я. – Разве реальность не должна была расколоться, создав бесконечное множество миров, в которых каждый твой поступок менял бы предреченное будущее?

– Мой разум при перемещении остался цел, а мир, из которого я пришел, и так был обречен на гибель. Мне безразлично, сколько новых реальностей сформировал каждый из нас, отправляясь исправлять ошибки прошлого. Все они рано или поздно погибали в муках.

Глаза Лорелеи нервно бегали от окружающих ее чародеев к Гримуару и обратно. Она пыталась оставаться вежливой, дожидаясь очереди, чтобы вставить слово, – Кьяра не была ей чуткой и мягкой матерью, а потому воспитывала ее в строгости и собственное мнение не поощряла – но, услышав о неизбежной кончине, вспыхнула.

– И в каждой из них короля сводило с ума лишь случившееся с его женой? – Щеки раскраснелись, словно она обронила что-то до жути стыдное и неприличное. – Разве потеря любимой – достаточное основание для разрушения всего живого?

Если бы я не знал, что ее наивная душа тщательно оберегалась властным покровителем в лице председателя Гептагона, то решил бы, что замешательством Лорелея плохо прикрывала яростную ревность. В своем деле ей не было равных – белокурая чародейка мастерски владела иллюзиями и столь же умело учила им других, – но ощущение, будто я смотрел на ребенка, а не на одну из Верховных, никогда меня не покидало.

– Что бы мы ни делали, боги упорствуют, – с досадой покачал головой Холден. – Каждый из нас пытался расстроить свадьбу, но… раз за разом она искренне желает всю жизнь следовать за королем, а он мстит всему миру за ее гибель. Я множество раз проверял, не наложены ли на короля чары, но их намерения чисты и бескорыстны. Никакие провокации и лживые слухи не помогли. Я пытался. Мы пытались.

Я прочистил горло. Вопрос сидел там слишком долго, пока я осознавал нужду его задать.

– А почему… Почему остался лишь я?

Чародеи переглянулись, как будто ответ был очевиден. Зария гулко расхохоталась. Низкий тембр ее голоса был одной из причин, по которой она так много лет успешно прятала свою истинную суть. Привыкнув к пренебрежению к женскому полу на родине, она с самого детства примеряла на себя мужские роли: сначала – мальчишки-беспризорника, затем – талантливого чародея. Лишь став одной из Верховных, она перестала носить черную, как смоль, бороду и решилась сменить объемные брюки на изящные платья. Однако повадки, старательно отыгрываемые в течение многих лет, покидать ее не спешили.

– Ты серьезно? – вдруг спросила она, удивленно вытаращив на меня бездны глаз.

– Вполне.

– Ты ведь даже не явился на то собрание, – бросила Зария с укором. – Как не посещал и многие другие. Подвальные крысы да змеи, над которыми ты проводишь опыты, тебе куда дороже мира на поверхности.

На мгновение задумавшись, я пожал плечами. Мне нечего было противопоставить, а тратить силы на бесполезные споры в нашей ситуации – худшее из решений. С тех пор как получил полную власть над лабораторией в подземелье и освободился от нужды преподавать зельеварение, я выходил на солнечный свет, лишь чтобы отправиться на выполнение заказа. К тому же и это было необязательно: порталы с одинаковым успехом открывались на любом этаже башни. И все же ощущение, что на меня надеялись столь мало, что и не пытались просить о помощи, неприятно сковало остатки прогнившей души.

– Выходит, эта участь все равно меня настигла, – подытожил я хрипло. Струйка крови вытекала из правого уха, щекоча кожу, и я потянулся к нему плечом, не в силах терпеть эту пытку.

– А ты… – Томико нерешительно переминалась с ноги на ногу, сомневаясь, стоит ли произносить задуманное. – Ты уверен, что хочешь этого?

– Разве попробовать спасти людской род как таковой – не мой долг?

– Как и наш, – кивнул Тристрам. – Но твоя прежняя незаинтересованность в происходящем в мире может сыграть злую шутку, мой друг.

Зария поморщилась, услышав, как он ко мне обратился.

– Ты правда считаешь, что это имеет значение, когда этот самый мир трещит по швам?

Тристрам поджал губы. В его глазах не осталось ни единого белого пятнышка – кровавые молнии заполнили их, изредка стекая на загорелые щеки. Я страшился даже представить, какое разочарование он испытал, не справившись с этой миссией; его неустанное стремление к совершенству и любовь к самобичеванию наверняка не оставили от самоуважения и пылинки. К счастью, тот Тристрам исчез где-то в переплетениях миров, оставив стоящего передо мной чародея сражаться лишь с внешней угрозой, позабыв о том, каким строгим надзирателем он был для самого себя. В его огромном сердце было место для каждого, какую бы ошибку тот ни совершил, но ни за что не нашлось бы и уголка для прощения собственных проступков.

За пределами башни прозвучал оглушительный взрыв. Камни стен содрогнулись, и пыль тут же окутала нас непроглядным вихрем. Я попытался выглянуть в окно, вероятно, надеясь рассмотреть там разъяренного короля, хотя знал, что не увижу лицо – лишь сгусток тьмы, зияющий на месте некогда подающего надежды правителя.

– Ты же знаешь текст заклинания? – позвал Холден после затяжного приступа кашля. – В прошлые разы его всегда зачитывал ты.

Я кивнул, судорожно перебирая в мыслях многочисленные страницы Гримуара. Любая неточность в таких делах влечет необратимые последствия: после совершения ритуала я мог стать слабоумным, лишиться сил или очнуться в теле осла. В любом случае цена за ошибку была слишком высока.

– Все готовы?

Хотя я не видел ни единого лица – каменная пыль забралась под веки, и ошеломительная боль мешала мне их поднять, – шесть слабых откликов коснулись ушей. Я принялся повторять текст, выученный когда-то в юности и с тех пор множество раз перечитанный. Потолок башни угрожал обвалиться в любую секунду, прервав мою спешную речь, а крики боли и страха учеников Ателлы, погибавших на улицах без защиты покровителей, сбивали дыхание. Я чувствовал, как магия выходит через кончики пальцев, устремляясь к Гримуару и заставляя его наполняться светом. Жизнь стремительно покидала мое тело. Томико и Холден до боли сжали мои руки, не позволяя упасть. Голос становился тише, хотя я и продолжал двигать губами, старательно проговаривая заветный текст.

Книга, лежавшая на подобии алтаря в окружении семи чародеев, ослепительно вспыхнула, и от обилия света, пробравшегося через веки, стало дурно. Боль пронзила меня, словно сквозь глазные яблоки в тело ввели исполинскую иглу, достающую до самых пят. Еще несколько секунд я чувствовал дрожащее прикосновение чужих рук. Затем – обескураживающая пустота.

* * *

Когда сознание очнулось ото сна, я долго не решался открыть глаза. Вариантов развития событий было всего два. Если магия короля обрушила крышу раньше, чем сработало заклинание, значит, я проснулся в Эмеррейне – божественном городе, куда попадают лишь лучшие из людей. Однако я сильно сомневался, что боги настолько слепы, чтобы удостоить меня подобной чести. Если же у Семерых все-таки имелись глаза и уши, то оставалось лишь взглянуть на календарь: на дворе должен был быть конец месяца Нетрикс, 864 год от Седьмого Вознесения, и где-то наверху Гептагон собирался для обсуждения просьбы солианского короля.

Я опустил правую ногу на пол, и воздух сотряс пронзительный звон. В голове гудело. Взгляд не прояснялся. Кажется, вчера – точнее, два года и один день назад – я снова совершил набег на ателльский погреб. Впрочем, я столько раз восполнял его запасы, что каждая бутылка в третьем поколении там давно была моей. Прелый воздух подземелья наполнился терпким ароматом пролитого напитка; я жадно вдохнул его, но тут же пожалел из-за подступившей следом тошноты. Неудивительно, что в других мирах я так ни разу и не поднялся, чтобы почтить совет своим присутствием. Избегание отражающих поверхностей не помешало почувствовать, что мое лицо куда больше походило на гнилую сливу, чем на лицо уважаемого чародея, и пах я, верно, так же.

Я медленно поднялся по лестнице, не решившись растрачивать силы на портал. Все вокруг казалось в точности таким, каким стало два года спустя. На мгновение я даже подумал, что попросту испустил дух, вернувшись к жизни после победы над королем, но сомнения в успешности ритуала развеял прошедший мимо Тристрам. Отрастить пышную копну он созреет лишь через полгода.

– От тебя несет, как от заброшенного стойла с кучей дохлых лошадей, – поморщился он, не скрывая улыбки. – Но радует, что ты все же соизволил выбраться из своей норы.

– Изо всех сил борюсь с желанием залезть обратно.

Звонкий хохот и гул голосов послышались откуда-то слева, и я, чувствительный ко всем звукам громче падающих на траву лепестков, резко обернулся. Девушки в мантиях учениц выглядывали из-за угла. Тристрам многозначительно прочистил горло, и юные чародейки тут же спрятались за первой дверью, до которой сумели добраться. Я опустил взгляд. Бордовый халат развязался – если вообще прежде был завязан – и обнажил взору прохожих испещренную шрамами грудь; я без особой надежды коснулся бедра, но, к счастью, наткнулся на бархатистую поверхность замшевых брюк.

– Повезло, что прошлой ночью у тебя не хватило сил раздеться полностью, – беззлобно заметил Верховный. К моим выходкам он относился благосклоннее прочих. – Пойдем, нас ждут наверху.

Я, словно провинившийся ученик, последовал за преподавателем. Его широкий шаг гулко отбивал ритм, разносящийся по пустым коридорам, и заставлял меня бороться с новыми приступами тошноты. Взглянув на многочисленные ступени – препятствия на пути к вершине башни, – я тяжело вздохнул. Тристрам рассмеялся, скрестив руки на груди. Под его тяжелым праведным взглядом я смирился с уготованной участью и повернулся, чтобы вступить в борьбу с первой ступенью, но вместо этого покачнулся, и мой нос едва не встретился с каменным полом. Ровным. Без ступеней.

Чародей продолжал смеяться, переступая через меня и следуя к своему месту. По лицу директора Ателлы было очевидно, что трюк Тристрама с порталом не пришелся ей по душе, но все же чуть меньше, чем вид, в котором я явился на собрание. Поднявшись, я криво улыбнулся и занял свободное кресло, нарочно оставив халат распахнутым.

– Прошло уже сколько, десять лет? Двадцать? – поинтересовалась Кьяра холодно. – А я все никак не могу привыкнуть, что за личиной сладкоголосого юнца скрываешься именно ты, Эгельдор. Если продолжишь ставить на себе эксперименты, то однажды очнешься младенцем, запутавшимся в мантии.

– Если пожелаете, могу ставить их на вас, – склонил голову я.

В ответ она лишь фыркнула, и я остался доволен этой реакцией. Бо`льшую часть времени открыто мы не враждовали – это было бы глупо, учитывая созависимое положение, – но и не испытывали друг к другу теплых чувств. Я не упускал возможности указать Кьяре на то, какой дряхлой ханжой она была, а она без устали напоминала, что контракты, заключаемые мной с богатой знатью ради подработки, омрачали безупречный облик Верховного. Как бы госпожа директор ни была мной недовольна, ей не под силу выгнать меня из Гептагона – вступление в него было священным ритуалом, и отречься от его безусловной правоты она бы не посмела. Потому-то я преспокойно прятался в подвале, пока какой-нибудь лорд не захочет лишить надоевшую жену разума или верхушке чародейского общества не понадобится мой голос для решения какой-либо проблемы.

Еще несколько минут Верховные не спеша собирались, занимая места за семиугольным столом. Зария явилась особенно угрюмой, и мне даже показалось, будто я заметил на ее смуглом лице тени недавно сошедших синяков. Никто больше, кроме смутившейся до покрасневших щек и шеи Лорелеи, не обратил внимания на мой вызывающий вид.

– Буду краткой. Дел достаточно и без этого, – быстро пробормотала Кьяра, разворачивая помятый лист. – Десять дней назад король Солианских островов обратился к нам с просьбой. Вы наверняка знаете, что с недавних пор у него есть виверна.

– И даже слышал, что она оказалась беременной, – прогремел голос Холдена. – Вот ведь удача!

Усилия, которые я прилагал, стараясь не смотреть на него, пошли прахом, как только его скрипучий голос заполнил комнату. Холден сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла и широко расставив ноги. В памяти на мгновение мелькнули письмена на его руке, сквозящее во взгляде отчаяние, слова о безнадежности затеи… Я зажмурился, отгоняя навязчивые воспоминания. В этой жизни он не знает, что позволил миру сгинуть в огне. Как и то, что навстречу той же ошибке собираюсь двинуться и я.

– Ее детеныши выросли, пришло время отделить их от матери, – продолжила Кьяра, кивнув на замечание Холдена. – Однако она восприняла это крайне болезненно и больше не подчиняется наездникам. Никто из местных не справился с усмирением крутого нрава. Король просит у нас помощи. Снова.

– Но ведь в прошлый раз он сам прогнал одного из наших, – задумчиво протянул Тристрам. – Почему передумал?

Кьяра поджала губы и не стала отвечать. Тристрам, чуть поерзав на стуле, сделал вид, что никакого вопроса не задавал.

Я оглядел членов Гептагона; не знал, стоит ли вступать в борьбу за место сразу, чтобы наверняка его заполучить, или подождать, пока его не решат отдать менее умелым чародеям. Никто из Верховных не проявлял особенного интереса.

– Что он обещает взамен?

Зария хмыкнула, как будто ожидала услышать этот вопрос именно от меня.

– Финансовую поддержку Ателлы. Вклад в ее развитие. «Новый корпус или редкие ингредиенты, если мне удастся их найти», – зачитала Кьяра скучающе. Казалось, пусть она и собрала всех для обсуждения просьбы короля, та не казалась ей хоть сколько-то важной. – Ни монеты в твой личный карман, Эгельдор.

Я пожал плечами, словно это потушило во мне всякий интерес. Еще какое-то время мы просидели, лениво обсуждая, какие ученики могли бы подойти на подобную должность – это стало бы колоссальным вкладом в развитие их способностей, хотя и представляло большую опасность для их жизней, – но так и не пришли к общему мнению. Я несколько раз сделал вид, что собираюсь уйти, но Тристрам одним движением глаз заставлял меня вновь опуститься в кресло. Скучающий лик изображать было сложнее всего. Я не мог не думать о том, каким был зал Гептагона всего час назад – именно столько времени прошло, по моим ощущениям, – и каким бессилием были пропитаны последние слова соратников, навсегда прощавшихся с жизнью.

– Я поеду, – произнес я, когда чародеи озадаченно затихли. – Все равно собирался сменить обстановку. Запасы зелий полны, и я не понадоблюсь вам как минимум до осени. К тому же с простейшими снадобьями вы справитесь и без меня.

Никто в ответ не обмолвился и словом. Ощущавшееся в воздухе напряжение будто забралось в легкие, придавив к креслу. Я ожидал увидеть недоверие в их взглядах, но и не представлял, каким бескомпромиссным оно будет. Казалось, они готовы приковать меня, лишь бы не допустить встречи с островным королем. В их воображении наверняка проскользнула мысль, что я задумал настроить виверну против хозяина, свергнуть его и захватить замок, навсегда лишив Гептагон возможности очистить репутацию от шлейфа моего имени, но правда в том, что у меня не было плана. Никакого. Наверное, впервые в жизни.

– Когда нужно прибыть?

Кьяра прокашлялась, пытаясь скрыть замешательство.

– Как можно скорее.

– Тогда отправлюсь сегодня же, – кивнул я, вставая с места.

Никто не дернулся, чтобы меня остановить, и я поспешил к ступеням, не вынося груза их сомнений. Занять это место никто не торопился, но, разумеется, на их языках уже зрели наставления о порядочном поведении при дворе.

Спустившись в лабораторию, я отыскал нетерпеливо сброшенную прошлым вечером одежду и снял с вешалки пояс с ножнами и креплениями для снадобий. Я редко носил что-то с собой, тем более оружие – зачем оно чародею? – но отчего-то с ними было спокойнее. Быстрым взглядом окинув помещение, ощутил жуткое неудобство от устроенного мною же бардака. Я искренне не помнил, что из случившегося два года назад могло расстроить меня настолько, что я подобным образом поступил с глубоко любимым мною местом. Проиграв бой пониманию, что покинуть Ателлу необходимо, пока меня никто не нагнал, я уделил несколько минут уборке и не успокоился, пока вид лаборатории не стал радовать заледеневшее сердце.

Послышалось знакомое стрекотание искр, и меня обдало легким цветочным ароматом. Лорелея возникла за спиной как раз в тот момент, когда я вспоминал, как выглядит порт Лодингена. Для наилучшего результата порталы стоит открывать лишь в те места, что тебе хорошо знакомы, а на Солианских островах мне прежде доводилось бывать лишь однажды, да и то множество лет назад.

– Мать просила передать тебе кое-что, – пропела чародейка.

Ее голос все еще звучал смущенно, хотя на этот раз я и не встретил ее неприлично оголенной кожей. Впрочем, ее реакция на подобное из раза в раз поражала все больше. Я не решался спросить о ее возрасте – в основном потому, что точная цифра не имела значения, если счет идет на века, – и все же, когда я проходил обучение в Ателле, Лорелея уже была членом Гептагона. Прожитые годы и горький опыт должны были стереть невинность с ее лица, но она почему-то по-прежнему красовалась там, раскрашивая безупречную кожу в алые оттенки.

