Алексей Овчинников
Династии Сперанских, Филатовых, Живаго, Овчинниковых и XX век. Записки счастливого человека

© Овчинников А.А., 2025

© ООО «Издательская группа Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

Предисловие

От редакции

Слово «династия» означает не только имена, которые становятся отчествами и передаются по наследству, не только общую фамилию, дома и столовое серебро, но в первую очередь – традицию, опыт, знания, семейную мифологию. Каждый последующий в ряду поколений подхватывает и умножает переданное ему. А теперь представьте себе, что в одном человеке сошлись четыре династии! Да какие!

Алексей Андрианович Овчинников – потомок четырех семей: Овчинниковы – ювелиры, Филатовы и Сперанские – врачи, Живаго – ученые и коммерсанты. А в кругу этих семейств и другие родственники – Петр Капица и Иван Сеченов; друзья и хорошие знакомые – доктор Николай Побединский, нейрохирург Александр Коновалов, пианист Святослав Рихтер, архитектор Юрий Шевердяев, музыканты Неугаузы, а также Маршак и Кукрыниксы, Ираклий Андроников. История прекрасных людей и перипетии судьбы автора книги на фоне интереснейшей жизни второй половины XX века, увлекательных путешествий, горных лыж, байдарок, автомобилей.

От автора

Иван Бунин считал дневники одним из самых интересных видов литературы. «Думаю, что в недалеком будущем эта форма вытеснит все прочие», – написал он в своем дневнике 23 февраля 1916 года. К сожалению, я дневников не вел. В юности не раз принимался писать, но больше чем на несколько дней терпения у меня не хватало, да и писать-то, по правде сказать, было не о чем: все, что происходило со мной, тогда казалось мне мелким и обыденным. В то же время как всякий человек, занимавшийся научными исследованиями и медицинской практикой, я исписал за свою жизнь тонны бумаги. Писал я легко, но эта писанина отнимала массу времени. Наконец, мне все так надоело, что я уже не мог без отвращения смотреть на пишущую машинку, а потом и компьютер.

Именно тогда я увлекся чтением мемуарной литературы. Читая дневники Ивана Бунина, Петра Краснова, Александра Солженицына и многих других, начинаешь понимать, как мало мы знали о трагических годах первой половины XX века. На этом драматическом фоне моя собственная жизнь представляется мне каким-то чудом. Мне повезло появиться на свет именно в то время, когда я родился, и не попасть ни на Гражданскую войну, как моему деду, ни на Отечественную, как отцу. Я считаю себя счастливым человеком. И об этом мне захотелось написать. А самое главное – воспоминания позволили мне ближе познакомиться с жизнью моих предков, которые были замечательными людьми. Вспоминая прошлое, я как бы снова переживал свое детство и юность, молодость и зрелость. Конечно, многое выпало из памяти, кое-какие эпизоды интимного характера я не рискнул описать, на что-то с высоты своего возраста я смотрю иначе, но я старался быть предельно честным перед самим собой и не приукрашивать те или иные жизненные ситуации. Во многом мне помогла вспомнить имена, даты и детали нашей совместной жизни моя жена Лариса. Ей я обязан и своим благополучием, и созданием этой книги.

Алексей Овчинников.

Часть первая
Мои предки

Глава 1
Овчинниковы

Мой отец происходил из семьи известных российских ювелиров – Овчинниковых. Мой прапрадед Павел Овчинников, основатель семейной ювелирной фирмы, родился в 1830 году в подмосковном имении князя Петра Михайловича Волконского, крепостными крестьянами которого были его предки. Еще мальчиком он обратил на себя внимание князя способностью к рисованию и был отправлен для обучения в Москву. Там Павел вместе со своим братом Алексеем поступил в мастерскую золотых и серебряных изделий и стал совершенствоваться по «серебряному и боголепному делу». В течение шести лет он проработал в мастерской в качестве подмастерья, а несколькими годами позже, в 1853 году, открыл собственную небольшую ювелирную фабрику-мастерскую в Яузской части Москвы и вскоре освободился от крепостной зависимости. Постепенно фабрика увеличивалась, и в 1853 году ее оборот достиг 250 тысяч рублей, что позволило Павлу Акимовичу стать купцом 3-й гильдии. К тому времени под его руководством работало уже около 175 мастеров-ювелиров и от 70 до 90 учеников. В 1865 году, по сведениям «Указателя Московской выставки мануфактурных произведений»[1], оборот его фабрики доходил уже до 300 000 рублей.

Фирма Павла Овчинникова заняла в те годы ведущее место в России по производству серебряных и особенно покрытых эмалью изделий и получила широкую известность после промышленной выставки в Москве в 1865 году, где владелец фирмы был награжден золотой медалью и получил звание поставщика двора Наследника Цесаревича Александра Александровича. Кроме того, по настоянию «движимого благородным чувством признательности» хозяина фабрики медалями были награждены некоторые сотрудники фирмы, способствующие ее успеху. Этот поступок молодого хозяина фабрики принес ему дополнительную известность и уважение коллег. Даже спустя 31 год в «Указателе выставки в Нижнем Новгороде»[2] 1896 года был упомянут этот факт из биографии Павла Акимовича как о «не совсем обычном в классе наших фабрикантов». Столь же «необычными» оставались и взаимоотношения Павла Акимовича Овчинникова со своими рабочими и в последующие годы. Эти отношения он старался строить на взаимовыгодных условиях.

Из многочисленных хвалебных отзывов в газетах и из написанной самим Овчинниковым книги[3] мы знакомимся со следующими правилами, установленными на его фабрике: мастер, проработавший «честно и непорочно» 10 лет, записывался на мраморную доску, открыто вывешенную на фабрике, после чего следовала прибавка к зарплате 10 % от оклада. Проработавший безупречно 15 лет, получал прибавку 15 %, а после 20 лет беспорочной работы оклад увеличивался на 20 %, и так далее. Это вознаграждение выдавалось пожизненно, даже если мастер увольнялся с фабрики, но при условии, что при этом он не переходил к другому хозяину. На своем предприятии Павел Акимович стремился создать максимально комфортные условия для их работы. Овчинников с гордостью отмечает в своей книге, что устройство фабричных помещений «вполне соответствует потребностям рабочих… чистотой, достаточностью количества света и воздуха, освежаемого постоянно посредством вентиляции». Подобные условия в золотосеребряной промышленности в XIX веке были исключением. Недаром одним из главных требований во время забастовок на ювелирных предприятиях в 1912 году было создание соответствующих условий труда, о чем Овчинников писал уже за 30 лет до этого.

Не менее важными, чем комфортные физические условия, были условия моральные, та поистине уникальная для своего времени атмосфера, которая царила на фабрике Овчинникова. М.О. Юдин, изучавший историю фирмы Овчинникова[4], приводит эпизод, о котором вспомнил духовник Павла Акимовича, настоятель церкви Воскресения в Гончарах В.Т. Терновский: в годы Русско-турецкой войны, когда золотосеребряная промышленность России переживала трудные времена, на предприятиях «по недостатку дела» пошли массовые увольнения, при этом из мастеров, работавших с Овчинниковым, не пострадал никто. Собрав всех сотрудников фабрики, хозяин объявил: «Будьте спокойны, дети: с вами я наживал мое состояние, с вами же буду и проживать его». «Об этих словах, – подчеркивал священник, – никогда не забудут слышавшие их! Эти великодушные слова записаны на небесах и исходатайствуют почившему от Господа венец оправдания».

Но не только на небесах воздалось Павлу Акимовичу за его поступок. Это время, несмотря на неблагоприятные условия, стало периодом расцвета фирмы Павла Овчинникова. Его фабрика изготовляла разнообразные по технике и декору произведения – они отличались изысканной обработкой серебра, а также были декорированы разноцветными эмалями. Овчинников одним из первых начал выпускать изделия в подражание древнерусскому стилю, к которому во второй половине XIX века обращаются многие русские художники. Именно Павлу Акимовичу принадлежит заслуга возрождения в России так называемой оконной эмали, ставшей необычайно модной не только в высшем свете, но и среди зажиточных слоев населения. Награды за участие в российских и международных выставках, знаки внимания со стороны российской императорской фамилии и дворов европейских монархов сочетались с многотысячными заказами. Все это позволило фирме не только выжить в тяжелые военные годы, но и стать одним из самых коммерчески успешных предприятий в своей отрасли. Несмотря на более высокие, чем у конкурентов, цены, продукция Овчинникова пользовалась неизменным спросом.

Кроме роста производства, Павел Акимович уделял большое внимание высокому художественному уровню продукции. С этой целью он привлекал для изготовления моделей высокопрофессиональных художников[5].

Пройдя тернистый путь от ученика и подмастерья до хозяина предприятия, Павел Акимович понимал, что для изготовления художественного изделия недостаточно только оригинального профессионально сделанного рисунка. Необходимо также умение мастера воплотить этот рисунок в материале. Поэтому особое внимание фабрикант уделял художественной подготовке и обучению своих мастеров и учеников, справедливо полагая, что именно это поставит его предприятие на прочную и хорошую основу. В связи с этим, стараясь сочетать пользу для своего дела с христианской благотворительностью, столь свойственной лучшим представителям русского купечества, в ноябре 1867 года в Набилковском доме призрения сирот, находившемся под покровительством Московского попечительного комитета Императорского Человеколюбивого общества, Овчинниковым были организованы «классы технического рисования, скульптуры и чеканного искусства в применении к металлическому делопроизводству». Важность этого события не только для фабриканта и Набилковского дома, но и для Москвы в целом наглядно демонстрирует состав приглашенных лиц. Газета «Московские ведомости»[6] сообщает, что при открытии «Овчинниковских классов» присутствовали: московский генерал-губернатор князь В.А. Долгоруков, комендант П.П. Корнилов, городской голова А.А. Щербатов, обер-полицмейстер Н.У. Арапов, председатель Мануфактурного совета Ф.Ф. Рязанов, старшина купеческого сословия В.М. Бостанджогло и другие. За устройство этих классов Павел Акимович был награжден золотой медалью «За усердие» для ношения на шее на ленте ордена Св. Владимира. При этом особо подчеркивалось, что фабрикант не только дал деньги на открытие учебного заведения и на его содержание, но также принимал непосредственное участие в его деятельности.

Несколькими годами позже Овчинников одним из первых среди владельцев фабрик золотых и серебряных изделий открыл при своей фабрике художественную школу, где способная молодежь обучалась рисованию, лепке, скульптуре и даже грамоте и счету. Столь крупной школой (130 учеников при 300 мастерах) не мог похвастаться ни один из конкурентов Павла Акимовича. В отличие от других подобных школ ему и здесь удалось создать уникальные для своего времени условия обучения. Для школы специально построили двухэтажное здание, на верхнем этаже которого была расположена спальня (ученики находились на полном пансионе), а на нижнем – кухня, столовая, скульптурная, классы, больница и комната для прислуги. Во время обучения ученики были освобождены от каких-либо «домашних работ», следя лишь за чистотой и опрятностью своей одежды. Не могли пользоваться их услугами и подмастерья. Все черные работы были поручены особым вольнонаемным рабочим. Это выгодно отличало заведение Овчинникова от ряда ему подобных… При этом он не забывал и о своей выгоде, заключающейся в том, что, как он пишет в своей книге, «ученик всегда может выработать больше той платы, которую бы получал чернорабочий, а поэтому оказывается, что ученик, не исполняя домашней работы и работая по ремеслу, принесет больше пользы хозяину». Вместе с тем «человеческое отношение к ученику», по мнению Овчинникова, «должно было привести мальчика к сознанию, что на него смотрят не как на ломовую силу и что хозяин обставляет его всеми возможными заботами, которые так или иначе послужат ему краеугольным камнем на жизненном поприще». Вполне понятно, что подобные меры не могли не найти отклика со стороны мастеров, работавших на его предприятии.

Добросовестное отношение к труду, сказавшееся на качестве изделий фирмы, практически полное отсутствие забастовок даже в самые тяжелые времена наглядно свидетельствуют о том уважении, которым пользовался фабрикант среди своих рабочих.

В 1865 году после выставки ювелирных изделий в Петербурге, в залах общества поощрения художеств, газета «Голос»[7] отмечала: «Такого вкуса и такой тонкости, такой тщательной отделки нам не удавалось видеть ни на одном из русских произведений из серебра; да они сделают честь и любой иностранной фирме».

Авторитет фирмы уверенно рос. В 1868 году на Кузнецком мосту в Москве, по соседству с магазином Фаберже, был открыт первый магазин, в котором любой желающий мог купить изделие фирмы Овчинникова – от дорогих серебряных и эмалевых столовых наборов и украшений до сравнительно дешевых солонок или чайных ложечек. В 1874 году в газете «Голос»[8] была помещена статья о выставке произведений Овчинникова в залах Академии художеств. В статье отмечались самобытность и своеобразие его искусства, а также говорилось о его успехах на отечественных и зарубежных выставках – например, на Венской всемирной изделия фирмы стали предметом всеобщего внимания и Овчинников приобрел европейскую известность. В 1876 году газета «Новое время»[9] в связи с выставкой произведений фабрики, отправленных на Филадельфийскую выставку, вновь напечатала восторженные отзывы о работах: «После московских Сазикова, Рубкина и Орлова, зарекомендовавших Москву своими серебряными изделиями, г. Овчинников явился впервые, как заметный производитель, опередивший давно уже своих предшественников… имя его стало известным…(в 1865 году)… и с тех пор он чаще и чаще встречается в печати. На Парижской всемирной выставке (1867) первенство среди русских мастеров осталось за Овчинниковым, на Петербургской мануфактурной выставке (1870) тоже, также на Московской политехнической (1872), а также на Венской всемирной (1873) и таким путем уже 9 лет нет равных Овчинникову».

