Юлия Важенина
103 истории. Часть первая

Не бесполезно

– Донецкая, 90, корпус 5. Восемьдесят пять лет, без сознания, на квартире. – Егор сообщил о прилетевшем на навигатор вызове[1]. Присвистнув, водитель развернул мерседес на сто восемьдесят, и машина завизжала светомузыкой.

– На квартире. Попахивает реанимацией, – рассуждала я, подавая коллеге перчатки.

– Или констатацией… – напарник был менее оптимистичен, но улыбался, имея за плечами большой опыт и понимание лишенных прекрас реалий нашей работы.

– Как Бог даст. Разберемся, – жужжала я в привычной тональности, подавая Егору дефибриллятор и кислород, когда машина подъехала к подъезду.

– Что-то нет у меня настроения никого реанимировать, – вздохнул обвешанный оборудованием сотоварищ, протискиваясь в лифт. Я понимала его чувства. Сегодня Егор работал первым номером[2]. Когда ты за все отвечаешь головой, желание рисковать, балансируя между понятиями «помоги» и «не навреди»[3], резко снижается.

– Да ладно тебе, – я подмигнула, подбадривая соратника. – Делай, что должен, и будь, что будет. – В первый раз услышала эту мысль от своего наставника-спасателя, когда работала волонтером в Хибинах[4]. Тогда я еще не думала, что этот рыцарский принцип – по сути, негласная христианская заповедь.

Поднялись на этаж. Двери настежь открыты. Явно, нас здесь ждут по экстренной причине.

– Здравствуйте. Как вы быстро. – Встревоженное лицо мужчины средних лет в очках. – Он сегодня целый день какой-то ослабленный был. А потом смотрю – перестал дышать.

Быстрым шагом мы проникли вглубь квартиры. На кровати лежал мужчина без сознания. Непреложным шестым чувством (на скорой его часто называют «чуйка» или «жопометр», хотя я верю, что это нечто большее) мы с коллегой единогласно распознали, что в теле еще теплится душа. Я подошла к мужчине и слегка запрокинула голову, открывая дыхательные пути[5]. Экскурсия грудной клетки, звук дыхания и ощущение потока выдоха не определялись[6]. Егор в это время включил кардиограф и накинул на конечности основные электроды[7]. Монитор протянул прямые линии.

– Давно не дышит?

– Примерно минут десять, максимум пятнадцать, – вызвавший бригаду мужчина всем своим видом выражал надежду.

– Чем-то болел? Может, онкология?

– Да нет… Инсульт у него был два года назад. Вроде, восстановился, но последние дни мало общался, больше лежал.

Коллега вздохнул и недоуменно посмотрел на меня. Он знал, что прошло довольно много времени и, если и удастся завести сердце, мозг, скорее всего, уже претерпел необратимые изменения. Мужчина тоже смотрел на меня через толстые стекла очков, будто чувствуя поднимающийся изнутри сердца импульс хоть как-то помочь.

– Давай на пол[8], – это было не предложение, но и не команда. И совершенно не моя инициатива. Бог натянул невидимые струны, связующие мое существо, и сыграл этот аккорд.

Напарник нажал на навигаторе кнопку «Реанимация» для вызова «на себя»[9] хоть какой-то бригады. Взявшись за углы простыни, мы втроем стащили не худенького дедушку с постели. Июльское солнце нещадно нагрело пыльную комнату с восточной стороны и сбежало по другому борту девятиэтажки. Я скинула форменную жилетку, пальцами нашла среднюю точку между верхним краем грудины и мечевидным отростком больного и начала качать.

– Раз, два, три… десять. Раз, два, три… двадцать, – через три десятка качков Егор наложил под мои руки плоские электроды-наклейки автоматического дефибриллятора.

– Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. – Мы подняли руки и отпрянули назад, следуя командам столь не любимого мной искусственного интеллекта. – Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР[10].

– Не женское это дело, – буркнул напарник и аккуратным движением отодвинул меня от страдальца. Снова он был абсолютно прав. Обычно, если на бригаде двое, компрессии проводит именно лидер. Второй же номер обеспечивает остальные многочисленные мероприятия. Потом коллеги меняются. Я открыла реанимационный набор, вскрыла ларингеальную трубку, установила ее в дыхательные пути больного[11] и зафиксировала. Интубировать[12] я тогда не умела.

– Раз, два, три… тридцать, – Егор проделал цикл из тридцати компрессий. К этому моменту мною был собран ручной аппарат ИВЛ: фильтр, Амбушка[13], простейшая магистраль, кислородный баллон, резервуарный мешок. Подсоединила фильтр к ларингиалке[14]. Зашипел кислый[15]. Еще несколько циклов.

– Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. – «Господи, что скажешь?» – молилась я, ощущая внутри ответ. Сюда он не вернется. – Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР.

Я сменила Егора. Наскоро он поставил катетер в не спавшуюся, а уже расслабленную, лишенную тонуса вену и подсоединил шприцевой насос-перфузор с адреналином. Через каждые пять циклов мы менялись. Раз в три минуты «Шмель»[16] испускал адреналин, а самый сильный (после фтора) газ-окислитель непрерывно шипел.

«Господи, ну может, все же?» – я продолжала молиться, все ярче ощущая отрицательный ответ. Не волнуйся за него. Он в Моих руках. Но не останавливайся. Представь себя на месте его сына.

Похоже, Божий план состоял в том, чтобы дать понять родственникам, что было сделано все возможное. Один из вариантов реанимации по социальным показаниям. На мгновенье представила своего отца, лежащим между небом и землей, и бригаду, разводящую руками, даже не пытавшуюся качать. Брр… Я поежилась.

– Раз, два, три… двадцать. Раз, два, три… тридцать. – В по-прежнему открытые двери влетела врачебная бригада нашей подстанции.

– Здрасте, дядь Саш, – улыбнулась я, продолжая НМС. – Опытный доктор улыбнулся в ответ и начал шептаться с Егором. Медсестра, работающая с Николаичем, приняла у меня смену и начала компрессии со свежими силами. Отрывая руки от грудины деда и разделяя ответственность, я почувствовала, что была мокрая как мышь. Позже я вспоминала этот день как самый жаркий в моем первом году работы на 84-ой подстанции.

Бригада приняла у нас больного. По прошествии тридцати минут от начала реанимационных мероприятий сердце не завелось. Александр Николаевич достал розовый бланк и констатировал биологическую смерть.

– Спасибо… Спасибо большое, что не оставили нас в беде, – сын умершего был спокоен. Будто слышал мой диалог с Богом и все понимал. Я опустила глаза и обняла его. Знала, что слова сейчас бессмысленны. Дверь соседней комнаты открылась, и в ее проеме показалась пожилая женщина. Жена. Она посмотрела на меня неожиданно светлым взглядом, и стало неимоверно тепло. Мы не сказали друг другу ни слова, но были так близки, будто наши духовные, божественные составляющие взялись за руки.

Повесив через плечи наискосок дефибриллятор и кардиограф, я вышла. Егор немного помялся на пороге и последовал за мной, задевая толстой оранжевой сумкой реамнабора косяк.

– Спасибо, Юль.

– И ты будь здоров, бро. А за что, собственно?

– Я сомневался. Хотел его законстатировать[17] сразу. Но мы правильно все сделали. Да и потренировались, что немало важно.

– Согласна. Только вот теперь тебе карту писать.

– Бумага все стерпит, – напарник улыбнулся и закурил, пока я расставляла в машине оборудование.

Я свято верю, что вне зависимости от личных настроений и состояний мы должны делать все, что можем, как бы не было страшно, лениво или, по нашему мнению, бесполезно. Это как вспахать землю на своем участке или подмести свою сторону улицы. В остальном комбинированная, комплексная ответственность за все происходящее с каждым человеком и в мире в целом лежит на Боге.

– Вася, поехали, Голованова, 155, травма головы. – Коллега хлопнул дверью мерседеса, водитель завел мотор, а я закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть в молитве.

Я счастлива

– Ну как? – несмотря на глубокую ночь, мама встречала меня в коридоре.

– Я счастлива. – В кухонное окно через дождливый туман пробивался тусклый позднеосенний свет фонаря. Приятная усталость перемежалась с молитвой. «Господи, вот бы у наших вызовов было поменьше, пусть они отдохнут хоть чуть-чуть, пожалуйста». Это была моя первая смена на скорой помощи после десятилетнего перерыва. Полусуточная. 8/20[18]. Но мы задержались, и дома я была около двух часов ночи.

В ноябре 2021 года, когда дельта-штамм вируса COVID-19 свирепствовал в Москве, скорая работала в режиме повышенной готовности и кареты катались «без заезда»[19]. Обед[20] можно было получить в 21:00, а ужин (работая на суточной бригаде) – в 6:00. В святая святых – центральной диспетчерской – разрывались телефоны, а хриплые голоса на последнем издыхании принимали невообразимое количество вызовов. В примечании к данным каждого из них значилось «COVID-19+».

Коллеги, в упряжку которых я встала спустя полтора года от начала пандемии, уже не боялись «короны». Многие переболели по нескольку раз, кто-то (меньшинство) верил в прививку, кто-то просто устал и выгорел профессионально, душевно и физически. Мало кто из них надевал СИЗы[21] на квартиру. Облачались только в инфекционный стационар. Я же, проинструктированная с ног до головы всеми возможными должностными лицами и пока опасающаяся грозного короля вирусов, только успевала менять «презервативы». Слизистая носа засыхала под респиратором. Форма, поверх которой надевался костюм, липла к телу и душила жарой. Очки запотевали при первом же активном выдохе (например, во время транспортировки лежачего больного). Огромные бахилы шлепали по лужам, тянули за собой шлейф грязи и путали усталые ноги. В общем, меня хватило ненадолго и вскоре я тоже стала «одеваться» только в случае реальной необходимости. Но тогда, в первую спустя десять лет смену, маскарад доставлял огромное удовольствие и вдохновлял на селфи-сессию.

Моя напарница, а точнее, первый номер бригады 111, добротная казачка Мила, работала красиво и грамотно. Я же, как губка, впитывала все происходящее и стремилась моментально мотать на ус, пробовать, повторять, анализировать ошибки. Я чувствовала, как внутри поскрипывал, медленно начиная движение, огромный ржавый маховик. Движитель моего предназначения, который так долго пылился на складе воинской части в ожидании льготной пенсии.

– Проходите, пожалуйста. Спасибо, что добрались до нас. В теперешней обстановке вам очень сложно. – В 19:30 на планшет прилетел вызов: «78 лет, затрудненное дыхание. Ковид отрицает». На пороге нас встретил молодой парень с грустными глазами: – Маме вот плохо, неделю уже лежит. Сегодня стала дышать шумно, не общается совсем.

В коридоре потягивало запахом неухоженного человека. Мы прошли в комнату, и перед глазами предстало подтверждение обонятельной интуиции. В пыльном помещении на дырявом диване лежала пожилая женщина с безучастным выражением лица и тяжело дышала. Постельное белье смердило не меньше нательного. Сказывалось длительное отсутствие гигиены.

– Давай, Юлек, как обычно, – Мила вздохнула и начала сбор анамнеза[22] в беседе с молодым человеком, когда в комнату заглянула сочувствующая соседка.

– Молодец, что вызвал, Кирилл. Сам не управишься, – грустно улыбнулась облаченная в старенький халат.

– ЧДД[23] 24, давление 90/60, температура 38,2, сатурация 90, – отрапортовала я, действуя по алгоритму «как обычно». Каждому больному с подозрением на пневмонию (и, соответственно, ковид. мы приводили эти исследования, регистрировали и передавали кардиограмму и брали тест (если он не был взят ранее, например, поликлиникой). Я показала Миле и Кириллу планшетку с двумя полосками.

– Батюшки, все-таки ковид, да? – всплеснула руками соседка.

– Да уж, тут и легких нет, – коллега с озадаченным лицом убрала в карман фонендоскоп после аускультации[24] причинного органа. Она имела в виду ослабленное дыхание – еще один признак вирусной пневмонии.

– Вы ее заберите, пожалуйста. Он не справится, – жительница соседней квартиры требовала и умоляла одновременно.

– Ясное дело, заберем. Здесь уже декомпенсация[25] состояния начинается. Юлек, давай вену, поставь воду[26], кислород дадим в машине. Мужчины нужны, человека три-четыре. И носилки мягкие из машины. Водитель даст, – Мила посмотрела на Кирилла и женщину в халате.

– Пойду искать, – взволнованный парень выбежал из комнаты. Казалось, ему страшно хотелось выбраться из этой ситуации, не видеть бабушку (которую он почему-то назвал мамой) в таком состоянии.

Я достала синий, самый маленький катетер. Долго искала, куда колоть. Тонкие вены серыми нитями ползли под прозрачной сморщенной кожей, не желая иметь со мной дело. «Господи, помоги». Ситуация не была экстренной, да и навык не был утерян за эти годы. Просто хотелось пригласить Бога сюда. Есть. Густая кровь показалась под крышкой канюли. Фиксация пластырем. Я отстегнула от жилетки большую булавку и, воткнув ее в облезлые обои, подвесила пластиковый флакон[27].

– Она его вырастила и еще брата старшего, он в армии сейчас, после училища забрали. Мамка их непутевая лишена родительских прав, бухает здесь через три дома. Валька одна их поднимала. Теперь сама чуть живая. Окаянная корона всех стариков скосила, – соседка бесслезно заплакала. Пазл сложился.

На пороге пыльной комнаты с замызгаными обоями появились Кирилл с плащевыми носилками[28] и три таджика. Пока Мила запрашивала госпитализацию, я заполнила сопроводительный лист.

– Кирюша… – Когда старушку уложили на носилки, она, постанывая, позвала парня. – Ты поедешь со мной?

Молодой человек замялся и стиснул зубы.

– Его туда не пустят. Это инфекционное отделение. Только до ворот, – верно заметила Мила.

– Пожалуйста, не оставляй меня. – Женщина, кажется, понимала, что этот билет, возможно, в один конец, и хотела продлить общение с названным сыном. Ему же, травмированному по всем фронтам от утробы биологической матери, было больно, страшно и хотелось бежать. В первую очередь от самого себя.

