Нефритовая Гуаньинь

Иллюстрации из старопечатных китайских изданий «Бай Мэй Синь Юн Ту Чжуань» («Новые песни Бай Мэй») и «Ма цзи хуа бао» («Энциклопедия для изучения живописи»), также в оформлении использованы фрагменты картин китайских художников Чжао Мэнгфу, Фуцзю И, Цзян Чжу и других.

© А. П. Рогачев (наследники), перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Новеллы

Лэ Ши
Ян гуйфэй

I

Детское имя Ян было Юй-хуань – Нефритовый Браслет. Род ее происходил из уезда Хуаинь, что в округе Хуннун. Позже семья переселилась в Дутоуцунь, что в уезде Юнлэ области Пу. Ее прапрадед, Лин-бэнь, был правителем области Цзинь, а отец, Сюань-янь, заведовал казною в области Шу. Там она и родилась.

Как-то раз случилось, что она упала в пруд, и впоследствии тот пруд прозвали: «Пруд, куда упала наложница императора». Он находился невдалеке от уезда Даоцзян. (Подобным образом в Сячжоу, где родилась Чжао-цзюнь, есть теперь деревня Чжаоцзюнь, а в Байчжоу, где родилась Люй-чжу, есть река Люйчжу.)[1]

Девочка рано осиротела. Она воспитывалась в семье дяди, Сюань-гуя, который ведал общественными работами в провинции Хэнань. В годы «Кайюань», на двадцать втором году, в одиннадцатый месяц, она попала к великому князю Шоу. На двадцать восьмом году, в десятом месяце, Сюань-цзун удостоил посещением Дворец теплых источников (в годы «Тяньбао», на шестом году, в десятом месяце, дворец был переименован в Дворец блеска и великолепия) и приказал Гао Ли-ши забрать Ян из дворца князя, посвятить в даосские монахини, дать ей имя Тай-чжэнь и поселить во дворце, названном новым ее именем. В годы «Тяньбао», на четвертом году, в седьмом месяце, дочь Вэй Чжао-сюня, помощника начальника дворцовой стражи, была по императорскому указу выдана за князя Шоу. В тот же месяц в Саду фениксов император издал указ, чтобы даосская монахиня из дворца Тайчжэнь, урожденная Ян, была возведена в звание гуйфэй и впредь получала содержание, равное половинному содержанию императрицы. В день представления ее императору исполнялась мелодия «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». (Мелодию эту Сюань-цзун написал, когда поднялся на гору Саньсянъи, откуда любовался горой Нюйцзи.)

Этому событию у Лю Юй-си посвящены следующие строки: «Просмотрел на досуге „Стихи о горе Нюйцзи“, которой любовался император Сюань-цзун, и был тронут их изяществом».

Был государь в заботы погружен,
Бездумного мгновения лишен.
Но как-то на горе бессмертной Нюйцзи
«Из радуги нарядом» был сражен —
И о земных делах душа забыла,
Стремясь к трем сферам, словно в чудный сон…
…Прошли года, и, этот мир покинув,
Уплыл на белой тучке в небо он.

А вот что говорится об этом в «Иши»: «В начале годов „Тяньбао“ Ло Гун-юань прислуживал Сюань-цзуну. В пятнадцатый день восьмой луны, ночью, когда император во дворце любовался луною, Ло Гун-юань сказал: „Не угодно ли Вашему величеству прогуляться со мной на луну?“ Он взял ветку коричного дерева, подбросил ее вверх, и она превратилась в серебряный мост. Он пригласил Его величество взойти вместе на мост. Пройдя несколько десятков ли, они очутились у дворца, обнесенного высокой стеной. Ло Гун-юань сказал: „Это – лунный дворец“. Несколько сот бессмертных небожительниц в просторных, белого шелка одеяниях танцевали на широком дворе. Император выступил вперед и спросил: „Что это за мелодия?“ Ему ответили: „Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор“. Император незаметно записал ее. Потом они пошли по мосту обратно. Оглянувшись, они увидели, что мост исчезает за их спиной по мере того, как они подвигаются дальше.