В 1873 году было открыто отделение фабрики в Петербурге, а спустя год на Большой Морской улице (ныне ул. Герцена) в доме № 35 Овчинниковым был открыт второй магазин… «Любопытно отметить, – пишет одна из исследователей деятельности фирмы П.А. Овчинникова К.А. Орлова[10], – что в Петербурге магазины по продаже серебряных изделий находились очень близко друг от друга, что усиливало конкуренцию и заставляло владельцев все время создавать новые формы и оригинальный декор. Так, на Большой Морской, как свидетельствует памятная книжка Петербурга 1880 года, кроме магазина П.А. Овчинникова, в доме 29 находился магазин Сазикова, а недалеко от них на Невском проспекте, около Казанского собора, находились магазины Хлебникова и Грачевых».

Изделия фабрики Овчинникова пользовались постоянным спросом в России. Путешественники, посещая Петербург и Москву, считали своим долгом приобрести какое-либо изделие фирмы; экспонаты, представленные на зарубежных выставках, также обычно раскупались после закрытия выставки. Магазины Овчинникова в Москве и в Петербурге стали местом едва ли не обязательного посещения большинства официальных делегаций, прибывающих в столицы. Связано это было не только с известностью фабриканта в зарубежных странах, но и с ассортиментом его изделий». Именно фирма Павла Овчинникова наиболее полно и последовательно разрабатывала свои произведения в традиционном русском стиле. О международной известности Павла Акимовича свидетельствуют его зарубежные награды. В 1873 году он был награжден австрийским орденом Железной короны, в 1878 году – французским орденом Почетного легиона, в 1881 году – черногорским крестом Св. Даниила, в 1883 году – бельгийским серебряным крестом, в 1872 году он заслужил звание поставщика двора Его императорского Величества, тоже в 1873-м – короля Италии, а в 1888 году – Датского королевского двора.

Овчинников стремился активно участвовать в общественной жизни и в городском самоуправлении. Свою деятельность в этом он начал с должности городового ценовщика в управе Благочиния, которую занимал в течение двух лет. Состоял он также агентом 2-го Сущевского отделения попечительства о бедных в Москве, членом-благотворителем Московского попечительного о бедных комитета, выборным Московской купеческой управы. На протяжении двенадцати лет, с 1877-го до конца своей жизни, он избирался гласным Московской городской думы, активно работая в разных ее комиссиях. Овчинников был действительным и «весьма полезным» членом Общества поощрения художеств. Принимал он живое участие и в деятельности «Комиссии народных чтений», пожертвовав в 1874 году вещи на сумму около шести тысяч рублей для украшения новой народной аудитории и внося ежегодно по 300 рублей для премии за лучшее народное чтение. Только в 1868 году им было предоставлено 136 предметов-призов лотереи Общества для поощрения трудолюбия и 280 вещей для лотереи Никольской общины сестер милосердия. За свою деятельность Павел Акимович был награжден пятью российскими орденами, включая орден Св. Владимира 3-й степени, удостоен звания мануфактур-советника и потомственного почетного гражданина города Москвы, которое передается его потомкам по мужской линии.

Павел Акимович Овчинников скончался 7 апреля 1888 года. Похоронили его на Калитниковском кладбище Москвы. Благодарные ему рабочие возложили на могилу фабриканта серебряный венок с надписью: «Беспримерному хозяину от мастеров его фабрики». К сожалению, этот венок исчез в первые же дни советской власти и при реставрации в 2010 году был заменен простым металлическим[11].

После смерти Павла Акимовича в 1888 году его дело продолжили его сыновья, и в первую очередь Михаил Павлович, мой прадед. Он руководил фабрикой на протяжении двадцати пяти лет, и при нем фирма продолжала процветать. В начале 1913 года к празднованию трехсотлетия дома Романовых Михаил Павлович Овчинников получил почетное задание на изготовление из серебра и драгоценных камней шапки Мономаха, с серебряной опушкой под соболя. И он с честью справился с этой трудной работой, получив в благодарность от императора Николая II именные золотые часы.

В начале XX века Михаил Павлович и его супруга Вера Александровна с сыновьями – старшим Алешей (моим дедом) и младшим Мишей, и дочерьми Марией, Верой и маленькой Таней проживали в собственном доме в районе Таганки на Гончарной улице, называвшейся в советские времена Нижней Радищевской. Сохранилось описание этого дома и его комнат, сделанное воспитателем Алеши – Владимиром Александровичем Поповым в 1903 году[12].

«Двухэтажный дом с большими окнами верхнего этажа, в которые глядели лапчатые листья пальм, стоял за чугунной узорчатой решеткой с такими же воротами, от которых шла по песчаному двору асфальтовая дорожка к ступенькам высокого крыльца с зеркальными дверями, закрывающимися на ночь деревянными, на день широко распахнутыми по обеим сторонам крыльца. Перед домом, по улице, был палисадник с крупной сиренью… Мы позвонили. Дверь нам открыл солидный, еще молодой, слуга в белых перчатках – Осип Алексеевич. Вошли, и сразу охватил меня покой и старинный уют дома. Сняли верхнее платье в маленькой передней с большим зеркалом и поднялись по чугунной, широкой, но крутой лестнице во второй этаж. Нас провели в белый квадратный зал, где единственным темным пятном был большой бехштейновский рояль, да скромно притаилась в углу орехового дерева, лакированная фисгармония. Хороши были старинные, ореховые двери прекрасной столярной работы с бронзовыми ручками в форме груш с листьями. Все остальное в комнате было цвета „крэм“ (здесь и далее орфография сохранена, как в оригинале. – А.О.). Прямые шелковые задергивающиеся – занавесы такого же цвета висели на больших зеркальных окнах. В углу стояла развесистая пальма – кэнтия. Никогда раньше я не видел и никогда, наверное, не увижу такого холеного тропического растения в комнате… Нас пригласили перейти в кабинет Михаила Павловича – в просторную, но меньшую, чем зал, комнату с двумя большими окнами, выходившими во двор. Дом стоял на горе, и из окон был чудный вид на Замоскворечье: широкий, широкий горизонт. Вдали, далеко за городом, синели дали…»

В середине пятидесятых годов, спустя полвека, мой отец решил показать мне этот дом. Он был еще цел и одиноко стоял среди пустого двора, полностью лишенного какой бы то ни было растительности. Судя по многочисленным звонкам у входной двери, в доме жило много разных семей. Зеркальные окна второго этажа были заменены мелкими окнами с частыми переплетами. Крыльцо и наружная дверь не имели ничего общего с описанием Попова. Дом показался мне очень старым и маленьким, возможно потому, что примыкавший к нему ранее жилой флигель, в котором были комнаты Алеши и Миши, был уничтожен. Мы не стали заходить внутрь дома, так как объяснить жильцам наш интерес к нему мы вряд ли бы смогли. Еще через пятьдесят лет я уже не смог узнать этот дом среди реставрированных и значительно переделанных зданий на Гончарной улице, в которых разместились современные банки и офисы отечественных и зарубежных фирм.

Теперь приведу описание хозяев дома, какими их увидел Попов: «Вера Александровна тогда была еще молодой женщиной, но с большой, однако, проседью в волосах. Поражала седина и на голове Михаила Павловича, лицо которого без бороды с небольшими усами невольно останавливало на себе внимание тонкими красивыми чертами; у него был характерный небольшой, острый нос. Голова была сравнительно небольшой и казалась еще меньше от широких плеч и высокой груди. В молодости он был очень интересен, особенно в военной форме…»

Второй раз Владимир Попов встретился с Михаилом Павловичем, когда поехал на дачу, которую Овчинниковы снимали на лето. Он вспоминает: «26 мая 1903 года… я сел на поезд Курской железной дороги, чтобы ехать на станцию „Бутово“, а оттуда в Воскресенское, имение, где жили на даче Овчинниковы. Воскресенское принадлежало Белкиным, а на Валентине Сергеевне Белкиной был женат дядя Коля, меньшой брат Михаила Павловича… На станции мы вышли из поезда вместе с Михаилом Павловичем и сели на линейку[13], которая повезла нас довольно скучной дорогой, пыльной в сушь и невыразимо грязной после дождя. Я мало говорил в пути с Михаилом Павловичем: кроме нас, на линейке ехали другие дачники из Воскресенского, и Михаил Павлович больше разговаривал с ними. Он был очень стесняющимся с малознакомыми людьми человеком. Наконец мы въехали в имение. Насколько была скучна и неинтересна дорога, настолько хорошо было Воскресенское, старинное имение с красивой церковью и большим домом, в котором, правда, старыми остались только стены, а внутренность переделывалась и приспосабливалась к потребностям новых владельцев несколько раз после постройки дома. Овчинниковы жили в одном из флигелей, который был приспособлен под дачу из какой-нибудь барской службы. Флигель был темноват из-за маленьких окон; сами жили на втором этаже, а низ был занят многочисленной прислугой и кухней.

Было семь часов вечера, и нас позвали обедать на длинную веранду. Стол был большой, и на главном месте сидела Вера Александровна. Прислуживал Осип Алексеевич, в белом чесучовом пиджаке, с белым галстуком и в белых перчатках. За столом говорили по-французски или по-немецки, по очереди каждый день – один день на одном языке, другой день – на другом. Так требовала Вера Александровна от всех своих детей для практики в иностранных языках». После обеда, который показался Попову очень вкусным, «пили чай, и меня удивляло обилие сладостей, которые подавались к столу кроме обычного варенья двух сортов: одно темное, другое светлое. Сладости всегда привозил в большом фургоне особый возчик, который торговал ими по всем дачам в окрестности. Вера Александровна, а в особенности бабушка накупали массу сладостей, причем у каждого были свои излюбленные… Этот возчик, Александр Александрович «Сладкий», как мы его прозвали, приезжал два раза в неделю, и каждый раз у него покупали горы сладостей, потому что истребляли их во множестве за чаем и во время прогулок»…

Михаил Павлович приезжал на дачу дважды – в середине недели и в субботу. «Он всегда привозил из города массу карамели, которой он оделял деревенских ребятишек, когда во время прогулок мы проходили через деревню. Ребятишки знали его и всегда бежали следом, крича „барин, барин, дай конфетку“, до тех пор, пока не истощались запасы его карманов…»

Летом стояли длинные светлые вечера, и Владимир Александрович со старшими детьми часто отправлялся к реке, «где у мельничной запруды стояла на замке собственная лодка – большая, с распашными веслами. Каждым веслом должен был грести один человек, и от такой гребли лодка, длинная и узкая, могла иметь очень хороший ход. Мы быстро ехали по полноводной реке, извивавшейся между красивых крутых берегов… Мне нравились эти вечерние поездки вчетвером, без взрослых. Солнце заходило, но долго еще алел закат; долго еще было светло, и в воздухе пахло водой, травой, цветами с лугов и лесов, сбегавших к реке… От воды поднимался дымок тумана, и с ним приходила вечерняя свежесть». В воскресенье днем к молодежи присоединялись взрослые, и «мы катались по реке всей компанией. Михаил Павлович сидел на руле и был строг к гребцам, внимательно следя за тем, чтобы весла погружались в воду одновременно. Он, как и во всех делах, любил порядок. Вера Александровна волновалась и с тревогой в голосе спрашивала: „А здесь глубоко?“ Вечером по воскресеньям все расходились рано: и Михаил Павлович, и дядя Коля в понедельник с ранним утренним поездом отправлялись в Москву. А наш день с утра снова начинался со строго установленного расписания, и все опять шло обычным чередом…»

Михаил Павлович очень любил музыку, особенно народную. Попов по этому поводу пишет в своих воспоминаниях: «Раз в неделю собирались у нас балалаечники. Михаил Павлович организовал из своих родных прекрасный оркестр, человек в пятнадцать-двадцать, и относился к этой игре на балалайках более чем серьезно: сам писал ноты, перекладывая для балалаек очень трудные оркестровые вещи, вроде „Шехеразады“ Римского-Корсакова, и требуя от оркестрантов самого внимательного отношения к делу».

К своим детям, особенно к старшему сыну Алексею, Михаил Павлович относился довольно сурово и требовательно. Единственно, кого он выделял среди детей, была маленькая Таня – не по годам умный и развитой ребенок. «Михаил Павлович, внешне суровый ко всем своим детям, с Таней был необыкновенно ласков и подолгу сидел около ее кроватки, когда вечером она ложилась спать. Они разговаривали, тайком шалили, пока Вера Александровна не настаивала, чтобы он ушел из детской».

Михаил Павлович Овчинников скончался в конце 1913 года в возрасте 58 лет от крупозной пневмонии и был похоронен на кладбище Покровского монастыря в Москве. Могила его не сохранилась. Фабрика Овчинниковых перешла в руки его брата – Александра Павловича и просуществовала до 1916 года, когда была закрыта в связи с обстоятельствами первой Мировой войны, а затем и Октябрьской революции.