Я откинул волосы за спину и поежился, когда они пощекотали поясницу сквозь тонкую ткань рубашки.

– Что? Вести себя хорошо?

Лорелея проигнорировала язвительный тон.

– Есть подозрения, что король Солианских островов – потомок одного из богов или богинь. О роде его матери ходят слухи…

– Договорились, – прервал я ее. Мне незачем слушать какие-либо объяснения: я видел последствия его силы своими глазами. – Включу наблюдения и отчетность в список дел.

Чародейка не поняла степени искренности произнесенных слов, но после нескольких секунд раздумий кивнула и направилась к лестнице. Если она и поверила в мою покорность, то эта уверенность рассеется, как пепел по ветру, как только она передаст сказанное матери. Кьяра не упустит возможности проверить, как я справляюсь, даже если я буду записывать каждый шаг короля с точностью до совершенных его сердцем ударов.

Я дождался, пока наверху хлопнет дверь, и вернулся к мыслям об обители лодок и кораблей, попутно натягивая кожаную куртку. Лицо обдало теплым соленым бризом, и я, не открывая глаз, шагнул в портал.

Ботинок тут же промок – я слишком красочно представил волны, что, превращаясь в пену, укутывали берег воздушным шарфом. Не сдержав проклятия, я сделал несколько шагов назад, выбираясь на пышущий жаром песок, и попытался избавиться от залившейся воды, но при каждом следующем шаге обувь все равно издавала омерзительно хлюпающие звуки. Стоило объездить весь мир прежде, чем соглашаться на срочные заказы. Дорога по воде до Тэлфорда, главного солианского острова, занимала не меньше двух дней.

Порт Лодингена, крупнейший на континенте, мог похвастаться невиданным разнообразием судов: туристических, торговых, пиратских. Владельцы последних ничуть не стеснялись продавать награбленное под боком у местных властей: говорили, начальник порта получал долю от прибыли. Но и разбойники, стоило признаться, вели себя не так, как от них можно было ожидать. Выглядели они скверно – дети и женщины старались обходить их за несколько улиц, а мужчины крепко держались за ножи и кошельки, – но в каждом их жесте, в каждой фразе сквозила натянутая любезность.

– Дорогие горожане, не проходите мимо! – кричал почти беззубый пират. Он попытался изобразить поклон, но, потеряв равновесие, едва не свалился с причала. – Великолепное рубиновое ожерелье всего за полцены! Уверяю, при его краже не пострадала ни одна королева!

Мне давно не приходилось путешествовать так, и потому понадобилось время, чтобы отыскать нужный корабль. Ожидания оказались разрушены: вместо величественного галеона с флагом Солианских островов – голубого полотна и изображенного на нем солнца с двенадцатью лучами – передо мной предстала потрепанная шхуна. Рисунок на ее парусах давно потускнел и сделался неразличимым. Впрочем, судя по тому, как охотно люди поднимались на палубу, чтобы купить место, маршрут был невероятно популярен.

Деньги принимал лично капитан – пройдоха с сухой от бесконечно соленых ветров кожей и твердыми руками, но с обезоруживающей улыбкой. Мне показалось, что он выставляет цену лишь после внимательного взгляда на будущего пассажира и размер его багажа. Рыцарь без страха и упрека. Когда подошла очередь, на меня он, однако, почти не взглянул.

– До Солианских островов.

– До которого из них?

– До Тэлфорда, – после короткой паузы ответил я, заправляя непослушные пряди за уши. Я не помнил ни одного названия из оставшихся одиннадцати. – Один билет.

– Проходите.

Рука, потянувшаяся к монетам во внутреннем кармане куртки, остановилась на полпути. Удивительно, что он не обратил на меня никакого внимания: мой новый облик обычно, напротив, привлекал людей, и работало это как с женщинами, так и с мужчинами, даже если у последних он вызывал лишь зуд в кулаках. Я поджал губы, но не стал настаивать на оплате – зарабатывать деньги мне нравилось, но тратить их я едва ли любил – и прошел на палубу, беглым взглядом отыскивая место в тени, где не роилась бы стая крыс.

За спиной послышались звук ударяющейся о плечо руки и тяжелый вздох капитана.

– Привет, дорогуша.

Юный женский голос звучал поразительно знакомо, но я никак не мог отыскать в памяти лицо, которому он принадлежал. Моряк буркнул в ответ что-то неясное, и девушка прошла мимо, спеша к борту, чтобы взглянуть на непривычно спокойный океан. Солнце, встретившись с облюбованной им шоколадной кожей, блеснуло, отразившись от золотого узора на лице. Я не сумел сдержать улыбки.

– Теперь тебя боятся даже моряки? – окликнул я.

Вивиан обернулась и, вскрикнув, подбежала ко мне. Я редко бывал рад кому-либо из людей, но эта бесстрашная леди странным образом покорила мое сердце во время совместной работы на одном из Ноксианских островов, хоть нам и довелось встречаться лишь трижды. Крошечная даже в сравнении с моей щуплой фигурой и юркая, она идеально справлялась с выбранной для себя должностью: любой на континенте и за его пределами знал, что отблеск золота в ночи не сулил ничего хорошего.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь встречу тебя снова, – пробормотала Вив, заключая мое лицо в крепкую хватку миниатюрных ладоней. – Ну, или надеялась, что ты хоть чуточку постареешь.

Я аккуратно отодвинул ее руки, не желая ставить в неудобное положение, но все же не сдержался и легко вздрогнул: с трудом переносил телесный контакт. Вив ничуть не смутилась и принялась взбивать облако блестящих черных кудрей.

– Зато ты заметно повзрослела, – протянул я восторженно, и она раскинула руки, демонстрируя редчайший доспех из виверновой кожи. В нашу последнюю встречу ей было около шестнадцати, и уже тогда слухи о ее смертоносности забрались в каждый, даже самый забытый богами, уголок мира. – На чье убийство мчишь в этот раз?

– Знаешь, я решила сменить род деятельности.

– И много предложили?

– Даже Семеро сосчитать не сумеют.

– В таком случае, нас точно нанял один и тот же человек, – усмехнулся я.

Король Солианских островов, если верить бесконечному количеству слухов, не жалел денег, заманивая к себе гостей. Это было бы неудивительно, если бы при этом острова гибли и чахли, однако те края не знали большего процветания. Под его началом возвели множество мостов, построили внушительный флот, отсутствие которого для островного государства всегда виделось наибольшей проблемой, а также наладили связь между островами, пусть и не все были рады новому правителю. Если забыть о двух годах, в течение которых он покорил одиннадцать островов и укрепился в статусе единого короля Солианского архипелага, он казался миру крайне скучным дипломатом, но глупым его не считал никто – и потому не смел возжелать его земель. Впрочем, если он вызвал ко двору Вивиан, опасность, вероятно, все же мелькала на горизонте.

Мы проговорили до темноты. Вопреки привычному графику, корабль до Тэлфорда отправлялся, как только сумерки окутывали бесконечную зеркальную гладь. Воды в этих местах словно засыпали, позволяя спокойно отплывать даже в столь тревожное время суток. На палубе постепенно зажигались огни, и из вынужденного временного пристанища посреди бескрайнего океана она превращалась в пышущую жаром таверну: повсюду сновали моряки с бочонками, взлетали в воздух монеты и кости, раздавались угрозы и упреки в нечестной игре. Ощутив терпкий запах крепленого вина, я блаженно прикрыл глаза.

– Сходим к капитану? – предложила Вив, хищно улыбаясь. – Уверена, у него найдется для нас бутылочка.

Не дождавшись ответа, она схватила меня за руку, на что поверхность куртки отозвалась легким поскрипыванием, и потянула к каютам. Найти ту, в которой скрывался хозяин шхуны, оказалось несложно, но, несмотря на звучащие по ту сторону голоса, дверь оказалась заперта.

– Подсобишь?

Я пожал плечами. Эта мелкая шалость не принесет проблем. Впрочем, я никогда не убегал от них, скорее напролом шел навстречу.

Выполнив пальцами несложный пасс, я направил их на замочную скважину, и спустя миг послышался ход механизма.

– Вив! – задыхаясь, капитан выкрикнул имя наемницы так, будто оно было страшнейшим из ругательств. – Чтоб ты за борт свалилась!

Мы приоткрыли дверь, заглянув в щель, как делают дети, подглядывая за шумным скандалом в соседней комнате. Пытаясь натянуть штаны, моряк с трудом слезал с грузной девицы в дешевых лохмотьях; я невольно задумался, почему из всех блудниц он предпочел именно эту.

Вивиан терпеливо дождалась, пока капитан наденет исподнее, и проскользнула в комнату. Не медля и почти не глядя на хозяина каюты, она со знанием дела проследовала к шкафу у дальней стены, открыла дверцу и принялась внимательно изучать содержимое. Выбрав, наконец, две бутылки из черного стекла, звонко хихикнула и упорхнула, на прощание послав капитану воздушный поцелуй.

– Прости, что отвлекла! – кричала она уже из коридора. – Продолжайте!

– За что боги так меня не любят…

Выбравшись на поверхность, мы отыскали свободную бочку, совсем недавно служившую игорным столом для нескольких сомнительных личностей, и опустились на прогретые солнцем доски. Сняв с пояса кинжал, Вив умело избавилась от пробок и протянула мне одну из бутылок. Я поднес горлышко к носу. Неудивительно, что в залежах капитана нашелся именно портвейн; удивительно, что он оказался столь добротным. Первый вдох принес стойкие запахи специй и шоколада, но затем тихонько, словно стесняясь, проявился нежный аромат сушеных фруктов. Желая рассмотреть цвет напитка и позволить вкусу раскрыться, коротким движением я создал два бокала. Если бы не скорость реакций Вив, через секунду они бы превратились в осколки из-за неожиданного порыва ветра. Заполнив бокал наполовину, я слегка раскачал его, а затем направил на источник света; терракотовый цвет переливался оттенками янтаря.

– Любая женщина была бы счастлива, если бы ты хоть однажды посмотрел на нее так, как смотришь на это вино.

Я пропустил замечание мимо ушей, стараясь распробовать каждую, даже самую неуловимую, ноту, коих в напитке оказалось неожиданно много. Калейдоскоп вкусов увлекал за собой. Людей, что не интересовались этим превосходным напитком, я предпочитал избегать, столь далекими от прекрасного они казались.

– Да уж, – вздохнула Вив с улыбкой. – Уверена, что ни одна женщина не доставляла тебе столько удовольствия.

* * *

Глава 2

Утро ознаменовалось страшной вонью – кого-то из жуликов, пытавшихся обобрать пьяных пассажиров, зарезали, подобно скоту. Отмывать внутренности, почти жарящиеся под палящим солнцем, экипаж не спешил, и я предпочел провести день в задней части корабля близ штурвала – благоволящий пути ветер дул в спину, унося прочь едкие ароматы.

После полудня на палубе наконец появилось сияющее золотыми узорами лицо. Увидев красочное зрелище, которое рано или поздно приковывало внимание всех пассажиров, Вивиан едва не лишилась чувств. Отыскав меня за спинами других скрывающихся от нечистот зевак, она приблизилась и с такой силой врезалась в борт, вдыхая свежий воздух, что едва не исполнила недавнее желание капитана.

– Разве наемным убийцам не приходится видеть подобное? – недоуменно поинтересовался я.

– Вонзить нож в сердце или всадить стрелу меж глаз – не то же самое, что раскидать кишки по всему кораблю! – поежилась она. – Надеюсь, Нетрикс не отправит к нам сирен, узнав, что здесь можно полакомиться мертвечиной.

Я усмехнулся. Обычно – особенно во время дальних путешествий – о морской богине говорили с куда большим почтением. Молодую девушку, потопившую корабль благодаря невероятной ненависти к укравшему ее жениху, считали покровительницей волн из-за безусловной власти, что она имела над моряками: голоса ее сирен сводили мужчин с ума, а штормы захлестывали громадные галеоны с той же легкостью, что и ракушки, втоптанные в песок на пляже. Находясь в пути, ей пели оды и приносили дары, а сетовать на ее поведение смели лишь добравшись до берега – там, где капли ее владений не сумеют добраться до недовольных.

Особо впечатлительным Нетрикс виделась сидящей на камне близ берега, с мертвенно бледной кожей, волосами из водорослей и одеждой из волн, но пока ни один из очевидцев не подтвердил, что в тот момент был трезв.

* * *

Как только шхуна причалила к берегу Тэлфорда – несмотря на два острова, встретившиеся чуть раньше, столичный удостаивался первой остановки, – люди засновали из стороны в сторону, подняв волну неясного беспокойства. Одни перетаскивали вещи с места на место, другие разбирались в порядке выплат карточных долгов, а третьи восторженно перекрикивались, указывая на приближающуюся сушу. Я отвлекся от случайной книги, найденной в выделенной мне каюте, и устало взглянул за борт.

И ничего не увидел.

Весь остров оказался обнесен стеной такой высоты, что все, что за ней виднелось, – солнцеобразный шпиль замка и цепляющиеся за него облака. Причал был вынесен за пределы королевства, но длившийся лишь сотню шагов пирс неизбежно утыкался в гладкую каменную кладку; никто не входил в город без ведома постовых. Впрочем, лишь безумец решился бы сделать это, зная, что за неприступным ограждением поселилось целое семейство виверн.

Учитывая всеобщее воодушевление, я остался в замешательстве. Стена внушала некое благоговение, но лишь пару мгновений, следом за которыми приходила куда более постоянная скука – в однообразном зрелище не было ничего привлекательного. Как только послышался стук борта о дерево причала, люди бурным потоком хлынули с корабля. Они не спешили к стенам, вместо этого столпились в середине причала, будто нашли слиток золота, замеченный задолго до схода на берег, и пытались разодрать его на тысячи мелких кусочков.

Мы с Вив переглянулись. Я не видел, чтобы прежде при ней были хоть какие-то вещи, но теперь она затягивала на бедрах многочисленные ремни с ножнами, отделами для дротиков и прочими убийственными аксессуарами. За ее спиной вырисовалась накидка из плотной темно-коричневой ткани – точь-в-точь такой же, как ее кожа, – и с золотыми узорами, напоминающими о том, что Вив почитала бога любви.

Почувствовав необъяснимую нужду тоже привести себя в порядок, я заправил волосы за уши, а затем, не дождавшись, когда попутчица закончит затянувшуюся подготовку, сошел с корабля.

Толпа начала стремительно редеть. Один за другим появлялись гвардейцы в полной экипировке, словно где-то на поле боя открылся портал, ведущий на тэлфордский причал. Выстроившись в шеренгу и перегородив нам путь, рыцари замерли. Я вскинул брови. Если моему присутствию не рады, можно было бы заявить об этом куда менее воинственно.

– Разойдись!

Стоящие посередине подданные столичного острова сделали шаг вперед и в сторону, образуя небольшой проход, и из-за их спин показалась массивная фигура местного правителя. Ростом он превосходил каждого из воинов, а лик его обрамляла густая копна серебристых волос, ослепительно сверкающих в свете солнца.

Не золото. Серебро.

Губы короля расплылись в пленительной улыбке, отчего и без того точеные черты стали острыми. Он глубоко поклонился, и я испытал прилив удовольствия: в том, что правители так почитали Верховных, было что-то до жути приятное.

– Рад приветствовать вас, госпожа Моро, – обратился он к выпорхнувшей вперед наемнице.

Вивиан присела в наигранном реверансе, ничуть не скрывая издевки.

– Я никогда не была госпожой, ваше величество.

– Как же прикажете вас называть?

– Учитывая сумму, что вы пообещали, можете звать даже словами, которые не принято произносить в приличном обществе.

Ее невинная провокация ничуть не смутила правителя, и он, коротким движением зачесав волосы назад, приглашающе указал в сторону городских ворот.

– Пожалуй, я выберу Вивиан.

– Как пожелаете, ваше величество, – кивнула наемница, следуя в указанном направлении. Проходя мимо нового господина, она на мгновение замедлилась и шепотом добавила: – Но у вас всегда есть возможность передумать.

Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза, и вместо этого плотно сжал губы. Манера флиртовать со всем, что движется, когда-нибудь сыграет с ней злую шутку.

Одного взгляда на короля оказалось достаточно, чтобы ощутить, как леденящий душу ужас вонзает в меня когти. Прежде я не робел ни перед кем, будь то превосходящие в размерах соперники или могущественные правители, способные, несмотря на отсутствие магических способностей, щелчком пальцев растереть меня в порошок. Но светло-голубые глаза этого человека напоминали о том, что мир может рухнуть в одночасье по воле одного лишь разбитого сердца, и это не добавляло желания находиться к нему так близко.

– Ваш приезд крайне польстил мне, – вновь склонил голову король. – Я смел лишь мечтать, что на мою просьбу откликнется кто-то из Верховных.

– Порой мечты имеют свойство сбываться, – холодно ответил я.

Интересно, другие члены Гептагона вели себя с ним иначе?

Король сделал еще несколько шагов вперед так, чтобы нас разделяло расстояние, равное вытянутой руке. Чуть красноватая от постоянного общества солнца кожа делала его похожим на драчуна, пропускающего одни и те же удары, однако массивные мозолистые руки говорили о весьма сносном навыке работы с мечом. Я чувствовал себя крошечным кустом в тени векового дерева, так сильно он нависал надо мной.

– Есть ли у вас особые предпочтения в том, как к вам обращаться? – ухмыльнулся он.