– Поехали, – я подмигнула неопределившемуся, – поболтаем по дороге.

Закатив носилки в машину, надели на больную кислородную маску и открыли вентиль большого баллона.

– Сколько мама весит?

– Ну семьдесят, наверное. – Глаза Кирилла влажно заблестели, и он закрыл лицо руками. Куртка была не застегнута, и под широким воротом борцовской майки блеснул крестик. Я выставила живительный поток на восемь литров в минуту и положила руку на плечо парню.

– Не паникуй. Надо молиться за нее. Молодец, что поехал. Я знаю, что тебе страшно. Не стесняйся этого. – Парень, не поднимая глаз, беззвучно затрясся.

– Чем я могу помочь ей, я даже не знаю?

– Ты можешь быть рядом. Это самое главное. А еще ты можешь убрать квартиру, перестелить белье, проветрить ее комнату. Ты можешь, поверь, ты правда можешь сейчас успокоиться и действовать.

– Но я не смогу за ней ухаживать. А если она вообще никогда ходить не будет?

– У тебя есть брат, друзья, соседка, в конце концов. А главное, у тебя есть Бог. Он не оставит тебя в этой ситуации. Валентина Ивановна, – я на мгновение заглянула в сопроводок, чтобы удостовериться: правильно ли называю имя больной, – она ведь тебе меняла пеленки и памперсы? – Кирилл убрал от красного лица руки, но все еще смотрел вниз. – Она ведь тебя с ложечки кормила и на коляске возила. Именно поэтому ты ее мамой называешь. – Молодой человек кивнул. – А теперь пришло время поменяться. Это нормально, это жизнь. Сначала они ухаживают за нами, а потом мы за ними, – продолжала я, натягивая свежие перчатки, респиратор и остальную коронную амуницию. – И, помнишь, она ведь делала это с любовью и с улыбкой. Ты можешь последовать ее примеру. Так будет хорошо вам обоим.

– Согласен. Главное, чтобы она выжила, – парень впервые поднял глаза, в которых появился лучик надежды.

– Я справлюсь, сынок, обещаю, мне даже сейчас уже легче. Ты только жди меня дома, хорошо?

– Конечно, мам, – Кирилл припал к щеке больной, хотел поцеловать.

– Аккуратнее, дружище, ковид все-таки, – улыбнулась я в респиратор и подала парню одноразовую маску.

– Спасибо, доктор, – сказали мама с сыном почти хором, а я от души рассмеялась.

– Ска́жите тоже, доктор. Я фельдшер и, если честно, сегодня первую смену работаю после десятилетнего перерыва.

– У вас хорошо получается, – Кирилл снова застеснялся.

– Просто я с Богом. Если и ты будешь на связи с Ним, горы свернешь, это я тебе обещаю.

Вкратце рассказав эту историю маме, увидела на ее лице сентиментальную улыбку.

– Что ж, поздравляю с возвращением в свою стихию. Я всегда знала, что ты – прирожденный медик. Помнишь, мы ходили в твой первый поход, по Селижаровке? Тебе одиннадцать или двенадцать лет было. Тогда мы с папой наловили целое ведро щук, и когда я их разделывала…

– Да, а я копалась в потрохах, восторженно повторяя: «Какая гадость». – Мы дружно рассмеялись.

Я действительно была счастлива вернуться на скорую. Моей главной задачей было пронести это счастье через все последующие годы работы. Постараюсь рассказать, как это было.

Шанс?

– Без сознания, в подъезде. – Окошко, разделяющее кабину и салон, быстрым движением открылось. Олин голос прозвучал скорее обреченно, чем взволнованно.

Это была моя третья или четвертая смена. Лихой декабрь заметал московские дворы снегом. И без того ежедневно сложная зимняя оперативная обстановка усугублялась пандемией пресловутой «короны». Вызовы сыпались нещадно с задержками по несколько часов[29]. Мы возвращались из Морозовской больницы и, конечно, нас поймали[30] не в своем районе.

В старый подъезд с характерными для центра Москвы высокими потолками мы заходили втроем. Помимо меня, условно неопытной, Ольге в нагрузку дали студентку. Вика гордо несла кислород и кардиограф, я – Zoll-овский автоматический дефибриллятор (неплохая штука для обывателя, для профессионала – негодная) и «рыжий ап»[31], Ольга – ремнабор и планшет ответственного по бригаде. Три пары перчаток украсили шесть изящных ручек еще в машине.

Возле деревянного окна между первым и вторым этажом, привалившись к стене и склонив голову на бок, полусидел бессознательный товарищ. На лестничном пролете было темновато, но и при тусклом свете замызганного окна несложно было разглядеть его синее, под цвет нашей формы, лицо. Оно дышало. Жаль, что не так часто, как нам бы хотелось. Вика расплылась в улыбке. Это был ее первый в жизни тяжелый больной. Но пока без бремени ответственности за него. Я тоже была не против поиграть в спасателей после долгого перерыва. Не забытым за десять лет движением одной руки я подняла оба века найденного. Зрачок был узок, но не настолько, насколько это бывает от опиатов.

– Давай кислород, – подмигнула я смышленой студентке. – Посчитай ЧДД. Помнишь как? Считаешь за десять секунд и умножаешь на шесть.

– Маловато выходит. – Пока Вика считала, я надела на синюю голову маску для ингаляции и открыла вентиль. – Что-то среднее между шестью и двенадцатью.

– Сейчас раздышится. – Ольга была менее задорна, чем мы, но верила в лучшее. А именно в минимальное количество рискованных манипуляций.

На вид нерусскому мужчине было около сорока. Рослое тело обтягивал свитер, старомодная куртка лежала рядом. Шприцев, бутылок и других артефактов, указывающих на употребление, рядом не нашлось. Я задрала мужчине, немного посветлевшему на кислом, оба рукава свитера по локоть. Дорог на крупных венах не наблюдалось. Ольга оттянула под сорок пять градусов вверх спортивные штаны в поисках колодца[32] в паху. Он красовался на обычном месте, но следов свежего укола в воронке не наблюдалось.

– Хм… – Мы дружно удивились. – Неужели не торчит?

– Давай все равно налоксон[33] уколим. Если не очнется, придется трубить, – предвозвещала события Ольга.

Я кивнула и быстрым движением вставила кубиталку в визуализирующуюся вену. Ольга подала мне шприц с заветным антидотом.

– Викусь, давай пока давление, сатурацию, ЭКГ и сахар. Нам нужно как можно больше информации. – Приятно было видеть в глазах девчонки увлеченность и жажду деятельности. – Давайте только его положим сначала.

Я взяла кандидата на преставление за плечи, Вика фиксировала его голову, а Ольга схватилась за таз. На счет «три» мы суммировали энергию хрупких и легко сравняли довольно крупного с горизонтом.

– Смотрите… – прежняя голубоглазая прыть студентки сменилась ужасом темно-синего цвета. – У него голова не опускается. – Маленькие ручки пытались положить лысоватый котелок, но последний вместе с плечами зависал в воздухе. Будто в наших руках был не человек, а манекен без связок и суставов. Еще такая клиническая картина отдаленно напоминала трупное окоченение. И если бы наш друг не делал примерно полтора судорожных дыхательных движения в минуту, можно было предположить, что результат вызова – 10[34].

– Странно все это.

– Сатурация не определяется. – Вика мужественно боролась с новой эмоцией путем выполнения задачи. – Давление 90/55.

– Слушай, может, токсикологам позвонить? А я тогда пока ларингиалку поставлю. – Ответственная по бригаде кивнула.

Пока Вика передавала кардиологам ЭКГ, на которой мы не обнаружили особых изменений, я установила в дыхательные пути больного ларингеальную трубку максимального размера. Жаль, но в сознание он приходить не собирался и даже не «ругался на трубе»[35]. Кислород перецепили с маски к мешку Амбу и посадили студиозу дышать[36].

– Может, еще один налоксон бахнем? Все-таки крупный он.

– А если он вообще не употреблял? Ладно, сейчас проконсультируюсь. – Это было правильным решением. Ольга поднялась до второго этажа, чтобы улучшить прием сигнала планшета.

– Сахар… – Вика нежно пнула меня в бок. Поскольку она встала (точнее, скрючившись, села) на дыхательные пути, не могла завершить задание.

– Умница, что не забыла. – По-дружески, так же нежно, я пнула студентку в ответ. – Сахар 7,2, – я повернула поток голоса в сторону Ольги.

– Давай еще один налоксон, – со второго этажа послышалась команда ответственной по бригаде.

– Налоксон зашел, – отозвалась я через тридцать секунд. – Сатурация 90.

– Это радует. Но плохо другое. Токсиколог сказал, что это стопроцентный передоз, и переключил меня на реаниматологов. Те сказали, что, естественно, – произнося это слово, Ольга закатила глаза, – свободных бригад, даже просто врачебных, нет. Он стабильный. Соответственно, транспортируем сами.

– Ладно. Он, Богу слава, и правда стабильный. Вик, давай, я «подышу», а ты сходи, пожалуйста, за мягкими носилками.

– Я тогда пойду мужчин искать. Как минимум троих надо.

За сбежавшими вниз по лестнице закрылась железная дверь, и в подъезде стало тихо. Лишь кислород дружественно шипел под рукой, неспешно сжимающей амбушку.

– Господи, – акустика тишины напомнила храмовую. Люблю говорить с Богом вслух, когда рядом никого. – Я уж не знаю, что он натворил и сам ли довел себя до такого состояния. Но, пожалуйста, дай ему шанс. Я очень прошу Тебя об этом. Каждый из нас, как ни крути, косячит. Но имеет право на шанс. Пожалуйста, Господи. – Это было слишком серьезно, чтобы даже думать об этом. Тем более произносить вслух. Тем более писать здесь. Но изнутри лилось неосознанным водопадом: – Именем Иисуса Христа встань и ходи… – Слова оттолкнулись от грязных стен и заклубились вверх. Я понимала, что у Бога могут быть другие планы на парня, и не ждала результата. Просто была рада произнести вслух самое доброе в мире имя.

Трубка под фильтром задергалась и… мне казалось, это мои галлюцинации, но мужчина открыл глаза. Я бросила мешок и ринулась в укладку за шприцем. Чтобы извлечь трубку, нужно было сдуть манжету.

– Тихо, тихо, дружище. Сделай глубокий вдо-о-ох. – Я вспомнила, как экстубировала больных, работая в отделении реанимации. Слюнявая трубка была извлечена.

– Уф. Твою мать. Где это я?

– В подъезде, – усмехнулась я, – но это не главное. Главное, что именем Иисуса Христа у тебя есть еще один шанс.

Наступило молчание. Больной не ответил. Но мы оба знали, что он понял, о чем я. Снизу бежала Вика с носилками. За ней поднимались Ольга и трое крупных мужчин в рабочей одежде. Носильщики были рады, что уже не нужны. Девчонки обескуражены. Орхана, так представился мужчина, в больницу мы все-таки отвезли. После такого количества налоксона и длительной гипоксии он мог схватить отек легких и мозга. По дороге в Первую Градскую больной поведал, что отсидел семь с половиной лет по статье 228[37] и на днях откинулся. Вместо того чтобы вернуться в родную Астраханскую область, он не нашел ничего лучше, чем приехать в Москву и кайфануть. Доза долгожданного метадона была привычной, а толерантность за годы отсидки – сниженной. Вызвал нас, вероятно, соупотреб[38], который исчез как с белых яблонь дым, дабы не загреметь на свои семь с половиной. А еще у Орхана была болезнь Бехтерева, что явилось для нас единственным возможным объяснением неразгибающейся до конца шеи. Удивительно, что ларенгалка зашла в это тело без технических сложностей с первой попытки. Уроженец Дагестана, как ни странно, мусульманином себя не считал. И всю дорогу до стационара, иногда поднимая глаза и почесывая подбородок, слушал мой ревущий неосознанный водопад радостного благовестия.

На самом деле, в этой истории нет ничего удивительного. Налоксон, как ему и свойственно, подействовал, когда была достигнута адекватная дозировка. И, как я верю, Бог, призываемый самым надежным способом – по имени, возможно, дал чуваку шанс. Использовать его или нет – дальше зависело только от него.

Сутки

Скажу честно, я боялась, что не смогу. Внутренне утешала себя, что так будет не всегда, что это всего несколько смен в месяц и, конечно, что, если Бог ставит меня в такие условия, Он же и даст силы для преодоления. У каждого из нас есть индивидуальные физиологические особенности и привычки. И, соответственно, слабые места. Один не может жить без сладких пончиков, другой – без любимой компьютерной игры. Мне же необходим ночной сон. Я могу не есть неделю (проверено), жить без чая и кофе. От сигарет и алкоголя также (на данном этапе) считаю себя свободной. Но мне нужен сон. Крепкий и продолжительный. Ночной и неразорванный. Когда на душе настолько хреново, что не хочется обсуждать это даже с Богом, знаете, что я делаю? Правильно. Ложусь спать. И после перезагрузки чувствую себя совсем иначе. За пятнадцать лет военной службы[39] бывало всякое. И по трое суток подряд не спали. От воспоминаний об этом мне еще больше казалось, что весь ресурс, отпущенный на ночную работу, мною выработан.

Первого февраля пришел заблудший допуск к работе с наркотическими и психотропными средствами. Это означало, что теперь я могу быть первым номером и работать одна. При воспоминании предыдущего опыта надвигающаяся ответственность мне даже нравилась. Я была готова работать первой хоть каждую смену. Только не ночью. Но если в графике есть сутки, то ес́ть и двадцатичетырехчасовая ответственность по бригаде.

Ковидная эпопея была близка к завершению, но мы пока об этом не знали. В то время как поликлиники боролись с менее агрессивным омикроном, наша опасная и трудная служба побеждала остатки дельта-штамма, который часто вызывал пневмонии, тромбозы с инфарктами и инсультами и пресловутый цитокиновый шторм. Впрочем, рассуждения на счет штаммов весьма неоднозначны. По факту фельдшерская бригада 116, которая еще с начала пандемии считалась условно «ковидной», доставляла в АКТЦ[40] на амбулаторное КТ легких около десяти-пятнадцати больных. Деятельность инфекционного такси не заменяла повседневную, а дополняла ее. В общем, за сутки в среднем выходило по двадцать вызовов. Это, конечно, не рекорд (знаю человека, который делал тридцать шесть за двадцать четыре), но когда я, оторвавшись от карт, взглянула на часы и поняла, что прошла только половина смены, хотелось выть.