Алексей Михайлович Овчинников

Мой дед Алексей Михайлович Овчинников родился 16 июня 1888 года, и в описываемое Поповым время ему было около пятнадцати лет. «Он сразу понравился мне, – пишет Попов, – это был плотный мальчик, краснощекий, с круглой, коротко остриженной головой и в курточке с ремнем, – форма, какую носили тогда ученики средних учебных заведений. На румяном лице резко выделялись правильной дугой темно-каштановые брови; лицом он был похож тогда больше на мать, чем на отца».

Алеша учился в Практической академии и мечтал поступить в Императорское высшее техническое училище, для чего в течение нескольких лет занимался с репетитором, в основном математическими науками. Он неплохо рисовал, и его родители хотели, чтобы он учился рисованию на случай, если ему придется принять участие в овчинниковском ювелирном деле. У него был музыкальный слух, и уже в детстве он играл в семейном оркестре балалаечников, который организовал его отец, а позже стал брать уроки игры на виолончели. Став постарше, он самостоятельно выучился игре на двухрядной гармонии и с легкостью подбирал на этом инструменте популярные в то время мелодии русских песен. Но больше всего в жизни его интересовали охота и различные моторы. В юности он обожал многокилометровые прогулки с ружьем по лесу, постоянно возился с охотничьими принадлежностями для снаряжения патронов и часами обсуждал со своим дядей Колей, тоже страстным охотником, достоинства и недостатки различных ружей и охотничьих собак. Эта страсть сохранилась у него и во взрослом возрасте.

Поступив в Императорское техническое училище (в последующем – Московское высшее техническое училище им. Баумана) в 1906 году, Алексей «заболел» автомобилями, которых к тому времени становилось все больше, и они быстро совершенствовались. «Для него автомобиль был живым организмом. Каждая деталь его механизма, непонятная даже культурному человеку нашего времени, не посвященному в тайны механизма, была ему близко знакома, и он знал все причины, от которых мотор может перестать работать»[14]. Конечно, он мечтал о собственном автомобиле, но Михаил Павлович не хотел баловать сына и требовал, чтобы он сам зарабатывал деньги. Постепенно Алексей скопил деньги на мотоцикл. Он часами возился с ним: чистил, изучал, регулировал. Доведя машину до идеального состояния, он продал ее и купил себе новую, более совершенную. Так повторялось несколько раз, и в 1914 году у него была уже прекрасная сильная машина «Индиан» с коляской, в которой он мог возить пассажира. «Ему доставляло большое удовольствие ехать на мотоцикле, работающем четко и без перебоя, куда-нибудь за город, везя с собой в колясочке лицо, приятное ему в этой прогулке»[15]. Одновременно с мотоциклами Алексей увлекся и моторными лодками, на которых принимал участие в соревнованиях. Сохранились фотографии Алексея с приятелем на моторной лодке и на мотоциклах разных моделей.

Когда началась Первая мировая война, Алексей был призван в армию в качестве «кондуктора» – нечто вроде военного инженера. Первые месяцы войны он вынужден был провести на службе в канцелярии военно-технического ведомства. Он тяготился этой службой. Его быстрая, живая натура и кипучая энергия требовали выхода, и Алексей быстро нашел этот выход: он поступил на курсы военных летчиков. Авиация в те годы, стимулируемая потребностями войны, развивалась семимильными шагами. Появились самолеты-амфибии, и осенью 1915 года Алексей уехал в Петербург, где, став курсантом морского училища, начал осваивать полеты на гидропланах. В 1917 году летное отделение училища было переведено в Баку, и в июле того же года Алексей получил офицерский чин морского летчика и был оставлен в училище инструктором. Последняя его фотография была прислана им домой летом 1917 года из Баку: красивый загорелый молодой офицер в белом морском кителе на фоне «летающей этажерки», как называли имевшиеся в те годы на вооружении русской армии самолеты с крыльями в два этажа.

После Октябрьского переворота Алексей чудом добрался до Москвы и летом 1919 года зарегистрировался как военный летчик. Он был направлен в качестве инженера на авиационный завод в Брянск, где проработал чуть меньше года. В начале 1920-го он был арестован и под охраной перевезен в Петроград, где помещен в тюрьму. Его последняя записка сестре Тане из тюрьмы была датирована февралем 1920 года: «Близится весна. Голодаю, слабею, надеюсь к Пасхе быть дома…» Получив письмо и выхлопотав разрешение, Татьяна выехала в Петроград и, придя в тюрьму, узнала, что Алексей Михайлович Овчинников умер от тифа 6 марта 1920 года и был похоронен в общей могиле, место которой неизвестно. Ему было в то время 32 года.

Теперь давайте вернемся на пятнадцать лет назад, в счастливые дни 1904 года. Семья Овчинниковых, как я уже писал, снимала в это лето флигель в имении Белкиных Воскресенское, недалеко от станции Бутово Курской железной дороги. Туда к ним нередко приезжали гости. Чаще других Александр Константинович Трапезников, ухаживавший за старшей дочерью Овчинниковых – Марией, с которой он обвенчался в 1905 году. Однажды на несколько дней приехала целая компания молодых Живаго: Татьяна Романовна – барышня лет восемнадцати, ее брат Вася – ровесник Алеши, и сестра Наташа, серьезная тихая девочка со сдержанными манерами, которой в то время было двенадцать лет. Их отец, Роман Васильевич Живаго, был богатым домовладельцем. С его супругой, Таисией Ивановной, была близко знакома Вера Александровна Овчинникова. Возможно, это была первая встреча моего деда Алексея Михайловича со своей будущей женой, моей бабушкой Натальей Романовной Живаго, встреча, с которой началась их дружба, которая затем переросла в любовь. В 1906 году Алеша окончил последний, 7-й класс Практической академии и осенью стал студентом Императорского технического училища. По словам Попова, он сильно вырос, похудел, сменил детскую прическу «бобриком» на длинные волосы «на пробор», смазывая их бриолином. Он начал учиться играть на виолончели и благодаря своему прекрасному слуху добился успехов. Вместе с Живаго он стал часто бывать в консерватории, а после концертов провожал Наташу и Васю до их особняка на Никитском бульваре, нередко засиживаясь у них допоздна.

В марте 1907 года Наташе Живаго исполнилось 16 лет. В день ее совершеннолетия Алеша подарил ей букет прекрасных роз, купленный в одном из лучших цветочных магазинов. Однако, будучи очень стеснительным, он попросил своего бывшего воспитателя Владимира Попова, ставшего его близким другом, чтобы цветы были преподнесены Наталье от них обоих. Что и было сделано. 27 апреля 1911 года состоялась свадьба Алексея и Натальи. Жениху было в это время 23 года, а невесте – 20. Но об этой свадьбе и дальнейшей жизни Натальи Романовны Овчинниковой-Живаго я расскажу в следующей главе.

Глава 2
Живаго

К роду Живаго я имею такое же отношение, как и к роду Филатовых: мать моего отца, моя бабушка, Наталья Романовна в девичестве носила фамилию Живаго. Кто же такие Живаго? В книге И.Кусовой и Г.Чикваркиной «История рода Живаго»[16] дается объяснение этой довольно редкой русской фамилии. По их словам, В.Даль в своем толковом словаре переводит эту фамилию, как «живые», «подвижные». Там же приведен подробный анализ истории этого рода начиная с XVI века. Эта история тесно связана с городом Переславлем Рязанским, в последующем ставшим просто Рязанью.

Моя бабушка по отцу, Наталья Романовна Живаго, родилась в 1891 году в семье богатого домовладельца Романа Васильевича. Его отец Василий Романович происходил из старинного рода Живаго. Многочисленные представители этой семьи занимали видное место в купеческом сообществе Рязани. Один из Живаго, Егор Андреевич, был даже избран городским главой. Его брат Афанасий Андреевич[17] пять сроков подряд избирался заседателем гражданского суда Рязани, за что был награжден золотой медалью на Анненской ленте с надписью «За усердную службу», что не помешало ему успешно заниматься коммерцией и вместе со своей супругой Мариной Ивановной, урожденной Ануровой, родить пятерых сыновей и четырех дочерей. Его сыновья также занялись коммерцией. Старший наследник, Михаил Афанасьевич[18], стал крупным купцом-предпринимателем в Рязани. Однако его единственный сын, Иван Михайлович, перебрался в Москву, окончил историко-филологический факультет Московского университета и в течение многих лет преподавал в различных учебных заведениях, зарекомендовав себя талантливым педагогом. В 1866 году Московское общество любителей коммерческих знаний избрало его на должность инспектора (руководителя) Московской практической академии коммерческих наук. Он проработал в этой должности более тридцати лет, за свои заслуги был награжден множественными орденами – Станислава, Анны и Владимира разных степеней и стал действительным статским советником.

Второй сын Афанасия Андреевича, Сергей Афанасьевич[19], тоже переехал в Москву и в 1822 году завел «золотопрядильную, мишурную и канительную» фабрику и открыл на Тверской улице магазин военной атрибутики, продававший золотые эполеты, аксельбанты и другое офицерское обмундирование, которое он поставлял даже к императорскому двору. Сергей Афанасьевич Живаго был знаменит в своей родной Рязани тем, что активно способствовал открытию в этом городе первого коммерческого банка, внеся в его основной капитал двадцать тысяч рублей. Этот банк, известный как «банк Сергея Живаго», был основан в 1862 году и во многом помог развитию города. Он прекратил свою деятельность в конце 1918 года, когда советской властью был издан указ о его национализации. Следует упомянуть, что спустя 75 лет, в июне 1992 года, по инициативе мэрии Рязани было принято решение о создании первого в Российской Федерации муниципального коммерческого банка. Ему было присвоено имя Сергея Живаго.

Проживая в своем доме в Газетном переулке, Сергей Афанасьевич Живаго, являлся старостой храма Успения Божьей Матери на Вражке, расположенной недалеко от его дома. В 1860 году на свои средства он капитально отстроил эту церковь, придав ей современный вид. Разрисовал этот храм его брат, Семен Афанасьевич[20], четвертый по старшинству сын Афанасия Андреевича Живаго, академик живописи и профессор Императорской академии художеств и специалист по исторической живописи, знаменитый иконописец, специально приехавший для этого из Петербурга.

Третий сын Афанасия Андреевича Живаго, Иван Афанасьевич, прадедушка моей бабушки Натальи Романовны, а стало быть, имеющий прямое отношение ко мне, также переехав в Москву, занялся торговлей винами и открыл первый в Москве погреб иностранных вин, находившийся на Лубянской площади. Позже, в 1838 году, он купил участок земли на углу Большой Дмитровки и Салтыковского переулка и построил на нем собственный дом. В него он перевел свой магазин «заморских вин»[21], хорошо известный москвичам того времени, покупавшим там «рейнские вина, токайские и венгерские хереса и мальвазии». От двух жен у Ивана Афанасьевича родилось 12 детей, большинство из которых умерли в младенческом возрасте.

Только у одного из его сыновей, Василия Ивановича Живаго (моего прапрадедушки), родилось многочисленное потомство, и он, единственный продолжатель данной ветви рода Живаго, стал компаньоном, а затем и наследником своего дяди Сергея Афанасьевича, получившим от него фабрику и магазин офицерского обмундирования на Тверской улице. По словам Александра Васильевича Живаго[22], сына Василия Ивановича, «Сергей Афанасьевич потребовал, чтобы мой отец переехал жить к нему в дом в Газетном переулке. …Вставая рано, старик требовал, чтобы Васенька пил с ним утренний чай. «Всякое бывало, – говорил отец, – другой раз не доспишь, вернувшись поздно домой…, к утреннему чаю умоешься и идешь в столовую приветствовать дядю с добрым утром, а в течение дня и виду не покажешь, что не спал». Сидеть в магазине молодежи не полагалось, да и некогда было. Нет покупателей – готовили товар к отправке в провинцию или писали счета. По воспоминаниям его сына Александра Васильевича Живаго «…бывали года, когда торговля шла особенно хорошо. Празднества, приезды двора, войны давали магазину хорошие заработки. Особенно хорошо торговали в Крымскую кампанию…» Но эта работа была далеко не легким делом и требовала от владельца магазина знаний всех особенностей весьма разнообразного в те годы обмундирования и умения различать многочисленные полки времен императоров Николая I и Александра II.

По воспоминаниям Александра Живаго, «в 30-летнем возрасте отец задумал жениться и обзавестись семьей. Образованный вполне достаточно по тому времени, начитанный, скопивший хорошие деньжонки, дельный, вращавшийся в хорошем обществе, свободно говоривший на французском и немецком языках, большой любитель театра и верховой езды, изящно одевавшийся у своего друга Циммермана, известного портного на Кузнецком мосту, Василий Иванович был завидным женихом». Под стать жениху была выбрана невеста, Евдокия Вострякова, дочь московского фабриканта Родиона Дмитриевича Вострякова, которая ко времени сватовства успела отклонить семь предложений. После свадьбы молодые устроились в нижнем этаже дядиного дома в Газетном переулке. Порешили молодые называть своих детей, «если Бог благословит», именем того святого, память которого празднуется в день рождения ребенка. 18 ноября 1858 года родился первый сын. Его назвали Романом (он станет моим прадедушкой). Через два года – второй сын, Александр. После него у супругов родились еще три сына: Леонид, Максимилиан и Сергей и три дочери: Мария, Леонила и Елизавета. Но брак их нельзя было назвать счастливым. Большая семья и множество детей требовали от отца и особенно от матери больших усилий и средств. А Василий Иванович, будучи довольно скаредным человеком, заставлял жену собственноручно обшивать детвору, и она много времени проводила за кройкой и шитьем. Распорядок дня Василия Ивановича значительно отличался от жизни его семьи. Утром он уходил в свой магазин или на фабрику, где строго следил за порядком и дисциплиной. Особенно внимательно он контролировал сроки выполнения заказов, которые могли быть от весьма высоких персон, вплоть до членов Императорской фамилии.