На другой день император приказал придворным музыкантам написать мелодию, подобную той, которую он слышал. Так возник мотив „Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор“». (Две эти истории отличаются одна от другой, и потому я привожу здесь обе.)

В тот же вечер Ян гуйфэй получила в подарок шкатулку с золотыми шпильками и украшениями для волос. Вдобавок император сам выбрал в сокровищнице шпильки из шлифованного лишуйского золота с подвесками и, войдя в комнату Ян гуйфэй, собственноручно скрепил ей прическу. Император был очень доволен; он сказал слугам из своих личных покоев: «Найдя Ян гуйфэй, я словно приобрел величайшую драгоценность». После этого была сочинена мелодия под названием «Обретение драгоценности». До того, в начале годов «Кайюань», у Сюань-цзуна, кроме императрицы Ван, была любимая наложница У хуэйфэй. Императрица была бездетна, наложница ж У хуэйфэй родила сына; к тому же она была красавица и потому среди всех обитательниц внутренних покоев пользовалась наибольшей благосклонностью императора. Когда в тринадцатый год правления Сюань-цзуна императрица умерла, между наложницами не было ни одной, которая могла бы сравниться с У хуэйфэй. На двадцать первом году, в одиннадцатом месяце, наложница У хуэйфэй также покинула этот мир, и хотя во дворце были девушки из благородных семей, ни одна не радовала взора императора, сердце владыки оставалось холодным. Но, получив Ян гуйфэй, он проникся к ней даже большею благосклонностью, чем некогда к У хуэйфэй.

У Ян гуйфэй были три старшие сестры, все в расцвете красоты, которую они умели подчеркнуть и выставить напоказ, все владевшие в совершенстве искусством шутливых недомолвок. Каждый раз, являясь в императорский дворец, они уходили лишь с заходом солнца. Во дворце Ян гуйфэй называли госпожой и оказывали ей почести, подобающие императрице.

В день, когда Ян получила звание «гуйфэй», ее отцу, Сюань-яню, была посмертно пожалована должность правителя Цзииня, а матери, урожденной госпоже Ли, – титул владетельницы Лунси. Кроме того, Сюань-яню присвоили звание главы военного ведомства, а урожденной госпоже Ли – титул госпожи Лянго. Дядя Ян, Сюань-гуй, сделался главным распорядителем императорских пиров со званием сановника первого ранга. Один из двоюродных ее братьев стал заместителем министра, а также чиновником для особых поручений императора. Старшего двоюродного брата, Ян Сяня, зачислили чиновником в личную свиту императора. Младший двоюродный брат, Ци, женился на принцессе Тай-хуа. Она была дочерью У хуэйфэй и, в память о матери, из всех дочерей императора пользовалась наибольшим его расположением: ей была пожалована усадьба, примыкавшая к Запретному городу.

С этого времени власть семьи Ян стала необыкновенно велика. Любая их просьба была для начальников провинций, областей и уездов равносильна императорскому указу. Редкие товары, рабы, кровные лошади ежедневно доставлялись к их домам со всех концов страны.

Ань Лу-шань в то время был военным губернатором Фаньяна. Он пользовался исключительным расположением императора, который называл его своим сыном. Он постоянно участвовал в пирушках во внутренних покоях, где бывала и Ян гуйфэй. Садился он, не дожидаясь приглашения, и приветствовал всегда только Ян гуйфэй, а не императора.

– Что это значит, человек из племени ху? – спросил однажды император. – Почему ты кланяешься не мне, а моей наложнице?

– У нас, в народе ху, отца не знают, знают только мать, – почтительно ответил Ань Лу-шань.

Император рассмеялся и простил его. Затем последовал указ: всем в роду Ян заключить с Ань Лу-шанем союз побратимства и впредь встречаться друг с другом, звать друг друга в гости. Сначала эта дружба была очень искренняя и крепкая, но потом, вследствие борьбы за власть, превратилась во вражду.