Я положила папку на торпеду[41] и закрыла глаза. Старый мерс лысеющей резиной глухо разбивал подмерзшую гололедицу. Бог все знал, и необходимости что-либо комментировать не было. Внутренне прислушавшись, я поняла, что и у Него нет сейчас слова для меня. Время просто быть вместе в тишине. Всего несколько минут. В полном безмолвии и отсутствии мыслей. Очень важно было выйти из этого состояния самостоятельно, не быть окликнутой, прозвоненной или вызванной. Я открыла глаза и поняла, что немного зарядилась силами.

– Кря-кря, – следующий наряд не заставил себя ждать. Еще один больной с пневмонией. Он оказался тяжелее остальных и был доставлен в стационар в обнимку с голубым баллоном. После заехали на базу для смены водителя и тут же снова укатили «в поле»[42] до двух часов ночи. Вернулись. Электропривод ворот на подстанции сломался, и приходилось каждый раз выходить на холод, чтобы открыть скрипучие вручную.

– 116-я бригада, обед, – прозвучало из динамика селектора. Это значит, можно полчаса полежать. Спать, скорее всего, не получится – слишком мало времени. Сменила белье и носки. Как же хорошо! Ложусь на одно из раскладных кресел в женской фельдшерской. «Кря-кря», – дребезжит навигатор. Блин, все-таки уснула. Словно опьянение похмельем, радость короткого забытья сменяется контузией вынужденного пробуждения. Далее все, как в тумане. Кто, чего хочет от нас в такое время? Смотрю на планшет: «69 лет, боль в груди прокалывающая».

– Дорсалгия, – Сеня поставил диагноз дистанционно и, покачиваясь, залез в автомобиль.

– Хорошо бы… – Сегодня дважды не повезло. Помимо суточной ответственности у меня не самый лучший напарник. Из ста с лишним человек у нас таких, к счастью, всего несколько. У Сени свое видение жизни и качества работы, в котором мы не сходимся на 99 процентов.

Снимаем ЭКГ. Сейчас, глядя на такую пленку, я бы без сомнения сказала, что это инфаркт с подъемом[43]. Тогда же зачем-то поставила нестабильную стенокардию[44]. Коллега голыми без перчаток руками уже всадил катетер, сильно намусорив упаковками и перепачкав в крови бабушкину простынь. «Нет, Господи… так работать нельзя». От негодования оживляюсь.

– Сейчас болит?

– Жжение между лопаток. – Мозг категорически отказывается работать, но внутри всплывает похожая клиническая картинка десятилетней давности. Задний инфаркт…

– Катетер есть? Давай морфин сделаем.

– Зачем? – Мне кажется, Сеня и слов-то других не знал.

– Эх, тяжки грехи мои, Господи, – бормочу себе под нос. Набираю морфин и бережно убираю ампулу. Мой первый наркотик на этой подстанции. С больной все хорошо. Доставлена в больницу. Коллега – спать, а я в диспетчерскую под тусклую настольную лампу писать карту. Все равно вернут на исправление. Напишу, как можно проще. Нет сил подняться. Роняю голову на руки.

– Кря-кря… – «О Боже… неужели опять? Пятьдесят четыре года, острая задержка мочи. Ну елы-палы, неужели нельзя до утра подождать?» Смотрю на часы, 4:50. Уже утро. Но такое раннее для еще не оттаявшего февраля.

Катетеризировать не вышло. Ни у Сени, ни у меня. Так же с порога выяснилось, что у больного ковид, что нас, конечно, не удивило. Дядька мучается, хочет облегчиться. Везем в 15-шку. Закрываемся. Прилетает еще два наряда на АКТЦ. А это значит, опять полное облачение. За сутки израсходованы все средства защиты. К 9:15 подгребаем на подстанцию. Двадцать минут на пересменку.

– Помоешь машину?

– Зачем? Все равно сейчас натопчут. – Не следовало быть столь наивной, задавая этот вопрос.

– Но ящик-то хоть заправишь?

– Да, – сквозь зубы процедил напарник. Тут любимое «зачем» уже не прокатывало.

Карета помыта, рыжий ап пополнен свежими лекарствами и огромным количеством тестов. Баллоны заменены. Тут Сене надо отдать должное. Домой? Если бы… дописывать карты. Нас таких несколько. Два линейных врача, педиатр и еще один фельдшер. У каждого дымится ароматный кофе. Теперь сверка карт. Когда я работала на шестой, у нас не было такой опции.

Отгоняя от себя наболевший вопрос «зачем», вместе с чек-апом бумаг провожу работу над ошибками. «Вот здесь хорошо все было – и помощь оказали, и поговорили. А здесь можно было быть посдержаннее. Ивановой забыла актив в поликлинику передать, придется сейчас позвонить. Ладно, не беда. Это лучше, чем плохо спать, думая, что из-за моей лени к бабушке не придет долгожданный терапевт. Семянникова. Тот самый ночной инфаркт. Ну тут вообще косяк на косяке». Делаю выводы. Молюсь за каждого больного и за горе-коллегу. Прошу прощения у Бога и, чувствуя Его тепло, прощаю себя. Что ж, сойдет для первого раза. Какое счастье, что следующие сутки только через две недели.

Пункт обогрева

Конец февраля выдался ни снежным, ни морозным. Но свойственные месяцу, предваряющему весну, верты были в 2022 году особенно промозглыми. Несколько дней назад на известной территории началась война. Для кого-то долгожданная, кому-то ненавистная. Перемещающиеся с места на место слои холодного воздуха взбалтывали коктейль человеческих эмоций. Последние пульсировали очень близко, и сдерживать их было невозможно. В каждом магазине, у подъездов домов, на остановках обсуждали ситуацию на Донбассе. Бабульки причитали, женщины суетились, мужчины посмеивались, некоторые делали скорбные лица.

Количество вызовов резко сократилось. И, что удивительно, будто бы исчез ковид. Люди переключили свое внимание на другие события и опасности. На подстанции, как и у ларьков, народ бурно муссировал тему СВО[45] и часто пытался втянуть меня в дискуссию. Я же находилась на стадии изучения обстановки. Не с точки зрения стрелочек на карте, которые с удовольствием демонстрировали в своих блогах аналитики разной направленности, а скорее, с моей любимой – духовной точки зрения. Мир постепенно делился на «Zа» и «против». Я уже знала, что по факту я ни с теми, ни с другими. Когда дали вызов, обрадовалась в надежде не слышать больше бесполезной злободневной болтовни уважаемых коллег. Вызывали на «Иловайку» – так скоропомощники именуют Центр социальной адаптации доктора Лизы, который находится у нас в Марьино.

– Вонь уже здесь ощущается, – водитель закашлялся.

– Да уж. В примечании написано «пункт обогрева». – Рядом со зданием центра красовалась быстровозводимая конструкция, похожая на большой квадратный модуль. Нечто подобное мы использовали на ЧС под госпиталь и размещение личного состава, когда я служила. Работали тепловые пушки. По вмерзло-подтаявшим поддонам мы подошли ко входу. Вонь усиливалась даже сквозь надетые респираторы.

Напарник открыл резиновую дверь. На мгновенье мне показалось, что я попала в ад. Запах тухлой плоти и суррогатов вытеснил из модуля остатки воздуха. Последний и рад был бы войти вместе с нами в резиновое помещение, но слишком уж велика была плотность зловонных молекул. На импровизированных лавочках сидели существа, едва похожие на людей. Беззубые, безногие, побитые. Одетые в тряпье и голые. С усталыми, обиженными на жизнь и себя самих лицами. Голов тридцать в центре и около двадцати по периметру. Пункт обогрева напоминал зал ожидания вокзала. Только убогие не ждали транспорт. Разве что троллейбус, который идет на восток, если уже не находились в нем. На бригаду обитатели пункта не обращали внимания.

– Товарищи, скорую вызывали? – я не нашла ничего лучше, как начать диалог с преисподней. В ответ тишина. – Герасимова, есть такая? – Тишина. Захотелось разрядить обстановку. – Герасимова, раз. Герасимова, два. – Тишина. Ни один из теряющих облик людей и бровью не повел. – Герасимова, три. – Я уже хотела сказать «продано» и радостно убежать, отзвонившись на регион о ненаходе, как сидящая с краю во втором ряду дама с подбитым глазом жестом подозвала нас к себе.

– Она – Герасимова, это я вызывала. Посмотрите ей ногу. – В свое время, до операции на голосовых связках, у меня была дисфония[46] третьей степени. Нарушение звучания голоса этой дамы в сравнении с тем моим состоянием можно было оценить как шестую, хотя о таковой фониатры[47] умалчивают. Сама Герасимова пригрелась и, кажется, не собиралась с нами общаться. В модуле было не просто тепло, а отвратительно жарко тем самым неустойчивым теплом, которое вмиг исчезает после отключения отопителей. Этой особенностью филиал ада походил на газельку Моссанавтотранса.

– Ленка, просыпайся, скорая к тебе.

– К-к-кая скорая? – Не надо было быть наркологом, чтобы понять, что Герасимова пьяна. На жаре от выпитого заблаговременно ее долгожданно развезло.

– Здравствуйте. Что у вас случилось? Рассказывайте, показывайте.

– Д-д-д, ниче особо… а че? – Елена пьяно улыбнулась. Что-то женское в ней еще теплилось.

– Так-то ничего, просто подруга ваша, – я указала жестом на безголосую, – вызвала экстренную службу, чтобы вас осмотрели на предмет жизнеугрожающего состояния.

– А, ну рр-з жизнеугожающего… – сложные слова давалась женщине с трудом. Крихтя и пьяно хихикая, она спустила нечто, что служило ей штанами.

– Вот.

Я недоуменно подняла брови.

– Нога: одна штука (всего две), – руками в перчатках крутила конечность и искала источник проблем, – не бледная, не красная, не синяя. На ощупь не горячая. Видимых повреждений нет, пульсация сохранена, – иронизируя, я не поленилась придавить двумя руками подколенную артерию.

– Пошевели-ка пальчиками. Ага, отлично. Все в порядке у тебя, Ленка.

– Да? Ну и хорошо. А в больницу не надо?

Я тяжело вздохнула. На лавочке слева по периметру лежал тощий молодой мужчина без ноги и безучастно смотрел в пол. Его пожилой сосед был пока с конечностью, но в его гнойной ране, как в доме Облонских, смешались потертая ткань, разлагающаяся мышца и желто-зеленый гной, которым с удовольствием питались опарыши. Мужчина также пребывал в анабиозе. Видимо, нашарахавшись по улицам и вокзалам, длительно употребляя алкоголь и не имея ни фактической, ни физиологической возможности поспать[48], бедолаги релаксировали. Каждый из них по отдельности не был чем-то особенным. Мы часто выезжаем к таким и давно мечтаем о создании больницы (не соццентра) для оных. Когда же на триста квадратных метров их полсотни, это действительно страшно.

– Не надо, – сказала я без тени лукавства. Деду с опарышами хирургия пригодилась бы гораздо больше. – Посмотрите вот на мужчину и благодарите Бога, что у вас пока не так.

– А че вы вообще сюда приехали? Мы знаем, что нас в больницу не возьмут. Даже если вы отвезете в 68-ую, тут же выкинут, никто не будет лечить, – гнойный открыл глаза и злобно посмотрел на бригаду. К сожалению, он был абсолютно прав.

– Ладно, Вась, не выебывайся! Ты сам виноват, как и мы все здесь. Там, в палатах, – мужчина указал на здание центра, – трезвых берут. И документы помогают восстановить, и относятся неплохо. А ты, сука, пьяный, как и мы. Вот и не нужен никому.

– Золотые слова, коллега, – я окинула взглядом оборванца лет сорока.

– Разрешите поцеловать вашу ручку, доктор, – местный философ обрадовался отзывчивости.

– Да нам никто уже не поможет, вы разве не понимаете? Зачем скорую вызвали? – не унимался хозяин опарышей и снова был во многом прав.

– Что ж, вылечить вас от алкоголизма и прочего я не могу. Пригласить к себе домой – тоже. Но могу подарить вам хорошее настроение. – Наша громкая дискуссия успела привлечь внимание некоторого количества релаксирующих. – Как вас зовут? – обратилась я к философу.

– Коляном, – опухшие губы в улыбке обнажили гнилые зубы.

– Николай, вы, кажется, хотели руку поцеловать? – Лыбящийся довольно закивал. Я подошла к стене и сняла перчатку.

– Юль, ты серьезно? Может, ты после этого хочешь с линии сняться и в инфекцию поехать? – напарник остолбенел.

– Абсолютно серьезно, – я не знала, как, зачем и для чего. Но шла уверенно по фарватеру. Грязная, в кровавых царапинах рука взяла мою. В модуле уже мало кто спал: зрелище входило во внимание вонючей толпы, как лопата в сырую землю. Колян улыбнулся шире прежнего и посмотрел мне в глаза. В этот миг на одну секунду обнажилась его душа. Все самое хорошее, что было в нем, и казалось, что этого немало. Мой коллега отвернулся и закрыл лицо руками. Отечные губы коснулись белой кожи и задержались на мгновение.

– Лучшая скорая, которую я видел, – просиял Колян.

– Лучший бомж, которого видела я.

– Браво! – убогие захлопали в ладоши. Это было весело. Меньше минуты. Но так радостно проведенное опустившимися, отчаявшимися людьми время, кажется, немного вернуло их к жизни. Многие от души улыбались и в общей массе уже не казались такими некрасивыми. Видимо, тот негатив, безнадежность и, конечно, грубые жизненные ошибки (православные называют это грехом), которые оставили оттиски на их лицах, сменившись искренней радостью, на миг наладили эстетику.

– До свидания, друзья. No pasarán!

– Важенина, ты реально сумасшедшая, – в машине коллега не унимался.