Король протянул мне раскрытую ладонь, и я, пожалев, что не надел перчатки, пожал ее. Плечи невольно содрогнулись.

– Просто Эгельдор.

– В таком случае, зовите меня Фабиан, – отозвался он, убирая руки за спину. – Титулы утомляют.

Я кивнул и, сделав вид, что заинтересован своими ножнами, поспешил отвести взгляд. Я так старательно избегал имени короля с момента возвращения, не произнося его ни вслух, ни в мыслях, что звук его отозвался неприятным всплеском холода, ручьем пробежавшего по спине. Я слышал его множество раз. Оно звучало в устах умирающих учеников, в испуганных криках глашатаев, въедалось в бумагу посланий и документов, а следом всегда шли кровь, боль и проклятия. Под ласковым тэлфордским солнцем, пусть и в окружении дюжины воинов, король не выглядел злодеем.

Однако именно это и пугало больше всего.

Впрочем, неужели мне не приходилось иметь дел с негодяями? Лишь они и бывали моими клиентами. Никто не звал печально известного Верховного ради добрых дел; его приглашали, чтобы оборвать жизнь, прервать беременность, разорвать нить обещаний и клятв, порой – чтобы оттянуть момент старения, но никогда – ради спасения души или успокоения совести. Люди не мечтали о жизни в божественном городе, ибо знали, что их грехи не смоет никакое покаяние. Чем от них отличался солианский король? Лишь тем, что мне известны грехи его будущего, но прошлые поступки покрыты тьмой тайны.

Не произнеся более ни звука, правитель островов развернулся и двинулся к городским воротам, и я, глубоко вздохнув и расправив плечи, последовал за ним. Охранники шли рядом, образуя для короля и его гостей коридор, защищающий их от восхищенных прохожих. Одна девушка, юная простолюдинка с грязными от сажи руками, так упорно пыталась дотянуться до правителя, что гвардеец без тени сожаления сбросил ее с причала. Никто не обратил на это внимания.

Тяжелые, высотой в четыре человеческих роста ворота распахнулись так легко и плавно, словно их мог сдвинуть с места даже порыв ветра. Взору открылся ничем не примечательный город. Я видел десятки, если не сотни таких же. Выложенные камнем дорожки: главная вела к дворцу, а остальные полнились многочисленными домиками, мастерскими, конюшнями и тавернами. Разноцветные крыши, расположенные, насколько я мог судить с земли, без какого-либо рисунка и логики, стояли едва ли не друг на друге, так что из окна одного дома можно было легко дотянуться до соседнего. Горожане этим, безусловно, пользовались: между домами тянулись веревки для сушки белья, которое в некоторых местах сменялось засоленной рыбой, а кое-где виднелись горизонтально уложенные лестницы с несложным механизмом и тележкой, позволяющей передавать вещи без необходимости спускаться.

Дворец тэлфордского правителя выглядел еще более несуразно, чем хаотично устроенный город. Казалось, будто каждый, кто когда-либо сидел на местном троне, считал своим долгом увеличить территорию обители вширь или ввысь. Разные цвета и фактуры камня значительно умаляли благородность, которой должно дышать подобное здание. Не говоря уже о том, что местные короли расходились в архитектурных предпочтениях. Нижний этаж выглядел строгим, имел простые формы, прямоугольные окна и состоял из крупных камней светло-серого цвета, уже успевших покрыться влажным отблеском мха. Второй этаж, очевидно, достраивался куда более тонким ценителем: мелкий темный камень, витражи, закругленные углы и заложенные основания для башен, которые при жизни ему, судя по всему, не удалось довести до конца. Все последующие правители изо всех сил старались внести свой вклад: повсюду виднелись словно случайно появившиеся пристройки и ряды камня. И лишь самый последний из них – полагаю, Фабиан или его отец – надстроил целых два этажа, увенчав свое произведение роскошным золотым шпилем. Впрочем, несмотря на нелепый вид, замок был весьма примечательной разновидностью памятника ушедшим королям.

На мгновение за обителью призраков прошлого мелькнуло скромное здание храма.

Задумавшись, я не заметил, как отклонился от заданного стражей курса и оказался на пятьдесят шагов правее входа во дворец.

– Как вам город? – прогремел король, обрушив тяжелую руку на мое плечо.

– Как и все прочие, – без энтузиазма ответил я.

– Полагаю, вас уже ничто не сумеет удивить.

Вивиан, как и всегда бесшумная, возникла передо мной и состроила гримасу, призванную, очевидно, спародировать мое выражение лица.

– Я хотел обсудить ваше жалование в замке, – продолжил король, решив не заострять внимание на жесте Вив. – Но если у вас есть желание прогуляться, то буду краток. Вивиан, вам, как и обещал, я буду платить по пятьдесят тысяч мирр.

– Ежегодно? – уточнила она.

– Ежемесячно.

Наемница даже не попыталась скрыть ликования.

– Гептагону я пообещал, что поддержу развитие Ателлы, но ничего не упомянул о жаловании для чародея, ведь не знал, чьей помощи меня удостоят, – объяснился король, повернувшись ко мне. – Тридцать тысяч мирр вас устроит?

Я хотел возмутиться, что труд Верховного не может стоить меньше, чем девчонки с парой кинжалов, но промолчал и кивнул. Если от мира останутся лишь руины, деньги мне будут ни к чему.

Получив подтверждение, король откланялся и пожелал нам приятного дня. Я смотрел ему в спину, чувствуя, как желание бросить в нее проклятие доходит до предела.

– Не кажется ли вам тщеславным называть валюту в честь себя, господин Миррин?

Фабиан остановился и отрепетированно развернулся на пятках.

– Так ее назвал мой дед. Его тщеславия хватит на многие поколения вперед.

– Доводилось слышать о нем. Еще жив?

– К счастью, давно стал кормом для червей, – невозмутимо улыбнулся он, а затем, заметив округлившиеся глаза проходившей мимо служанки, пожал плечами. – Неприятный был человек.

Вив окликнула меня, и я проследовал за ней на усаженную вишнями аллею, не попрощавшись с королем.

Люди не говорили о родных похожим образом, в особенности о находящихся во владениях Краарис. Богиня смерти не выносила плохих слов о тех, кого взяла под крыло, и непременно наказывала неугодных живых при помощи болезней или мора, как бы случайно заглянувшего на скотный двор. Ревностный палач с лицом добродушной старушки – так описывали облик небожительницы писания, сохранившиеся со времен ее жизни среди людей. Она ни мгновения не сомневалась, прежде чем снести голову с плеч, ибо видела, кто истинно нечестив.

Если король не боялся подобных слов даже в мимолетной беседе с малознакомым чародеем, то его родственную связь с богами стоило давно объявить безусловной истиной.

* * *

Вечером, когда я обошел лавки всех городских травников в надежде, что увижу в них хоть сколько-то стоящие ингредиенты, на одной из улиц меня поймал стражник. Он так поторапливал по пути в замок, что едва не касался коленом моего зада; я стерпел, но в деталях запомнил его безобразное лицо, чтобы в следующий раз высказать все проклятия, что тогда обжигали язык, молясь выбраться наружу.

Двери в зал совета распахнулись, и две дюжины лиц тут же нетерпеливо обратились ко мне.

– Вашим гвардейцам стоит поучиться манерам, – буркнул я.

Свободных мест за столом не оказалось, и я подошел к королю, встав по правую сторону от него; Вив, стоявшая напротив, едва сдержала смех при виде моего недовольного лица. Еще чуть-чуть, и моя благосклонность к юной южанке обратится немилостью. Терпеливость не была одним из моих пороков.

Фабиан, увлеченно перебиравший бумаги, удостоил меня ответом лишь спустя минуту в полной тишине:

– Любезность не входит в список их обязанностей.

Один из мужчин за длинным овальным столом заливисто засмеялся, следом – еще несколько, и так, пока каждый член совета не взорвался оглушительным хохотом. На лице короля, однако, не мелькнуло и тени улыбки. Вид его был напряженным, словно над ним нависло грозовое облако, готовое разразиться градом молний.

– Ваше чувство юмора, ваше величество, выше всяких похвал! – пытаясь отдышаться, заявил тучный мужчина.

– Не согласен, – отозвался Фабиан, не поднимая глаз. – Разве мы шутили, Эгельдор?

Я вздрогнул, не ожидав, что он обратится ко мне, но ни на миг не промедлил с ответом:

– Ничуть.

И без того краснокожий мужчина побагровел, и рука с платком, прежде усердно смахивающая пот со лба, обессиленно опустилась. В зале вновь повисла тяжелая, давящая тишина. Участники совета испуганно переглядывались, ожидая гнева правителя, но он лишь задумчиво замычал, проведя пером по вызвавшей сомнения строке.

– Гидеон, что это?

Худощавый, ссохшийся мужчина в очках оглушительно отодвинул стул и поспешил к правителю. Я сделал два шага назад, чтобы освободить для него место, но в знак благодарности казначей лишь неестественно быстро кивнул, взглянув на меня краем глаза. Фабиан указал на заинтересовавшую его цифру, и мужчина гулко сглотнул, очевидно, осознав свою вину.

– Проблемы со зрением – это серьезно, Гидеон, – медленно произнес король, поднимаясь на ноги. Взгляд, которым он одарил казначея, окончательно впечатал того в каменный пол. – Сходи к лекарю. А если снова ошибешься с расчетами, я лишу тебя глаз.

Старик едва сумел дождаться, пока правитель протянет ему бумаги, после чего дрожащими руками выхватил их и в ту же секунду исчез из виду. Фабиан положил ладони на стол, опираясь на него, и, каким бы исполинским ни был предмет мебели, я готов был поклясться, что на мгновение король, перевесив, оторвал его от пола.

– Прежде чем я отпущу вас, прошу, внимательно взгляните на людей за моей спиной, – медленно произнес король, не оборачиваясь. Все члены совета послушно вытянули шеи. – Я не нуждаюсь в толпе охраны, что вы мне навязали. Пусть остаются в замке. Их неуклюжесть лишь усугубит ситуацию, если опасность покушения действительно существует. Вивиан, – смакуя ее имя, протянул король, – стоит сотни облаченных в железо гвардейцев.

Наемница, довольная достойным представлением, игриво подкинула один из метательных ножей, болтающихся на поясе. Занеся руку за голову, она сделала вид, будто собирается бросить его, и тот краснокожий мужчина, что затеял смехотворный акт лести, гулко сглотнул. Взгляд Вив был прикован аккурат к артерии на его шее.

– К тому же опасность минует, как только разойдется слух, что при дворе Тэлфорда отныне служит один из Верховных. Найдя способ разобраться со взбесившейся виверной, остров станет не только неприступным, но и внушающим ужас тем, в чьих умах пробежит хоть мысль о его захвате.

Представление не показалось мне впечатляющим, и я создал иллюзию, развернувшуюся посреди стола. Выдумывать образы не пришлось – все их я видел в последние дни мира, который покинул, – но все же понадобилось исключить из них фигуру благородного правителя островов. В остальном все осталось прежним: мелькающие в небе виверны, искры алого пламени и трепет в глазах людей. Если не знать, что в самом деле происходит, зрелище может показаться весьма заманчивым.

Когда один из членов совета завизжал от метнувшейся в его сторону искры, я заставил иллюзию исчезнуть.

– Ваше сиятельство, это было… – Мужчина попытался скрыть испуг за выражением восторга, но напряженно сдвинутые брови предательски помешали актерской игре. – …Потрясающе!

Король обернулся, будто проверяя, как я отреагирую на высокопарное обращение. Я едва заметно кивнул, намекая, что за это не стоит никого наказывать. Когда-то в детстве я выдумал, будто был потерянным сыном графа, и эта фантазия шлейфом слухов проследовала за мной сквозь года. По крайней мере, так рассказывали – воспоминания давно перестали быть для меня ценной валютой, если не содержали текстов заклинаний или рецептов зелий.

Фабиан глубоко вздохнул и, рухнув в кресло, потер глаза костяшками пальцев.

– Прочь.

Советники, каждый из которых выглядел еще более жалким, чем предыдущий, засеменили к выходу из зала. Я дождался, пока тошнотворные ароматы их тел растворятся в горячем, маслянистом запахе свечей, и занял место, показавшееся мне наименее зловонным. Король был неподвижен, как древняя статуя – столь же мощный и безразличный, – и лишь глаза его беспорядочно двигались под кожей век.

– Ваше… Фабиан, – еле сумел выдавить я. – Подскажите, не найдется ли в замке свободной комнаты без окон? Многие ингредиенты для снадобий не любят солнечный свет, и…

– Прочь, – прорычал он.

– Позвольте, я…

– Убирайтесь. – Губы его двигались почти незаметно, как бы нехотя, но взрыв, произошедший внутри него, обдал меня жаркой волной недовольства. – Оба.

Мне хватило самообладания, чтобы сдержать гнев и в этот раз, но лишь потому, что я знал: испытывать благодушие солианского короля – плохая идея.

Тристрам наверняка с достоинством терпел его выходки, Холден пресмыкался, как делал это и с директором Ателлы, а Томико и Лорелея, скорее всего, очаровывали его, сами того не замечая… Я же не обладал ни одним из тех качеств, какими могли похвастаться другие чародеи.

Как бы я ни старался и что бы ни стояло на кону, терпеть неуважение было за пределами моих возможностей.

Глава 3

Мне выделили на удивление просторные покои, хоть я и предпочел бы спать на кушетке в лаборатории, спрятанной от солнечных лучей где-нибудь глубоко под землей. Помимо кровати с раздражающе помпезным балдахином – который я, впрочем, беспощадно содрал, – письменного стола со стулом и скромного шкафа, в комнате было лишь окно, выходящее на самую скучную часть Тэлфорда – пустующую и ослепительной зеленью упирающуюся в исполинскую стену.

За весь день, следующий за собранием, я ни разу не понадобился королю, и это было мудро с его стороны. Мое недовольство его поведением ожидаемо не утихло, как только я покинул зал совета. Перед сном я красочно представлял, как руки смыкаются вокруг его шеи и жизнь медленно вытекает из него, сопровождаясь хриплыми вздохами и бессильными содроганиями. Пришлось пообещать себе, что я постараюсь найти иное решение проблемы. Сила богов могла проснуться в любой момент, и прямая угроза жизни – самый очевидный способ ее спровоцировать.

Смахнув пелену фантазий, я написал краткий отчет для Кьяры – интересно, посвятила ли она в свои опасения оставшуюся часть Гептагона? – и, создав крошечный портал, бросил конверт на стол, стоящий по ту сторону. Из ее кабинета в комнату проник аромат безнадежности и застарелых идей, и я поспешил спрятаться под одеяло, сбегая от его отголосков.

Третий день на островах – и по совместительству третий день месяца Миохра – начался с оглушительных криков радости. Шторы, сносно прячущие от утреннего света, не стали преградой для звука, и я, вырванный из спокойного сна без видений, едва сдержался, чтобы не заставить людей на улицах замолчать. Подойдя вместо этого к окну, я обнаружил, что обычно пустующее поле вдруг запестрело красочными лавками и нарядами, а солоноватый воздух наполнился не только криками, но и музыкой, зазывающей людей на ярмарку. Почувствовав, как внутри зажегся крошечный огонек интереса, я заглянул в шкаф – одежда в нем появилась лишь благодаря местным слугам и паре воспоминаний, по которым я воссоздал оставленные в Ателле наряды, – и снял с вешалки самое яркое, что сумел отыскать. Кроваво-красный костюм выглядел весьма подходящим, чтобы вписаться в ураган красок, бушующий на улицах. Дополнив его угольно-черной рубашкой, я взглянул на себя в мутноватое зеркало, висящее на внутренней стороне дверцы шкафа. Чего-то чудовищно не хватало, и я заправил волосы за уши, внимательно вычисляя недостатки образа.

Коснулся шеи кончиками пальцев, чтобы создать несколько тонких цепочек, а затем – ушей, и их обвили рельефные змейки из черненого серебра. Я любил вид золота, но старался избегать его соприкосновения с моим новым лицом – оно ему чрезвычайно не шло.

Оставшись довольным зрелищем в отражении, я звучно захлопнул дверь и покинул покои.

Подумав, что пришла пора рассмотреть хотя бы часть внутреннего убранства замка и его обитателей, я преодолел желание сократить путь и пошел пешком. К моему удивлению, несмотря на творящийся снаружи переполох, дворец был столь пуст, что звук шагов отзывался оглушительным эхом, а холод, исходящий от стен, пробирался под кожу. Мне встретился лишь один человек – худощавый мальчишка, чье лицо было так плотно завязано бинтами, что он едва ли мог разобрать, куда идет.

Как только я покинул обитель солианских правителей, меня обдало волной жара и сухости, вмиг прогнавшей дрожь, вызванную неприветливым замком. Сотни глаз тут же обратились ко мне, но, не узнав в вышедшем человеке короля, мгновенно потеряли интерес. Я отметил, что у местных простолюдинов нет вкуса.

У подножия замка пестрели горы даров – цветы, свежевыкованное оружие, дары земли и морепродукты, готовые вот-вот стухнуть под палящим летним солнцем. Я едва сумел найти свободную дорожку, чтобы спуститься в город. Сосчитав ступени, обнаружил, что их в точности столько же, сколько и в любом храме – семь, – и самомнение семьи Миррин неприятно меня позабавило. Если верить слухам, к божественному роду принадлежал вовсе не отец нынешнего короля, а власть в этих землях всегда переходила по мужской линии. Впрочем, судя по количеству подношений, люди были готовы вознести любого, кто восседал на троне и притом не отправлял их в далекие земли, чтобы погибнуть без веской причины.