В магазине у него было любимое окно. Около него он ежедневно проводил много времени. «Здесь его привык видеть, – пишет А.В. Живаго в примечании к своим запискам, – даже государь Александр Николаевич, однажды проезжая и указав на него дежурному флигель-адьютанту, заметил, что "старый вечно сидит у своего окна". Так передали отцу». У своего излюбленного окна он собирал вокруг себя стариков генералов и некоторых артистов Малого театра и вел с ними непринужденные разговоры. «Особенно часто, – продолжает автор «Воспоминаний», – заходил к нему в магазин молодой Михайло Садовский – "артист московский", как он любил рекомендоваться, и актер Петров, француз по происхождению, умный, весёлый, пользовавшийся хорошим успехом на сцене Малого театра и с особым блеском игравший роль француза гувернера в пьесе Дьяченко. Здесь встретишь, бывало, и «дедушку» Ивана Алексеевича Григоровского, известного чтеца и рассказчика, и братьев Кондратьевых, служивших различным музам в Императорских театрах, увидишь Драгомирова, Радецкого и других известных генералов, любивших поболтать с отцом за стаканом чая. Нам, ребятам, видеть отца ежедневно подолгу не приходилось. Отдохнет вечером, придя из магазина, пообедает и пойдет в Думу или в свой купеческий клуб, где его очень любили и считали приятным собеседником.

Два раза в год в квартире родителей обычно собиралось много гостей. Шумно справлялись именины отца в день Нового года и матери 1 марта. Часам к восьми съедутся гости, а около часа ночи все садились за обильный ужин. Хороший, выбранный самим отцом окорок и искусно приготовленный матерью ее знаменитый фаршированный поросенок служили украшением стола. Особенно, кроме того, славились пасхи ее работы…». Среди гостей бывали и артисты, и музыканты, и певцы. «Однажды, – продолжает Александр Живаго, – весенней ночью на Тверской у дома, где мы жили, собралась толпа и вслушивалась в рев, несшийся из нашей квартиры, где состязались приглашенные отцом певцы. Долго прислушивался к пению оперного баса, чеха Толмачека, сидевший в гостях отец протодьякон и, наконец, и сам заревел, задумав не только с ним сравняться, но и убить певца мощью своего выдающегося голоса».

Василий Иванович был завзятым театралом, предпочитая посещать Малый театр, где он лично знал многих артистов. В течение многих лет он абонировал ложу в Итальянской опере в Большом театре и Артистический кружок, где «с особого разрешения ставились спектакли и отличались многие артисты и артистки, сделавшиеся впоследствии нашими знаменитостями». Приучал он к театральному искусству и своих детей. «Заметив во мне любовь к театральным зрелищам и, видимо, довольный этим, он брал меня с собой, чем доставлял мне всегда громадное наслаждение» – вспоминает его сын.

Летом семья переезжала в арендуемую Василием Ивановичем дачу в подмосковном имении графа Н.П. Шереметьева «Останкино». В то время там бывало много постоянных дачников, все больше приличных людей, нередко с творческими способностями. «Весело, благородно и дружно, – сравнивает Останкино его детства с последующими временами А.В. Живаго, – жили семьи порядочных людей… Знакомые между собой семьи дачников, изящных по природе, дорожили хорошими отношениями, всегда находили много общих интересов, увлекались, насколько могли, искусствами и нередко старались общими силами помочь тем близким, которые, по слухам, страдали».

Общими усилиями дачников был куплен на Политехнической выставке 1872 года деревянный павильон, сделанный в русском стиле. Его перевезли в Останкино и устроили в нем танцевальную площадку, где проводились благотворительные балы. Несколько позже в этом павильоне была построена сцена, и начались частые любительские спектакли, в которых принимали участие многие дачники, а нередко приезжие гастролеры, многие из которых были известными артистами. Активно участвовали в этих спектаклях и члены семьи Живаго, и сам Василий Иванович, который хорошо рисовал и в свободное время помогал готовить декорации к спектаклям. Кроме того, он часто сам финансировал постановки.

«Довольством сияло лицо покойного отца, когда спектакль имел успех. Он переживал вместе со своими артистами все их треволнения, а артисты относились к делу серьезно, добросовестно учили роли и из кожи лезли вон, чтобы угодить своему требовательному, но любившему их душевно «антрепренеру», как его в шутку тогда называли. Отец не жалел и личных средств на то, чтобы помочь беднякам из артистического мира и в Останкине часто давались спектакли с благотворительной целью. Какая-нибудь престарелая артистка в крайней нужде или потерявший ангажемент провинциальный артист, оставшийся без куска хлеба – все найдут помощь, обратившись к устроителю спектаклей. Узнал, например, отец как-то, что одна молоденькая француженка, артистка гастролировавшей весною в Москве заезжей труппы, сломала ногу и кое-как лечится, не имея никаких средств. Французам, ее товарищам, были предложены гастроли в останкинском театре. По возвышенным ценам они играли весьма мило изящные французские пустячки, имели большой успех и сделали хороший сбор в пользу несчастной»[23].

Несмотря на кажущуюся идиллию, и в Останкино нередко пошаливали заезжие из Москвы воры. А.В.Живаго вспоминал, что «когда мы были совсем маленькими мальчуганами, однажды ночью нашу дачу ограбили вчистую. Никто не слыхал, как хозяйничали в нижнем этаже бесцеремонные воры, забравшие все платье, белье, столовое и чайное серебро и пр. …Провожали отца, отправившегося в Москву в очень оригинальном костюме. Черный фрак и чесучевые панталоны, найденные, по счастью, в детской верхнего этажа, заставили его, несмотря на жаркий день, ехать в московскую квартиру в пролетке с поднятым верхом и с развернутым на ногах фартуком… Вскоре после кражи покойный отец завел своих, полюбившихся ему донельзя, бульдогов, которые не переводились в нашем доме до самой его смерти. У него были первоклассные экземпляры собак этой, на вид страшной, породы, которых покупали в Англии».

Однако вряд ли стоит представлять Василия Ивановича Живаго этаким барином и меломаном. «Управлял он своими делами расчетливо и весьма успешно. Магазин преуспевал, постоянно приобреталась все новая недвижимость. К концу жизни купец 2-й гильдии Василий Иванович Живаго имел в разных частях Москвы пять домов, не считая отцовского дома на Большой Дмитровке, который Василий Живаго после смерти отца перестроил. По самым приблизительным подсчетам его состояние оценивалось в один миллион рублей и выше… В семье Живаго держали свой выезд, пока однажды лошади не разбили экипаж и «не высадили его, – по словам А.В.Живаго, – из коляски на тумбу у дома генерал-губернатора»[24].

Воспитывал свое многочисленное потомство Василий Иванович довольно строго. Его родственник Иван Михайлович Живаго, грозный инспектор Практической академии, о котором я уже писал ранее, неоднократно советовал своему двоюродному брату чаще применять телесное наказание расшалившихся детей. «Не знаю, не по его ли рецептам, а нечего греха таить, пороли нас нередко и, пожалуй, было за что, – вспоминает свое детство А.В. Живаго, – за обедом часто не в пользу пищеварительной функции производилась проборка того или другого сынка. Разбирать все наши прегрешения считалось возможным именно почему-то за едой, потому главным образом, что другого подходящего для сего времени не находилось. Хитроватая детвора частенько прибегала к хорошо испытанному средству заставить отца сменить гнев на милость. Нам хорошо было известно, что он, большой любитель гречневой каши (у отца вошла в поговорку фраза: «Если бы я был богат, я каждый день ел бы гречневую кашу»), с особым удовольствием приготовлял это и нами всеми любимое кушанье; поливал он кашу щами, соусом, солил и сдабривал сливочным маслом. Хором мы начинали просить приготовить кашу и нам, и этого было достаточно, чтобы обеденная гроза затихла, а большой пустой горшок из-под каши с очевидностью и безошибочно доказывал, что его появление на столе может быть подчас чудодейственным». …«Я далек от мысли считать родителей моих слишком суровыми. Отец бывал временами настроен очень благодушно, шутил с нами, великолепно рассказывал всевозможные эпизоды до анекдотов включительно, но с годами его раздражительность росла и никто из нас, не считаясь с гнездившейся уже в его организме болезнью, не будучи в состоянии разобраться в симптомах её, не жалел его душевного покоя, и таким образом создавался часто материал для весьма легко возникавшего его общего возбуждения».

К пятидесятилетнему возрасту Василий Иванович стал часто болеть. У него были обнаружены симптомы аневризмы аорты. Несколько раз он ездил на юг, в Крым, живал там подолгу, месяцами. Но скоро ослабел, отошел от дел и 17 декабря 1889 года скончался.

Роман Васильевич Живаго – коммерсант, музыкант и коллекционер

Мой прадед Роман Васильевич Живаго родился в 1858 году. Естественно, что видеть его я не мог. Даже мой отец, живший со своей матерью в имении Романа Васильевича «Новое», не помнил своего деда, так как к моменту его смерти отцу было всего три года. Основные сведения о его жизни я смог почерпнуть все из той же книги И.Кусовой «История рода Живаго» и кое-что из воспоминаний Александра Васильевича Живаго, родного брата Романа Васильевича, который был моложе его на неполных два года. Существенно дополнил мои знания о своем прадедушке другой его правнук Василий Никитич Живаго, мой троюродный брат, за что я приношу ему огромную благодарность.

О раннем детстве Романа Васильевича, как впрочем, и о всей его дальнейшей жизни я знаю немного. Александр Васильевич Живаго пишет, что, будучи трех лет от роду, он «частенько гонялся с большим черным тараканом в руках за трусоватым братом Ромашей». Однажды, будучи в том же возрасте, Саша не желая надеть шарф перед выходом на прогулку и вырываясь из рук одевавшей его прислуги, «раскроил себе кожные покровы надбровной дуги левого глаза о край выдвинутого ящика комода. И мерещится мне круглый ясеневый стол прихожей, на котором я сижу и ору во всё горло и Ромаша, сующий мне игрушки и ревущий не тише меня… Приглашенный врач наложил мне ряд швов. Это чуть ли не единственное воспоминание из моего самого отдаленного прошлого».

Ромаша, в отличие от своего младшего брата был тихим и покладистым мальчиком. Александр Васильевич вспоминает гувернантку детей Живаго Екатерину Алексеевну и пишет, что … с послушным и покойным Ромашей хлопот у неё было немного. Екатерина Алексеевна была неплохой художницей и приучила к рисованию обоих братьев Живаго.

Свое образование Роман, как и Александр, не без совета двоюродного брата своего отца Ивана Михайловича Живаго, начал пансионером школы г-на Керкова при реформатской церкви, куда поступил в 10 лет. Проучившись там четыре года, он был зачислен в четвертый класс Практической коммерческой академии. Эта академия, возглавляемая его дядей, была «семейным» учебным заведением для многих отпрысков рода Живаго и Овчинниковых. Учился он старательно, хотя «звезд с неба не хватал». Став, как тогда говорили, «академистом», он, как и его отец, увлекся театром, хотя по воспоминаниям его младшего брата, «по средам перед театром почему-то у Ромаши часто болела голова или он не успевал приготовить уроки» и в театральную ложу отправлялся еще больший театрал Александр.

Окончив шестой общеобразовательный класс академии, Роман Васильевич, как пишет его брат, «прошел два специальных и в 1873 году получил звание личного почетного гражданина Москвы». По окончании академии в 1877 году он отбывал воинскую повинность в качестве вольноопределяющегося, а затем провел несколько лет за границей. Вернувшись в Москву в 1887 году, он женился на Таисии Ивановне Казаковой, девице купеческого происхождения, подруге Веры Александровны Овчинниковой, моей прабабки. В 1884 году у них родилась дочь Татьяна, в 1889 году – сын Василий, а спустя два года – вторая дочь Наталья, моя бабушка. Вместе со своей семьей Роман Васильевич поселился в особняке, принадлежавшем его отцу, на Никитском бульваре. Особняк и поныне стоит на том же месте. Незадолго до Первой мировой войны Роман Васильевич приобрел имение «Новое» при селе Покровское-Новое Клинского уезда, в нескольких километрах от станции Подсолнечная (теперь город Солнечногорск). Там во вновь построенном трехэтажном доме с флигелями и большим парком прошли первые годы жизни моего отца и его сестры Натальи.

О коммерческой деятельности Романа Васильевича сведений немного. Известно, что он получил неплохое наследство и был совладельцем магазина военно-офицерского обмундирования и до Октябрьской революции жил безбедно. Роман Васильевич состоял членом правления Московского торгово-промышленного товарищества, членом совета Московского городского ремесленного училища им. Г. Шелапутина, действительным членом Московского общества любителей коммерческих знаний и Общества бывших воспитанников Императорской Московской практической академии коммерческих наук. Одно время он занимал пост директора Московского филармонического общества. Был почетным членом ряда благотворительных обществ (например, Московского общества пособия нуждающимся студентам Императорского Московского университета и Общины сестер милосердия им. Святого апостола Павла). Много сил и времени отдавал деятельности общественных организаций, связанных с разведением и защитой животных и птиц (в том числе Московского общества любителей птицеводства и Российского общества покровительства животным).