На пятом году «Тяньбао», в седьмой месяц, Ян гуйфэй, поддавшись ревности, вела себя дерзко и выказывала непослушание императору. Подали простую повозку, и Гао Ли-ши получил приказ проводить гуйфэй в дом Ян Сяня. Наступил полдень, но мысли императора были заняты гуйфэй, и он не приступил к трапезе. Он был и чрезвычайно раздражен, и подавлен. Разгадав тайное желание императора, Гао Ли-ши уговорил его вернуть Ян гуйфэй во дворец, послав при этом к Ян Сяню более ста повозок с придворными нарядами, рисом, вином, мясными и рыбными блюдами. Сестры Ян гуйфэй и сам Ян Сянь были напуганы внезапною бедой и все как один плакали. Но, увидев великие милости государя, подарки, яства с императорского стола и все прочее, мало-помалу успокоились.

Когда Ян гуйфэй покинула дворец, император был вне себя от огорчения. Дворцовую прислугу за любую провинность наказывали палками. Иные из слуг умерли от одного страха.

Когда, в ответ на просьбу Гао Ли-ши, был издан указ о возвращении гуйфэй, уже наступила ночь. По этому случаю открыли квартал Аньсин, чтобы она проследовала из Тайхуа во дворец. Утром, увидав ее во внутренних покоях, Сюань-цзун очень обрадовался. Ян гуйфэй со слезами склонилась перед ним и молила простить ее. Император распорядился собрать жонглеров, фокусников, канатоходцев и шутов со всех рынков, чтобы развлечь Ян гуйфэй. На пиршествах веселились и сестры Ян гуйфэй.

После этой размолвки благосклонность императора к гуйфэй с каждым днем все возрастала. Он уже больше не посещал покоев других наложниц. На седьмом году Ян Сянь был пожалован дополнительными должностями – верховного смотрителя над книгами и писаниями и начальника столичного округа, – а также званием гочжуна. Старшей сестре был дарован удел и титул владетельницы Ханьго, третьей сестре – удел и титул владетельницы Гого, одной из теток – удел и титул владетельницы Циньго.

В тот же день, когда они явились благодарить императора за его милости, государь повелел выдавать им ежемесячно по сто тысяч связок монет на покупку притираний, белил, помады и пудры. Госпожа Гого, однако, ни притираниями, ни пудрой не пользовалась. Хвалясь природной своей красою, она всегда появлялась во дворце без всяких прикрас.

Как раз тогда Ду Фу написал такие стихи:

Император к ней благоволил.
Собственной красой восхищена,
Во дворец без пудры и белил
Приходить осмелилась она.

Позднее император подарил госпоже Гого причудливой формы жемчужину, светившуюся в ночи, госпоже Циньго – головные украшения, схожие с цветом каштана, а Ян Сяню – полог, собранный из колец, – все редчайшие для того времени драгоценности! Таковы были высочайшие милости и любовь.

Облеченный также званием сановника первого ранга и обязанностями главы Иностранного приказа, Ян Сянь получил еще особую булаву и особое звание – «опоры государства», по три раза в день он бывал с докладом у императора. Все пятеро жили в квартале Сюаньян; роскошные их дома всегда стояли с распахнутыми настежь воротами и, в нарушение всех приличий, соперничали в роскоши с императорскими дворцами. Столица только и видела что их повозки, коней, рабов и свиту. Соперничая друг с другом, они тратили на постройку каждого флигеля больше миллиона. Если кто из них воздвигал новое, более величественное здание, чем другой, последний тут же сносил старое и на его месте возводил следующее. Строительные работы не прекращались ни днем ни ночью.

Император жаловал им яства со своего стола. Всякий раз, как ему присылали подношения из чужих земель, он одаривал чем-нибудь эти пять домов, так что к началу годов «Кайюань» никто не мог сравниться с ними в богатстве, великолепии и роскоши.

Когда император куда-нибудь выезжал, Ян гуйфэй непременно его сопровождала. Когда же она выезжала верхом, поводья и хлыст держал Гао Ли-ши.

Во дворце для Ян гуйфэй трудились семьсот вышивальщиц и ткачих, да еще несколько сотен резчиков, золотых и серебряных дел мастеров. Все были заняты тем, чтобы вовремя приготовить подарки ко дню рождения Ян гуйфэй и к различным праздникам.