– Хорошо, что я не мужик, а то ты, наверное, со мной за руку здороваться бы перестал. – Мобильный пункт обогрева на базе автомобиля «Газель» покачивался на ветру, возвращаясь на подстанцию.

Мы не в силах всех спасти. Иногда по ряду очень сложных внутренних и внешних причин мы не можем оказать даже минимальную медицинскую помощь. Но оставить за собой обстановку, которая стала чуть лучше, чем до нашего прибытия, наверное, и есть наше назначение.

Отек легких

– Что там? – спросила Настя через пресловутое окошко, разделяющее кабину и салон. У скоропомощников есть опасная привычка просовывать в технологическое отверстие голову. Чудом до сего дня все кубышки целы. Случись в этот момент ДТП, любопытным грозит как минимум перелом шейного отдела, а то и просто – оторванная башка.

– Повышение АД, одышка.

– Не отек ли легких?

– Таких поводов к вызову через один. Но будем в готовности выполнять любые задачи.

Подруга оказалась права. С порога слышался клокочущий живой чайник. Пожилой мужчина сидел в кухне, на мини-диване, и потихоньку «закипал». Действовать надо было быстро.

– В груди давит?

– Да… хлюп… – каждое слово бедолаги сопровождалось характерным звуком.

– Нитраты или что-то принимали до нас? – сегодня спикером была Настя. Мое самолюбие это коробило. Как известно, лучшее средство от гордыни – смирение. Поэтому я приняла решение не мешать напарнице. Знала, что опытный и ответственный фельдшер справится.

– Принял… хлюп… таблетку капотена. Хлюп. – Легкие неминуемо отекали.

– Давление 220/140. Сатурация 90. Аллергии на лекарства нет? Нитраты переносите? – Настя крутила в руках баллончик с нитроспреем.

– Не знаю. Хлюп…

– Открывайте рот. – Два сублингвальных[49] пшика в такой ситуации спасают жизнь.

– Легче? – Я уже набрала лазикс[50]. Настя уколола. Теперь ЭКГ. Лучше было бы сделать сначала, но еще минута, и он бы «уронил» сатурацию. Скорее всего, «чайник закипел» на фоне повышения давления, но как причину нельзя было исключать и инфаркт. Ноги, вроде, не отечны. Значит, как таковой декомпенсации ХСН[51] у больного нет. «Господи, хоть бы на фоне криза». Такой отек лечится так же быстро, как возникает, и имеет хороший прогноз. На ЭКГ чисто. «Богу слава!»

– Легче? – переспросила я.

– Да… немного.

– Сатурация 94.

– Это чудесно. Давай, наверное, кислород дадим все равно. Я схожу. – Не люблю, будучи первым номером, покидать больного, но по-прежнему держала позицию смирения как бы второго номера. Не простая, но в некоторых ситуациях незаменимая линия поведения.

– Давайте я принесу, – откуда ни возьмись выскочила пожилая женщина. Чудесная жена. Дала о себе знать, только когда действительно понадобилась. Я вздохнула. Мне никогда такой не стать. Вечно буду лезть во все, что нужно и не нужно.

Затянули на больном маску. Раньше оксигенотерапию при отеке легких проводили через пеногаситель – колбочку со спиртом. Но это вызывало огромный резонанс среди коллег и сложность списания драгоценного. Поэтому в качестве лайфхака в оборот пошли спиртовые салфетки. Разворачиваешь и стелишь в маску, не стесняясь. Ну или даже просто кладешь. Толк присутствует.

– Спирт любите?

– А как же? – к счастью, наш больной «не закипел» окончательно и положительно реагировал на юмор.

– Сейчас для вас это важное лекарство. При таком состоянии раньше внутривенно вводили.

Дышал Валерий десять минут. На кислороде сатурация 99. Давление 150/100. Коллега закрыла вентиль, я сняла с мужчины маску. Без кислорода 97. Замечательно.

– Как боль в груди, есть?

– Отпустило, вроде. Лихо вы, девчонки, все сделали.

– Тем не менее в больницу лучше бы поехать.

– Ни в коем случае. Лучше я умру.

– Я вас понимаю. Но дело в том, что вы и правда десять минут назад могли умереть. И мы не можем гарантировать, что приступ не повториться.

– Не поеду, даже не уговаривайте.

– Не волнуйся, Валера. Опять ведь давление поднимется.

– И все же мудрая женщина – ваша жена. Это большое счастье. Какое для вас рабочее давление? – Настя была рада купированному отеку и вернула мне пальму первенства в общении.

– 140–150/90.

– Во-о-от. А у вас нижнее 140 было. Впервые такое?

– Давление за 200 бывало раньше, но чтоб так тяжело дышалось, никогда не было. Будто воды туда налили, понимаете?

– Конечно, понимаем. Можно? – Я взяла ручку и пододвинула к себе лежащий на кухонном столе раскрытый блокнот. Видимо, практичная супруга собиралась писать список продуктов. – Вот это – сердце, – я нарисовала овал и крестообразно разделила его на четыре части, – правое и левое предсердия. Правый и левый желудочек. – От каждой из четырех камер схематично отвела трубы сосудов. И изобразила круги кровообращения. Сверху малый (легочный), снизу большой. – Вот смотрите. В легких, как вы знаете, происходит газообмен. К каждой альвеоле подходят капилярчики, которые берут из вдыхаемого воздуха кислород и отдают углекислоту, – этот процесс я изобразила отдельно на том же листочке снизу, – отработку, так сказать. Вот теперь эта кровь обогатилась кислородом и стала артериальной, – стрелки по ходу движения самой важной физиологической жидкости появлялись на белом листе, – и ее нужно под давлением запустить в органы и ткани. Через легочный ствол она попадает в левое предсердие, далее в левый желудочек. Эта камера имеет самую мощную мышцу – миокард. Последний и закачивает кровь в организм. К каждой клеточке подходит крошечный сосудик, и там снова происходит обмен. Клетка отдает отработку и забирает кислород. Тем и живет. Такая кровь, с углекислотой, как мы знаем, темная. Вишневая. Венозная, в общем. – Аудитория с интересом кивала, а Настя смеялась:

– Сейчас тебе шеф покажет венозную кровь. Мы уже сорок минут на вызове.

– Отек лечим, – пожала плечами я и продолжила, – так вот, венозная кровь собирается в верхнюю и нижнюю полые вены и по ним в правое предсердие. Дальше через правый желудочек поток возвращается обратно в легкие. Двойной, похожий на знак бесконечности, круг замкнулся. И все бы хорошо. Но когда по какой-то причине вот здесь, – слабо надавливая на ручку, я обвела в кружок малый круг, – повышается давление, жидкая часть крови, то есть плазма, начинает пропотевать в альвеолы.

– А, теперь понятно. Вот откуда у меня вода в груди. Теперь ясно.

– Ну а для нас важнее всего докопаться до причины. Если это просто гипертонический криз, как в вашем случае, когда давление априори повышено, – это одна история. Если процесс развился на фоне инфаркта, аритмии или ХСН – это уже гораздо худшая история. Понимаете чуть-чуть?

– Очень даже. Спасибо большое.

– Как самочувствие?

– В космос готов, если стопочку нальете.

– Без фанатизма, хорошо? Немного в лечебных целях. Семьдесят грамм, не больше, – я подмигнула.

– Девочки, спасибо вам. Полечили, пошутили, лекцию прочитали.

– Помните, как у Розенбаума? Лечить так лечить, гулять так гулять. А к вам, кстати, в связи с отказом через два часа неотложка приедет. Проведать.

– Спасибо, девочки. Вы просто ангелы.

Мы с Настей переглянулись и от души рассмеялись. Ибо знали, насколько мы на самом деле не ангелы.

КИНЭ

У нас на станции работают в основном фельдшера. Мало врачей и медсестер. Часто обладателей этих редких для СМП-специальностей, иногда бородатых и накачанных[52], ставят работать вместе. Но сегодня Надюха была моей. Медсестра, согласно не столько написанному в удостоверении, сколько по жизни. Даже если бы она не была одета в пресловутую форму василькового цвета, а просто шла по улице в гражданке, у меня бы не было сомнений, кем она работает. Крепкие, но аккуратные руки, которые найдут вену там, где ее нет. Понимание без лишних команд и уточнений. Полное отсутствие суеты, но достойная скорость ювелирно выполненных манипуляций. И, конечно, моя любимая добрая улыбка.

Настоящая мартовская весна стучалась в дверь с обратной стороны небосклона теплеющим солнцем. Вызовов становилось немного меньше. Иногда между ними мы даже заезжали на подстанцию. Апельсин уже закатился за горизонт, оставляя нежно-оранжевые исчезающие следы на облаках, когда мы поднялись на десятый этаж в 373 квартиру.

– Девочки, я селедки наелась. – Женщина шестидесяти лет лежала на кровати в позе эмбриона. Совершенно зеленый цвет лица дополняли заостренные черты. – Как вспомню про нее, опять тошнит.

– Сколько раз рвота была и сколько раз жидкий стул?

– Стул – три раза, вода прям. А рвота – раз восемь, не меньше, тоже водой уже. Но после нее легче становится. Еще температура поднялась. Девочки, милые, я так не хочу в больницу. Помогите мне дома, пожалуйста, – женщина чуть не плакала.

– Когда стало плохо?

– Вчера вечером съела эту гадость, а ночью полоскать начало. То есть меньше суток.

– Температура 37,3, давление 120/70, сатурация 98, пульс 95. Живот мягкий, безболезненный, перистальтика усилена. Тургор кожи не снижен. – Пока я выясняла анамнез, сидя в углу, Надюха осматривала больную. Она так же старалась собрать как можно больше информации, которую я, сложив в единую картину, обращала в диагноз.

– Неплохие показатели. Что ж, похоже на банальное КИНЭ. То есть кишечная инфекция неясной этиологии. Не пугайтесь этих слов. На самом деле они означают обычное пищевое отравление.

– То есть в больницу не надо?

– У вас нет как такового обезвоживания. Если бы оно было, в первую очередь это сказалось бы на давлении, пульсе, кожных покровах. Голос бы осип. Слабость была бы такая, что говорить не могли бы. Еще в таком состоянии моча плохо фильтруется. Вы мочитесь как обычно?

– Да, нормально.

– Вот. Значит, обезвоживания пока нет. Болеете вы всего первые сутки. В общем, нужно лечение. Амбулаторное, конечно. Врач из поликлиники вам поможет.

– Да где там… Когда они помогали?

– Слушайте, все зависит от человека. Есть очень внимательные терапевты, хотя и не в большом количестве.

– Девочки, а можно мне капельницу, пожалуйста? Я все, что пью, сразу обратно вырываю. Очень прошу вас, мои хорошие.

Я вздохнула и посмотрела на Надюху. Моя любимая улыбка выражала полную готовность делать все, что бы ни взбрело в креативно развитую голову ответственной по бригаде. Больная, хоть и не была обезвожена, страдала от интоксикации. Согласно нашим алгоритмам, это не было как таковым показанием к инфузионной терапии. Но человеку было действительно плохо, со мной была прекрасная медсестра, и, – я посмотрела на часы, – время позволяло поставить капельницу.

– А, давай, – я махнула шашкой, а довольная Надя уже доставала катетер и систему. Она любила работать руками, и в моем сердце это отзывалось на сто процентов. Пока капала баночка физраствора на 250 миллилитров, которая была у нас в ящике, напарница не поленилась спуститься в машину за раствором Рингера. Нормальный цвет возвращался на лицо больной все стремительнее с каждой новой каплей. Мы с Надюхой радостно переглядывались.

– Как сейчас самочувствие? – спросила я, когда золотые ручки извлекли катетер.

– Намного лучше, девочки. Даже не ожидала, что настолько поможет.

– Чудненько. Теперь, пожалуйста, дополните этот эффект регидроном. Знаете, порошочек такой на литр воды разводится. По глотку пейте, можно запивать водой, также по чуть-чуть. Уголь активированный, энтеросгель, полисорб или что-то в этом духе дома есть?

– Да, уголь. Я приняла уже.

– Замечательно. Наверное, знаете, что эти черные таблеточки надо раздавить?

– Знаю, но никогда не понимала, для чего.

– Уголь адсорбирует на своей поверхности газы, токсины и даже яды. Поэтому нам нужна большая площадь препарата в желудке и кишечнике. Это позволит нейтрализовать максимальное количество гадости.

– Теперь поняла, спасибо.

– Есть еще такой препарат – энтерофурил. Он является кишечным антисептиком и очень хорошо помогает, особенно в первые дни заболевания. Но все же обратитесь, пожалуйста, в поликлинику. Все, что мы вам сказали, – это лишь житейские советы, – я рассмеялась, – а участковый сделает назначения.

– Очень полезные советы у вас, девочки. И сердца добрые. Я после вас как родилась заново.

– Это приятно слышать. На самом деле, мы именно для этого и работаем, чтобы… – Телефонный звонок не дал договорить.

– Юлька, ты что, решила там до смерти залечить? Сорок пять минут на вызове, – звонила диспетчер.

– Еще пять минут, не больше, правда-правда, честно-честно, – мне были неприятны эти звонки, но я понимала, что коллега по ту сторону невидимого провода так же, как и я, просто делает свою работу. Легкий юмор – лучшее лекарство от раздражения.

– Мы побежали, а вы выздоравливайте. Договорились?

– И говорить не о чем. После такого лечения любой выздоровеет.

Женщина поставила в карте вызова две подписи и проводила бригаду благодарным взглядом.

Спасыбо, сэстра!

Одно время на нашей подстанции существовала ночная бригада с неудобным графиком 22/10. Летняя ночь быстро сменилась свежим утром, немного облегчая наше состояние.

– Тридцать семь лет, кровотечение из половых путей. – Коля открыл окошко, разделяющее кабину и салон старого мерседеса. Тогда я еще не знала, что ровно через четыре месяца в это самое окно я буду отчетливо видеть несущийся на нас со встречки белый порш.

– Как самочувствие, полусуточное существо? – спросил коллега, набирая код домофона. На подстанции ни для кого не секрет, что годы военной службы сделали меня жаворонком и ночная работа, мягко говоря, не приносит птице удовольствие. Большинство смен в моем графике с легкой руки старшего фельдшера полусуточно-дневные.