Роман Васильевич обладал большим художественным и музыкальным талантом. Прекрасно писал масляными красками и великолепно играл на скрипке. На протяжении многих лет в его московском доме на Никитском бульваре каждую неделю проходили домашние квартеты, в которых вместе с ним играли многие известные российские и иностранные музыканты. Его коллекция музыкальных инструментов, включавшая скрипки Страдивари, Гварнери и других известных мастеров, считалась одной из лучших в Москве. Помимо участия в домашних квартетах, Роман Васильевич неоднократно выступал в публичных концертах, как в России, так и за рубежом. В частности, известно его успешное выступление в концерте, данном в 1908 году в городе Баденвейлере (Германия) по случаю открытия там памятника А.П. Чехову.

Как и его братья, Роман Васильевич был заядлым охотником и являлся почетным членом всевозможных охотничьих клубов. Кроме того, он был большим любителем породистых собак, возглавлял Московский гордон-сеттер-клуб и обладал великолепными гордон-сеттерами и пойнтерами. Особенно славился его кофейно-пегий пойнтер Рокет-1, выигравший в 1898 году чемпионат России, а затем получивший еще целый ряд призов в России и за границей.

В декабре 1917 года московским Советом рабочих депутатов были национализированы московский дом Романа Васильевича со всей обстановкой и обожаемая им бесценная коллекция скрипок, в которую он вложил много сил и средств. По моему предположению, эта коллекция была положена в основу Государственной коллекции музыкальных инструментов, экспонаты которой неоднократно временно выдавались ведущим российским музыкантам – Давиду Ойстраху, Елизавете Гилельс, Михаилу Фихтенгольду, Марине Козолуповой, Борису Гольдштейну и другим, и во многом способствовали их победам на международных конкурсах, позволив прославиться на весь мир. Роман Васильевич не смог пережить потерю своего детища и скончался 29 января 1918 года в своем имении Новое за несколько месяцев до его экспроприации местными Советами. Похоронен он был на кладбище Алексеевского монастыря в Москве. Этого кладбища, как и кладбища Покровского монастыря, где были похоронены другие мои предки, сейчас не существует.

Александр Васильевич Живаго – врач, путешественник, египтолог.

Младший брат Романа Васильевича Живаго Александр не был моим прямым предком. Так же как и знаменитый педиатр, родной брат отца моей бабушки по материнской линии, Нил Федорович Филатов, он приходился мне двоюродным пращуром. Я решил написать про него, так как это был уникальный по своим разносторонним интересам человек. Он оставил после себя чрезвычайно интересное литературное наследие – книгу воспоминаний и дневники, которые он начал вести в детстве и продолжал до самой своей смерти. Подлинник «Воспоминаний» А.В. Живаго хранится в архиве Музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, а большая часть дневников – в Театральном музее А.А. Бахрушина в Москве. «Воспоминания» А.В. Живаго дают представления не только о жизни обеспеченной московской семьи, ее обычаях и привычках, но и о самой Москве XIX века, навсегда ушедшей в прошлое и исчезнувшей из памяти моих современников.

Во вступительной статье к воспоминаниям А.В.Живаго, изданным (к сожалению в сокращенном варианте) его потомками Николаем Живаго и Петром Горшуновым в 1998 году к столетию Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, их редактор Вадим Гельман пишет, что Александр Васильевич Живаго по праву занимает важное место в ряду деятелей отечественной культуры. «Благодаря тому, что сохранился его личный архив, есть возможность проследить, с одной стороны уникальную, а с другой – трагически типичную судьбу русского интеллигента и творческой личности в переломный период истории страны, уцелевшего в вихре войн, революций, при большевистском режиме».

Александр Васильевич родился, – как он сам указал в своих воспоминаниях, – «Августа 28-го 1860 года…» в доме своего двоюродного дедушки Сергея Афанасьевича Живаго, где в то время жила семья его отца Василия Ивановича. «Впечатлений от доброго старого времени, даже до 10-летнего возраста, у меня немало. Большим буяном рос я, плохо слушался родителей, …а потом и добрейшую первую нашу гувернантку Екатерину Алексеевну Заборовскую. Некрасивая, далеко не молодая уже в то время, старая дева, она умела занимать брата Романа и меня. Институтка, сравнительно недурно образованная, хорошо знавшая французский язык (отчаянно плохо было ее произношение); немало труда затратила она на то, чтобы усадить за книги и тетрадки своего любимчика Сашу, отчаянного баловника и непоседу».

Далее я привожу повествование Александра Живаго об их выходах в город в сопровождении гувернантки. Оно мне представляется удивительно «сочным» и показывает давно забытый моими современниками торговый центр Москвы 70-х годов позапрошлого столетия. «Ежедневные прогулки, всегда сопряженные с поручением купить то или другое и всегда с опаской растерять мальчуганов, совершались, собственно говоря, только в трех направлениях: на Тверскую, на Кузнецкий мост и в Город (Гостиный двор). На Тверскую ходили большей частью в колониальный магазин Андреева, где так приятно пахло всякой снедью. Мятный пряник, десяток орехов или несколько черносливин, сунутые нам в руки, давали возможность «Киксевне» приценяться и отдавать распоряжения по доставке на дом тех или иных товаров, развозимых по Москве чудными битюгами разных мастей. Смотреть ездили этих могучих, чисто русских лошадей, стоявших в своих нарядных сбруях у крыльца магазина под гостиницей «Дрезден»… Большое удовольствие доставляли мне прогулки на Кузнецкий мост и особенно посещение книжного магазина Маврикия Вольфа, только что открытого тогда отделения его петербургской фирмы; большой по тому времени магазин помещался на левой стороне Кузнецкого моста в том доме, где теперь английский магазин Шанкс. Заходили в магазин Ревеля, бойко торговавшего дамскими материями, в большой магазин "Русские изделия" в доме князя Гагарина, полный модниц, заезжавших туда за всевозможным товаром, а частью ради интересных встреч и свиданий. Заглядывали, но не часто, за пирожками или конфетками в старенькую кондитерскую Трамбле, бывшую Педотти… Холодные мраморные львы, стоявшие у подъезда магазина Саг-Галли, задерживали на минутку – надо было снимать забравшихся на них всадников. Не оторвет нас бедная Екатерина Алексеевна от окон эстампного магазина Дойяпо, помещавшегося в старом доме на месте нынешнего пассажа Джамгарова.

Оживление на Кузнецком мосту в те времена было большое, того и гляди попадешь под раскормленных лошадей, запряженных в кареты и коляски с рыластыми, толстобрюхими кучерами, хваставшимися своими конями, разноцветными, угластыми бархатными шапками и зычными голосами. В восторг всех приводила серая пара с горячей пристяжкой усатого полицмейстера Огарева. Говорили, что квартальные тайно платили кучеру его солидную мзду за то, чтобы он уже издали оповещал постовых служителей о проезде предержащей власти. Ну, и надсаживался, оповещая, чернобородый гигант…

Наибольшее же удовольствие доставляли нам весьма частые прогулки в «город», в старые торговые ряды, Не забудешь ни Ножовой Линии, ни узеньких, резко пахучих, каждый на свой лад, рядов, часто битком набитых покупателями… "Иголки, нитки, булавки, атлас, канифас, козловые, прюнелевые ботинки", "к нам пожалуйте, у нас покупали", – все эти выкрики так и неслись в уши. Зазывалы старались один перед другим, горланили, не жалея глоток, а иногда заворачивали без церемоний в свои лавки салопниц и особенно нерешительных провинциалов. Курились … какие-то ароматические бумажки, сновали пирожники и блинщики, носились, пролезая часто между ног, толпы мальчишек, за которыми нередко гонялись молодые приказчики. Шумно, забавно, благоуханно.

Побывав в "Никольском Глаголе", в писчебумажном магазине Жукова, где закупались тетради, грифельные доски и гусиные перья в разноцветных пеналах или примерив сапожки с красной сафьяновой оторочкой у Королева в Ножовой Линии, мы, вечно обуреваемые аппетитом, начиная клянчить и ныть, уже упрашивали наставницу зайти в приветливый и грязненький Сундучный Ряд, где в полутемном помещении за покрытыми пестрыми скатертями столиками можно было с удовольствием съесть парочку жареных пирожков или ветчины с горчицей, от которой глаза лезли на лоб, а то и белужки с красным уксусом. На свой счет часто угощала нас добрейшая Екатерина Алексеевна. На сие баловство денег ей не давалось.

Да и несколько лет спустя, уже гимназистами, забегали мы нередко в Сундучный Ряд и проедали свои пятаки. Любил я блины с луком с деревянных лотков, ломал на заклады пряники, проигрывая безбожно, пробовал сбитень, но не решался есть дули (моченые груши) с квасом из бочонка, так как видел, как освежали их разносчики, окропляя мочальной кистью водой из лужи, и никогда не мог решиться попробовать гречники, в надрезы которых из металлического грязного кувшинчика наливали продавцы отвратительное черное масло.

Не раз мы где-нибудь в Ветошном, Шапочном, Широком или Сундучном ряду стаивали с удовольствием за торжественным молебствием, слушая прекрасный хор чудовских[25] певчих и голосистых соборных дьяконов. Молебны эти совершались перед громадными иконами, висевшими в рядах. Под местной иконой тесным полукругом располагали особо чтимые привезенные иконы. Грязный донельзя каменный или кирпичный пол с его канавкой, тянувшейся во всю длину ряда, густо засыпался можжевельником, и Ряд в день своего праздника выглядел несравненно чище и наряднее».

Интересен рассказ Александра Васильевича о посещении бани. Ходили они туда с отцом, который «почему-то любил старенькие грязненькие бани, расположенные на самом берегу Москвы реки у Каменного моста. В дворянское отделение за вход платилось по гривеннику с персоны. Живо мы раздевались в холодноватой раздевальне и гуськом бежали за отцом в жарко натопленную и переполненную народом мыльню, где баньщик обрабатывал нас по очереди мочалкой, после чего мы, все в мыле, дожидались обливаний из шайки, которая опорожнялась сплошь да рядом на весь гурт разом. Вернувшись в раздевальню, завернешься в простыню, залезешь, бывало, чуть не на подоконник и обтираясь, через разрисованное морозом оконце, любуешься замерзшею рекою. Было известно, что эти бани охотно посещались любителями выбегать голышом из жарко натопленной бани на мороз…

Великий пост всегда соблюдался в нашей семье в то время, хотя и не очень строго. На первой и на последней неделе, а иногда и на четвертой на столе часто появлялся мой заклятый враг – протертый горох с конопляным или горчичным маслом, картофельные котлеты и нелюбимая мною в детстве капуста. Выручали пироги с морковью, гречневой кашей или с грибами и кисели. Отец с матерью приучали нас любить и есть все, что подается на стол. Помнится, не ел я щей, недолюбливал пирожные. Попытка отказаться от них кончалась плохо – лишали мяса и заставляли есть пирожное при непременном условии отстоять часок-другой в углу. Устанешь стоять на ногах, опустишься на колени…

Покойному отцу хотелось, чтобы мы кроме танцев обучались еще и гимнастике, и мы с братом Романом посещали, хотя и недолго, гимнастические залы шведа Бродерзена и хорошего знакомого отца француза Пуаре. Могуч был коренастый и грудастый Пуаре, с большой любовью относившийся к своему делу. В его громадном двухсветном зале старательно занималось много учеников обоего пола. Во время урока «вольных движений» в первых двух шеренгах обычно стояли молодые девушки в своих гимнастических коротеньких юбочках, шеренги за ними были составлены из молодых ребят гимназистов».

«Весело жилось в доброе старое время, – вспоминает Александр Васильевич свою юность. – Масляничные поездки на тройках, семейные маскарады и маскарады в Большом театре… Новогодние маскарады Большого театра нам посещать было трудно. Домашняя всенощная и молебен предшествовали в нашей семье поздравлению отца с днем ангела и новогодними пожеланиями. Но раза два я попал все-таки на эти развеселые маскарады. Не забуду никогда моего удивления, когда в мой дебютный вечер мы с товарищем гимназистом Володей Пашковым в дешевеньких костюмчиках Пьеро только что поднялись на лестницу от главного входа, как я сразу почувствовал себя в объятиях сильно декольтированной маски, влепившей мне тут же два сочных поцелуя. Польщенный этим горячим приветствием, каюсь, я был смущен, но не надолго, так как живо освоился с атмосферой самого непринужденного веселья, царившего в громадном зале, переполненном отчаянно канканирующими москвичами различнейших общественных рангов»…

В десятилетнем возрасте Сашу, вслед за братом Ромой, отдали в пансион в частную школу Эмме Васильевича Керкова, находившуюся в Трехсвятительском переулке близ Покровского бульвара. Об этой школе, где он проучился три года, у Александра Васильевича остались самые неприятные воспоминания. «Безобразное обращение с нами людей, поставленных во главе дела, их влияние на состав всей педагогической коллегии, их неумение или нежелание подобрать необходимых для пользы учреждения дельных, толковых и гуманных помощников и, в полном смысле слова, бестолковое, лишенное разумного плана обучение – что кроме вреда могло принести все это нам, отданным в их грубые, жестокие и малоблагородные руки?..»