Ярмарка встретила меня яркостью мечтаний, теплом дружбы и звоном смеха, окатив эмоциями, как разъяренное море скрывает под пеной камни у берега. Отовсюду лились музыка и запахи, а люди танцевали прямо между торговыми рядами, будто праздновали нечто куда более значительное, чем приезд странствующих торговцев и циркачей, но я, бесконечно оглядываясь, так и не сумел понять, что.

Добравшись до разноцветного купола, в котором держали привезенных на остров животных, я нахмурился. Разделить удовольствие горожан я, как ни пытался, не сумел. Многочисленные львы, тигры и верблюды выглядели замученными, будто их не кормили месяцами, в то же время истязая тренировками, а птицы, хоть и отлично чувствовали себя в тэлфордском климате, ютились в унизительно тесных клетках. Один из попугаев, однако, не разделял участи собратьев – он свободно передвигался под куполом, перепрыгивая с одного восторженного зрителя на другого. Его ярко-голубое оперение мелькало перед глазами так часто, что хотелось зажмуриться, но, потеряв его из виду, я знал, что вскоре почувствую хватку надоедливого животного на себе.

– Кирри, – представился он звонким, дребезжащим голосом, вцепившись в мое правое плечо. – Кирри хороший.

– Кирри получит по пернатой голове, если не перестанет копаться в моих волосах.

– Кирри любит монетки, – продолжил он. – Кирри хороший.

Холодный клюв коснулся моей шеи, и я вздрогнул. Споры с попугаями не входили в мои планы на день, к тому же отвечать ему казалось бесполезным, поэтому я согнал птицу с плеча. Однако вместо того чтобы испуганно взмахнуть крыльями, пернатый вцепился в мою ключицу, как раз туда, где висели цепочки, пройдя насквозь через созданную мной иллюзию.

Если бы чародеи могли создавать драгоценности из воздуха, то давно сидели бы на цепях у самых жадных представителей человечества.

– Кирри! – завопил попугай, запутавшись в моих волосах. – Кирри! Кирри!

Из-за вольера со львом выбежал мужчина в полосатых цирковых штанах. Покрытая толстым слоем волос грудь была испачкана чем-то похожим на рвоту, и я совершенно не удивился, что странствующие артисты успевают напиться до беспамятства еще до наступления полудня. Я схватил птицу, хоть ладони едва хватало, чтобы удержать ее упитанное тельце, и с нескрываемым пренебрежением протянул хозяину.

– Если учите питомцев воровать, – намеренно тихо и равнодушно произнес я, такая манера пугала людей пуще прочих, – то учите и правильно выбирать жертв.

Отсутствие даже проблеска разума в глазах циркача лишило меня всякой охоты отдавать ему попугая, и я, развернувшись на пятках, направился к выходу из шатра. Кирри бесконечно повторял свое имя. Его хозяин пытался следовать за мной, но делал лишь шаг за время, в которое я успевал сделать двадцать. Оказавшись на улице, я нашел ближайшего торговца с горячей едой – несмотря на летний зной, он жарил в чане с маслом какую-то разновидность местной выпечки – и вручил ему птицу.

– Прожарьте посильнее, – посоветовал я, делая голос настолько громким, чтобы слова долетели и до нерадивого хозяина. – Кажется, он еще дергается.

Неразборчивый пьяный стон за спиной и раскрытые в изумлении глаза торговца чуть умерили мой пыл, и я покинул внезапно образовавшийся цирковой квартал.

Прогулка по ярмарке затянулась до самого заката. Хотя жителям Тэлфорда и приезжим артистам нечем было меня удивить, всевозможных уголков с представлениями было так много, что я даже не заметил, как потратил весь день, пытаясь взглянуть на каждое хотя бы краем глаза. Мне не встретилось ни одного знакомого лица – ни короля, ни Вивиан, ни кого-либо из совета, пусть я и едва их запомнил. Вероятно, выходить в люди было не в их обычаях, а я не в том положении, чтобы осуждать их за это. Я и сам гулял по улицам, лишь чтобы узнать побольше о столице Солианских островов и о том, какие эмоции их правитель вызывал у народа. К сожалению, ценных сведений горожане не раздавали. Казалось, будто они действительно всем довольны – что практически невозможно и не встречается ни в одном городе мира – или настолько запуганы, что на самом деле поверили в исполняемые роли счастливых, ни в чем не нуждающихся подданных.

Крадущееся к горизонту солнце скрылось за городскими стенами. Мне вдруг подумалось, что вид за ними сейчас невероятен. Всмотревшись в тех, кто расхаживал по стенам, наблюдая за происходящим в Тэлфорде и за его пределами, я заинтересовался, как они туда добирались. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы разглядеть на стенах подъемные механизмы – удивительно, что прежде я их не замечал. Но двигались они так медленно и выглядели так ненадежно, что совсем не удовлетворяли моей потребности как можно скорее оказаться на вершине. Решив рискнуть – так, будто не занимался этим ежедневно, ради эксперимента смешивая в лаборатории несовместимые компоненты, – я постарался максимально ясно представить гладкую поверхность стены, вид на ярмарку с высоты птичьего полета и доспехи постовых стражников, а затем открыл портал и, пока уличные зеваки ничего не заметили, быстро шагнул на ту сторону.

Волны, на которых расслабленно качались последние лучи солнца, были слабыми, едва заметными. Воздух там ощущался по-иному, не так, как в низине: был свежим, колким, резким. Чувство безграничной свободы и холода в конечностях оттого, что вокруг были лишь метры пустоты, высоты и океана, сначала показалось эйфорией, но затем горизонт покачнулся, и это же чувство сковало тело тысячью цепей.

Портал принес меня на самый край стены, и я занял весьма устойчивую позицию, но, закрывшись, он высвободил некоторое количество энергии, и в сочетании с порывом ветра этого оказалось достаточно, чтобы я получил предательский толчок в спину. Разумеется, я бы не позволил себе стать кровавым пятном на прибрежных камнях. Открыл бы портал в первое попавшееся место, не находящееся на подобной высоте, – это помогло бы отделаться несколькими ушибами и сломанным носом. Но даже мгновение в свободном падении лишало тело привычного контроля, за который я так отчаянно цеплялся.

Впрочем, в этот раз прибегать к магии не пришлось – чья-то рука схватила меня за ворот рубашки, сдавив горло, и откинула назад. Пейзаж перед глазами резко изменился, явив взору лишь однотонное персиковое полотно, а затем – крайне довольное юное лицо.

– Чуть летать не научились!

– В Тэлфорде никто не слышал о манерах? – скривившись, бросил я и, проигнорировав протянутую руку, поднялся.

– Не до манер, ваше сиятельство, когда видишь, как дорогой гость короля летит с обрыва, – почесав затылок, замялся парень.

Насчет юности я погорячился. Когда свет упал на его черты, я разглядел и морщинки в уголках глаз, и светлую щетину, и застарелые шрамы, в изобилии встречавшиеся на всех открытых участках кожи, кроме лица. Там красовалась лишь одна блестящая полоска, повторяющая очертания брови, но находившаяся чуть выше, словно кто-то промахнулся, желая лишить его зрения.

– Представься.

– Тобиас Эллсворт, ваше сиятельство, – отчеканил стражник.

– Воевал, Тобиас?

– Все верно, ваше сиятельство, – кивнул он, будто намеренно пытаясь вывести меня из себя повторением титула, раз уж я посмел указать на его непочтительность. – Покорял семь из одиннадцати островов.

– Отчего не остальные четыре?

– Был ребенком, ваше сиятельство.

Я отвернулся, намекая, чтобы стражник помог мне отряхнуть спину. Ждать, пока до него дойдет смысл жеста, пришлось около двух исключительно мучительных минут, после которых он с такой силой ударил меня по спине, что выбил из легких весь воздух.

– Переборщил, ваше сиятельство?

– Замолчи, ради всего святого, – закашлялся я.

Движения стражника стали такими нежными, словно он и вовсе меня не касался. Не скрывая недовольства, я поспешил удалиться, но постовой увязался следом, раздражая тяжелым дыханием и с трудом сдерживаемым желанием заговорить.

– Настырный, – протянул я. – Чего плетешься за мной?

– Выполняю свою работу, ваше сиятельство.

Я сжал губы, чтобы не выпалить нелестную характеристику его качеств, и обратил взор к городу. Отсюда он выглядел намного лучше, чем с земли: не казался таким беспорядочным и нелепым, а красочные шатры и разгорающиеся костры придавали ему особый праздничный шарм. Люди сверху казались пылинками, танцующими в последних лучах солнца и жадно поглощающими мгновения в их тепле, а замок – строгим надзирателем, исполинской тенью крадущим возможность насладиться началом месяца Миохра.

Тобиас смотрел на родные земли так, словно испытывал по ним страшную тоску, находясь в далеких, чужих краях, в то время как ему требовалось не больше часа, чтобы спуститься со стены и присоединиться к толпам пирующих.

– В честь чего праздник?

Стражник взорвался хохотом, но уже через секунду сделал вид, что тому виной чудовищный приступ кашля, и прикрыл рот рукой. Он уставился на меня с изумлением, словно я, обезумев, предложил спуститься вниз без всякого снаряжения, чтобы втайне от начальства выпить с прочей стражей.

– Вы же шутите?

– Почему все на островах считают, что я похож на шута?

Тобиас замахал руками, открещиваясь от причастности к этому мнению, и полминуты бормотал что-то невнятное, прежде чем выдать связную фразу.

– Разве вас не пригласили на представление в замке, ваше сиятельство?

– Разумеется, пригласили. – Всегда, когда приходилось лгать, чтобы скрыть задетое самолюбие, я чуть задирал подбородок. – Но не учли моей дурной привычки не дочитывать записки.

Тобиас истерично закивал, как будто тоже негодовал, почему во внимание не взяли столь важную черту характера долгожданного гостя. Он еще раз оглядел усеянные лавочками улицы – на этот раз больше с теплотой, нежели с грустью – и, засунув левую руку в карман брюк, через силу озарил лицо учтивой улыбкой.

– В третий день Миохра на островах празднуют день рождения короля Фабиана, – пояснил он, направив взгляд на замок. – Король великодушно радует город ярмаркой, несмотря на близость фестиваля в честь Дня Солнца, а люди взамен приносят к его дому дары, чтобы поблагодарить за службу островам.

– А ты, я смотрю, не слишком впечатлен подобной традицией, – почти с укором заметил я. Слова постового звучали так, словно он выплевывал их, что совсем не вязалось с умиротворенным выражением лица. – Недоволен правлением династии Миррин?

– Что вы, – наигранно протянул Тобиас. – Мы с королем в прекрасных отношениях.

– И поэтому, пройдя войну, ты не с почетом гуляешь по коридорам замка, а торчишь на стене?

– Я слишком труслив, чтобы летать на вивернах, но очень хотел посмотреть на город с высоты, – уклончиво ответил он, подмигивая. – И король исполнил мою мечту.

Если бы мне подмигнул кто-то другой, я бы, вероятно, без раздумий лишил его глаза – фамильярность по отношению к Верховному была недопустима. Однако что-то в его словах заставило меня сдержаться. Тонкая нить неприязни, ведущая с вершины стены до тронного зала, едва не ускользнула, но я успел вцепиться в нее обеими руками, впечатывая в память имя стражника и его лицо. Благоговейный восторг тэлфордского народа перед правителем лишал надежды узнать что-то из темных моментов его прошлого, но Тобиас, обиженный воин, отдавший королю все, а в ответ получивший лишь шрамы, возвращал мне злорадное предвкушение неожиданных открытий.

В приличном обществе сплетников осуждали, стараясь не поднимать важные и личные темы в их присутствии, но я обожал их всей тьмой своей души. Содержание слуха не имело значения – реакция на него говорила о человеке в сотни раз больше. Не сосчитать, скольких богачей я заставил удвоить прописанное в контракте жалование, потому что те ненавязчиво путали двери своих покоев со спальнями чужих жен. Впрочем, не все из них действительно этим занимались. Страх того, что подобное мнение разойдется в народе, а отрицание лишь усугубит ситуацию, работал даже лучше, чем истинное нежелание попасться. Больше всего их пугали разъяренные мужья, на чью собственность они посягали. Неверность женам их при этом беспокоила мало.

Солнце спряталось за бесконечностью волн, и розовые оттенки, ласково окрашивающие небо, вскоре обратились холодными фиолетовыми мазками. Люди, как мотыльки, стягивались к разбросанным по городу кострам, а воздух на стене резко приобрел неприветливые морозные нотки, что показалось странным в начале лета, но легко объяснялось близостью океана. В замке, за одним из выходящих на запад витражных окон, вдруг вспыхнул свет.

– Кажется, вам пора, ваше сиятельство, – крикнул Тобиас, от которого я, в раздумьях разгуливая по стене, успел оторваться. – Представление вот-вот начнется.

– Увидимся, настырный, – ответил я, оглянувшись.

Не понимая, в какую из комнат надо попасть и как выглядит большинство из них, я перенесся в холл на первом этаже. Не знаю, удачей ли было то, что торжество расположилось именно там, но возник я прямо посреди наспех возведенной сцены в окружении ослепительно ярких декораций.

– Ваше появление всегда обязано быть эффектным?

Голос короля прозвучал откуда-то сбоку, и, прежде чем обратить к нему взгляд, я неторопливым движением откинул волосы за спину и заправил их за уши. Я так хотел указать ему на свое превосходство, все еще злясь за инцидент на заседании совета и, разумеется, то, что он сотворил в мире, откуда я родом, что мысль об унизительно пыльном сюртуке заставляла крепко сжимать челюсти.

– А вы предпочли бы упрятать меня в подземной лаборатории, скрыв от чужих глаз? – прищурившись, задал ответный вопрос я. – Ах да, совсем забыл! Никакой лаборатории вы мне так и не предоставили.

Король усмехнулся, отсутствием раздражения лишь больше меня раззадорив. Он проследовал к единственному ряду для зрителей, но садиться не стал – остановился около стульев, что стояли в самой середине, и приглашающим жестом указал на один из них.

– Всему свое время, – произнес он, чуть пожав плечами. – Поверьте, я отношусь к вам с безмерным уважением и благодарностью за то, что вы откликнулись на мою просьбу. Прошу, присаживайтесь.

Спускаясь со сцены, я обратил внимание, как пристально за мной наблюдали: актеры, выглядывающие из-за штор, гости короля, упивающиеся возможностью находиться с ним в одной комнате, и даже прислуга, разносящая игристое вино. Одна из девушек застыла как раз у подножия помоста, и я, схватив с подноса два продолговатых бокала – в целях экономии их наполняли лишь наполовину, – перелил содержимое одного во второй, после чего отдал пустой сосуд служанке. Звон стекла о железо подноса вернул ее к реальности, и она тут же ринулась обслуживать прочих гостей.

Опустившись на предложенный стул, я не спешил отвечать королю, вместо этого сосредоточившись на содержимом бокала. Аромат вина оказался чудесным – свежим и сладковатым, будто летний ветер, ранним утром потревоживший усыпанную цветами поляну. Пузырьки прокатывались по языку, чуть покалывая, а сливочное послевкусие нежно согревало возникшую после напитка прохладу. Я оказался приятно удивлен местной винодельней и мысленно пообещал себе с особым пристрастием исследовать погреб замка.

Король сел рядом. Его нога плотно прижалась к моей: Фабиан обладал весьма внушительной фигурой, в то время как скромные стулья, выставленные ровной шеренгой напротив сцены, совсем не предназначались для людей таких размеров. Бежевые брюки из темно-коричневого льна – местный зной заставлял жалеть, что у меня не было таких же, – оказались достаточно тонкими, чтобы я содрогнулся, ощутив тепло кожи виновника торжества.

– Мне не следовало так разговаривать с вами, – понизив голос и наклонившись к моему уху, произнес он.

Я вскинул бровь, сделав самое саркастичное выражение лица, на какое был способен.

– Неужели?

– Меня мучают головные боли, – признался он так тихо, что его шепот пощекотал мое ухо. Я с трудом сумел сдержаться, чтобы не дернуться и не оскорбить щедрого правителя. – Порой из-за них теряю всякий контроль.

Я гулко сглотнул, но поднял бокал, делая вид, что причиной тому был игристый напиток.

– Быть может, в честь праздника я решу для вас эту проблему.

Король кивнул и, удовлетворенный достигнутой целью, выпрямился, обратив взор к сцене. Гости принялись рассаживаться, и места`, что они занимали, крайне красноречиво повествовали об их близости к короне. Богатейший из герцогов, о чем кричал его покрытый камнями и золотом наряд, расположился слева от властителя островов, и до самого конца представления горделивая улыбка ни на мгновение не сходила с его лица. Казначей сел чуть поодаль – на четвертый стул от короля, а приезжие купцы, чьи загорелые лица не отмылись после дня на ярмарке, расселись по краям ряда.

Свет стал постепенно затухать, концентрируясь вокруг сцены. Заиграла музыка – тревожная, дребезжащая, пробирающаяся под кожу и холодными когтями впивающаяся в вены, но оттого лишь более завораживающая. Игра актеров впечатляла чуть меньше, но порадовала проработкой сценария. Представление, преподнесенное королю в качестве подарка, состояло из небольших историй, повествовавших о том, что сделал каждый из Семерых, чтобы люди заклеймили их богами.