– Неплохо, Коль, ведь уже утро. Это я ночью ничего не соображаю, ты же знаешь.

На восьмом этаже, вероятно, у съемной квартиры, в дверях толпились испуганные таджички.

– Надо дэвушке помочь, пожалуйста, в больницу надо. – Ой, как скорая не любит, когда так говорят. Или: «У меня аппендицит/инфаркт/инсульт». Или: «Я умираю». Такие заявления со стороны больных, а зачастую и вовсе не имеющих отношения к делу людей, будто не оставляют нам вариантов для клинического мышления и принятия решений. Словно нас вызывают как такси. Мы с Колей недовольно переглянулись.

– Не волнуйтесь, сейчас посмотрим и решим, – смиренно выдохнула я, глядя на, похоже, единственную русскоговорящую из женщин. В комнате на полу в приличной по размеру липкой луже крови среди нескольких пропитанных простыней сидела еще одна гостья из Средней Азии.

– Не обманули, – буркнул под нос Николай.

– И правда, в больницу надо. Кровь теряет, – не поворачиваясь к вызывающей, громко сказала я. – Как все было, рассказывайте. – Быстрым движением я надела на руку больной манжету для измерения давления. – 105/60.

– Сносно, – обрадовался Коля, надевая на палец страдалице пульсоксиметр. Сатурация представлялась радостным числом 99. Пульс выдавал значение 100. Женщина не была бледной, но явно волновалась, стыдливо елозя в яркой, пахнущей железом жидкости.

– Так что, собственно, случилось? Давайте с самого начала и побыстрее, пожалуйста, – переспросила я, доставая зеленый кубитальный катетер. Состояние больной было вполне компенсированным, но кровить продолжало и стоило подстраховаться. По сути, здесь можно было ставить сразу два картера в разные вены. Не обязательно. Вечно спокойный внутренний навигатор неспешно выдавал сигнал.

– Она вчэра замуж вышла.

– Поздравляю! – улыбнулась я. – Видать, хорошо отметили.

– У нее это был пэрвый раз, пэрвый муж, понимаэте?

– Вы хотите сказать, что это он ее так отделал? – Я ужаснулись, а обе женщины кивнули.

– Во дела. Ну да ладно. Собирайте ее. Быстренько поменяйте белье, и нужна чистая прокладка с максимальной вместимостью. Хорошо? – Гражданки Таджикистана засуетились. Я ввела в катетер транексамовую кислоту[53]. Это был именно тот случай, когда нужно делать 1000 миллиграмм, согласно алгоритмам. Обычно по факту мы вводим 500 и даже 250, поскольку многие плохо переносят этот препарат, обладающий, кстати, достойной эффективностью.

– Первый день последних месячных? – Пока ответственный по бригаде собирал анамнез, я решила максимально быстро влить в красавицу баночку физраствора. Следующая полагалась ей в машине. Сумка была собрана одновременно с необходимой информацией и последней каплей «воды», ушедшей в сосудистое русло.

Отдел медэвакуации любезно предоставил нам место в 68-ой больнице. Когда я служила и подрабатывала на 6-ой подстанции, этот стационар называли «русское поле экспериментов». Впрочем, смею предположить, что для нашей невесты это было гораздо лучше, чем самая престижная клиника ее родного государства.

Группа поддержки в хиджабах, гогоча, сопроводила суженую к машине. Единственную русскоговорящую мы взяли с собой. До сих пор больная общалась с нами только с помощью неказистого перевода или кивала, думаю, не всегда понимая наши вопросы.

– Вот придурок… – не удержалась я от комментариев, уложив женщину на носилки и наладив инфузию следующей банки физы[54].

– Нэт. Нэ придурок, – грустно улыбнулась невеста, глядя на меня. – Долбооб! Спасыбо тэбэ, сэстра.

Доехали с ветерком. Передали стабильную. Долго смеялись с Колей, когда я рассказала, как отчаянно таджичка ругалась русским матом.

Цистит у акушерки

– А вы на какой этаж? – женщина глубоко средних лет прищурилась, прошмыгнув за нами в подъезд.

– Военная тайна, – улыбнулась я и позвонила в квартиру. Вызывали на первый.

Дверь открыл пожилой мужчина с ходунками.

– Здравствуйте, проходите. Жене́ нездоровится.

– Добрый вечер, сейчас посмотрим. – По коридору мы зашли в довольно светлую комнату. На диване сидела крупная улыбчивая женщина. Дисплей внешнего (служебного) навигатора в графе возраст показывал: «76 лет». Выглядела же она значительно моложе.

– Девчонки, живот беспокоит. Целый день терплю. А тут еще и температура поднялась. Вы уж простите, что вызвала.

– Покажите, пожалуйста, одним пальцем в каком месте болит.

– Да вот внизу везде, – указательный маятниковым движением рисовал полукруг значительно ниже пупка, над лоном.

– Ага… А как мочитесь? Заметили что-то необычное?

– Бегаю без конца. Но не всегда с результатом. И запах какой-то неприятный появился. Прошу прощения за такую подробность, я сама медработник.

– О, коллега, тогда вы наверняка понимаете, что нам бы не помешало мочу посмотреть. Есть у вас баночка?

– Попробую сейчас. – Крепкие ноги, немного колесом, выдвинулись «на дело».

– Ну вот, смотрите, сколько смогла, – Маргарита Александровна, так звали женщину, согласно данным вызова, презентовала нам свою темную мутную жидкость.

– Похоже на цистит. Могли где-то застудиться?

– Да… Часто сплю с открытым окном, а недавно еще сидела долго на лавочке с соседкой. Сейчас такая обманчивая погода.

– Точно, – я обрадовалась. Люблю, когда все понятно.

– А поясница не болит? – Пока больная отрицательно кивала, Нина проверила симптом Пастернацкого[55] и посмотрела живот.

– У вас, вроде, сахарный диабет, если верить электронной карте?

– Да, второго типа. Принимаю метформин. И еще амлодипин от давления. Больше ничего хронического пока не нашли. О-о-ой, что-то живот прямо режет.

Привычным движением я открыла на телефоне подсказку с алгоритмами. При наличие у больного сахарного диабета необходимо предлагать госпитализацию.

– Нинок, давай тогда спазмалин[56] внутривенно уколим. – Коллега уже достала шприц «двадцатку». – У вас же нет аллергии на лекарства? – я посмотрела на женщину и вновь поразилась: она была крепкой и в то же время неимоверно женственной. «Женственность – это жертвенность. И ничего больше», – сказал кто-то из святых. А я бы добавила: «Радостная». Не с постным выражением лица или истерикой. А тихая, осознанная и абсолютно добровольная. Радостная жертвенность. Если бы я была художником и меня попросили бы написать картины самых женственных в четырех поколениях, я без сомнения взяла бы Маргариту Александровну моделью.

– Не было, вроде, – ответ призывал вернуться в физический мир. – Скажите, а без больницы можно обойтись?

– Смотрите, больным с сахарным диабетом мы обязаны предлагать поехать с нами. Но если вы будете исправно принимать лекарства, пить больше жидкости и соблюдать личную гигиену, можно лечиться дома.

– А что принимать, фурагин?

– Вы знаете, я уважаю именно этот препарат. Но последнее время урологи монурал в основном назначают.

– У меня, кажется, есть и то и другое. – Нина уже сделала инъекцию и погрузила иглу-бабочку в контейнер с дезраствором. Больная потянулась на полку за коробкой с лекарствами. – Спасибо огромное за укол, значительно легче стало.

– Замечательно. Слава Богу! – Я знала, что облегчение ее состояния не только наша заслуга, и благодарила. – Вы только, пожалуйста, все же с урологом проконсультируйтесь.

– Записана на завтра.

– Вы просто молодец. Кстати, вы медработник какого профиля?

– Акушерка. Тридцать лет в роддоме в Ставрополе проработала.

– Оно и видно. Руки у вас точно акушерские, – я не лукавила.

– Да… Жалко, что сейчас здоровья нет работать. Знаете, девочки, я вам так завидую. У вас необыкновенная работа.

– Эх-х-х, – я опустила глаза. – Согласна. Трудная, сложная, грязная порой, но, действительно, необыкновенная. Знаете, вы первый человек, который сказал, что завидует нам. – Втроем мы от души рассмеялись.

– На самом деле, мне поговорить с вами важнее всего было. Поэтому решилась вызвать. – Старая акушерка смущенно опустила в пол глаза.

Пока мы ехали на вызов, через навигатор я зашла в ЕМИАС Маргариты Александровны. В ее электронной карте не значилось ни одного вызова скорой. То есть «постоянной клиенткой» она не была. Похоже, человеку и правда был важен наш визит.

– Не переживайте, пожалуйста. Поговорить и успокоить – это огромная составляющая нашей работы, если не самая главная. Так что, все хорошо. С вами приятно познакомиться. Будьте здоровы. – Я успела схватиться за медицинскую укладку раньше, чем Нина, – и она недовольно закатила глаза. Война за ящик – это та прекрасная борьба, которая говорит о том, что у каждого члена бригады есть совесть. Голос Бога, который призывает «взять на себя», облегчив ношу ближнего. По негласному правилу скоропомощников, второй номер несет сумку на вызов (вместо груза ответственности, которым переполнен первый). В машину после вызова – наоборот. И все же приятно повоевать за ящик. Когда второй номер не хочет с ним расставаться, это значит, что он поддерживает первого и хочет облегчить его работу.

– Девочки, конфетки возьмите, – больная догнала нас на пороге.

– Спасибо. А вы, пожалуйста, всегда так улыбайтесь, вам идет.

Большой театр

– «Садовод», линия 8, павильон А-35.

– Что там?

– Боли в пояснице.

– Повезешь? – водитель спрашивал не из праздного любопытства. Часы показывали 20:00 – два часа до смены, он хотел закончить вовремя и не ехать в больницу.

– Судя по предоставленным данным, не должна. Боли в пояснице, если не у беременной, – это чаще всего дорсалгия или почечная колика. Состояния, которые мы лечим на месте. Но ты же знаешь, что я никогда не загадываю.

– Понял, едем.

Занавес дня медленно закрывался, но июльский зной не отступал. Я уже привыкла к работе в «одно лицо», и на душе было спокойно. «Садовод» – огромный рыночный комплекс, где искать больного можно бесконечно. В таких ситуациях всегда следует прозвонить вызывающему, чтобы уточнить местонахождение и попросить встретить. Мерседес заехал на территорию и остановился. Администрация не пускает автомобили в линию. Связано это с тем, что в муравейнике рынка узко и часто затруднен даже человекопоток. Плечистый охранник перехватил у меня ящик:

– Вы одна?

– Как видите. Поэтому от помощи не откажусь. Только у меня вопрос. Молодой человек с болью в пояснице к машинке сам не сможет подойти?

– Нет, что вы… ему плохо, он лежит без движения. – Я закатила глаза, тайно догадываясь, что это не совсем так, но сунула руку в салон за кардиографом. Секьюрити засеменил вглубь муравейника. Последний, как и мы, заканчивал свою работу и уже избавился от посетителей. Торговцы закрывали лавки и паковали тюки.

– Вот, пожалуйста, – плечистый поставил ящик и указал пальцем вниз. В одной из торговых ячеек, на картонке, постанывал молодой мужчина азиатской внешности.

– Добрый вечер, вы по-русски понимаете? – я присела на корточки перед импровизированной постелью.

– Он – нэт, но я пэрэвэду. – Я подняла глаза. Картонный островок был окружен. Раз, два, три… двенадцать мужчин взяли нас с болезным в кольцо. Славянскую внешность из них имел лишь уже известный мне охранник. На заднем плане прочие бизнесмены вошкались с клетчатыми сумками. Безопасно ли здесь? Сложный вопрос, но назад дороги нет. Как минимум двенадцать пар глаз пристально изучали меня, ожидая экшена.

– Уважаемые, расступитесь, пожалуйста. Мне надо больного посмотреть, – я старалась быть твердой, но доброй. Пожалуй, это наиболее прикладная позиция для работы на скорой. Реакция не заставила себя ждать. – Расскажите, пожалуйста, что случилось, – я посмотрела на «пэрэводчика».

– Он сумки тижолый таскал, и вдрук спина заболэл. Заклинил иво.

– Что ж, неудивительно, – я вздохнула. Диагноз был готов, но народ ждал зрелищ. – Меня хорошо видите и слышите? – Перевод не заставил себя ждать, и больной закивал. – Как твое имя?

– Иса.

– Замечательно, как Иисус, – я и не думала о том, чтобы стесняться произнести это имя в явно исламской компании. – Документы есть? – Кто-то из мужчин протянул мне азербайджанский паспорт.

– Покажите, где болит? – После очередного перевода Иса указал на поясницу слева.

– В груди болей не было? Травм, операций, аллергии на лекарства? Хронические заболевания? Постоянный прием препаратов? До нас что-нибудь принимали?

– Ничиво нэ было.

– Отлично. Внимание, самый важный вопрос. – Портер затаил дыхание. – Писаете как обычно?

– Та, – после перевода ответил больной. Я добралась до поясницы и с двух сторон надавила на первые попавшиеся триггерные точки. Товарищ застонал.

– Боль прокалывающая? – Вертикальный кивок. – Чудесно. Сейчас будем укольчик делать. – Я потянулась к ящику, а мужчины расступились, не отводя от меня черных прицелов.

– Господа, будьте так любезны, не смотрите, пожалуйста, под руку. Чувствую себя как на сцене Большого театра, ей Богу. – Процентов тридцать отсеялось. Перчатки давно на мне. Шприц, кеторол, салфетка. Укол можно было и в мышцу сделать, но тогда исцеление было бы не столь чудесным.

– Поработайте кулаком, – я затянула жгут. Обработка, фиксация, прокол. Поршень на себя. Поехали. «Господи, я верю что его боль сейчас утихнет, как минимум потому, что мне необходимо уйти отсюда невредимой. Нет, я не боюсь. Знаю, что Ты со мной. И я даже не буду спешить. Постараюсь чувствовать себя комфортно в любых условиях». Салфетка, шприц вниз, пластырь.

– Как боль? Отпускает?

– Да, спасыбо.