После третьего класса названной школы, осенью 1872 года Саша, выдержав проверочные экзамены, был принят приходящим в третий класс частной гимназии немца Креймана. И опять неудача: «С наибольшим неудовольствием вспоминаю я учебный сезон 1872/1873 года, проведенный мною в стенах этой отвратительной немецкой гимназии…». К счастью мальчика, за дисциплинарные проступки (свист во время урока, в чем он не был виноват, как выяснилось позднее), а затем за обнаруженные у него в парте весьма искусно нарисованные им карикатуры «положительно на весь персонал Креймановской гимназии от самого директора до ватерклозетного дядьки включительно», он был исключен из этого учреждения. Директор Франц Иванович просил отца Саши согласиться с тем, «что после этого ему невозможно считать в числе учеников своей первоклассной гимназии такого одаренного воспитанника». Отец согласился и решил перевести Александра в казенную гимназию. «Не скажу, чтобы я плохо учился в этот год, но те знания, которые я приобрел от моих преподавателей, оказались совершенно неудовлетворительными для третьего же класса казенной гимназии, куда судьба занесла меня на следующий учебный сезон», – пишет Александр Васильевич. С грехом пополам, пройдя переэкзаменовку по Закону Божию. Саша был зачислен в третий класс 3-й классической гимназии на Большой Лубянке.

И об этом учебном учреждении остались у него не самые лучшие воспоминания. «Весьма высокие требования, предъявлявшиеся к нам преподавательским персоналом, а главным образом непомерные строгости инспекции, широкой рукой налагавшей на нас самые суровые наказания за сравнительно ничтожные проступки, были особенно характерны для жизни гимназий эпохи 70-х годов». Как выяснил позже Александр Васильевич, причиной этого был лаконичный приказ министра просвещения графа Толстого, разосланный им директорам всех казенных гимназий в 1872 году. Приказ был действительно немногословен – он заключал в себе только три слова: «Подтянуть, граф Толстой». Ну и подтягивали, кто на что был способен…

Несмотря на многие трудности и неприятности, Александру удалось успешно закончить гимназию в 1882 году. «Весело отпраздновали мы окончание гимназического образования. Перед нами были широко отворены двери Университета, предстояло вновь много и усиленно работать, но совершенно в других условиях. Каждому было предоставлено право избрать себе занятия теми науками, которые он считал себе по душе». Александр выбрал для себя медицинский факультет Московского Университета.

После окончания университета в 1886 году Живаго получил звание лекаря и в течение многих лет успешно проработал в «Голицинской» (теперь 1-й Градской) больнице, где со временем был назначен заведующим отделением. Во время работы врачом он опубликовал в отечественных и зарубежных медицинских журналах ряд научных статей. В 1910 году он был избран членом правления больницы. Работа на медицинском поприще сочеталась у Александра Васильевича с активной светской жизнью. Он увлекался охотой, участвовал в состязаниях по стрельбе в имениях своих друзей, был постоянным членом клуба, часто посещал театры. Об этой последней страсти Живаго речь пойдет ниже.

«Вместе со своими братьями в принадлежащем им подмосковном имении «Дулепово», он увлеченно занимался сельскохозяйственными преобразованиями: формированием лесопарковой зоны с научно обоснованными посадками экзотических деревьев, созданием системы прудов с разведением редких промысловых пород рыб, налаживанием крупного, современно оснащенного племенного конного завода. Кажется, столь разнообразная деятельность может с лихвой заполнить существование не одного человека. Но были еще два увлечения юности, с годами превратившиеся во всепоглощающую страсть – путешествия и изучение древней истории и искусства»[26]. К 1910 году он объехал многие государства Европы. Как написала Н. Махарашвили[27] в газете «Русская мысль», – «добрался до французских колоний в Северной Африке, путешествовал по Сахаре». Но главной его мечтой было посещение Египта.

По словам самого А.В. Живаго «Египтологией и историей древних государств Средиземья я занимался с 1896 года». Он изучал труды знаменитых востоковедов, коллекции предметов культуры и искусства, найденные при раскопках древних цивилизаций, участвовал в археологических экспедициях на территории России. Наконец, в 1910 году исполнилась его «давно лелеянная мечта» – он побывал в Египте. В течение двух «отвоеванных» им месяцев, он совершил путешествие по Нилу от Александрии до границы с Англо-Египетским Суданом (Вади-Хальфа) и обратно, проплыв на пароходе 1300 километров, а после этого вернулся домой «сложным археологическим маршрутом через Палестину, Сирию и Турцию». Об этой поездке он написал интереснейший отчет, иллюстрированный великолепно сделанными им самим рисунками, фотографиями, диапозитивами, для знакомства с которым я отсылаю любознательного читателя к оригиналу в архиве ГМИИ имени А.С. Пушкина или к упомянутой выше книге «А.В Живаго – врач, коллекционер, египтолог», где он опубликован в виде отрывков[28].

В Египте было положено начало его коллекции памятников древневосточной цивилизации. Это произошло в Каирском Музее. «Каждый раз, покидая Музей, – вспоминал Живаго, – заходили мы в его "Salle de vente"[29], где весьма любезные и полные знаний молодые французы-служащие отпускали мне за недорогую цену те или другие памятники, предназначенные музеем к продаже… Составив себе довольно интересную небольшую коллекцию предметов древнего египетского искусства, я и в последствии пополнял ее, адресуясь к ним в Каир и прося их не отказать выслать мне намеченное мною. Любезные сотрудники Музея исполняли мои просьбы, не раз делая розыски нужных мне предметов у лучших антикваров города. Коллекция еще разрослась благодаря вниманию одного лечившегося в Хелуане друга, который завязал с ними знакомство и с их помощью находил интересовавшие меня предметы как в зале продаж Музея, так и на стороне, всегда полагаясь на их умение отличать подделки».

За несколько лет до смерти, в конце 30-х годов прошлого века, Александр Васильевич Живаго составил завещание, по которому после его кончины вся его коллекция древнеегипетских памятников культуры и искусства должна была перейти в собственность Музея изобразительных искусств. Мне удалось увидеть ее в апреле 1998 года, когда она была выставлена в помещении личных коллекций ГМИИ имени А.С.Пушкина.

Александр Васильевич был творчески одаренной личностью. Он писал неплохие стихи и, часто посещая дом своего брата Романа на Никитском бульваре, участвовал во многих развлечениях собиравшейся там молодежи. А.В. Попов в «Книге о папе» рассказывал: «Иногда по вечерам мы собирались за чайным столом и начинали сообща сочинять стихи, причем в этой игре нередко принимал участие и Александр Васильевич Живаго – "дядя Саша", большой любитель молодежи. Он постоянно рассказывал нам про свои путешествия, а раз даже в течение нескольких часов читал нам лекцию о Египте, демонстрируя при помощи волшебного фонаря бесконечное число диапозитивов, сделанных им самим во время путешествия. В его квартире все комнаты были заставлены шкафами с прекрасными книгами и сувенирами, и для него не было большего удовольствия, как зазвать к себе несколько человек из нашей компании и показывать им свою египетскую коллекцию и наиболее интересные книги. Кто попадал к нему вечером, раньше трех-четырех часов ночи не уходил из его уютной, чрезвычайно интересной квартиры…»

Живаго думал, что еще не раз посетит так интересующий его Египет, но планам его осуществиться не удалось: вскоре началась Первая мировая война, а за ней пришла и всероссийская катастрофа 1917 года. Зато после египетского путешествия и научного отчета о нем Александром Васильевичем стали интересоваться в Музее изящных искусств Александра III, как до революции назывался ГМИИ имени А.С. Пушкина. Он не раз читал там лекции и проводил экскурсии по залам древнеегипетской культуры. В 1915 году его пригласили занять должность Ученого секретаря музея. Сначала Живаго отказался, так как не хотел бросать свою работу в больнице. Но в 1917 году в Голицинской больнице поменялось начальство и «новую администрацию, – как пишет В. Гельман, – возглавила бывшая сиделка Машка Дронова и ее революционное окружение». Буржуазный интеллигент Живаго был вынужден уйти из больницы. В течение почти двух лет Александр Васильевич, лишившись работы и всего своего состояния «буквально замерзал и умирал с голоду». Заграничные родственники звали его к себе, но Живаго не хотел оставлять Россию. В 1919 году вновь поступило предложение от Музея стать Ученым секретарем, и Александр Васильевич с радостью принял его. «Душой я воскрес…» – написал он в своем дневнике.

«Музеем оказались счастливо востребованны еще в детстве проявившиеся разнообразные способности А.В. Живаго. С 1923 года он – лектор-руководитель в отделе Классического Востока. Будучи энциклопедически образованным специалистом по культуре Древнего Востока, со знанием немецкого, французского, греческого, латинского языков, он, обладая даром рассказчика и актерскими способностями, проявил себя как талантливый популяризатор, экскурсовод высшего класса, восхищавший даже крупных профессионалов. Сохранились его подробные записи экскурсий и методические разработки по лекторской и экскурсионной работе. Талант рисовальщика и каллиграфа использовал он для выполнения тысяч табличек этикетажа, экспликаций, географических карт, участвовал в оформлении постоянной и временной экспозиций. Каждую свободную минуту А.В. Живаго старался отдавать своей коллекции, хранившейся у него дома в двух маленьких комнатках, которые ему были оставлены советской властью после «уплотнения» в бывшем собственном доме на Большой Дмитровке[30]. Причем, буквально все послереволюционные годы, не без помощи Музея, он вел отчаянную борьбу с чиновниками за право не быть выселенным и оттуда, сохранить уникальную коллекцию»[31].

В заключение хочу еще раз подчеркнуть, что с детского возраста, лет с 12–13, Александр Васильевич увлекался театром. В юности, как было сказано в предыдущей главе, они с братом Романом даже играли на любительских подмостках в Останкино. Его отец, Василий Иванович Живаго, бывший сам завзятым театралом, был Александру примером. Будучи гимназистом, а затем и студентом, а также всю свою последующую жизнь, за исключением своих путешествий, почти все свободные вечера Александр отдавал театру. В основном Большому и Малому, позже – Художественному. Он прослушал все оперы и пересмотрел все пьесы в этих театрах, и не по одному разу. Он был лично знаком со многими знаменитыми артистами, певцами, музыкантами и театральными критиками и описал встречи с ними в жизни и на сцене в своих дневниках. «Театр с детства был для него, – говорит в своей статье "Булгаков глазами доктора Живаго" историк-культуролог Владимир Бессонов, – тем миром, в котором отдыхала душа, миром, казавшимся вечным и незыблемым, что бы ни происходило вокруг… 1917 год быстро разрушил эти иллюзии».

В первые годы советской власти Большой театр, который Ленин считал «куском чисто помещичьей культуры» не был закрыт только благодаря Луначарскому, сумевшему убедить вождя мирового пролетариата, что новыми революционными операми можно вытеснить из Большого старый буржуазный репертуар. «В других театрах было не лучше, – продолжает автор статьи, – репертуарная политика большевиков была наступательной и бескомпромиссной, в статьях новых критиков все чаще звучали слова «бей» и «фронт». И вдруг… Поначалу поверить было невозможно, хотя говорили об этом на каждом углу. Шутка ли сказать – пьеса о белогвардейцах, и не где-нибудь, а в Художественном театре! Живаго, называвший пьесы современных драматургов дешевыми агитками, на сей раз заинтересовался чрезвычайно… Читая записки Живаго о "Днях Турбиных", видишь, что в вечер после спектакля он не торопится расстаться с увиденным: подробно записывает запомнившиеся фразы, анализирует игру актеров ("играют пьесу очень хорошо. Жизненно-правдиво, просто, но в то же время искусно"), работу драматурга и режиссера ("пьеса написана хорошим языком, спектакль слажен, хорошо поставлен… все последнее действие не лишено красок покойного А.П. Чехова"), не забывает декорации и костюмы… Но какое же общее впечатление от этой пьесы? Ответ один – тяжело. Живаго еще не раз повторит эти слова: "Снова на душе тяжело", "тяжел и финал пьесы", когда "надвигаются на город красные, слышны уже звуки «Интернационала», и для одних это эпилог, а для других – пролог".

Живаго понимал, что пьеса Булгакова – инородное тело на советской сцене, что такую правду не потерпят и "Дни Турбиных" разрешили лишь "на известный срок". Он не ошибся – к концу сезона последовало волевое изъятие спектакля из репертуара». Несмотря на разочарование Александра Васильевича другой пьесой Булгакова – «Зойкина квартира» в Вахтанговском театре, Булгаков до конца дней Живаго остался одним из самых любимых современных авторов.

Александр Васильевич прожил долгую и разнообразную жизнь. Первые сорок лет он прожил в XIX веке, родившись еще при крепостном праве, а вторые сорок лет его жизни приходятся на первую половину XX века с его войнами и революциями. По словам В.Гельмана: «Гимназистом, на лесах достраивавшегося храма Христа Спасителя, он с восторгом слушал рассказ учителя истории о славном прошлом Москвы, обозревая великолепную панораму города. А на восьмом десятке лет, в морозный зимний день 1931 года, находясь в стенах Музея изобразительных искусств, ощущал сотрясения здания, с ужасом ожидая новых взрывов, рушивших находившийся поблизости тот самый Храм». Жизнь А.В. Живаго оказалась как бы символически ограниченной этими двумя событиями.