Кроме того, Ян И было приказано отправиться к губернатору Линнани. Начальники областей и округов неустанно разыскивали все новые редкости и диковинки для подношений Ян гуйфэй. Военный губернатор Линнани, Чжан Цзю-чжан, и начальник управления в Гуанлине, Ван И, прислали Ян гуйфэй к Празднику начала лета драгоценные подарки и платье, совершенно непохожее на то, что присылали из других областей. За это Чжан Цзю-чжан удостоился звания сановника первого ранга, а Ван И получил должность заместителя начальника Управления казною.

На девятом году, во второй месяц, император, по старинному обычаю, приказал разбить большой шатер, именовавшийся «Шатром пяти князей»; там он спал вместе со своими братьями – на одной подушке, под одним одеялом.

Ян гуйфэй незаметно взяла у князя Нина флейту из лилового нефрита и стала на ней играть. Чжан Ху написал об этом такие стихи:

Она в безлюдье Грушевого сада
На флейте князя Нинского играла.

Император снова разгневался, и Ян гуйфэй удалили из дворца.

В то время доверием многих знатных женщин во дворце пользовался Цзи Вэнь; испуганный гочжун сперва обратился к нему за помощью, а после подал императору доклад: «Гуйфэй – всего только женщина. Как любая из женщин, она лишена разума и знаний. Она выказала непочтительность к императору, – такое преступление заслуживает смерти. Но поскольку в прошлом она пользовалась высочайшими милостями и расположением, ей подобает принять смерть во дворце. Может ли Ваше величество пожалеть клочок земли размером с циновку, чтобы ее обезглавить? Можно ли допустить, чтобы позор вышел наружу?»

– Я ценю вас, – сказал в ответ император, – совсем не потому, что вы родственник Ян гуйфэй.

Затем он приказал одному из придворных, Чжан Тао-гуану, проводить Ян гуйфэй до ее дома. Гуйфэй, плача, сказала Чжан Тао-гуану:

– Прошу вас доложить императору, что моя вина заслуживает жестокой смерти. Все, что у меня есть, – это милостивые дары государя. Только тело получила я от родителей. Сейчас, когда я должна умереть, мне нечем отблагодарить императора за его милости.

С этими словами она взяла ножницы, отрезала прядь волос и отдала Чжан Тао-гуану, чтобы тот поднес императору.

Ян гуйфэй покинула дворец; император погрузился в уныние. Тут Чжан Тао-гуан преподнес ему прядь волос с головы гуйфэй.

Император разволновался и опечалился еще сильнее и тотчас повелел Гао Ли-ши привезти Ян гуйфэй обратно. После этого страсть императора еще усилилась, а гочжуну был пожалован пост военного губернатора Цзяннани.

В десятый год «Тяньбао», в Праздник фонарей, все пять домов Ян выехали на вечернюю прогулку. Они надумали состязаться со свитою Гуаннинской принцессы, кто раньше проедет через западные ворота города, и случилось так, что кто-то из слуг госпожи Ян нечаянно хлестнул плеткой по платью принцессы. Принцесса упала с лошади. Зять императора, Чэн Чан-и, хотел помочь принцессе подняться, и ему тоже досталось несколько ударов. Принцесса в слезах пожаловалась императору, и император приказал казнить раба из семейства Янов.

Но пострадал и Чэн Чан-и: его отстранили от службы и запретили появляться при дворе. Тут уже Яны принялись своевольничать. Они без всякого разрешения въезжали и выезжали из Запретного города. Столичный губернатор и чиновники смотрели на это без всякого удовольствия. В одной песенке, которую распевали все подряд, были такие слова:

Рожденье сына – не всегда удача,
Рожденье дочки – не всегда печаль.

А в другой такие:

Выйдет, нет ли сын в князья…
Дочь в гареме – то-то счастье!

Вот как все в Поднебесной завидовали семейству Ян.