– Ну и славненько. Вот правильно – присаживайтесь, нечего лежать, тем более на асфальте. По возможности загляните к неврологу, может, МРТ назначит. И в идеале прежде чем такие сумки таскать, надо разминаться, – я посмотрела на черноглазую бородатую толпу. – Все, товарищи. Позвольте, пожалуйста, убыть на следующий вызов.

– Нэ позволим, – улыбнулась одна из бород, – пока благодарность нэ возьмоти, – другая потянулась волосатой рукой в карман и достала зеленую банкноту российского происхождения. Кажется, спектакль удался, лишь бы «на бис» не попросили.

– Если честно, я бы и бесплатно оказала всю ту же самую помощь. И все же спасибо за благодарность, – осталось только поклониться зрителям. Я посмотрела на плечистого секьюрити и жестом указала на мой рыжий скарб. Толпа начала расступаться, и мы покинули зал.

Я села в кабину и улыбнулась.

– Не повезем, я правильно понял?

– Абсолютно.

– А я думаю, что ты такая веселая?

– Просто только что дебютировала на сцене Большого. Понимаешь, о чем я?

– О том, что красивая медичка приехала одна на вызов, чем вызвала фурор у азеров?

– Типа того, – мы дружно рассмеялись. Мерс начал движение и выехал на МКАД. Солнце садилось, подчеркивая темнеющую вуаль проводов на красно-белой трубе МНПЗ.

Почкина колика[57]

– Слушайте, он уже почти час мечется, как в жопу ужаленный, и в туалет сходить не может.

– Так, – я понимала, что это еще не все жалобы. Интонационно дала понять, что слушаю очень внимательно, и посмотрела на мужчину, то держащегося за поясницу слева, то с шипящим стоном сгибающегося пополам.

– Поясница болит очень и в пах отдает, во рту сушит. Бегаю без конца, а ничего не выходит.

– Что с ним, доктор? – В эту смену я снова работала одна. Соответственно, смотрела, лечила и принимала решения также в одиночестве. Постучала по пояснице. Слева положительно. Посмотрела живот. Мягкий и безболезненный. При левосторонней почечной колике всегда необходима дифференциальная диагностика с дивертикулитом – опасным состоянием со стертой симптоматикой, когда у больного, страдающего дивертикулезом[58], кишечные шоперы воспаляются, втягивая в процесс брюшину. Как следствие, наступает перитонит. Расслаивающаяся аневризма аорты[59] так же много раз маскировалась под почкину колику. При осмотре больного с подозрением на эту патологию не стоит лениться и терять бдительность.

– А раньше было такое состояние?

– Да, где-то с полгода назад, после дня рождения. Мы тогда хорошо погуляли.

– К урологу тогда не ходили?

– Нет. Я скорую вызывал, мне укол сделали, сказали идти к врачу, анализы сдавать, но я в отпуск уехал, а потом забыл. Ведь не болело же. Фс-с-с… сделайте мне укол, пожалуйста. Я обещаю, что завтра точно пойду в поликлинику.

– Хорошо, конечно, – я улыбнулась. «Забавный малый». – Аллергии на лекарства нет?

– Не-е-ет. – Ему действительно было больно. Мужчина не находил себе места. Один из симптомов движения камня по мочеточнику – беспокойство, тщетные попытки найти положение тела, в котором не болит. В такой ситуации возможный вариант – грелка (пластиковая бутылка с горячей водой) на поясницу. Давление 130/80. Можно приступать к лечению. От «лишних» манипуляций я не чувствовала усталости. Ощущение уверенности в диагнозе – гораздо приятнее, чем сэкономленные несколько минут. Спазмалин заструился по вене, а я не отказала себе в удовольствии поболтать.

– Смотрите, сейчас жарко. Организм так или иначе испытывает небольшое обезвоживание. Скорее всего, это и стало пусковым механизмом для выращенного за полгода камешка. Вы, наверное, знаете, что конкременты бывают разного состава. Это зависит от того, чем вы питаетесь. Знаете, есть хорошая поговорка: «Человек есть то, что он ест». Из того, чем вы питаетесь, вы строите клетки организма. Серьезный повод задуматься, не правда ли? – я улыбнулась, а мужчина, нахмурившись, кивнул. – Чаще всего встречаются ураты, фосфаты и оксалаты. Для того чтобы определить состав камней, нужно сдать анализ мочи. В соответствии с этим врач назначит диету.

– А УЗИ?

– Пожалуйста, это нужно, скорее, для определения размера и количества камней.

– Слушайте, ну неужели от них можно избавиться диетой?

– Конечно. Только диетой. Потому что, даже если вы раздробите тем же самым ультразвуком или хирургически удалите все ваши сокровища, при неправильном питании они снова наполнят шкатулку. Можно будет ювелирку открывать.

– Как вы креативно мыслите, – группа поддержки больного, вероятно, жена, явно заинтересовалась урологией.

– Знаете, я вообще считаю, что у нас в современной медицине огромный пробел с санпросветработой. Я далеко не фанат советской эпохи, но там вся система здравоохранения была направлена на профилактику. Я бы еще несла в широкие массы простейшие знания по первой помощи. Например, если бы можно было рассказать молодым мамочкам, как быстро и безопасно снижать детям температуру, знаете, насколько легче нам было бы в зимний период? Ладно, не будем о грустном. Как дела? Боль отступает? – я посмотрела на больного.

– Да, потише становится. Но еще есть немного.

– Можно уколоть еще трамал в мышцу или грелку приложить.

– А вы как думаете, что лучше?

– Я вообще стараюсь к препаратам прибегать в случае реальной необходимости.

– Согласен. О, сейчас уже вообще отпустило.

– Ну и чудненько. Богу слава. Все запомнили?

– Человек есть то, что он ест.

– Ай, молодец! – я искренне обрадовалась: из всей моей лекции мужчина вынес самое главное. – Кстати, это не только еды касается, согласны?

– Конечно. Человек есть то, что он читает, смотрит, с кем общается.

– Да, здесь можно долго дискутировать, но мне, к сожалению, пора.

– Спасибо вам огромное!

– И вам спасибо за теплый прием. Будьте здоровы, пожалуйста.

Люблю вызовы, где есть обоюдное понимание.

ГБ (без криза)[60]

– Проходите, – молодая женщина не подняла на нас глаз, но указала жестом путь. В левой комнате марьинской квартиры-распашонки на кровати лежала немолодая вызывающая. Не сказать, что ее круглое лицо было красным. Но оно горело, и это я ощущала на расстоянии.

– Добрый вечер. Рассказывайте. – В поводе к вызову значилось: «подъем АД[61]».

– Да вот, – женщина всхлипнула, – с дочерью разругалась.

– И давление поднялось?..

– Да, 190/100. Такого никогда не было. Максимум 180. – Пока женщина освобождала грудную клетку от одежды для регистрации ЭКГ, Вика перемерила артериальное нашим аппаратом. Цифра в цифру она подтвердила показатель, который прежде озвучила больная.

Больная не была полной, но я улавливала сильное напряжение внутри ее тела. Оно транслировалось, словно по Wi-Fi, сотрясая невидимыми волнами воздух. Мой внутренний навигатор[62] изменился за эти годы, проходя разные стадии обновления. Многие процессы в нем автоматизировались, и мне это не нравилось. Например, если раньше в разговоре с человеком я старалась замедляться и считывать каждое его слово, а потом позволить Богу говорить через меня, успешно контролируя личные эмоции, то сейчас общение стало проходить менее вдумчиво и «отсебятина» имела место быть. Теперь я понимаю, что «автоматизм» великолепно смиряет и не дает превозноситься, напоминая, что я совершенно обычный человек. Самовлюбленный и несдержанный. Еще предполагаю, что Создатель хотел заменить осознанность простых духовных процессов более полезными. Одним из прикладных апгрейдов стало умение «читать среду». По прибытии на вызов – незаменимая опция. В пространстве этой комнаты я ощущала напряженное сопротивление.

– На ЭКГ без существенных изменений. – Несколько лет назад я и мечтать не могла, что буду расшифровывать пленки за пару секунд. – Только вот видно, что вы гипертоник со стажем и давление «на ногах» переносите. – В грудных отведениях красовались высоченные зубцы R.

– Она просто нервничает все время и других нервирует, – буркнула дочь.

– Это кто еще кого нервирует! – Сопротивление атмосферы росло.

– Спокойно, девочки… – улыбнулась я медленно и тихо. Клиническая ситуация и ее душевная подоплека не были сложными. Десятки тысяч таких ежедневно возгораются в ячейках общества. И иногда люди призывают экстренные службы поучаствовать. Или посочувствовать. – Сейчас все решим. До нас что-нибудь принимали?

– Не успела. Да у меня и моксонидин кончился. Что-то последнее время часто пью его.

– Ага. А что-то ежедневно принимаете от давления?

– Энап по пять миллиграмм. Но он что-то перестал помогать. Я раньше хорошо себя чувствовала при 120, а теперь 140/85 – мое рабочее.

– Я правильно понимаю, что бо́лей в грудной клетке у вас нет и ранее не было инфарктов и инсультов?

– Не дождутся, – женщина тяжело вздохнула. Мы обменялись взглядами с напарницей, и она достала из ящика конвалютку физиотенза[63] по 0,4 миллиграмма.

– Давайте начнем с вашего любимого моксонидина. Рассасывайте таблеточку.

– Так тут же какое-то другое название, – больная встрепенулась.

– Не волнуйтесь, это один и тот же препарат.

– А… Слушайте, но у меня 190 никогда не было.

– Сейчас посмотрим. Если таблетка не поможет, будем укол делать.

– Горячий? – женщина имела в виду магнезию[64].

– Нет, магний мы сейчас не делаем, к сожалению. Это действительно хороший препарат. Но нам нужно более длительное действие. Чтобы после того как мы уехали, у вас снова не было подъема. Поэтому используем не просто сосудорасширяющие, а более сложные лекарства центрального действия.

– Как интересно. – Напряжение атмосферы падало. Фокус страдалицы сместился с собственного «я», и ей понравилось говорить о фармакологии.

– А теперь самое главное, дорогие. – Дочь стояла, прислонившись к дверному косяку. Я немного развернулась на стуле, чтобы видеть глаза обеих женщин. – Первопричина всех сердечно-сосудистых заболеваний – стресс. Знаете, я человек верующий и поэтому думаю, что над нами не всегда главенствует физиология. Напротив, если всмотреться в каждого из нас поглубже, можно увидеть такую пирамиду. Тело-душа-дух. Дух – это некая высшая, божественная составляющая. То добро и любовь, которое есть абсолютно в каждом человеке…

– Даже в Чикатиле? – Дочь покачала головой.

– Я верю, что да. Просто он далеко закопал их внутри и запачкал грязью. Или в принципе был душевнобольным человеком. Так вот. Между духом и телом то вниз, то вверх все время мечется душа. Это наша личность. Понимаете, о чем я? – Сопротивление еще присутствовало в атмосфере, но уже не было таким тяжелым. – Знаете, что прежде всего характерно для личности? Принимать решения. Только я решаю: сказать мне доброе слово или злое. Да, есть еще эмоции. Во мне они так же очень сильны, и слова часто воробьями вылетают, не дождавшись команды. Но давайте подумаем, кому от этого хорошо? Уж точно не моим близким. Скажите, пожалуйста, Евгения Васильевна, вы любите вашу дочь?

– Ну как же, конечно.

– Вы ведь тоже маму любите, правда?

– Да… – теперь всхлипывала молодая женщина.

– Я уж не знаю, о чем вы поругались, – это не мое дело. Но ведь если вы друг друга любите, то, немного смирившись, каждая внутри себя, вы же можете договориться?

– Попробуем, – тихо произнесла больная. Я выдохнула. Атмосфера разрядилась.

– Умницы, девочки. Таблетку рассосали?

– Да. И знаете, уже гораздо легче. В голове проясняется.

– Замечательно. А знаете, почему? Вы отдали управление своей высшей ступени – духу. Любви, которую вы испытываете к дочери. Вы сделали это своим непростым решением – смирившись. А физиология, то есть тело, просто подтянулась. Вы – большая молодец, Евгения Васильевна. Гипертоническая болезнь – это повышение давления, правда? И получается, что не только артериального, но и личностного, то есть душевного. Есть такой секрет, лайфхак, как сейчас модно говорить. Перевести все это напряжение туда, где более разряженная обстановка. То есть вверх. К духу. А это значит, к Богу. Принять решение в сторону любви. Это зачастую не просто, но очень действенно.

– 160/90, – Вика перемерила давление, и результат порадовал.

– Очень хорошо. Чтоб вы понимали, препараты действуют инертно. Поэтому мы не снижаем давление до рабочих цифр. В течение нескольких часов, если вы не будете снова нервничать, оно должно нормализоваться. Ложитесь спать и не о чем не беспокойтесь. Завтра на свежую голову поговорите. – Я перевела взгляд на дочь. Она кивнула. – И надо бы терапевта посетить. Таблеточки для постоянного приема, возможно, заменить. Договорились?

– Да. Спасибо вам.

Мы спустились в машину, и я оформила карту вызова. «ГБ без криза» – самое простое описание.

Я была рада, что удалось помочь женщинам. Всем сердцем я понимала их. Знала, что и сама в любой момент могу повздорить с мамой и у нее может подскочить давление.

Не трогай

– Твою дивизию… – не скажу, что нас с Вовой можно было сильно удивить, но реагировать спокойно не представлялось возможным. Обшарпанная деревянная дверь квартиры на пятом этаже была приоткрыта. На пороге встречали насекомые разных размеров и мастей и уже въевшийся в стены омерзительный запах. Нотки дешевого табака, всех видов испражнений и перегоревшего суррогатного спирта стремительно пропитывали спецодежду. Не люблю хлипкие одноразовые маски. Они мешают дышать, едва ли защищая дыхательные пути. Я надела респиратор и, с радостью нащупав в кармане запасной, протянула его ответственному по бригаде.

– Спасибо, – закашлявшись, улыбнулся товарищ. Повсюду валялись испитые бутылки и выкуренные до фильтра бычки.

– Приехали, наконец-то, – из единственной комнаты выглянула «измученная нарзаном», но все же сохранившая человеческий образ женщина. – Вот, смотрите. Что с ним делать?