Последние годы жизни он тяжело болел, с трудом передвигался, но не прекращал научной обработки своей коллекции – составления каталога, описания экспонатов, их собственноручных зарисовок, фиксации их возраста и даты приобретения и т. д. Умер Александр Васильевич в 1940 году, не дожив нескольких дней до своего восьмидесятилетия, и навсегда остался в памяти родственников и множества знавших его людей блестящим представителем русской интеллигенции и патриотом своей Родины. Его могила находится на Ваганьковском кладбище, первая дорожка слева от главного входа, 18-й участок. Там установлен старый металлический узорный крест. На кресте дощечка с надписью: «Александр Васильевич ЖИВАГО. 28.VIII.1860 г. – 9.VIII.1940 г.».

Наталья Романовна Живаго – художница, жена Алексея Овчинникова

Свою бабушку Наталью Романовну Живаго, младшую дочку Романа Васильевича и его супруги Таисии Ивановны, в отличие от других моих предков со стороны отца, я мог видеть воочию, когда она за год до своей смерти приезжала к нам на дачу в Турист. Но, будучи годовалым ребенком, я ее, конечно, не запомнил и знаю о том, что мы встречались, лишь по фотографиям. Наташа Живаго была очень одаренным человеком – она прекрасно рисовала, обучаясь живописи у известного художника Константина Юона, и ее картины, главным образом великолепные акварели, до сих пор украшают стены нашей квартиры.

В доме Живаго на Никитском бульваре всегда было много молодежи, по праздникам там устраивались маскарады с танцами и угощением, и мой дед Алексей Овчинников был непременным их участником. Иногда по вечерам собирались за чайным столом и начинали сообща сочинять стихи, причем в этой игре нередко принимал участие и дядя Саша, Александр Васильевич Живаго, большой любитель молодежи.

Наталья Романовна ко времени своего замужества в 1911 году была очаровательной, изящной молодой женщиной, и вместе с высоким, крупным Алексеем, сохранившим детскую застенчивую улыбку, они смотрелись очень красивой парой. Венчались они в церкви Козьмы и Дамиана на Таганке. Было многолюдно: вся многочисленная родня Овчинниковых и Живаго, их друзья и знакомые. Владимир Попов вспоминает интересный момент: когда Алексей и Наталья должны были встать на атласный коврик перед аналоем, а присутствующих всегда интересует, кто первым ступит на него, так как, по распространенному мнению, первый вступивший на коврик будет «верховодить» в семейной жизни, Алексей первым подошел к ковру, дождался, когда Наталья наступит на атлас, и лишь потом опустил на него свою ногу.

После венчания в доме у Овчинниковых был устроен «открытый буфет», и гости рассеялись по всему дому… «Молодые тем временем переоделись, и через некоторое время мы все отправились провожать их на Николаевский вокзал. Они уезжали в Финляндию: Алеша ни за что не хотел делать обычного в таких случаях путешествия за границу»[32]. Финляндия в те годы была частью Российской империи.

В июне 1912 года у Алексея и Натальи родилась дочка Наташа, Туся, а через три года, в ноябре 1915 года, когда Алексей уже был курсантом авиационного училища, родился мой отец, которого назвали Адрианом, Адиком. Алексей Михайлович обожал дочку, с которой проводил много времени, катал ее на мотоцикле, и она уже в трехлетнем возрасте была просто влюблена в своего отца. Его отъезд в Петроград был для нее настоящей трагедией. Сына же своего Алексей видел очень мало, возвращаясь в Москву лишь во время коротких отпусков. Так, по свидетельству Попова, зимой 1916 года Алексей Михайлович приезжал в «Новое», подмосковное имение Романа Васильевича Живаго вблизи озера Сенеж в нескольких километрах от Солнечногорска, где жила в то время Наталья Романовна с детьми. Он был одет в морскую форму, которая, по словам Попова, очень ему шла. «Я помню, – пишет Попов, – меня удивила серьга в одном ухе у него: это был какой-то талисман морских летчиков. В этом талисмане-серьге так ясно отражалась молодая Алешина душа: он верил и не верил в этот „талисман“, и в то же время его потешало удивление других при виде этой серьги в его ухе…» Длительное пребывание Алексея вдали от семьи отдалило его от Натальи Романовны. После его возвращения в Москву в конце 1917 года и до отъезда в Брянск супруги жили врозь. Осталась короткая записка Натальи Романовны: «Помню, как в сентябре 19-го года Алеша приходил ко мне…» О чем говорили они, осталось неизвестным.

Пока был жив ее отец, Наталья Романовна и без мужа ни в чем не нуждалась. Но вскоре всё полетело в тартарары. Произошел Октябрьский переворот. В начале лета 1918 года местными советами было экспроприировано «Новое». Семья Живаго с малыми детьми и пожилыми женщинами были выселены оттуда в 24 часа. Старший сын Василия Романовича – Александр, двоюродный брат моего отца, всемирно известный ученый-геоморфолог, скончавшийся летом 2010 года, незадолго до своей смерти лично рассказывал мне, как его, четырехлетнего ребенка с беременной матерью, двухлетней сестрой и старушкой няней, а также его тетку Наталью с двумя малыми детьми выгоняли из их собственного дома, дав для вывоза детей и минимально необходимого имущества единственную лошадь с телегой. Имение было разграблено, и там был устроен сельсовет. Тем не менее, каменный дом пережил советское лихолетие, а затем и немецкую оккупацию во время Великой Отечественной войны. В послевоенные годы в нем был устроен военный санаторий. После экспроприации особняка Живаго на Никитском бульваре Наталье Романовне с детьми, «тетей Аней» – Анной Александровной, двоюродной сестрой Таисии Ивановны, жившей в доме Живаго, и няней Ксенией Леонидовной Голубевой, оставили три маленькие комнатки на первом этаже левого флигеля. Началась жизнь, полная нужды и забот… На фотографии 1922 года у Натальи Романовны изможденное постаревшее лицо, трагическое выражение глаз, ничего общего с прежними фотографиями молодой Натальи Романовны, светившейся радостью и счастьем. А ведь в 1922 году ей только что исполнился 31 год. Ужасные, непереносимые годы – голод, холод и постоянные опасения ареста.

После смерти Алексея Михайловича Наталья Романовна вышла замуж за друга их юности Дмитрия Ярошевского и в 1931 году родила сына Илью, сводного брата моего отца. Она умерла в 1939 году, как тогда говорили, от «грудной жабы». Меня показывали ей, когда она приезжала к Сперанским на дачу в 1938 году, но в моей памяти она не осталась. Туся Овчинникова, которой в ту пору было около 16 лет, со свойственным юности радикализмом, не захотела примириться с новым замужеством своей матери, считая это предательством по отношению к памяти горячо любимого ею отца. К этому времени ее тетка, старшая сестра Натальи Романовны Татьяна, вместе с их овдовевшей матерью Таисией Ивановной Живаго уже много лет жили в Неаполе, где муж Татьяны, ихтиолог Рейнхард Дорн, был директором знаменитой зоологической станции и морского аквариума. И Туся уехала в Италию к бабушке и тете. Всю жизнь она провела за границей, училась живописи, выходила замуж, разводилась… Последние тридцать лет работала редактором на радиостанции «Свобода» в Мюнхене и впервые посетила Россию и увидела своих московских родственников в возрасте 79 лет в начале «перестройки» в 1991 году. Спустя три года она скончалась.

Василий Романович Живаго – фотограф

Единственный брат Натальи Романовны, мой двоюродный дед Василий Романович Живаго, родился в 1889 году. Для меня это тоже лишь историческая личность, хотя его жену Надежду Леонидовну, урожденную Байдакову, и ее детей Александра, Татьяну и Никиту, двоюродных братьев моего отца, я хорошо помню и встречался с ними не один раз. Василий Романович был приятелем и сверстником моего деда Алексея Михайловича Овчинникова. Он также окончил Московскую практическую коммерческую академию и был последним из рода Живаго, кто занимался торгово-предпринимательской деятельностью: некоторое время служил в Московском торгово-промышленном товариществе. В молодости увлекался плаванием и лыжами, состоял членом нескольких спортивных обществ. Под влиянием своего дяди Александра Васильевича, путешественника-египтолога и фотографа, Василий Живаго серьезно занялся фотографией. В начале XX века, изучая хлопковое дело, несколько лет провел в Англии и в Соединенных Штатах Америки. В США он слушал лекции и посещал семинары в Гарвардском университете. Первая мировая война и Октябрьская революция резко изменили его жизнь. В 1920-е годы Василий Романович путешествовал в качестве фотографа на научно-исследовательском судне по Индийскому океану. Потом работал в Резинотресте, в Академии художеств и, наконец, возглавил Научно-исследовательский институт научной и прикладной фотографии при Литературном музее в Москве. С наступлением тридцатых годов над головой Василия Живаго стали сгущаться тучи. Его институт был упразднен и преобразован в «кабинет». Сам Василий, обладавший независимым характером, постоянно получал нарекания со стороны директора музея Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. «Не выпячивайте свое сепаративное существование, – увещевал он заведующего кабинетом, – это никуда не годится». Действительно, добром это не кончилось. В 1937 году Василий Романович Живаго был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. Там ему припомнили его английские и американские командировки, и, по словам его старшего сына Александра, в декабре 1937 года он был расстрелян как иностранный шпион на печально известном полигоне НКВД в Южном Бутове и похоронен в общей могиле. Через много лет он был реабилитирован «за отсутствием состава преступления».

Младший сын Василия Романовича, покойный Никита Васильевич, отличный спортсмен, дружил с Юрием Сергеевичем Преображенским, хорошо известным среди горнолыжников, близким знакомым нашей семьи. Много лет назад я услышал от него одну легенду, якобы по секрету рассказанную ему молодым Никитой Живаго, хотя подтвердить или отвергнуть эту историю пока невозможно. Всем известно, что в последние годы жизни Ленина, когда он безвыездно был заперт в «Горках», резко ухудшились его отношения со Сталиным. Сталин прекратил общаться со своим коллегой и учителем, путем которого он, по его словам, продолжал вести большевистскую партию. После смерти Ленина в газете «Правда» появилась известная фотография «Ленин и Сталин в Горках», по которой была позже нарисована не менее известная картина. Преображенский, со слов Никиты Живаго, утверждал, что фотография в газете – не что иное, как искусно сделанный монтаж и на месте Ленина рядом со Сталиным был сфотографирован другой человек, а Ленин был запечатлен раньше и сидел на этой скамье в одиночестве. Художником-фотографом, обладавшим великолепной аппаратурой и сделавшим эти фотографии и монтаж, и был Василий Романович Живаго. Он, абсолютно уверенный в своей неизбежной и скорой гибели, отдавая все фотоматериалы сотрудникам НКВД, якобы известил их, что копии он спрятал в надежном месте. При этом поставил условие, что если к членам его семьи будут приняты репрессивные меры, эти копии немедленно окажутся за границей. И, действительно, ни жена, ни дети Василия Романовича, «изменника родины» расстрелянного органами, не пострадали в сталинские времена. Случай совершенно не типичный для тех лет[33].

Можно верить и не верить этому рассказу, но, работая над этим материалом, я нашел в интернете выдержки из книги Елены Прудниковой[34] «Второе убийство Сталина». Опубликованный текст начинается с рассказа (который автор называет анекдотом) Юрия Борева, сотрудника журнала «Театр». «В 1952 году автор какой-то публикации принес мне фотографию: Сталин и Молотов сидят на скамейке в Горках. Фотография была удивительно похожа на знаменитую "Ленин и Сталин в Горках", та же скамейка, те же позы. Я отправился к Главному редактору, драматургу Николаю Погодину. Был закат сталинской эпохи, интенсивно шли аресты. Погодин хмуро и нехотя дал указание: "Странный монтаж. Надо написать в ЦК или в органы. Часто бывает, что где-то сидит какой-то наборщик и протаскивает вредительство". Причем тут наборщик, я не понял. Фотографию я печатать не стал и никуда ее не переслал. Сейчас я думаю, что это фото и было оригиналом политической фальсификации: в знак великой дружбы вождей… Молотова в свое время заменили на Ленина. А автор статьи просто наткнулся на редкий снимок и, ничего не подозревая, приволок его в журнал».