Однажды император устроил в башне Циньчжэнлоу большое музыкальное представление. В это время в Цзяофане особым искусством славилась госпожа Ван. Она держала на голове бамбуковый шест в сто чи высотой, шест оканчивался площадкой с деревьями и горами, напоминавшими Фанчжан и Инчжоу, и маленький мальчик с красным флажком в руках без устали плясал, то появляясь среди деревьев и гор, то скрываясь за ними.

Там же, в Цзяофане, жил и на редкость одаренный подросток по имени Лю Янь; его прозвали «Ученым книгочеем». Ему было только десять лет, но умом и смышленостью он превосходил взрослых. Император вызвал его в башню. Ян гуйфэй посадила мальчика к себе на колени, стала причесывать, пудрить, подводить ему брови. Она приказала Лю Яню сочинить стихи о том, как госпожа Ван носит на голове шест. Лю Янь сразу же, не задумываясь, произнес:

Сотни игр перед дворцом,
Верх искусства – Ван с шестом:
Удержать на лбу непросто
Шест да мальчика на нем!

Император, Ян гуйфэй и все остальные наложницы, которые при этом присутствовали, остались довольны и смеялись так, что было слышно наруже.

Затем император приказал подарить мальчику халат с желтыми узорами и слоновой кости дощечку.

В другой раз император устроил для всех князей пир в Зале магнолий. Цвет магнолий, однако, уже опал, и на душе у императора было нерадостно. Но вот Ян гуйфэй, захмелев, начала плясать под напев «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор» – и лик императора просветлел: только тогда понял он до конца, насколько прелестна и изящна Ян гуйфэй. Она кружилась, как кружатся в воздухе снежинки; глядя на них, чудится, будто кружится небо и вращается под ногами земля.

Как-то император увидел во сне десять небожительниц и написал мелодию «Плывут лиловые облака». (Вот как это произошло. Во сне Сюань-цзуну явились десять или больше бессмертных небожительниц. Они спускались вниз на благоносных облаках. Каждая держала в руках музыкальный инструмент. Облака остановились, и девы заиграли перед императором. Мелодия была необыкновенно чистой – поистине небесные звуки! Одна из небожительниц сказала: «Это напев бессмертных, зовется „Плывут лиловые облака“. Мы научим Ваше величество этому напеву».

Император был очень доволен и запомнил эту песнь.

Когда он проснулся, звуки ее все еще звучали у него в ушах. Наутро он приказал подать флейту, чтобы исполнить мелодию. И ему удалось восстановить напев из сновидения полностью.)

Он сочинил еще мелодии «Дочь дракона, явившаяся во сне» и «Холодные волны». (Вот как это было. Когда Сюань-цзун находился в Восточной столице, приснилась ему женщина изумительной красоты. Волосы ее были собраны в узел, похожий на сердце. На ней было просторное платье с длинными и широкими рукавами; она склонилась в поклоне перед ложем. Император спросил: «Кто ты такая?» Она ответила: «Ваше величество, я дочь дракона, который живет в вашем пруду „Холодные волны“. Между теми, кто оберегает ваши дворцы и вас, мне принадлежит не последнее место. Вам хорошо знакома небесная музыка, и я хотела вас просить: обучите меня какой-нибудь мелодии, чтобы я могла прославить весь наш род».

Во сне император играл на хуцине. Он вспоминал старые мелодии, добавляя к ним новые, и в конце концов сочинил мелодию «Холодные волны». После этого дочь дракона поклонилась и исчезла.

Пробудившись, император записал весь напев от начала до конца. После этого он вызвал дворцовый оркестр и, сам играя на пипа, повторял мелодию вновь и вновь. Новая мелодия была исполнена во дворце «Холодные волны», что стоял на берегу одноименного пруда, в присутствии военных и гражданских чинов. Вдруг вода посреди пруда вздыбилась, и из глубины появилась бессмертная дева – та самая, которая приснилась императору. Император был очень рад этому и приказал первому министру соорудить посреди пруда храм и каждый год совершать в нем жертвоприношение.)