Пробираясь через груды мусора и полчища тараканов, мы проникли в комнату. Ставить ящик и кардиограф было некуда. Садиться – и подавно. На диване у окна, в которое светило тусклое сентябрьское солнце, полусидя на боку располагался голый мужчина. Он часто дышал и смотрел на нас недобрым взглядом.

– Я вот с дачи приехала, а тут такое. – Вопрос о том, сколько времени горе-спутница жизни болящего провела на даче, был излишен. Я подошла ближе и, надевая перчатки, украдкой глянула на рабочий планшет в Вовиных руках. «Затрудненное дыхание. Употребление алкоголя». Получается, в любом случае надо начать с ЭКГ.

– Мой хороший, надо на спину повернуться, снять кардиограмму.

– Не могу. И не хочу. Уходите.

– Давайте я вам помогу, – я попыталась улыбнуться и взяла мужчину за крупные плечи. Не трогай! – прозвучало внутри. Серо-зеленый цвет кожи больного еще больше подчеркивал тотальную отечность.

– Анасарка[65].

– Вижу, блин. Анасарка, не то слово, – Вова жестом указал на область ниже живота. Половой член больного напоминал бутылку минералки, свисая под своим весом с огромной отекшей мошонки.

Я отпустила плечи и потрогала живот. Похожий на круглый глиняный горшок, он не поддавался пальпации. После моего прикосновения на коже остался вдавленный, будто на пластилине, след. Не трогай! «Господи, что ж делать-то с ним, не трогая?» – я негодовала.

– Вов, тут везде вода, – констатировала я, имея в виду ткани. Не нужно было быть крутым диагностом, чтобы распознать у бедолаги тяжелейшую и, вероятно, давнюю хроническую сердечную недостаточность[66].

Я еще немного помялась, пытаясь уложить-таки мужчину на спину. Но при каждом моем движении тестообразный агрессивно бурчал.

– Не трогай! – шипел бедолага, вторя Богу, который будто одергивал меня от тела, не давая ничего сделать.

На мгновение перед внутренним взором предстала картина. Будто старый сайгак, заплетаясь копытами, шкандыбает в укромное место умирать. Он еще жив, но за ним след в след воздухом идет стая стервятников. Они знают, что вот-вот немощный испустит дух и можно будет разодрать его по лакомым кусочкам. Уже наяву я почувствовала запах. Это был запах смерти. Он не был омерзительным. Его пронзительная неизбежность несла очищение и омывала кишащую зверьем комнату. Вова будто побывал со мной в той степи. В его глазах читалось: надо уходить. Бог подтверждал эту великолепную идею внутри меня. Навигатор проложил маршрут вниз к машине и высветил на табло примечание: «Cito»[67].

По традиции я проверяла себя. Мысли об ответственности и желание помочь бились о факт неизбежности. Гриф точит клюв возле кустарника, а стая хищников похоронной процессией медленно и низко парит в тугом воздухе. Инстинкт самосохранения рисовал на внутреннем мониторе следующую картину. Отекший начинает задыхаться и теряет сознание, вскоре прекратив дышать. Самое время для реанимации. Но на полу этой комнаты даже негде поставить оборудование, не то что разместить больного. Сколько он весит – страшно представить. Предполагаю, что сам по себе он не полный, но с учетом отеков потяжелел и увеличился не менее чем в два раза. Даже если мы героически начнем качать квазимоду и, проявляя неимоверную ловкость рук, запустим в короткую шею трубу[68], успех этих мероприятий стремится в минус бесконечность.

Пока дама сердца загорала на грядках, вместе с легкими медленно, но верно у «сайгака» отекал мозг. Власть в его организме захватила вода. И она не уступит нам. Особенно в такой обстановке. А вот заработать пневмонию после вдыхания всей этой дряни легкими, требующими усиленной вентиляции во время нагрузки, становится для нас с коллегой таким же стопроцентным исходом. Надо уходить. Это был Божий глас и мой окончательный вывод. Но мы не могли сделать это по-английски.

– Я правильно понимаю, что вы отказываетесь от осмотра? – на весу Вова заполнил графу отказа и протянул мужчине ручку. – Надо расписаться, и мы уйдем.

– Ничего подписывать не буду. Проваливайте! – видимо, квазимодо хотел кричать, но способен был лишь на грозный шепот.

– На нет и суда нет, – с облегчением вздохнул Вова и направился к двери. Встревоженная дачница приняла позу сахарницы и преградила бригаде отходной путь.

– В смысле? Куда это вы? Че мне с ним делать прикажете? – Навигатор внутри меня уже мигал красным. Похоже, наша безопасность под угрозой.

– Понимаете, мы не можем лечить больного без его согласия, – я смотрела женщине в глаза, медленно приближаясь к двери полубоком-полуспиной. – А тут еще и агрессия с его стороны. Попробуйте поговорить с ним. Может, он передумает, согласиться на осмотр и вы сделаете повторный вызов. Всего доброго! – Вова прикрывал меня сзади, одновременно открывая обшарпанную дверь. Не дождавшись ответа, мы выскочили в подъезд и засеменили по ступенькам.

– Надо скорее отзваниваться и стартовать, похоже, он вот-вот тромбонет, – я имела в виду осложнение в виде тромбоэмболии легочной артерии.

– Или фибрильнет[69]… – Вова почесал затылок, быстро прикуривая сигарету.

– Или закипит[70]… Пожалуй, у больного с ХСН это наиболее вероятно.

Как же свежо было на улице. Ответственный по бригаде быстро провел дистанционный консилиум. По алгоритмам, в случае отказа от осмотра необходимо «второе мнение». Вова кратко, но красочно рассказал всю горькую правду этого вызова, получил заветное «Q»[71] и незамедлительно нажал на планшете кнопку «Завершить вызов».

Через пятнадцать минут на пятый этаж поднялась другая бригада СМП и констатировала биологическую смерть.

Бог всегда действует по любви. Но Он не бывает предсказуем. Его пути невозможно просчитать, как ни крути. Если берешься за это, однозначно облажаешься. Его любовь и забота сохранили безопасность бригады. Он знал, что и Вова, и я, застав клиническую смерть, без сомнения сделали бы все по максимуму, даже понимая неизбежность десятого результата[72]. Бог, любящий нас настолько, что стал человеком, не понаслышке знает, как смерть очищает душу, освобождая от бренного тела – теперь просто набора химических элементов. Вероятно, отекший, погрязший в собственных испражнениях бедолага нуждался в этой чистоте гораздо больше, чем в наших «танцах с бубном»[73].

С удовольствием еще раз вдохнула чистого относительно царства тараканов воздуха. Я не чувствовала угрызений совести. Только благодарность. Слава тебе, Боже! Слава Тебе!

Мерцательная аритмия (пароксизм[74])

В тот день лето окончательно передало смену осени, и последняя стихийно встала на линию. Еще вчера глядевшие с деревьев листья сегодня обрушились на мокрый асфальт под воздушным цунами промозглого ветра. Свежий ковер устилал путь к подъезду.

– Сердце сбилось опять. С семи утра, как загнанный зверь, скачет и все будто промахивается, прихрамывает и проваливается, – пожилая женщина красиво и очень правильно описывала свои жалобы (студентам рекомендую под запись).

– Давно страдаете мерцательной аритмией? – пока я накладывала электроды ЭКГ, мой доктор, словно снайпер, точечно задавала необходимые вопросы.

– Давно, лет двадцать.

– Часто приступы бывают?

– Ну раз в месяц уж точно.

– Что кроверазжижающее принимаете?

– Ксарелто каждый день по расписанию.

– А током вас лечили когда-нибудь?

– Да, в семнадцатом году. С тех пор еще ни один приступ не удалось дома вылечить. В больницу надо, – бабушка покачала головой, а мы с врачом переглянулись.

– Смотрите, по нашим правилам мы все равно должны сначала провести лечение. Если оно будет неэффективно, тогда поедем.

– А мне говорили, что после вот этого лечения током, как в фильмах показывают, лекарствами ритм уже не восстановить, – чувствовалось, что бабулька подкована на все сто и знает о своей аритмии больше, чем профессор-кардиолог. Отчасти это было так, потому что нет лучшего изучения болезни, чем личный опыт. Из кардиографа выехала термобумага с нерегулярными частыми комплексами. Зубец Р[75] перед каждым комплексом вел себя по-разному. То появлялся, то менял форму, а чаще всего просто исчезал из виду в дрожащей изолинии. Мерцательная аритмия – это состояние, при котором в миокарде предсердий хаотично сокращаются отдельные мышечные волокна, при этом сокращение предсердий как единого целого отсутствует, а за каждым сокращением предсердий не следует сокращение желудочков. Как следствие, мотор выдает рваный, несимметричный ритм. Чем это опасно? Тем, что в сосудистом русле при такой канонаде создается турбулентный поток (а должен быть ламинарный). Это нефизиологичное движение крови способствует образованию тромбов. Последние налипают на атеросклеротические бляшки и даже закупоривают сосуды, порождая инфаркты, инсульты, ТЭЛА[76], мезентериальный и прочие не жизнеутверждающие тромбозы.

– Давление 140/80. Чем вас обычно скорая лечит, кордароном?

– Да чем только не лечит. Только все без толку. И вен вы у меня не найдете. Надо в интенсивную терапию ехать, – больная стояла на своем. Было неприятно, но я старалась не раздражаться. Не мне ее судить. Можно подумать, будто я не любитель, чтобы все было по-моему.

– Мы поняли, что вы хотите в стационар, – доктор виртуозно сохраняла самообладание, – но давайте сделаем хотя бы одну попытку купировать приступ, ладно?

– Если вы доверитесь нам, то и вены убегать не будут. Кстати, там на улице ураган начинается. Не самое лучшее время выходить из дома, а уж тем более ехать на машине. Давайте попробуем, хорошо? – я была согласна с тактикой и от души поддерживала коллегу.

– Ну давайте. Вы мертвого уговорите, – бабуля недовольно усмехнулась. Я набрала две ампулы кордарона и приступила к поиску вен. Первые две попытки не увенчались успехом.

– Я же говорю, не найдете.

– Конечно, не найду, если вы будете так настроены. Процесс лечения никогда односторонним не бывает. Нужно ваше желание и доверие.

– Ну ищите, ищите ветра в поле.

Мы с доктором снова переглянулись и вздохнули. Когда вены убегают или разрушаются от введения препаратов, жгут стоит отложить в сторону. В таком случае синий сосуд можно фиксировать левой рукой или попросить о помощи напарника. «Господи, если Ты действительно хочешь купировать этот приступ, дай мне ее вену. Ну а если нет, дай нам всем смирение и укажи путь». Тонкая бабочка нашла похожую на себя по калибру, наиболее крепкую вену. Кордарон пошел. Я закрыла глаза и постаралась мысленно выйти из пахнущей нафталином комнаты. «Спасибо Тебе, Господи. Знаешь, у меня нет совершенно никакой личной заинтересованности и чувств к этому человеку. Это и не важно. Потому что меня здесь нет. Есть Ты и она. Пожалуйста, если Ты хочешь, восстанови ритм ее сердца. Мы примем любое Твое решение». Я по-прежнему держала глаза закрытыми, но уже не говорила к Богу. Меня все еще не было в темной комнате.

– Ну как? Ничего не изменилось?

– Как будто бы немного, – старушка впервые за тягучее, как глюкоза, которой разбавлялся антиаритмик, время просветлела. Я перевела взгляд на монитор Альтона. Частота сердечных сокращений снизилась. Перед каждым комплексом QRS красовались полукруглые аккуратные Р-шки[77].

– Что ж, и ритм у вас после укола синусовый.

– Это прямо чудо какое-то, девочки, спасибо. Мне лучше. Я и в больницу-то не хотела. Просто не верила, что укол поможет. Знаете, как неприятно с таким дребезжащим сердцем жить?

– Ну да, это как машина с троящим двигателем, в котором один цилиндр барахлит, – я вспомнила свою первую лошадку – старую «Ниву».

Мило распрощавшись, мы вышли. Осень больше не серчала, осваиваясь в своей временной резиденции. Свершилось ли чудо или набор благоприятных физико-химических реакций, сложно сказать. Но определенно можно отметить, что если пригласить Бога в любую жизненную ситуацию, выключить личную заинтересованность и позволить Ему действовать, смиренно ожидая любого результата, что-то из этого да получается.

Кардиоверсия

Работать с Димой мне не особо нравилось. Фельдшер 74-ой подстанции, куда вашу не очень покорную слугу сослали в однодневную командировку, был педантичен там, где я и не думала душнить. В вопросах же, которые считала важными, случайный напарник, напротив, казался сущим раздолбаем.

Мы ехали из 15-ой больницы. Работать оставалось два часа. Ранний октябрь в тот вечер источал непривычно весенние ароматы с легким арбузным оттенком. Я сидела в салоне со спокойной улыбкой и размышляла о наилучшем расположении повседневных дел. Существует мнение, что позитивное планирование наряду с благодарением за мелочи и физическими упражнениями – один из трех механизмов выработки счастья.

Газель сбавила ход и свернула во двор. Знакомые дома. Похоже на Новокосино. Пока витала в облаках, дали вызов.

– Нарушение ритма, низкое давление, было раньше, – Дима сообщил повод. Я пожала плечами и повесила на одно из них кардиограф. Уже на пороге почувствовала, что здесь придется стрелять[78].

– Ей очень плохо, – двери были открыты настежь, встречала встревоженная дочь больной, – у нее бывает иногда аритмия, но чтобы так…

– Когда ритм сорвался? – Дима тронул за плечо стонущую бабушку.

– Минут сорок назад, милок. У меня инфаркт был два года назад, я ксарелто пью. И аритмия у меня мерцательная. Но сейчас сердце так колотится, ух… не могу говорить, – больная тяжело дышала и бледнела на глазах, сказывалась декомпенсация гемодинамики. Скорее ЭКГ. Частокол из острых высоченных комплексов QRS. Перед каждым из них проглядывалась микроскопическая бусинка – P-шка. Значит, не мерцает. Признаков перегрузки правых отделов сердца не наблюдалось. Значит, не ТЭЛА. Получается, наджелудочковая, видимо, предсердная тахикардия.