Труппа не могла и вообразить, что играет в обители потомка одного из них.

Первой жительницей божественного города стала Редрами – воительница, объединившая вокруг себя тех, кто никогда и не помыслил бы драться плечом к плечу. Желание девушки отомстить захватчикам, разорившим ее деревню, было столь велико, что, вселяя в души безоговорочную веру в победу, заряжало любого на ее пути. На помощь ей подоспел даже король, некогда владевший захваченными землями, но не сумевший их защитить. В той битве Редрами удалось не просто совершить возмездие, но и голыми руками задушить виверну – из-за неудачного костюма этот момент в спектакле был, пожалуй, слабейшим. Девушке с алыми волосами и двуручным топором по сей день молились в моменты страха и триумфа.

Второй сюжет посвятили богу любви – очевидному фавориту Вивиан и всех прочих дам. Исполнитель роли Лейфта отличался поразительным сходством со своим прототипом: те же светлые волосы, крепкое тело и изящное лицо, украшенное золотыми узорами. Юноша принес себя в жертву, пытаясь защитить любимую, хоть та и упорно не отвечала ему взаимностью. Впрочем, его поступок не остался незамеченным: возлюбленная будущего бога раскаялась, что отвергла столь прекрасного человека, и, став жрицей, принялась петь о его подвиге в каждом храме, что ей удавалось посетить. Вскоре имя Лейфта было на устах у каждого, и люди, прослышав об обычае того украшать себя золотом, проявили недюжинный интерес к прежде непопулярному металлу.

– Разве не чудесно? – вздохнул герцог. Может, он и не питал искренних чувств к Лейфту, но без золотых украшений не делал и шага. – Какая история!

– Не согласен, – холодно отозвался король. – На его месте я не стал бы лишать себя жизни из-за призрачной надежды на чью-то любовь.

Если бы не безразличный тон, я бы решил, что спектакль заворожил Фабиана, сумев впечатлить искушенного зрителя. Однако взгляд, который он не спускал со сцены, не изобиловал эмоциями, и я так и не сумел понять, солгал ли король.

– А как же завет Лейфта: «Любви ради преодолевай, и за это воздастся тебе»? – ухмыльнувшись, процитировал я Семиглавие. – «Не жечь мосты, а строить их сердцам, что ищут путь друг к другу».

Но король решил ответить цитатой из другой части Семиглавия – о Редрами:

– Я предпочитаю «бороться, пока не сгинешь, – и восстать». От Лейфта я пока далек.

Что ж, если любовь прежде не касалась его сердца, вскоре это, к сожалению, навсегда изменится.

Третьим в Эмеррейн вошел Коддар – ныне бог правосудия, при жизни – судья в небольшом городке на востоке Большой земли. Облик мальчишки, едва не сбившего меня с ног из-за закрывающих взор бинтов, наконец-то обрел смысл. При встрече мысль о том, что он пытался воплотить в жизнь образ самого беспристрастного из вершителей судеб, не мелькнула даже на задворках разума. Коддару были безразличны титулы и богатства подсудимых, но их деяния он никогда не упускал из внимания. Законы в те годы были весьма своеобразны – например, за самоудовлетворение на Востоке полагалась казнь через повешение, – и все же страсть, с которой Коддар следил за соблюдением правил, не осталась незамеченной богами.

Орос прославился уже через три зимы, не дав людям привыкнуть к фразе «год от Третьего Вознесения». В местной труппе не нашлось актера, чья кожа могла хотя бы приблизиться к шоколадному оттенку, и для схожести исполнителя роли бога искусств измазали чем-то, по виду походящим на грязь. Вивиан, наблюдавшая за происходящим из-за спины короля – с момента приезда она не покидала его ни на минуту, – выразительно хмыкнула.

История Ороса – одна из двух, что не омрачалась какого-либо рода трагедией, а полнилась лишь любовью и восторгом. Бог искусств не брал денег за свои картины, ибо писал их лишь из искреннего желания, и, возможно, поэтому каждая из них становилась прекраснее, чем предыдущая. Пел Орос исключительно дома – ни один король так и не сумел заманить его на свой пир, – из-за чего стены его жилища едва не трещали под натиском гостей. В Эмеррейне не хватало чего-то столь же чистого и прекрасного, и завистливый поклонник, по своей ли воле или небожителей, отправил талантливого мужчину развлекать богов.

Отрывок пьесы, посвященный Нетрикс, вышел у труппы хуже всего. Они оказались в плену собственных декораций – крошечные корабли не внушали необходимого благоговения, а то, как менестрель пытался изобразить шум волн, звучало до омерзения жалко. Впрочем, девушка, олицетворявшая богиню морей, весьма убедительно сыграла отчаяние, и, надеюсь, потому аплодисменты гостей звучали столь оглушительно.

Ощущение чужого взгляда пощекотало сознание, и я намеренно неторопливо повернулся к королю. Он с насмешкой смотрел на мои ладони, не бившиеся в экстазе восторженных оваций, и будто ожидал дальнейших действий. Неужто он думал, что из-за недовольства отрывком постановки я взбешусь, заставив актеров пожалеть о том, что они появились на свет?

Впрочем, многие истории, повествующие о годах моей жизни, носили именно такой характер, и винить в этом правителя Солианских островов не имело смысла.

Я не удостоил Фабиана ответным жестом. Тот прикусил нижнюю губу, на короткое мгновение задержав взгляд на моих глазах.

Сюжет о Миохре не пестрил подробностями – это была добрая история о земледельце, сумевшем спасти множество деревень от голодной смерти, и ей не хватало драмы. Исполнена она все же была недурно, и толстяк, олицетворявший бога плодородия, заметно повеселил высокородных зрителей.

Последней из Семерых к богам вознеслась Краарис. С началом рассказа о ней весь свет, кроме трех свечей на сцене, потух, а по полу в холл закрались влажные клубы дыма. При жизни от взора богини смерти, как и после нее, не ускользал ни один грешник, какой бы безобидной старушка ни казалась случайным прохожим. Атмосферу представления намеренно сделали гнетущей и вязкой, в воздухе витал гнилостный, землистый запах, и я разочарованно вздохнул, поняв, что аромат вина в моем бокале безнадежно испорчен. Актеры показывали охающим зрителям бесконечные казни, совершенные Краарис под покровом ночи: ее жертвами становились даже преступники, которые не были осуждены, ведь после смерти Коддара мир не видел более беспристрастного суда. Однако, как гласят легенды, ни один невинный не погиб от ее руки.

Зал взорвался аплодисментами, надеясь на окончание несколько затянувшегося представления, но на сцену вышли новые актеры, и образы их ничуть не напоминали обитателей Эмеррейна. Изящная светловолосая девушка спустилась с корабля и, сняв накидку, продемонстрировала зрителям подвенечное платье, а сопровождавший ее грузный мужчина прочитал высокопарную речь о том, как важно сделать из дочери достойную женщину и отдать ее в руки правильного супруга. Затем на сцену вышел юноша в отвратительном седом парике – даже краем глаза я отчетливо увидел, как скривился при виде него король, – и мужчина пал пред ним ниц, умоляя взять его дочь в жены. Юноша, кратко взглянув на гостью, мгновенно согласился. Затем – сцены помпезной свадьбы, рождения детей и многолетнего совместного правления.

Если бы я не видел этого выражения прежде – лениво опущенных век и сжатых в тонкую полоску губ, – решил бы, что король попросту заснул, как только показали попытку театрального прочтения его будущего.

Под звуки яростных аплодисментов актеры откланялись и покинули сцену. Их заменил мужчина в расслабленной одежде, но с тщательно, даже щепетильно закрученными усами, контрастирующими с волосами на лысеющей голове. Музыка резко затихла.

– Его величество прожил еще один чудесный год, – звучно заговорил, вероятно, драматург, приведший труппу в замок. – Его отец не смел и помыслить, что к тридцати четырем годам его величество сумеет сделать столь многое. Однако острова покорены, а это значит, что перед его величеством отныне стоит новая цель.

Пальцы короля барабанили по ноге при каждом вежливом упоминании его титула.

– Мы рады наконец играть в этом чудном замке и особенно счастливы, что имеем честь поздравлять его величество с праздником его рождения, – продолжил драматург, поклонившись перед этим так, что едва не просунул голову меж тонких ног. – И, разумеется, с предстоящим бракосочетанием.

Фабиан вымученно улыбнулся. Вокруг него витали облака нетерпения, словно он изо всех сил мечтал прервать приторную речь, не в силах выслушивать очередные небылицы. Мне казалось странным, что он с таким пренебрежением относится к скорому прибытию невесты. Вероятно, дело было в том, что король думал о свадьбе как о вынужденном дипломатическом жесте.

И не знал, насколько все переменится после их первой встречи.

Встав с места, Фабиан поклонился, молчаливо благодаря за щедрый подарок, а затем повернулся к гостям торжества.

– Нас уже заждались на пиру, – произнес он, указывая на широкую лестницу. – Прошу, пройдемте.

Люди засеменили к выходу, словно животные, испуганные видом опасного хищника. Король даже не попытался спрятать недовольство, и потому приглашение, призванное уладить ситуацию, лишь накалило обстановку.

Я невольно усмехнулся, и это не ускользнуло от взора Вивиан.

– Хихикает он, – грозно бросила она, ударяя меня по плечу. Ее рука оказалась удивительно тяжелой. – Если ему что-то не нравится, он становится невыносим. Сделай с этим что-нибудь!

– Если он искал того, кто будет его развлекать, следовало отправить за фокусником, а не за Верховным, – невозмутимо ответил я, глядя на наемницу через плечо. – К тому же тебе вовсе не обязательно говорить с ним, в каком бы настроении он ни был.

Наклонившись к моему уху, она бросила взгляд на короля, занятого приглашением труппы на пир.

– В том и дело, что меня подмывает сказануть какую-нибудь гадость.

Актеры, едва дослушав, так быстро юркнули за кулисы, словно те виделись им единственным спасением. Фабиан устало проследовал к лестнице, совершенно позабыв, что один из самых главных – и дорогостоящих – гостей все еще сидел на своем месте, и Вив, поджав губы и бросив на меня многозначительный взгляд, поспешила за ним. Я не стал тратить силы на портал, но не последовал примеру наемницы. Задержавшись сначала в холле, где наблюдал за разбором декораций, а потом – в многочисленных коридорах, я непочтительно опоздал на пир.

Это не помешало мне продегустировать все вина, что подавались на празднике: одна крайне услужливая девушка подошла сразу, как я появился среди гостей, и предложила целый поднос разнообразных напитков. Я предложил ей оставить его на ближайшем столе и справиться о моих вкусах через час. К кисловатым и хлестким винам отлично подошел вяленый инжир – его в Тэлфорде было больше, чем воды в океане, – а к тем, что оказались покладистее, мне подали полупрозрачные ломтики засоленной свинины.

К моменту моего прибытия все речи уже были сказаны, подарки – вручены, а маски приличия – сброшены, и потому в темных углах и закутках, коих в немыслимо огромном тронном зале было множество, люди прибегали к различным способам удовлетворить потребности. Кто-то справлял нужду, не переживая о реакции короля на порчу его имущества, кто-то пристраивался к опьяневшим и ставшим развратными дамам, а кто-то нашел силы лишь расстегнуть штаны и вручить полномочия в чужие руки – в прямом и переносном смысле. Такие пиршества мне были хорошо знакомы, а потому безрассудность богачей ничуть не изумляла – я всегда ждал от них худшего.

Вскоре зрелище начало утомлять, и я, подбадриваемый зашкаливающим в крови алкоголем, принялся искать тех, кто подошел бы в качестве жертвы для невинных шалостей. Грузной даме в затянутом до скрипа корсете я распустил завязки, и грудь, прежде поднятая чуть не до подбородка, потянула ее к земле. Стоявший напротив мужчина отпрыгнул от нее, словно та вздулась, готовясь взорваться, и, лишившись всяческой учтивости, нырнул в проходящую мимо компанию. Впрочем, и оттуда ему пришлось бежать: несложным заклинанием я заставил облако тошнотворных запахов укутать их плотным одеялом, хоть и не знал, сделал ситуацию хуже или лучше – от местной знати и без того несло потом, рыбой и невежеством.

Как только мой взгляд зацепился за симпатичное юное существо, порхающее по залу в обрамлении длинных каштановых кудрей, взор заслонило строгое лицо стражника в полной экипировке. Он не был похож на гвардейца или постового – их форму я уже запомнил, – и все же, судя по нашивке в виде солнца, состоял на службе у короля.

– Ваше сиятельство, – обратился мужчина хриплым голосом, склоняя голову. – Его величество приказал отвести вас к виверне.

– Сейчас? – разочарованно протянул я, ставя бокал на стол. – Но я ведь только нашел способ развлечься!

– В это время Ниррити спокойнее всего, – терпеливо пояснил стражник. – И с наименьшей опаской примет нового дрессировщика.

Я несколько удивился, что у виверны столь изысканное имя – обычно им, как и прочим животным, давали нелепые клички вроде Черныш или Искорка, – но не выдал изумления, согласившись, что в начале ночи наша встреча пройдет лучше всего. Если позволить виверне жить в своем ритме, засыпать она будет, когда солнце достигает зенита, а просыпаться вместе с тем, как луна окончательно вступит в свои права, и именно в момент пробуждения она наиболее восприимчива и беззащитна.

Подземелье, бравшее начало в самом сердце замка, оказалось замысловатой паутиной тоннелей, забравшейся в каждый уголок столичного острова. Мы шли по темным лабиринтам так долго, что я потерял счет времени и поворотов и не без удовольствия подумал, что в следующий раз в обитель легендарного зверя мне поможет добраться магия. В такие моменты я любил ее больше обычного, впрочем, и без того питая к ней очевидную слабость. Лишившись ее, я едва ли представлял бы значение.

Один из поворотов, ничем не отличающийся от десятков предыдущих, привел нас к крошечной железной двери, и мне пришлось сложиться вдвое, чтобы втолкнуть тело в комнату.

– Чтобы у нее было меньше путей отхода, – ответил стражник на витающий в воздухе вопрос. – Для организации полетов есть другой ход.

– Разумеется, не менее потайной?

Мужчина хмыкнул, и звук этот разошелся по темноте дрожанием испуганного эха. Я не видел ни единой стены – факел в руке моего спутника тревожно подрагивал, и свет не дотягивался до каких-либо поверхностей. Я уже сложил пальцы в необходимом жесте, как вдруг стражник что-то шепнул, заставив меня замереть.

Желто-зеленые глаза виверны распахнулись, устало уставившись на нежданных гостей. По мере пробуждения по ее телу разливалось легкое свечение: во тьме возникали очертания, вспыхивали ярко-желтые вкрапления, рассыпанные по бокам и спине животного, а из ноздрей валил шквал искр, как будто кто-то старательно стучал камнем о камень в безуспешной попытке развести огонь.

В факелах не было нужды.

Кожа виверны переливалась в созданном ею же свете – бордовая, как выдержанное вино и глаза, что я ежедневно видел в собственном отражении. Ничего в ее поведении не говорило об агрессии, а потому не внушало страха. Но, лишь заслышав ленивый перезвон сдерживавших животное цепей, стражник сделал шаг назад, спиной вжимаясь в стену и заставляя обратить к нему лицо.

– Прячьтесь!

Я не успел спросить, что послужило причиной его испуга, лишь увидел огненную лавину, надвигающуюся со стороны виверны. Слова слетели с губ, руки взмыли в воздух, выставляя барьер, и спустя мгновение меня обдало жаром от волны огня, скользящей по невидимой преграде. Мой спутник шумно выдохнул, испытывая, очевидно, недюжинное облегчение, однако доставлять ему подобное удовольствие не входило в мои планы.

– Что за, забери Краарис твою душу, «прячьтесь»? – разъяренно воскликнул я, стараясь удержаться на ногах. – Куда тут, по-твоему, можно спрятаться?

– Почем мне знать? – испуганно ответил он, стирая капли пота со лба. – Вы же из нас двоих чародей!

– Я могу и снять часть барьера.

Предупреждение стражник воспринял верно, и впредь губы его размыкались только для ответов на мои вопросы.

Покончив с приветственным ритуалом, виверна, разве что не причмокивая, вновь устроилась на своем месте, и свет ее тела стал постепенно затухать. Подождав, пока ее безразличие не станет до конца очевидным, я снял защитное заклинание и сделал несколько шагов к ней.

– Ниррити, значит? – ласково позвал я.

Тяжелые веки виверны угрожающе быстро поднялись, и я, восприняв это как проявление категоричного недоверия, тут же остановился.

– Не злись, красивая. Я тебя не обижу.

Готов поклясться, что, прежде чем отвернуться, животное презрительно фыркнуло.

– Скоро мы вновь увидимся, – убаюкивал ее я. – И я надеюсь на чуть более радушную встречу.

В ответ прозвучало тихое сопение, и я, подав спутнику безмолвный знак открыть дверь, вернулся в сети подземелья. Их влажная прохлада после всепоглощающих объятий огня показалась подарком богов, и несколько минут я молча следовал за стражником, наслаждаясь гнетущей атмосферой туннелей.

– Как давно она перестала подчиняться наездникам? – наконец спросил я.

– С тех пор как унесли ее детенышей, – ответил мужчина, но, ощутив нависший над ним груз ожидания, добавил: – Где-то с начала зимы.

– И что же вы делали, чтобы ее усмирить?