Когда обе мелодии были завершены, последовало высочайшее дозволение всем князьям, а также музыкантам Грушевого сада и Палаты вечной весны исполнять их.

В это время впервые прибыла из Синьфэна во дворец искусная танцовщица Се А-мань. Она очень понравилась императору и Ян гуйфэй, и ее приняли ко двору.

В малом зале Цинъюань устроили музыкальное представление. Князь Нин играл на нефритовой флейте, император – на барабане, Ян гуйфэй – на пипа, Ма Сянь-ци – на фансяне, Ли Гуй-нянь – на трубе, Чжан Е-ху – на кунхоу, Цзя Хуай-чжи – на трещотках. Представление продолжалось с утра до полудня, и все остались довольны сверх всякой меры.

Только младшая сестра Ян гуйфэй, госпожа Циньго, сидела молча и неподвижно.

Император обратился к ней шутливо:

– Музыканты А-маня (император часто называл себя этим именем в тесном кругу) были рады доставить госпоже удовольствие. Прошу их вознаградить!

– Неужели у невестки императора из великого дома Танов не найдется денег на расходы? – так же шутливо возразила она.

И она щедро всех одарила, истратив три миллиона. Инструменты у музыкантов были редкостные: легчайшее прикосновение извлекало из них чистые и нежные звуки, разносившиеся очень далеко. Пипа из лошасского сандала преподнес Ян гуйфэй евнух Бай Цзи-чжэнь; он ездил по делам в область Шу и привез подарок оттуда. Дерево было очень нежное, как яшма, и до того блестящее, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Золотая, с красными иероглифами гравировка изображала пару фениксов. Струны лушуйского шелка – дар страны Мохэмило – прибыли в самом начале годов «Юнтай». Они сверкали, точно жемчужное ожерелье. На флейте из лазоревого нефрита играла сама Хэн-э. Триста инструментов, присланные Ань Лу-шанем, все были из нефрита. Не только сестры гуйфэй, но и князья и их дочери учились игре на пипа у Ян гуйфэй. За каждую разученную мелодию полагались богатые подарки.

В тот день, обращаясь к Се А-мань, Ян гуйфэй сказала:

– Ты бедная девушка, тебе нечем отблагодарить учительницу. Лучше я сама сделаю тебе подарок.

И она приказала прислужнице по имени Хун-тао – Красный Персик – принести браслет из красной крапчатой яшмы и отдать Се А-мань.

Искусно играла Ян гуйфэй и на цине. Даже опытные музыкантши из Грушевого сада не могли извлечь из его пластинок таких нежных звуков.

Император приказал доставить из Ланьтяни зеленый нефрит и сделать цинь. Когда работа была завершена, император заказал раму, украшенную золотом, жемчугом и малахитом. Стойки отлили из золота в виде двух львов. Не было в ту пору циня, отделанного краше и богаче.

В годы «Кайюань» во дворце высадили кусты шаояо которые теперь называют пионами. (В «Записках о цветах и иных растениях в годы „Кайюань“ и „Тяньбао“» так и говорится: «Цветы, именовавшиеся во дворце шаояо, – это пионы».)

Привезли несколько кустов красных, лиловых, розовых и безукоризненно-белых шаояо. Император повелел высадить их к востоку от пруда Синцин, перед Беседкою тонких благовоний. Когда они распустились пышно, император верхом отправился полюбоваться цветами, Ян гуйфэй следовала за ним в коляске. По приказу императора среди музыкантов Грушевого сада выбрали лучших, всего шестнадцать человек. Среди них была Ли Гуй-нянь, которая тогда почиталась лучшей певицей. Держа в руках трещотки из сандалового дерева, она во главе прочих подошла к императору и приготовилась петь.

Но император сказал:

– Мы любуемся прославленными цветами, и к тому же – в присутствии самой Ян гуйфэй. Подобает ли сейчас звучать старым песням?!