– Какое для вас давление рабочее?

– 130/80, не меньше.

– Сейчас 80/50, – я отправила пленку на кардиопульт, но уже не сомневалась, – стрелять надо, Дим.

– Ты уверена? – коллега, который был явно опытнее меня, старался не выдавать волнение.

– Конечно. Сходишь за дефом? Пока вену поставлю. Кислород возьми, – я была спокойна. Легко быть смелой, когда ты не первый номер.

– Сейчас, солнце мое, полечим, не волнуйтесь.

– Спасибо, вы такие хорошие, – улыбка синеющих губ не портила милую бабушку. От души хотелось помочь ей и сохранить жизнь. Напарник не заставил себя ждать. Я сняла пластиковые прищепки кардиографа и приклеила на грудную клетку три одноразовые липучки. Монитор нового китайского дефибриллятора Mindray Beneheart дублировал ранее полученную картинку. Приступ продолжался. Дима сообщил, что ему звонил кардиопульт и рекомендовал стрелять.

– Я еще реаниматологам набрал. Они сказали, что если мы умеем, то спецов не пришлют. Я ответил, что справимся, – коллега уже набрал сибазон (он же реланиум). Первый в комбинации из двух препаратов – для выключения сознания. Кардиоверсия, как вы догадываетесь, болезненная процедура.

– Ой, дорогие, плохо совсем.

– Все-все-все, сейчас хорошо будет, – я медленно вводила первый препарат и вслед за больной уносилась в молитве. Дима надел на бабушку маску и открыл кислород. В общем-то, все банально. Женщина засыпала. Молитва продолжалась, только теперь под кетамин – второй и более важный препарат премедикации. Ритм с частотой 170 ударов в минуту по-прежнему выматывал видавшее виды сердце. Уснула окончательно. Итак. Я подвинула Beneheart ближе. Ручная дефибрилляция. Режим синхронизации. Уровень заряда.

– Начнем с пятидесяти?[79]

– Ну да, по алгоритмам.

Я выставила желаемое значение и нажала на кнопку «Заряд». Портативная трансформаторная будка загудела, наливаясь электричеством. Гель – на утюги[80]. Знаю, что так не положено. Но я не собиралась тереть их между собой, чтобы размазать улучшающую проводимость липкую суспензию, как показывают в американских фильмах. Тем самым риск внепланового разряда оставался минимальным. Вроде, все. Нет! Кислород надо отключить. Ух! «Господи, спасибо, что напомнил».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

С 2000-х годов московская служба скорой помощи оснащена портативными навигаторами-планшетами. В виде СМС-сообщения диспетчер посылает бригаде всю необходимую информацию о поступившем вызове. На профессиональном жаргоне навигаторы называют «тамагочи», «балалайка», «говорилка».

Вернуться

2

В большинстве регионов России бригады СМП (скорой медицинской помощи) делятся на специализированные и линейные. Спецы – белая кость и голубая кровь скорой. Педиатры, реаниматологи, психиатры, урологи и даже неонатологи. Линейные медики – этакие универсальные солдаты, которые ездят на все вызовы, не исключая роды (акушерские бригады в Москве упразднены в 2010-х годах). Линейные экипажи бывают врачебные (врач плюс фельдшер или медсестра) и фельдшерские (фельдшер плюс фельдшер или медсестра). На врачебных бригадах, ясное дело, главный – врач. На фельдшерских – один назначается ответственным (первый номер), другой помощником (второй номер). Ответственный по бригаде не только принимает решения и поручается за это головой, но и делает самое нудное – пишет карту вызова, никогда не забывая о том, что его целевой аудиторией может стать прокурор.

Вернуться

3

Noli nocere (лат.) – Не навреди. Один из главных принципов медицины.

Вернуться

4

Подробнее об этом можно прочитать в моей книге «Внутренний навигатор».

Вернуться

5

Международный алгоритм реанимационных мероприятий проводится по принципу АВС, где А – airways – обеспечение проходимости дыхательных путей.

Вернуться

6

Попеременное увеличение и уменьшение в объеме грудной клетки, наличие которого подтверждает, что человек дышит. В – breathing – наличие дыхания.

Вернуться

7

Если интересно, поясню. Нам нужно выполнить принцип С – circulation – поддержка кровообращения. Руководствуясь международными стандартами, мы обычно не тратим время на определение пульса на сонной артерии. В этот момент можно ошибиться, ощущая собственную пульсовую волну. Поэтому если вы, не имея аппаратуры, заподозрили, что человек не дышит (в течение десяти секунд ни одного дыхательного движения), приступайте к непрямому массажу сердца. Мы же накладываем электроды кардиографа (а лучше сразу дефибриллятора), чтобы проанализировать сердечный ритм.

Вернуться

8

Для проведения реанимационных мероприятий необходимо, чтобы больной лежал на жесткой поверхности. Также для осуществления эффективных компрессий грудной клетки необходимо как бы нависать над ним своим корпусом на прямых руках. Проще всего это сделать на полу, если вы в квартире, или на земле – если на улице.

Вернуться

9

Вызов от сотрудника СМП с целью оказания помощи в тех или иных мероприятиях, чаще всего реанимационных. При отсутствии свободных спецов диспетчер посылает линейную врачебную бригаду.

Вернуться

10

CPR – cardiopulmonary resuscitation – сердечно-легочная реанимация. А именно: НМС (непрямой массаж сердца) и ИВЛ (искусственная вентиляция легких).

Вернуться

11

Простая манипуляция, обеспечивающая проходимость ВДП (верхних дыхательных путей).

Вернуться

12

Интубация трахеи – сложная манипуляция, обеспечивающая проходимость ВДП. Проводится методом прямой ларингоскопии. По сути, задача врача, но за неимением оного доверяется слабоумно-отважному фельдшеру.

Вернуться

13

Проф. жарг., мешок Амбу – механическое ручное устройство для проведения ИВЛ.

Вернуться

14

Проф. жарг., к ларенгиальной трубке.

Вернуться

15

Проф. жарг., кислород.

Вернуться

16

Название шприцевого насоса. Сделано в России.

Вернуться

17

Проф. жарг., установить биологическую смерть.

Вернуться

18

В графике сотрудника СМП бывают суточные, полусуточные и ночные смены. Сутки – это, как правило, 9/9, то есть с 9 утра до 9 утра следующего дня, 8/8 или 10/10 (у диспетчеров). Полусутки могут быть 8/20, 9/21, но чаще всего 10/22. Таким образом, удобнее подстраховывать пересменку. Если все бригады будут меняться в одно время, некому будет ехать в этот момент на вызов.

Вернуться

19

Когда после окончания одного вызова получаешь следующий и не успеваешь вернуться на подстанцию.

Вернуться

20

Регламентированное трудовым договором время приема пищи длительностью 30 минут.

Вернуться

21

Средства индивидуальной защиты – костюм, очки, респиратор, бахилы, перчатки.

Вернуться

22

В переводе с греческого «воспоминание». Совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании путем опроса: «вспомнить все».

Вернуться

23

Частота дыхательных движений. У взрослого человека норма: 12–20 в минуту.

Вернуться

24

Физический метод медицинской диагностики, заключающийся в выслушивании звуков, образующихся в процессе функционирования внутренних органов.

Вернуться

25

Нарушение, наступившее вследствие исчерпания возможностей или нарушения приспособительных механизмов.

Вернуться

26

Физиологический раствор натрия хлорида 0,9 %. По сути, немного подсоленная вода.

Вернуться

27

Есть огромное множество прекрасных лайфхаков, как подвесить флакон в отсутствии штатива. Самый простой из них – в руки того, кто рядом.

Вернуться

28

Легкие бескаркасные носилки, сделанные из плащевой ткани. Позволяют доставить лежачего из любой дыры и в любом положении. При травмах лучше не использовать – щит гораздо актуальнее.

Вернуться

29

Когда вызов приходит с задержкой, это означает, что на момент его приема диспетчером нет свободных бригад.

Вернуться

30

Проф. жарг., дали вызов как самой ближайшей к месту происшествия бригаде. Возможно, вне очереди.

Вернуться

31

Одно из жаргонных названий оранжевого ящика (укладки СМП).

Вернуться

32

Втяжение кожи в области паха, внешне напоминающее воронку. Место постоянного введения ПАВ.

Вернуться

33

Антидот опиатов. Применяется при передозировке. В настоящее время токсикологи все меньше рекомендуют использовать препарат в связи с риском осложнений. Если не удается разбудить наркошу – на аппарат и в стационар.

Вернуться

34

Согласно кодификатору, констатация биологической смерти.

Вернуться

35

Проф. жарг., сопротивляться трубке в дыхательных путях. Обычно это делают недостаточно седированные больные.

Вернуться

36

Проф. жарг., проводить искусственную или вспомогательную вентиляцию легких (ИВЛ/ВВЛ).

Вернуться

37

Незаконное приобретение, хранение, перевозка и другое.

Вернуться

38

На жаргоне наркоманов – соупотребитель.

Вернуться

39

Здесь стоит упомянуть, что за несколько месяцев до описанных событий я завершила мини-военную карьеру в МЧС длительностью в пятнадцать лет. Первые пять из которых удавалось подрабатывать на 6-ой подстанции московской скорой в качестве внешнего совместителя на 0,5–0,75 ставки. О прекрасных событиях тех лет подробно повествует книга «Внутренний навигатор».

Вернуться

40

Амбулаторный КТ-центр.

Вернуться

41

Передняя панель автомобиля.

Вернуться

42

Так скоропомощники называют свой район, который надо «пахать».

Вернуться

43

Инфаркт или ОКС (острый коронарный синдром) с подъемом означает не просто ишемию, а соответствущее локализации повреждение миокарда. При очень быстрых действиях – обратимое. При бездействии – фатальное.

Вернуться

44

Прединфарктное состояние.

Вернуться

45

Специальная военная операция, начатая войсками РФ на Украине 24 февраля 2022 года.

Вернуться

46

Изменение голоса, при котором теряется его сила, звонкость, мелодичность, появляется охриплость или осиплость, гнусавость.

Вернуться

47

ЛОР-врачи, занимающиеся лечением и коррекцией голоса.

Вернуться

48

Примерно после недели запоя выпадает фаза глубокого сна.

Вернуться

49

Введенных под язык

Вернуться

50

Он же фуросемид – мощный скоропомощной диуретик, то есть мочегонное средство.

Вернуться

51

Хроническая сердечная недостаточность.

Вернуться

52

Речь идет о медбратьях. Дело в том, что согласно номенклатуре должностей, представитель сильного пола также называется «медицинская сестра».

Вернуться

53

Транексам – кровоостанавливающий препарат.

Вернуться

54

Физиологический раствор натрия хлорида 0,9 %.

Вернуться

55

Он же симптом «поколачивания». Если при поколачивании по пояснице в проекции почек справа или слева возникает боль – симптом положительный. Весомый намек на пиелонефрит, почечную колику или травму (при соответствующем анамнезе).

Вернуться

56

По сути, старый-добрый баралгин. Спазмолитик с обезболивающим компонентом.

Вернуться

57

Проф. жарг., почечная колика.

Вернуться

58

Наличие в стенке толстой кишки двух и более патологических мешочкообразных выпячиваний без признаков воспаления.

Вернуться

59

Еще более опасное состояние, внезапное образование дефекта внутренней стенки аорты с последующим продольным расслоением одного из главных сосудов.

Вернуться

60

Гипертоническая болезнь – хроническое заболевание, характеризующееся подъемом АД. Когда есть эффект от таблетированной терапии, мы не ставим гипертонический криз. Если давление стоит после моксонидина или капотена, помечаем криз как осложнение и лечим внутривенно.

Вернуться

61

Артериальное давление.

Вернуться

62

Кто читал первую книгу, поймет, о чем речь. Внутренний навигатор – это сердце, постоянно ищущее Божьего водительства. У каждого внутри есть такая функция. Некое шестое чувство – совесть, помноженная на интуицию. У осознанно верующих оно же и является молитвой – непрестанным диалогом с Богом.

Вернуться

63

Одно из названий моксонидина.

Вернуться

64

Магния сульфат – старый-добрый сосудорасширяющий препарат. При внутривенном введении вызывает неприятное чувство жара. Но, по сути, безопасен и эффективен, поэтому широко используется в акушерстве. Что интересно, при введении per os (через рот внутрь) является слабительным.

Вернуться

65

Тотальный отек подкожной клетчатки по всей площади тела.

Вернуться

66

Когда сердце по той или иной причине не справляется должным образом с прокачкой крови, оно «халтурит» и оставляет все больше жидкости в тканях и органах. Первые отеки появляются на ногах. Если не лечить ХСН, постепенно и все менее обратимо отекает весь организм, каждая клеточка.

Вернуться

67

В переводе с латинского «срочно». Часто используемое в медицине выражение.

Вернуться

68

Речь идет о трудной интубации. С учетом отечности этого больного в его ротовой полости мы увидели четвертую степень по Маллампати – интубация вне стационара практически невозможна.

Вернуться

69

Проф. жарг., войдет в состояние клинической смерти через фибрилляцию желудочков.

Вернуться

70

Проф. жарг., уйдет в отек легких.

Вернуться

71

В кодировке манипуляций означает «консилиум».

Вернуться

72

В кодировке результатов 10 означает «констатация смерти».

Вернуться

73

Проф. жарг., реанимационные мероприятия.

Вернуться

74

Приступ.

Вернуться

75

Зубец Р (в англ. транскрипции) на электрокардиограмме отвечает за работу предсердий.

Вернуться

76

Тромбоэмболия легочной артерии – остановка кровотока в ветви легочной артерии, вызванная закупоркой тромбом, «стрельнувшим» с переферии кровообращения, чаще всего из вен нижних конечностей.

Вернуться

77

Проф. жарг., зубец Р на электрокардиограмме.

Вернуться

78

Проф. жарг., проводить кардиоверсию, то есть лечение током.

Вернуться

79

Речь идет о мощности импульса (в джоулях), который проходит через сердечную мышцу при дефибрилляции.

Вернуться

80

Проф. жарг., плоские электроды дефибриллятора.

Вернуться