– Чего только не делали! – тяжело вздохнул он. – И голодом морили, и детенышей убить грозились, и кололи-резали ее, и…

– Отчего же просто не залезли к ней в пасть?

Стражник, не ожидавший такой реакции, чуть сбавил шаг. Виверны ревностно охраняют свои владения, раздирая в клочья всех, кто посмеет к ним приблизиться, и применять к одной из них перечисленные методы воспитания виделось мне наихудшей идеей. Особенно учитывая привязанность женских особей к своему потомству.

– И как вы умудрялись летать на ней прежде…

– Так и не летали, – почесал затылок стражник. – Нашли ее беременной уже, полудохлой. Успели только выходить да выкормить.

– Неудивительно, что она так рада вас видеть.

Весь оставшийся путь, который из-за глубоких размышлений прошел на своих двоих, я перебирал в памяти рецепты успокоительных снадобий, отыскивая среди них те, что обладали бы достаточной силой для подавления воли исполинского животного. Ингредиенты для них требовались специфические – например, драконья трава росла лишь на далеком острове Снеодан в компании руин и давно забытых скелетов. Но я знал места и людей, при необходимости способных помочь.

Также в мысленный список попали и составляющие обезболивающего снадобья, которое я по глупости пообещал королю. Не хватало еще, чтобы он возомнил меня своим личным лекарем, что взмахом руки может избавить его от всех болезней.

Мне многое под силу, даже испытал на себе вивернов яд, и все же мысль о подчинении солианскому королю вызывала рой леденящих мурашек, марширующих вдоль позвоночника.

* * *

Глава 4

Проснулся я, очевидно, слишком поздно – тени на каменном полу были совсем короткими. Однако спал глубоко и спокойно и считал глупейшим из поступков без необходимости пренебрегать этой роскошью.

Ярмарку под окном старательно разбирали. Люди бегали с досками и тканями в истеричных попытках закончить к концу дня, а цирк уже почти полностью перебрался на корабль – телеги с многочисленными клетками двигались в сторону городских ворот. В воздухе витал аромат светлых намерений и многообещающих начинаний, и я не сразу понял, что эти нелепые надежды исходят от меня.

В дверь постучали. Не отрываясь от созерцания отвратительно благополучного дня, я разрешил войти. Скрип двери, три тяжелых решительных шага, пауза, хлопок двери о раму – и тишина.

– Простите за визит без предупреждения, – прозвучал тихий голос короля. Его интонации полнились робостью и мягкостью, что, надо заметить, совсем ему не шло.

– Но уже перевалило за полдень, и я не подумал, что вы…

– Обнажен? – уточнил я. Сон в одежде доставлял множество неудобств, и я избегал его даже на самых неприглядных постоялых дворах, если мог найти там чистую простынь. – Разве за дверьми своих покоев я не могу заниматься чем вздумается?

– Я бы не посмел отобрать у вас это право.

– В таком случае вас смущает вид моего тела?

– Нет. Хоть оно и заметно отличается от того, что я прежде о нем слышал. – Король улыбнулся одним уголком губ, прогоняя неожиданно возникшее смущение. Теперь он смотрел с вызовом, будто проверяя, как долго сможет не спускать с меня глаз. – По воле случая я видел множество мужчин, и немногие обладали подобным изяществом. Большинство из них, как и я, за годы войн и тренировок превратились в неуклюжие скалы, которые волны уже не в силах сгладить.

Чтобы продемонстрировать безмятежность и безразличие, наигранное или нет, король сложил руки на груди и прислонился плечом к выступу стены. Сегодня его образ не был таким расслабленным, как в день торжества, хотя рукава свободной серой рубашки и торчали из-под плотного жилета из черной кожи, украшенного ремнями и тиснением в виде солнца с двенадцатью лучами на груди.

Я потянулся к шелковому халату, небрежно кинутому на стул прошлым вечером, и взглянул на короля с укором за испорченное утро.

– Позволите задать вопрос?

– Задавайте хоть каждую минуту, если мое жалование от этого не уменьшится, – фальшиво улыбнулся я.

– Почему вы отказались от служанок?

Я вскинул брови. Ожидал, что он спросит о чем-то личном или по крайней мере относящемуся к делу – например, об усмирении виверны, о том, смогу ли я сделать соответствующее зелье, если невеста его не полюбит, или о том, скольких детей я убил своими руками, – а потому, завязывая пояс, несколько секунд молчал.

– Даже если первое время обращать на них внимание, вскоре они станут не более заметными и живыми, чем картины на стенах, – объяснился я нехотя. – Не люблю, когда портреты смотрят в спину, а стены отращивают уши.

Фабиан, поджав губы, понимающе кивнул. Я продолжал ходить по комнате: заглянул в шкаф, распустил хвост и расчесал волосы, полюбовался свечением камней, что в солнечном свете сверкали на пальцах. Король стоял, наблюдая за мной, как затаившийся охотник за пасущимся олененком.

– Ответный вопрос?

Я резко остановился, окинув собеседника волной непонимания.

– Вы молчите, но будто потому, что не позволяете вопросу соскользнуть с губ, – играючи произнес он. – Прошу, говорите. Кретины из совета могут бояться меня сколько угодно, но знаменитому душегубу страшиться нечего.

– Какое самомнение, – протянул я, и король искренне рассмеялся, отчего его взгляд, однако, не стал менее требовательным. Как бы я ни пытался избежать продолжения разговора, он все еще ждал от меня вопроса. – Собрались на охоту?

Я указал на высокие сапоги, жадно обхватившие его икры, и Фабиан глубоко вздохнул, поняв, что провокация не привела к желаемому результату. Иногда мне казалось, что ему совершенно не было до меня дела – как и до того, за что он собирался мне платить, – но порой его интерес пылал ярче, чем следовало, и он отчаянно пытался узнать меня, прикрываясь внимательным отношением к особенному гостю. Я видел его открытую, светлую улыбку, но чувствовал совсем иное – то, как по коже карабкается липкий взгляд и в воздухе расползается черный туман замыслов, о которых король, вероятно, еще даже не подозревает.

– Нет, но дельце предстоит не менее грязное, – уже с меньшим энтузиазмом произнес он. – Я подожду в коридоре, но прошу поторопиться. Мы нашли место для вашей лаборатории.

* * *

Как я и ожидал, выделенная под опыты комната оказалась спрятана в одном из многочисленных ответвлений подземной сети тоннелей, но далеко уходить не пришлось – мы едва успели спуститься, как уже отыскали нужную дверь. Грязь, которую упомянул Фабиан и которую я счел фигурой речи, означавшей нечто бесчестное, оказалась вполне реальной. Неосторожно переступив порог, король увяз в ней по щиколотку. Помещение по размеру было вдвое меньше моей нынешней спальни, но это к лучшему. Лабораторию в Ателле я ненавидел именно из-за необходимости тратить драгоценные минуты на попытки отыскать ингредиенты на тянущихся к потолку стеллажах.

– Мы находимся прямо под кухней, поэтому не так давно здесь был потоп, – пояснил король, отступая в коридор. – Но неполадки устранены, и если вы сочтете это место подходящим, я пришлю людей разобраться с беспорядком.

Влажная почва забурлила, и облака зловонного пара взмыли в воздух, сначала скопившись в плотный шар, а затем пролетев над нашими головами, чтобы рассеяться в нескольких метрах от ближайшего поворота. Я ступил на ставшую твердой землю и взглянул на Фабиана из-под полуопущенных век, как делал он сам, когда был чем-то недоволен.

– Что ж, – невозмутимо пожал плечами он. – Забыл, что вы так умеете.

– Похоже, ваши представления о силах Верховных весьма скудны.

– Вещи тоже принесете сами?

– А вы хотите заменить мною всех слуг?

Усмехнувшись, Фабиан коротким движением зачесал волосы назад и зашагал по темным коридорам так быстро и бездумно, словно мог отыскать выход с закрытыми глазами. Я предпочел короткий путь и быстро скользнул в портал, едва услышав брошенное на прощание: «Увидимся за ужином».

Наши словесные перепалки забавляли меня ровно до тех пор, пока я не вспоминал, что именно кроется за непостоянством короля. Уверен, дамам он нравился – чередование обольстительной улыбки и холодного взгляда заставляло их думать, что лишь с ними строгий правитель может быть искренним. Но я знал, сколь опасной станет его любовь, когда он по-настоящему ее испытает.

Заветный день неумолимо близился, и я с головой зарылся в безуспешные попытки придумать, как сбить короля с намеченного судьбой курса. Искушение действовать быстро, беспроигрышно и неумолимо пожирало, но я выдерживал его натиск – в основном благодаря высокой вероятности еще большей неудачи. Прежде я не имел дел с обладателями божественной крови, как, впрочем, и не верил в их существование, а потому не мог предсказать реакцию солианского короля. Любое действие, будь то подмешанная в снадобье отрава или наложенное заклинание, могло обернуться преждевременным проявлением сил и приблизить конец всего живого, если совершить его необдуманно.

Холдену стоило поведать мне все, что он успел узнать при дворе переменчивого короля. Даже желая скрыть свои намерения от Гептагона, он знал, что мне не избежать его участи, – в конце концов, я оставался единственным, кто еще не попытал удачи, – и потому обязан был помочь.

Впрочем, удивляться не стоило: почти все Верховные вспоминали о заботе, лишь думая о самих себе, и ни за что не позволили бы другому присвоить свои заслуги. Разница состояла в том, что я не прикрывался показательной добродетелью, отполированной желанием казаться лучшим человеком, чем был на самом деле. Да и разве можно назвать нас людьми? Порой казалось, что сердце мое не билось, занимая место в груди лишь потому, что ждало, пока его кто-нибудь вырвет. Я не знал, что может заставить его очнуться от затянувшегося сна. Вещи, что я творил, ведомый жаждой денег и безразличием к чужим жизням, не вызывали у него никакой реакции. А учитывая все, что было известно о других чародеях, я не был в этом одинок.

И все же я пытался остановить солианского короля, хоть и не знал, делаю это лишь ради себя или нет.

День я провел за бесконечными скачками в пространстве. В путешествиях по миру, коих в моей жизни было немало, я успел побывать почти во всех королевствах. Пожалуй, моя слава забавным образом обошла только жителей Солианских островов, и потому в этих землях не находилось для меня заказов. Во всех прочих я бывал по несколько раз в год, и почти любое из них могло похвастаться определенным набором ценных ингредиентов. Бранхолл – сушеными скорпионами и отборными ядами, Офлен – чудодейственным порошком, получаемым из икры местных рыб, а Кетрингтон – целыми полями полезнейших трав. Ни одна лавка в мире не была способна собрать все необходимые компоненты, потому силы пришлось вычерпать до дна, и я едва сумел вернуться в Тэлфорд, избежав полного – и весьма унизительного – истощения магии.

Спустившись в подземелье, я обнаружил, что лабораторию привели в приличный вид: несколько стеллажей, длинный высокий стол, множество колб, ступок и даже крошечные бутылочки с пробками для готовых снадобий – в них я видел особое очарование. На стенах появились крупные грубоватые канделябры и подставки для факелов, если возникнет необходимость в более интенсивном источнике света. Разложив все приобретенное по местам – моя система хранения была отработана и выверена до мелочей, – я окинул комнату взглядом. Несмотря на то, что в ней появилась мебель, она все еще выглядела до безобразия пустой и бездушной. Я не ценил людские души по большей мере потому, что знал: у богачей они неизбежно гнили из-за жадности, а у бедняков – из-за зависти. Но места, лишенные свойственной лишь им атмосферы, никогда не бывали мне милы. Я приметил, где пустота особенно бросалась в глаза, и, собрав оставшиеся крупицы силы, расставил недостающие предметы: бутылки вина, свечи, книги и свитки, а также небрежно разбросанные нити золота и серебра. Металлы чудно смотрятся среди древностей и затхлости.

Кьяра, будучи одним из наставников, от которых невозможно скрыться, многократно упрекала меня в злоупотреблении бытовой магией. «Ею промышляют лишь глупцы и бездарности, – твердила она. – Неужто ты считаешь себя одним из них?» Однако ее провокации никогда не производили того эффекта, которого она так страстно добивалась. Я ни на мгновение не прекращал пользоваться тем, чем меня наградили усилия и пережитые страдания. Кьяру не беспокоило то, каким образом чародеям доставалась сила, – ее ученические времена давно перестали казаться реальными, безнадежно растворившись в мириадах воспоминаний, – а потому она не испытывала ни капли уважения к тем, кто пытался заполнить возникшую в душе дыру.

Смутные воспоминания о детстве, проведенном в стенах Ателлы, комом встали в горле, и я мучительно прокашлялся, прогоняя их.

Принявшись за составление снадобья, я почувствовал, как тьма прошлого постепенно высвобождает меня из объятий. Зельеварение всегда отвлекало от нежелательных мыслей. Средство от головной боли, которое я пообещал королю, было одним из простейших – его готовили даже лекари, заметно менее образованные, чем чародеи, – но я несколько изменил его формулу. Теория состояла в том, что головные боли солианского правителя не были следствием духоты, солнечного удара или чрезмерного увлечения вином, а происходили из куда более интересного источника – крупиц божественных сил. Свидетельства о потомках богов были редкими и, как мне кажется, преувеличенными, ибо всегда основывались на поверхностных представлениях о природе того или иного бога. Дальним родственникам Редрами приписывали фантастическое владение оружием, светящимся праведным огнем, Ороса – чарующий голос, заставляющий следовать их воле, Нетрикс – управление стихией воды, и прочие небылицы. Хоть я и не знал, к чьему роду принадлежал нынешний король Тэлфорда, но, какой бы силой ни обладал, он определенно подавлял ее.

Заклинаний, что я мог бы наложить на созданное снадобье, было два: для углубления сна божественных способностей или для их полного, взрывного пробуждения. Второй вариант манил, позволяя ускорить раскрытие мучившей меня тайны, однако первый давал не только возможность подумать над наилучшим методом борьбы с королем, но и вероятность завоевать его доверие. Проникнув в ближайший круг, куда он без малейших раздумий меня впускал, я обнаружу слабое место, удар по которому он не сумеет перенести.

Сверху послышался девятикратный звон колокола, и я, спрятав бутылек в карман брюк – на этот раз я учел солианскую погоду и ограничился лишь ими и приталенной бордовой рубашкой, – направился к выходу из подземелья. Король начинал ужинать ровно в девять.

Прибыв в столовую, я обнаружил ее удручающе пустующей. Еще мгновение, и я бы счел это глупой насмешкой, которая обернется не в пользу того, кто решил ее провернуть. Однако следом в нос ударила зловонная волна, что могла принадлежать лишь человеку, весь день проходившему в груде многослойных гвардейских доспехов, а секунду спустя образ дополнил тяжелый, грубый голос.

– Король принял решение провести сегодняшний вечер по-особенному, – прогремел он. – Позвольте отвести вас к нему, ваше сиятельство.

Я кивнул, с удивлением отметив, что стражник не принялся хватать меня за руки, как приговоренного к казни преступника. По крайней мере, у всех прочих это намерение либо выливалось в действие, либо отчетливо читалось в выражении лица.

Мы поднялись на третий этаж и, повернув в правое крыло, остановились около двери, ничуть не отличавшейся от остальных. Гвардеец приоткрыл ее, коротко поклонился и едва ли не бегом отправился к лестнице. Я мог поклясться, что видел, как тряслись его колени.

Покои короля оказались более просторными, чем мои, но мебель в них стояла та же, если не считать узкого книжного шкафа, покрытого толстым слоем пыли. Из интерьера выбивался лишь расположенный посреди комнаты круглый обеденный стол, предназначенный в лучшем случае для троих человек. На скатерти поблескивали два набора столовых приборов. За спиной короля, опираясь на колонну кровати, неподвижно стояла его изящная новообретенная тень, сверкающая золотыми узорами на лице.

– Можешь идти, Вивиан, – обратился к наемнице солианский правитель.

– Уверены? – усмехнулась она, с вызовом глядя мне в глаза. – Если кого и стоит бояться, то…

– Можешь идти.

Пожав плечами, Вив упорхнула из комнаты, по пути намеренно задев пальцами тыльную сторону моей ладони, из-за чего я непроизвольно вздрогнул.

– Как и всегда, – хмыкнул я, пытаясь скрыть реакцию. – Подозревающая.

– В этом и заключается ее работа. Присаживайтесь, Эгельдор.

Пока я устраивался за столом, укладывая салфетку на колени – отвратительное правило знати, ведущей себя как младенцы, – король услужливо наполнил мой бокал, лишь затем обслужив себя.

– Слышал, вы большой любитель вина, – произнес он, прорезая тишину чуть хриплым голосом. – Советую попробовать это. Выращено на юге Тэлфорда, в виноградниках, что мой дед засаживал лично.

– Тот самый, что был неприятным человеком?

– Но отличным виноделом.

Я поднес к носу бокал, полный янтарной жидкости, и наполнил легкие ее ароматом. Терпкий, вяжущий, искрящийся нотками абрикоса и печеного яблока. Кислота вкуса смягчалась оттенками меда и бисквита.

– Выдерживали с косточками и кожурой в глиняных сосудах? – уточнил я, покручивая бокал и направляя его на свет закатного солнца. – Слышал о такой технологии, но пробовать приходилось лишь однажды. Признаться честно, тот день я вспоминаю без удовольствия.

– Надеюсь, этот вечер произведет на вас лучшее впечатление.