Глава 3
Мой отец Адриан Алексеевич Овчинников

Теперь я хочу рассказать о моем отце, Адриане Алексеевиче Овчинникове, ярком и талантливом человеке, которого я очень любил, но с которым у нас были довольно сложные взаимоотношения. Он родился в 1915 году и, как я рассказывал, практически не знал своего отца. Он вырос в семье отчима – Дмитрия Адольфовича Ярошевского, бывшего сверстником юности его рано погибшего отца. Я думаю, что Митя Ярошевский всегда был влюблен в Наталью Романовну, но вынужден был уступить ее своему более счастливому приятелю. Когда Алексей уехал из Москвы и она осталась одна с двумя детьми, Дмитрий стал ее опорой и после смерти Алексея относился к Адриану как к родному сыну. Будучи специалистом по сельскому и лесному хозяйству, он был заядлым охотником и передал это увлечение пасынку. Я помню Дмитрия Адольфовича в последние годы его жизни уже после войны и вспоминаю увлекательные охотничьи байки, которые он рассказывал нам, когда мы с отцом навещали его в маленькой квартире в боковом флигеле бывшего особняка Живаго на Никитском (при советской власти на Суворовском) бульваре. К числу моих наиболее ярких детских воспоминаний могу отнести очень колоритного старика из этих рассказов – Бориса Михайловича Лазарева, лесничего то ли с Уральских гор, то ли из Западной Сибири, точно не помню. Он был приятелем Алексея Михайловича, и к нему мой отец в середине тридцатых годов несколько раз ездил охотиться. Борис Михайлович пару раз приезжал в Москву вскоре после войны, и от его охотничьих рассказов у меня просто захватывало дух. Он жил в сторожке в лесной глухомани и, по его словам, когда нужно было накормить нежданных гостей, стрелял тетеревов прямо с крыльца своего дома. Он звал нас с отцом в гости, и я страстно мечтал поехать к нему, но болезнь моего отца, а потом смерть Бориса Михайловича не позволили осуществиться моим мечтам.

Наверное, в детстве самым важным человеком для моего отца была его няня Ксения Афанасьевна Голубева, воспитавшая сначала Наталью Романовну Живаго, мою бабушку, а потом самого Адриана и Илью – его сводного брата. Я помню няню очень старенькой, небольшого роста женщиной с морщинистым лицом и добрыми, живыми глазами. Она умерла в 1967 году и была похоронена на Введенском кладбище. Отец сам сделал для ее могилы большой деревянный крест, который стоит там и по сию пору.

Все детство и юность Адриана прошли на Никитском бульваре в доме № 11, который раньше принадлежал Роману Васильевичу Живаго. Дом этот в первые годы советской власти, естественно, отобрали, оставив многочисленной семье Живаго две небольшие комнаты в левом флигеле. Роман Васильевич умер в 1918 году, а его дети еще долго жили в этом флигеле. Затем там осталась только семья Натальи Романовны. Летние месяцы вместе с детьми Живаго Адриан проводил на даче в Дарьине по Белорусскому направлению. Там снимали дом, принадлежавший внебрачному сыну Льва Толстого, Гавриле Петровичу Бабкину и его дочери Марии Гавриловне. Добираться до Дарьина было довольно трудно: от станции Жаворонки приходилось идти пешком около 5–6 верст, и Адриан из разных деталей собрал себе велосипед с низким гоночным рулем. Этот руль, как он рассказывал мне, он купил в Торгсине – Торговле с иностранцами. Так назывались магазины, где продукты и товары продавали за валюту или меняли на драгоценности. На этом велосипеде, которым он очень гордился, отец ездил в Дарьино нередко и из самой Москвы. Дарьино в те далекие годы было малоизвестной деревней, окруженной глухими лесами, где было много дичи, и Адриан весной ходил там на тягу, принося иногда по нескольку вальдшнепов.

Адриан дружил со своими двоюродными братьями Александром и Никитой и их сестрой Таней – детьми Василия Романовича Живаго. Дружба отца с семьей Живаго, вероятно, способствовала его знакомству и с моей матерью, Налей Сперанской. Дело в том, что Василий Романович Живаго был женат на дочери от первого брака Ольги Петровны Постниковой Надежде Леонидовне Байдаковой, урожденной Сорокоумовской. С Сорокоумовскими и Байдаковыми были издавна знакомы семьи Живаго и Овчинниковых. После развода с Леонидом Александровичем Байдаковым Ольга Петровна вышла замуж за известного в Москве хирурга Петра Ивановича Постникова. Последний был совладельцем частной лечебницы Постникова и Сумарокова, располагавшейся на Спиридоновке. С Петром Ивановичем Постниковым был близко знаком мой дед по материнской линии, детский доктор Георгий Несторович Сперанский. Семьи Сперанских и Постниковых вскоре породнились: в 1931 году старший брат моей матери Сергей Сперанский женился на дочери Петра Ивановича и Ольги Петровны, Кире, сводной сестре Надежды Леонидовны Живаго. Естественно, что Сперанские вошли в число друзей Постниковых и Живаго и много времени проводили вместе. Вместе ездили в Дарьино и в Турист, вместе ходили в походы по Подмосковью. Летом 1935 года Адриан Овчинников и Наля Сперанская поехали вдвоем на Черноморское побережье Кавказа в поселок Махинджаури вблизи Батуми. Там 14 июля 1935 года они расписались в местном ЗАГСе.

Еще будучи школьником старших классов, Адриан увлекся спортом, и прежде всего горными лыжами. В конце двадцатых годов в Москве оказались несколько австрийцев, приехавших на работу сюда по приглашению советского правительства. Они привезли с собой горные лыжи, окантованные металлом, и лихо катались на них с Воробьевых гор. Адриан, глядя на них, сам окантовал простые деревянные лыжи металлическими пластинками, закрепив их заклепками, и стал регулярно ходить на «Воробьевку». Я помню его рассказы о том, как много снега выпадало в те годы в Москве, и как он на лыжах ходил с Никитского бульвара до Лужников, где не было ничего, кроме огородов, и, перейдя по льду Москву-реку, поднимался на Воробьевы горы.

В те далекие годы экипировка и техника поворотов на лыжах сильно отличались от современной. Основным поворотом был «телемарк», для которого было нужно сильно выдвинуть вперед наружную к повороту ногу и присесть на внутреннюю. Этот поворот позволяли выполнить ременные крепления с поднимающейся пяткой. Несколько позже появился и был освоен Адрианом поворот «христиания», требующий более прочного крепления «кандахар», которое туго притягивало пятку пружинами. В начале 30-х годов Адриан стал заниматься в горнолыжной секции Центрального дома Красной армии (ЦДКА) и вскоре стал одним из сильнейших горнолыжников нашей страны. Он одним из первых получил звание мастера спорта по горным лыжам.

В книге воспоминаний многократного чемпиона страны и известного тренера Дмитрия Ефимовича Ростовцева «Зеркало скорости»[35] среди корифеев горнолыжного спорта много хороших слов посвящено и Адриану Овчинникову. На спуске отца всегда отличали склонность к риску и бесстрашие. Другой чемпион Советского Союза по горным лыжам того времени, Владимир Преображенский, который был еще мальчишкой, когда мой отец встретил его на подмосковной Шуколовке, и который всегда считал отца своим первым тренером, вспоминал: «Когда многих на вершине имеретинских склонов или Кохты (гора в Бакуриани) в тренировке страх прижимал к земле и они спускались, круто поворачивая вправо-влево, сбавляя скорость, Овчинников наперекор всему толкался энергично палками и мчался по искрящемуся снегу с вершины напрямую вниз, пересекая те следы как по линейке. Его швыряло и кидало. Фонтаны снега били в грудь. Казалось, сейчас не устоит, закувыркается по склону, но он не падал, мелькал внизу между стволами елей и серебристых чинар!»

В 1934 году отец, с детства имевший большие способности к рисованию, поощряемые и развиваемые его матерью-художницей, поступил в Московский архитектурный институт. Там он продолжал заниматься в горнолыжной секции, которую тренировал Вадим Гиппенрейтер, чемпион страны по слалому, ставший впоследствии известнейшим фотохудожником. Кроме горных лыж, Адриан, будучи очень сильным и атлетически развитым человеком, занимался беговыми лыжами, прыжками с трамплина и двоеборьем, легкой атлетикой и плаваньем, велосипедом и теннисом, неоднократно выступая за Архитектурный институт на студенческих спартакиадах. Он был чемпионом института по семи видам спорта.

Способности к рисованию и упорные занятия позволили ему весной 1940 года с отличием окончить Архитектурный институт, однако поработать по специальности ему практически не удалось: началась Великая Отечественная война. Еще в институте отец записался в парашютную секцию Осоавиахима и сделал первые прыжки с самолета, получив значок спортсмена-парашютиста. Однако в последнюю предвоенную весну во время лыжных соревнований в Кировске он сломал ногу и поэтому при мобилизации летом 1941 года попал не в десантные войска, куда направляли всех парашютистов, а получил назначение в авиационное подразделение в подмосковном поселке Кубинка. Там и сейчас находится аэродром, с которого взлетают известные на весь мир группы высшего пилотажа «Русские витязи» и «Стрижи». В Кубинке молодому архитектору, «военинженеру» Овчинникову сначала было поручено строительство армейского Дома культуры, а в 1942 году его перевели в полк Дальней бомбардировочной авиации, базировавшийся в Ярославле. Там он был назначен начальником маскировочной службы полка и получил звание лейтенанта. В Ярославле отец прослужил до весны 1944 года, когда заболел туберкулезом легких и был комиссован из армии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Указатель V Московской выставки русских мануфактурных произведений 1865 года. М., 1865. Цит. № 4.

Вернуться

2

Подробный указатель по отделам Всероссийской промышленной и художественной выставки 1896 г. в Нижнем Новгороде. М., 1896. Цит. № 4

Вернуться

3

Овчинников П.А. Некоторые данные по вопросу об устройстве быта рабочих и учеников на фабриках и учебных заведениях. М., 1881. Цит. № 4

Вернуться

4

Юдин М.О. Первый в ряду своих собратьев. К 180-летию со дня рождения П.А. Овчинникова // Поиск. М., 2011. Выпуск № 1 (30) С. 74–82.

Вернуться

5

С фирмой Овчинникова работали такие художники, как: Ипполит Монигетти, А. Жуковский, Евгений Лансере, Иван Борников, Василий Васнецов, Герман Гартман, Лев Даль, А. Захаров, С. Комаров, Михаил Микешин, Артемий Обер, Александр Опекушин, Николай Султанов, Дмитрий Чичагов.

Вернуться

6

«Московские ведомости». 1867. № 258 (25 ноября). Цит. № 4.

Вернуться

7

«Голос». 1865. № 329 (28 ноября). С. 3.

Вернуться

8

«Голос». 1874. № 101 (13/25 апреля) С. 2.

Вернуться

9

«Новое время». 1876. № 10 (9 марта). С. 2.

Вернуться

10

Орлова К.А. Изделия фирмы П.А. Овчинникова в собрании Эрмитажа // Декоративное прикладное искусство России и Западной Европы. Л.: Издательство Госэрмитажа, 1985. С. 86–91.

Вернуться

11

Овчинников А.А. Ушли, чтобы остаться… М.: Этерна, 2013. 320 с.: ил.

Вернуться

12

Попов В.А. Книга о папе 1903–1920 (рукопись). 1923. с ил.

Вернуться

13

Длинный многоместный конный экипаж с продольной перегородкой, в котором пассажиры сидели по обе стороны перегородки, боком к направлению движения.

Вернуться

14

Из воспоминаний Владимира Попова.

Вернуться

15

Там же.

Вернуться

16

Кусова И., Чикваркина Г. История рода Живаго. Рязань, 1994. 64 с.

Вернуться

17

Афанасий Андреевич Живаго (1764–1840).

Вернуться

18

Михаил Афанасьевич Живаго (1792–1858).

Вернуться

19

Сергей Афанасьевич Живаго (1794–1866).

Вернуться

20

Семен Афанасьевич Живаго (1905–1863) – помимо московских храмов, он сделал часть росписей Исаакиевского собора в Петербурге. Одно время служил на таможне экспертом по распознаванию художественных ценностей, ввозимых из-за рубежа.

Вернуться

21

Живаго А.В. Воспоминания // А.В. Живаго – врач, коллекционер, египтолог. М.: АО «Экос», 1998. С. 21–138.

Вернуться

22

Там же.

Вернуться

23

Там же.

Вернуться

24

Кусова И., Чикваркина Г. История рода Живаго. Рязань, 1994. 64 с.

Вернуться

25

Из Чудова монастыря в Кремле.

Вернуться

26

Гельман В. А.В. Живаго (1860–1940) // А.В. Живаго – врач, коллекционер, египтолог. М.: АО «Экос», 1998. С. 10–18.

Вернуться

27

Махарашвили Н. Доктор Живаго – египтолог и собиратель // Русская мысль. № 4222. 14–20 мая 1998.

Вернуться

28

Живаго А.В. Путешествие по Нилу до 22 градуса северной широты / Авт. – сост. Н.В. Лаврентьева, А.М. Беляева, Е.А. Зинчева. М.: Индрик, 2020. 816 с., ил.

Вернуться

29

Зал продаж (фр.). – А.О.

Вернуться

30

Построенном еще его дедом Иваном Афанасьевичем Живаго.

Вернуться

31

Гельман В. А.В. Живаго (1860–1940) // А.В. Живаго – врач, коллекционер, египтолог. М.: АО «Экос», 1998. С. 10–18.

Вернуться

32

Из воспоминаний Владимира Попова.

Вернуться

33

Дети Василия Романовича ничем особенным себя не проявили, и лишь старший из них, Александр Васильевич Живаго, стал известным ученым-географом, получившим Государственную премию за свои исследования дна Мирового океана и звание заслуженный деятель науки Российской Федерации после многочисленных экспедиций на научно-исследовательском судне «Витязь».

Вернуться

34

Прудникова Е.А. Второе убийство Сталина. М.: Вече, 2019. Серия «Ветер истории». 384 с.

Вернуться

35

Ростовцев Д.Е. Зеркало скорости. М.: Молодая гвардия, 1964. С. 42–43.

Вернуться