Стол накрыли за минуты до моего появления, от некоторых угощений все еще шел пар. Все они представляли собой закуски, предшествующие основному блюду, и я переложил несколько рулетиков из овощей с молодым сыром на свою тарелку, попутно оглядывая обитель короля.

– Если вас интересует, почему я выбрал для ужина именно это место, то я решил, что это будет справедливо, – завел беседу король. – Раз уж я побывал в вашей спальне, стоило отплатить вам тем же.

– Тогда почему на вас столько одежды?

Он усмехнулся, чуть тряхнув головой, и несколько серебристых прядей упали на его лицо, скрывая взгляд, в котором я тщетно пытался что-либо разглядеть. Король невозмутимо наслаждался яствами, изредка поглядывая в сторону окна: закатное солнце, как и всегда, вырисовывало на небе чарующей красоты сюжеты. То, как легко он включался в разговор и следом тут же терял интерес, настораживало. Мне доводилось встречать толстосумов, внимание которых удерживать получалось лишь с помощью фокусов и похабных шуток, но Фабиан не был похож ни на одного из них. Я молчал, ожидая ответной колкости, но, опустошив бокал, сам нарушил затянувшуюся паузу.

– Я придумал ответный вопрос. Позволите?

– У вас удивительно дрянная реакция, – заметил король, прищурившись. – Воин из вас вышел бы никудышный.

– Именно поэтому я привык сражаться иначе, – ничуть не смутился я, наполняя бокалы. – Так позволите?

Фабиан думал над ответом неприлично долго, и я видел, как пляшут искры на дне его усталых глаз. Казалось, все в родном замке ему настолько наскучило, что в этой жизни он был счастлив моему прибытию – надеялся, что хоть кто-то сумеет ему возразить. Бояться его не было причин, и ничего в его поведении или чертах характера не указывало на тирана – по крайней мере без знаний о будущем, которых никто, помимо меня, не имел. И все же подданные испытывали искренний, неподдельный ужас лишь от мысли, что могли сделать что-то неугодное королю.

– Разумеется.

– Почему при дворе нет должности личного советника? – поинтересовался я, отправляя в рот несколько искрящихся рубиновым светом зерен граната. – Прежде я не встречал королей, что полагались лишь на себя. Советники, как правило, образованны и мудры, а в случае ошибки могут взять на себя часть вины, чтобы оправдать вас перед народом. Не иметь подобного человека неразумно.

– Не согласен, – отрезал он. Из его уст эти слова приобретали особенный вес. – Я способен самостоятельно отвечать за свои действия и их последствия. К тому же, как ни прискорбно признавать, в моих землях нет достойного человека для этой роли.

– Намерены ли вы рано или поздно отыскать его?

– Вероятно, уже отыскал.

Я скривился.

– Оговоренные условия не предусматривали помощи в управлении островами, – возразил я. – Лишь с виверной, обезумевшей после разлуки с потомством.

Король горделиво улыбнулся, как будто я, глупый и наивный, ожидаемо клюнул на его приманку. Он схватил с тарелки девять зерен граната. Их количество ничуть не заинтересовало бы меня, если бы он не отправлял их в рот по одной, испытывая мое терпение, и без того бывшее на пределе.

– Признаться честно, мне плевать на Ниррити, – беззаботно пожал плечами он. – Будет чудесно, если вы сумеете с ней справиться, но вырастить детенышей покладистыми куда легче, чем переубедить оскорбленную мать. Истинное намерение я скрыл под тонким слоем чернил.

– Мне вернуться за посланием, чтобы разглядеть его самому, или вы изволите объяснить?

– Разве не должны вы считать его без всяких слов?

Мои зубы едва не заскрипели от силы, с которой я сжимал челюсти, но, осушив очередной бокал, я натянул учтивую улыбку.

– Действую в ваших же интересах, – пояснил я. – Обычно людям не нравится, когда я лезу в их головы.

Король хмыкнул, будто это чувство было ему чуждо. От продолжения беседы нас отвлекли раскрывшиеся двери: слуги замелькали перед глазами, унося едва тронутые блюда и заменяя их новыми. Привычные для островов морепродукты здесь готовили множеством любопытных способов, чтобы знати не надоел знакомый вкус, но их разнообразие ничуть не интересовало главного представителя привередливых богачей – взгляд короля зацепился за блюдо из жареных в ароматном масле гребешков, и он, как голодное животное, едва не зашелся слюной.

Слуга принес три бутылки вина, на вид ничем друг от друга не отличающихся, и Фабиан, вновь с легкостью переключив внимание, со знанием дела рассказал мне о преимуществах того или иного сорта винограда и о том, с какой едой они лучше всего сочетаются. В результате он отказался от необходимости выбирать и приказал оставить все три, увеличив число бокалов на столе, чтобы я мог не только попробовать благородные напитки, но и сравнить их.

– Как по мне, к гребешкам лучше всего подходит это, – поделился мнением король, покручивая в руках бокал с полупрозрачным зелено-желтым вином, обладающим сильным цитрусовым ароматом. – Это блюдо – одно из моих любимых, но после него я всегда мучаюсь от чудовищной сыпи.

– Полагаю, избавить вас от этого неприятного симптома – еще одна из моих таинственных обязанностей?

– Если будете так добры, – кивнул он, после чего отправил в рот один из гребешков и с наслаждением прикрыл глаза. – Хоть я и не слышал, чтобы кто-то описывал вас этим словом.

– Поверьте, Фабиан, – я произнес его имя едва ли не по буквам, все еще с нежеланием привыкая к его звуку, – все, что вы обо мне слышали, – беспощадное преуменьшение. Особенно учитывая, что до недавних пор я никогда не бывал в ваших землях.

– И что же говорят там, где имели честь лицезреть необычного Верховного?

Казалось, король надеялся, что я поведаю ему о своих злодеяниях – расскажу заготовленную историю, лишающую смертных сна и спокойствия, и это предвкушение увлекало его. Лед его глаз будто таял под натиском пылающего интереса.

– Что угодно, но это никогда не касается чужих невест, – загадочно вздохнул я. – Вашей причиной обратиться к Гептагону стали опасения по поводу предстоящего брака?

Фабиан мгновенно помрачнел, и взгляд его потух, словно никогда прежде не зажигался. Он одним глотком опустошил бокал, а затем уставился на столь же безликое небо, ставшее однородно лиловым, как только солнце окончательно скрылось за городскими стенами. Мне хотелось схватить его за плечи и потрясти, чтобы он признался в горячих чувствах к невесте и не тратил время, которого у меня не было. Гнев вскипал, заставляя кровь приливать к лицу. Я почувствовал, как щеки покрываются румянцем. Пара движений пальцами – и холодный ветерок, взявшийся из ниоткуда, охладил мой пыл.

– Стал бы я тревожить Верховных, чтобы обольстить женщину?

– Тем не менее я в двух шагах от вашей постели, а вы все еще одеты лишь из-за упрямства, не давшего вам в полной мере выполнить свои же условия.

Взгляд короля прожигал во мне дыру, но полнился чувствами, отличными от моих. В нем плескались раздражение и нетерпимость, которые в отношении меня он, вероятно, зачастую сдерживал. Коснувшись салфеткой уголков губ, король бросил ее прямиком в тарелку, после чего встал с места и подошел к окну, принявшись настойчиво разглядывать выученный наизусть вид.

– Вам пора.

Каждое, даже самое мелкое, движение короля кричало о том, что он мечтал поскорее от меня избавиться, а потому, когда его приказ прорезал тишину, я уже вытаскивал из кармана бутылек со снадобьем.

– Если решитесь, примите это с утра.

– Зовете меня трусом? – без эмоций произнес король, не оборачиваясь.

– Доверяя мне свое здоровье, вы подвергаете себя небывалой опасности.

– Всякое начинание – риск, Эгельдор, – возразил он. – Я бы не покорил острова, если бы не умел просчитывать варианты развития событий.

Я взглянул на спину собеседника – широкую, спрятанную под легкой тканью, подвижную от глубокого дыхания – и возжелал вонзить в нее нож, ясно представляя, как плавно лезвие прорезает плоть, ставшую твердой и неподатливой за годы воинской славы.

– Спасибо за ужин, Фабиан.

Двери за спиной распахнулись. Стоящая в коридоре стража чуть погремела доспехами, но быстро пришла в себя, стараясь не выдать испуг. Встретив Вивиан, возвращавшуюся с кухни – крошки вокруг рта выразительно на это намекали, – я бросил на нее тяжелый взгляд.

– Ты права, – произнес я, завидев, как ее пухлые губы растягиваются в самодовольной улыбке. – Он невыносим.

Путь до моих покоев был коротким и все же показался наполненным чудовищно раздражающими мелочами. Смешок стражника за спиной, скрип ремней на одежде Вив, ветер, завывающий между неплотно уложенными камнями, – каждая мелочь выводила из себя, заставляя пальцы до боли сжиматься в кулаки. Я успел позабыть, что выманить мой гнев так просто. Многие десятилетия он спал в самой темной комнате сознания, вытесненный благоговением, что люди испытывали при упоминании Верховных, и их беспрекословным повиновением моей воле. Король Солианских островов, однако, испытывал меня. Его вежливость и щедрость оставались лишь звуками, слетающими с губ, и буквами, выведенными на бумаге, заставляя слова расходиться с делом.

Я подошел к хорошо знакомой двери, но не стал открывать ее – вместо этого шагнул через портал в таверну, вопреки возражениям Кьяры возведенную на окраине Ателлы. Чужаки, приехавшие, чтобы просить чародеев о помощи, находили там горячую еду, ученики школы – подработку, пока не имели права публично пользоваться магией, а я знал, что если захочу вновь сломать кому-нибудь нос, то найду за одним из столов того, кто неоднократно, хоть и без удовольствия, становился моей мишенью.

Отыскать в толпе короткие светлые волосы Холдена не составило труда: как и всегда, они были окружены множеством длинных локонов. Девушки из близлежащего Кетрингтона часто заглядывали в заведение, чтобы добиться заветного знакомства.

– И сложно было справиться с той… сущностью?

– Вы не поверите, миледи, – нарочито вежливо прошептал он, заставляя девушек приблизиться. – Но она сама забралась в мой сосуд.

Я не слышал начала разговора, однако миловидные лица его собеседниц приобрели столь похотливые выражения, что я поморщился, не желая представлять, аллюзией на какие сексуальные утехи могла быть эта фраза.

Завидев мой пышущий яростью лик, Холден вылил на девушек содержимое пинты в попытках встать с места.

– Что на этот раз? – измученно выдавил он. – Я не брал твоих снадобий!

– Ты…

Впрочем, мне нечего было ответить – в этом мире он не делал того, в чем я так отчаянно желал его обвинить, – но и пережить эту эмоцию самостоятельно я оказался не в силах. Новое тело было слабее, чем то, с каким я родился и в каком вырос, а потому я старательно избегал драк. Но низменное желание столкнуть костяшки с чьим-нибудь лицом все равно порой вспыхивало в венах, с бешеной скоростью растекаясь по телу.

Я испытал истинное наслаждение, когда из носа Холдена упало несколько алых капель, а его взгляд окрасился разрушительным чувством, подобным моему. Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Чародей бросился на меня с рыком, но я без труда увернулся; эль лишил его остатков ловкости, что еще можно было отыскать на трезвую голову. Лишь Холден был настолько прост и груб, чтобы продолжать драку на кулаках, когда под кожей искрится магия Верховного. И лишь я настолько нуждался в боли, чужой или собственной, чтобы привести себя в чувство. Лишь эти прикосновения мог вытерпеть.

Азарт сражения подогревали посетители таверны, хоть их невежество и манило меня обратить силу против них.

– За белобрысого!

– Так они оба…

– Ну тогда за длинного!

– По росту или по волосам?

– Ставлю ползолотого!

Холден тщетно пытался поймать меня, но я бесконечно уворачивался, выматывая громоздкое тело. Как только его дыхание стало частым и прерывистым, я направил кулак ему в живот, и чародей упал на колени, закашлявшись. Упоение от открывшегося вида переполняло душу, заставляя тьму в ней волноваться, грозя перелиться через край. Я гулко сглотнул и, взяв соперника за волосы, наклонился к его уху.

– Снова проиграл, – поддразнивал я, вдыхая стальные нотки крови, украшавшей его лицо. – И кому!

– Что тебе нужно, Эгельдор? – устало взмолился чародей. – Я надеялся, что мы не увидимся, пока солианский король не перестанет нуждаться в твоих услугах.

– Чтобы ты лучше выполнял свою работу.

Я резко отпустил его и, взглянув на недавно окружавших Холдена девушек, приветственно им поклонился. Кто-то из них пронзительно захохотал, а едва способный на связные предложения голос из-за спины торжествующе воскликнул: «Ха-а-а, выиграл!»

Холден не поднимался с колен, удивительным образом сдержав всплеск непонимания, очевидно возникшего после моего упрека. Однако открыв портал в покои на островах, я ощутил, как по спине, подобно змее, ползет холод предчувствия. Тело само шагнуло вправо, спасаясь от невидимой опасности. В мгновениях от левой руки пролетела сверкающая стрела: сгусток огненной магии добрался до замка династии Миррин, оставив на месте письменного стола пепелище и несколько жалких щепок. Я обернулся и, лишь на секунду задержавшись в таверне, пожал плечами.

– Нечестно играешь, обиженный.

– Беру пример с тебя, – проворчал Холден вслед.

* * *

Глава 5

Лето на Солианских островах казалось беспощадным, но мольбы земледельцев, ежеминутно плачущих над погибающим под солнцем урожаем, все же добрались до слуха небожителей. Власть над природными явлениями не приписывали какому-то конкретному богу – считалось, что нечто столь простое и естественное под силу любому из них, – но в это время года люди забывали о том, что существовал хоть кто-то помимо добряка Миохра. Разумеется, если по воле королей и Редрами их родные не погибали на поле боя.

Дожди не прекращались ни ночью, ни днем, и плотная завеса не позволяла разглядеть ничего дальше вытянутой руки. В замке было настолько влажно, что даже стены покрывались испариной, заставляя несчастных слуг не выпускать из рук тряпки, а воздух в подземелье делался столь тяжелым, что исправить это могла лишь магия. Это сыграло мне на руку: на протяжении двух недель почти никто не спускался в темные тоннели, а осмелившиеся все же были не настолько храбры, чтобы мешать моей работе.

Я наведывался к виверне дважды в день, в периоды ее наименьшей и наибольшей активности, но приемы раз за разом не становились теплее. Попытки испепелить – этап отношений, который мы давно прошли, – превратились в проявления неутолимого голода и жажды мести. Я тысячу раз демонстрировал, что не трогал ее потомство, и дважды она даже вдыхала мой запах, чтобы убедиться в этом, но все проблески сознания с ее стороны рано или поздно кончались пастью, клацающей в сантиметре над моей головой.

Привычная магия, даже исходящая от Верховного, не имела на виверн никакого воздействия. Эти существа населяли мир задолго до появления людей, появившись, если верить исследователям, едва ли не раньше драконов. И хоть их осталось не так много, они все еще были заметно сильнее всех людских изобретений, а вымирание и истребление драконов пережили без особого труда. Для того чтобы пробить их толстую шкуру, недостаточно силы луков, копий и арбалетов, а для подчинения их сложноустроенного разума не хватало заклинаний, которым учили в чародейских школах.

К счастью, я давно перестал быть учеником.

В очередной раз вернувшись в лабораторию, спрятанную от чужих глаз в подвале Ателлы, я глубоко вдохнул. Холодный воздух, свободно гуляющий по ее просторам, показался мне долгожданным глотком свежести, пусть и изобиловал плесневелыми оттенками. Ощущение необъяснимого счастья быстро разрушил резкий удар по порядку, который я тщательно хранил: книги на полках оказались переставлены, травы – перемешаны, а несколько колб – разбиты. Я внимательно оглядел комнату, не понимая, зачем было обращаться с ней столь безжалостно. Если кто-то пытался найти в ней нечто спрятанное, то наивно было полагать, что я оставлю ценные вещи на видном месте. Впрочем, вероятно, кто-то захотел пополнить запасы зелий, но оказался слишком неумел, чтобы сделать это как следует, – и этим кем-то мог быть любой из чародеев, находившихся этажами выше.

Я направился к дальнему, самому темному углу лаборатории. Там, в стене, за запечатанным магией камнем хранились записи, которые не должны были попасть в руки случайных гостей или временных хозяев этой комнаты. Некоторые из них Кьяра вручила мне лично, зная, как трепетно я отношусь к разного рода редкостям и ценным документам; некоторые я отыскал сам, скитаясь по миру как до становления одним из Верховных, так и после, принимая сведения взамен золота в качестве оплаты. Невзрачная стопка бумаг, пожелтевших и хрупких от времени, содержала различного рода информацию: способы убийства Верховных, варианты жесточайших магических пыток, которым можно подвергнуть человека, заклинание Вуарре, чудом всплывшее в моей памяти в другом мире… и сведения о подчинении воли виверны.

Лист казался пустым: в целях безопасности на каждый из них я накладывал чары, не позволяющие видеть следы чернил. Но, коснувшись его, я или любой другой Верховный ощущал, как содержимое впитывается в кожу, направляясь прямиком к разуму. К несчастью, силы шестерых из нас были неравны, и даже если бы я сумел защитить тайны записей от Тристрама или Томико, то до уровня Кьяры дотянуть не смог бы. Впрочем, она не имела права проникать в мою голову, а потому не нашла бы то, что я прячу, без уверенности в том, где следует искать.

В воображение проник образ капающей с руки крови. Казалось, будто я провел по ладони лезвием, затем сжал ее в кулак, чтобы усилить поток, и держал руку вытянутой перед собой, несмотря на возникшую дрожь. Прямо под окровавленной ладонью расположилась виверна, распахнувшая пасть и с жадностью и упоением наполняющая желудок вязкой железистой жидкостью. Я с нетерпением вглядывался, ожидая, что перед глазами пронесутся текст заклинания, череда сложных приготовлений и выматывающий ритуал, чтобы привязать виверну, заставив ее считать меня хозяином, но образ рассеялся, а каменная стена напротив не сулила ничего, кроме грядущей насмешки над чародеем, бездумно в нее уставившимся.

– И все? – разочарованно выпалил я.

– Мне стоило привести весь Гептагон?

Я беззвучно выругался, подавив инстинктивное желание вздрогнуть. Лорелеи, и без того невесомой и воздушной, будто подсвеченное солнцем облако тумана, часто не было там, где лицезрели ее лик. Мастерица иллюзий в совершенстве овладела способностью пребывать в нескольких местах одновременно. Отличить ее телесное воплощение от проекции удавалось не всегда – звук ее шагов в обоих случаях был почти неслышен, – и лишь прикоснувшись, а делать это смели немногие, можно было подтвердить свои догадки.

Я не спеша запечатал тайник, вернув заветный лист на место, и отправился к книжному шкафу, в котором возжелал немедленно навести порядок.

– Что вы тут устроили? – причитал я, разглядывая корешки. – Неужто успели истощить мои запасы?

– Ты не оставил нам ни капли зелья для Посвящения, хотя должен был сделать его задолго до отъезда. Я устала напоминать, – с укором произнесла Лорелея. – Больше оттягивать нельзя. У нас появились новые ученики.

Дыхание сперло, и я гулко сглотнул.

– Много?

– Двенадцать.

– Двенадцать? – переспросил я, закашлявшись не то от удивления, не то от витавшей в воздухе пыли. – Вы что, лишили деревню целого поколения?

– Близ Кетрингтона есть дом на отшибе. Их нашли там запертых, голодных, еле живых… – В голосе Лорелеи слышалась жалость. Однако она знала, через что придется пройти этим детям, и все равно обрекала их на это, так что подобные чувства должны быть ей чужды. – Отец ушел на охоту и не вернулся.

– Даже если сейчас вы мните себя спасителями, позже они…

– Они не вспомнят, Эгельдор.

– На их месте я предпочел бы не забывать.

Чародейка опустила взгляд, но не потому, что стыдилась принимаемых Гептагоном решений, а лишь чтобы изобразить поражение, призванное закончить обсуждение. Любой спор с моим участием неизбежно затягивался до рассвета. Около полувека назад Гептагон – на одном из тех советов, что я намеренно пропустил, – внес в устав школы новый пункт: «Прошедшие Посвящение да получат силу, не отягощенную болью потерь и страданий, да будут их души счастливы и свободны». Более отвратительного проявления самолюбия нельзя было и придумать: совет подвергал детей такому, через что был способен пройти не каждый взрослый, а затем забирал у них возможность помнить, чем они заслужили свои силы. Ученики считали, что дар им вручили боги, а учителя – их безгрешные посланники. Однако я помнил каждое мгновение своих мучений и ни за что не позволил бы кому-то отобрать их у меня.

– Глава недовольна, что ты отчитался лишь раз.

Я открыл портал, ведущий в тэлфордскую лабораторию, и напоследок оглянулся на Лорелею. Она была неподвижна, но образ дрогнул, словно связь с телом на мгновение ослабла.

– Мало того что она не сочла этот разговор достаточно важным, чтобы явиться самой, даже ты не соизволила притащить в подземелье свое чудесное тельце, – раздраженно процедил я, и руки чародейки начали лихорадочно поправлять юбки, словно она пыталась скрыть свои очертания от моего взгляда. – В следующий раз не утруждайтесь. Я сообщу, когда что-нибудь отыщу.

– Но, Эгельдор…

Ее слова потонули в треске стягивающихся краев пространственного разлома.

* * *

Ателла, 678 год от Седьмого Вознесения

Чародейская школа была странным местом. Я радовался тому, что меня вытащили из болот Офлена, где я едва не сгинул с голода, но прижиться в этой каменной громадине оказалось непросто. Ученики моего возраста, как оказалось, уже умели бегло читать, тогда как я видел буквы только на вывесках всевозможных лавок и уж точно не знал, как складывать их в слова на бумаге. Я снова был белой вороной, но отныне не умником среди неучей, а наоборот.

В первую же ночь я попытался сбежать. Во вторую ограбил какого-то ученика постарше, который спал в соседней комнате, потому что проснулся от боли в животе и по привычке списал ее на голод. А в третью впервые задумался о том, чтобы остаться.

Компания из нескольких учеников – они были чуть старше, но к учебе приступили в этом же году, на пару месяцев раньше, – приняла меня под крыло. Объяснили, каким учителям лучше беспрекословно подчиняться, а у каких можно похулиганить, понадеявшись на их благосклонность. Рассказали, где находятся кабинеты, – приходилось запоминать, какой по счету от лестницы была та или иная дверь, чтобы не выдать то, насколько плох я в грамоте. Я не мог поверить своему счастью: у меня появились друзья, это ли не чудо? Прежде меня обходили стороной: боялись болезней, что я, как уличная крыса, мог переносить, и стыдили за то, что матушка не наградила меня красотой. Даже ребенком я был людям не мил, и вдруг – друзья.

Мне следовало заподозрить, что что-то не так.

– На зельеварении бывает интересно, – подбодрил Холден, заметив, как я замялся перед входом в кабинет. – Можно что-нибудь взорвать!

Я кивнул, уже смелее переступая через порог.

– И читать там нечего, – буркнул он за моей спиной.

Я едва набрался сил, чтобы не оцепенеть, и занял место за столом у дальней стены. Конечно, он знал о моей слабости. Нужно быть слепым, чтобы не заметить.

Его приятели дружно загоготали.

Холден был лидером этой скромной группы и определенно желал большего. Все усилия он направлял на то, чтобы поставить себя выше прочих, и со временем это все больше бросалось в глаза: мелкие упреки других в том, в чем он хорош, постоянные насмешки, громкие речи и заразительный смех. Он собирал людей вокруг себя сознательно, но делал вид, будто это происходит естественно – их просто притягивает его сила, мощь которой не ставилась под сомнение. Когда-нибудь все откроют глаза и поймут, что жилистые ноги Холдена болтаются на их плечах.

Но мое время еще не наступило. Тогда я все еще был слеп.

Преподаватель степенно и старательно объяснял нам порядок действий – травинка за травинкой, корешок за корешком. Занятие меня увлекло. В Офлене я иногда ночевал у дома лекаря и часто засматривался, как он создает снадобья. Что-то в словах Верховного казалось смутно знакомым, что-то я уже определенно слышал, а чему-то учился, открывая в себе прежде незнакомую жажду знаний. К концу занятия, когда преподаватель принялся оценивать результаты учеников, я не мог бороться с воодушевлением, испытываемым при взгляде на получившееся зелье. Казалось, вот оно, никакой грамоты и слов, только ловкость рук – то, что нужно! И учитель разделял мой восторг.

– А вы умел, юноша! – прогрохотал он, придерживая внушительный живот. – И правда новичок?

Я смущенно потупил взгляд.

– Учись, Холден! – Верховный прозвучал строго, словно устал повторять одно и то же. – Даже новенькие тебя обходят.

Все в классе захохотали, кто-то толкнул меня в плечо в знак одобрения, но я смотрел лишь на нового друга, и тот был совсем не рад сравнению. Наверное, даже счел его оскорблением. Разве тот, кто не мог даже прочесть название трав в рецепте зелья, смел быть лучше него? Смел ставить под сомнение его превосходство? Я не хотел этого, но от меня это и не зависело.

После занятия Холден сделал вид, что ничего не произошло, и общался со мной как обычно, пусть другие ребята и посматривали на меня с несвойственным им прищуром. Я ощущал нечто странное, угрозу, исходящую от вечно улыбающихся голубых глаз, и весь день избегал Холдена, ссылаясь то на расстройство живота, то на желание позаниматься, однако ближе к ночи он все же меня нашел – перехватил по пути из умывальни к общей спальне.

– Эгельдор, подожди, – окликнул он меня, будто не поджидал за углом. Я увидел его еще на подходе к умывальне и потому нарочно там задержался. – Ты чего, прятался от меня?

– Нет, – твердо ответил я. – А что?

– Хотел поговорить.

– Говори.

Холден вскинул брови. Верно, не ожидал такой реакции от мальчишки, что поначалу едва складывал слова в предложения, но я был не так прост, как заставлял всех думать. Так уж вышло, что обычно люди меня отталкивали – понадобилось чуток притвориться невинной овечкой, чтобы проникнуть в чей-то круг. Но раз уж и это перестало работать так скоро, видно, следовало вернуться к более привычной манере. Быть ненавидимым за то, что остаешься самим собой, не так обидно, как когда прилагаешь усилия для обратного.

Холден, видно, тоже бросил сдерживаться.

– Еще раз выкинешь что-то подобное, и вся школа будет думать, что у тебя какая-нибудь дурная болячка, понял? – Он почти шипел, приблизившись ко мне вплотную. – Тебя вышвырнут, чтобы всех не заразил.

– Попробуй лучше учиться, обиженный, тогда учителя и тебя заметят.

Холден со свистом втянул воздух, но не нашел слов достаточно едких, чтобы перекрыть мои, и врезал мне так сильно, что я рухнул на пол и съежился от звона в ушах.

– Не смей так говорить с тем, кто по праву рождения выше! – прошептал он, пиная меня в живот. – И обращайся ко мне «ваше благородие»!

Я едва успевал хватать ртом воздух, но зачем-то выдал в ответ:

– А ты ко мне – «ваше сиятельство».

Холден рассмеялся низко, злорадно, будто ждал, что я попытаюсь солгать о своем происхождении, и получил то, чего желал.

– Ну конечно! – Еще раз пнул, выбив из легких весь воздух. – Мы еще посмотрим…

В коридоре послышались тяжелые шаги, явно принадлежавшие кому-то из старших, и Холден мгновенно скрылся за углом, оставив меня лежать на холодном камне. Когда госпожа Томико подняла меня на ноги и спросила, кто со мной это сделал, я не ответил. Не потому что не хотел выдавать Холдена – скорее был слишком занят мыслями о том, как однажды ему отомщу. К тому же… это моя первая драка с чародеем! Будущим, правда, но кто знает – может, когда он станет известным, за историю об ущемленном самолюбии мне неплохо заплатят? Такие сведения в цене у лазутчиков вроде тех, для кого в Офлене я воровал письма. Впрочем, если доживу, наверняка и не вспомню об этом мелком задире.

В Ателле слишком сильно чувство общности: дети вместе едят, спят, учатся, даже мысли в их головы закладываются одни и те же, и оттого они становятся похожими на стадо. Да и Верховные сидят в здании школы веками, объединяя силы для обучения студентов, хотя мне казалось, что их задницам так просто теплее и безопаснее.

Быть одиночкой – значит отделять себя от всех. Но все иначе, когда люди ограждаются от тебя сами.

Глава 6

Порой мы виделись с королем беспрестанно, по несчастливой случайности встречаясь в разных уголках замка и города, но иногда он исчезал, и я не находил его даже при желании это сделать. Впрочем, он всегда о себе напоминал: каждый раз, стоило покинуть покои через дверь – так, чтобы это заметили слуги и стража, – на письменном столе, который молча заменили после инцидента с Холденом, возникала бутылка вина. Чаще – янтарного, впечатлившего меня за ужином в королевских покоях, изредка – других, но обязательно с запиской, советующей подходящие к ним блюда. В основном в них упоминались многочисленные яства из ненавистной мне рыбы, а потому я, как истинно неблагодарный гость, их игнорировал.

Создавалось впечатление, что король попросту не желал меня видеть – что странно, учитывая размер моего жалования, – и я задумался, не сделал ли своим зельем его боли еще хуже. Впрочем, сомнения развеял запыхавшийся стражник, ворвавшийся в мои покои с таким свистом, словно был стрелой, выпущенной из лука.

– Господин! – едва дышал он. – Прошу, как можно скорее проследуйте за мной к причалу!

– Меня отправляют домой? – усмехнулся я.

Стражник побелел, посчитав, что я всерьез допустил возможность такого обращения с Верховным.

– Нет-нет-нет! – запричитал он. – Прошу, поспешим, иначе эта кудрявая мелочь оттяпает мне причиндалы!

– О, это она может.

– Господин!

– Что ж, разнообразия ради можно и поспешить.

Дождь, к счастью, прекратился, но размытые дороги не способствовали скорому прибытию к нужному месту. Ветер был влажен и тяжел, отчего на кожу будто бы липло все, что обычно пролетало мимо незамеченным, – пыль, запахи, заботы простого люда.

Стражник увлеченно объяснял, что Вивиан – разумеется, по просьбе короля – еще два часа назад приказала подготовить меня к визиту на пристань. А когда выяснилось, что приказ пропустили мимо ушей, пригрозила лишить несчастного всего, что ему дорого. Бескомпромиссная и властная, она будто всегда обладала подобными полномочиями, и потому любые истории казались лишь очередной страницей в хронологии ее приключений. Учитывая род деятельности Вив, в этом не было ничего удивительного: верша судьбы, о компромиссах размышлять не приходится.

Солнечные лучи скромно выбирались из-за облаков, пытаясь осветить путь приближающемуся к острову кораблю. Даже после недель в пути, наверняка полных штормов и неурядиц, судно выглядело величественно и опрятно, словно паруса и флаги перед прибытием сменили на выстиранные и отглаженные. Корабль не походил на тот, что привез к берегам Тэлфорда меня: на нем не было простых обывателей. Он совершенно точно плыл с целью доставить одного конкретного гостя короны.

На причале тоже не было ни единой лишней души: четверо стражников, исполинская фигура короля и крошечная на его фоне Вив. Даже тот, что так стремился привести меня ради отчета наемнице, при первой же возможности юркнул за ворота, спрятавшись в городе. На меня никто не взглянул, и я молча занял место рядом с Вивиан.

– Что ты с ним сделал? – шепнула наемница, чуть оборачиваясь.

– Вив, – ласково протянул король. – Я же просил вести себя как леди.

– Вы наняли меня не для этого, ваше величество.

Правитель островов не закатил глаза и не вспылил, лишь по-доброму усмехнулся, принимая укол правды от подчиненной. Только сейчас я заметил, насколько светлым было его лицо. Дурная погода, обычно усиливающая чьи бы то ни было головные боли, казалось, ничуть на него не влияла: ясный взгляд, мягкие черты, плавная речь. Выходит, божественные силы все же пытались прорваться к его сознанию, и мое снадобье их подавило.

Я сделал короля добрым и покладистым, чтобы он как подобает встретил будущую жену – с удовольствием и предвкушением.

Это и есть тот момент, когда все пойдет наперекосяк?

Пассажиры корабля начали сходить на берег, и я оказался поражен, с какой точностью театральная труппа подобрала актрису на роль ноксианской невесты. В какой-то момент даже подумал, что это был один и тот же человек. Но все же у приехавшей леди была куда более крепкая фигура – из-за частых переездов актеры весьма скверно питались, зачастую и вовсе обходясь бурдюком вина, в то время как благородной даме не пристало беспокоиться о недостатке хорошей еды.

Создавалось впечатление, что девушка не переставляла ноги – фрейлины словно подносили ее к нам дуновением сладко пахнущего ветра. Я бесцеремонно вглядывался в ее лицо в отчаянных попытках вспомнить, как звучало ее имя. Наверняка я слышал его не раз: в новостях о свадьбе, которую, без сомнений, обсуждали во всех тавернах; в болтовне членов Гептагона; в разговорах слуг с момента прибытия на Солианские острова. Однако буквы в памяти перепутались, будто не желая вставать в нужном порядке.

– Ваша светлость, – король наклонился, чтобы поцеловать руку невесты, которую та предусмотрительно протянула, – счастлив приветствовать вас на моих землях.

– Рада наконец увидеть вас, ваше величество. Мне порядком поднадоели искусно выведенные вами буквы.

Несколько мучительно долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, и все это время в моей голове возникали события недалекого будущего. Возжелав прервать эту пытку, я сделал два шага вперед и, несмотря на угрожающий лязг гвардейских доспехов, дернувшихся вслед за мной, низко поклонился.

– Моя невеста, госпожа Иветт Дюваль, – без толики раздражения представил король. – Иветт, перед вами один из Верховных. Эгельдор любезно согласился служить при моем дворе, а потому какое-то время вы будете часто с ним видеться.

Взгляд Иветт не покидал лица короля, даже когда он говорил о ком-то другом. При упоминании высшего чародейского чина ее бровь чуть дернулась – вероятно, не так в ее представлении выглядели сильнейшие мира сего, – но отвернуть головы от жениха она по-прежнему была не в силах. Казалось, Иветт не раз представляла эту встречу: каждое движение выверенное и четкое, словно где-то существовал задокументированный порядок действий при встрече с будущим мужем и она заучила его наизусть.

Что бы я ни сказал, это выглядело бы как жалкая попытка заполучить внимание незаинтересованной женщины, а потому я вернулся на свое место в стройном ряду приближенных солианского короля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.