Повинуясь приказу, Ли Гуй-нянь взяла бумагу с узором из золотых цветов и приготовилась записывать стихи. Послали в Ханьлинь пригласить Ли Бо, чтобы он написал три стихотворения на мотив «Радостный покой». Ли Бо явился без промедления, но он был сильно пьян. Он выслушал волю императора, взял тут же кисть и написал такие стихи:

Первое стихотворение

Что тучка в небе – милой одеянье.
Любимой лик – пион в благоуханье…
Не фея ль ты с Нефритовой горы,
Где льет луна волшебное сиянье?

Второе стихотворение

Цветок блестит жемчужною росою,
Желанья – дождь и тучка над горою.
Красу такую знал ли Ханьский двор? —
Одну Фэй-янь сравнить могу с тобою.

Третье стихотворение

Цветы – и те «крушащей царства» рады,
Ей государь шлет ласковые взгляды;
Развеяла она его печаль,
Придя к беседке Грушевого сада.

Когда Ли Гуй-нянь поднесла стихи императору, он велел музыкантам Грушевого сада положить их на музыку и сопровождать пение Ли Гуй-нянь.

Ян гуйфэй была очень рада; держа в руках драгоценный хрустальный бокал, она налила в него силянчжоуского виноградного вина и слушала пение, улыбаясь, глубоко растроганная. Император сам подыгрывал на нефритовой флейте, к концу куплета замедляя темп, отчего мелодия становилась еще красивей.

Допив вино, Ян гуйфэй подобрала концы расшитого шарфа и дважды поклонилась императору.

После этого император особо отличал Ли Бо среди других ученых Ханьлини.

Гао Ли-ши, однако, был оскорблен тем, что ему пришлось снимать с Ли Бо сапоги. Услышав на другой день, как Ян гуйфэй повторяет стихи, которые мы привели выше, он сказал словно бы в шутку:

– Я-то думал, что вы ненавидите этого Ли Бо, а, оказывается, вы от него в восторге.

– Разве этот ученый не заслуживает восторга? – изумилась Ян гуйфэй.

– Но ведь он сравнил вас с Фэй-янь и тем самым унизил вас!

Ян гуйфэй с ним согласилась.

Император трижды предлагал пожаловать Ли Бо высокою должностью. Но во дворце сопротивлялись, и в конце концов государь перестал настаивать.

Однажды в покоях под названием «Зал ста цветов» Сюань-цзун просматривал «Жизнеописание ханьского императора Чэн-ди». Ян гуйфэй подошла сзади, поправила воротник императора и спросила:

– Что вы читаете?

– Не спрашивай, – отвечал император с улыбкой. – Если ты узнаешь, не будет потом от тебя покоя!

Но все же Ян гуйфэй удалось подсмотреть, что читал император. Слова, которые она увидала, оказались такие: «У ханьского императора Чэн-ди была наложница Фэй-янь. Тело ее отличалось такою легкостью, что чудилось, ее может унести ветер. Император приказал сделать блюдо из хрусталя, и придворные держали его в руках, а на блюде танцевала Фэй-янь. Кроме того, император построил беседку для укрытия от ветра и там расставил различные благовония, словно они могли помешать ветру унести наложницу».

– А какой нужен ветер, чтобы унести тебя? – шутливо спросил император.

Он намекал на то, что Ян гуйфэй была полновата.

– «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор» нравится мне больше всех других древних мелодий, – сказала Ян гуйфэй, не ответив на его вопрос.

– Я только пошутил, а ты, кажется, готова рассердиться? – сказал император. – Погоди, я вспомнил про одну ширму. Она лежит сложенная. Сейчас я тебе ее подарю.

Надобно вам знать, что эта ширма звалась «Радужной». На ней были изображены красавицы минувших веков, каждая фигурка – величиной около трех цуней. Одежды на красавицах, как и все остальные изображения, были из разных драгоценных камней, сама ширма – из хрусталя, а рама – из черепахи и кости носорога. Все это было украшено нитками жемчуга и сработано так тонко и искусно, будто и не человеческими руками.

Ширму сделали при сунском государе Вэнь-ди и преподнесли в подарок принцессе И-чэн; вместе с принцессою она попала к бэ́йху. В начале годов «Чжэньгуань» бэйху были уничтожены, и ширма вместе с императрицей Сяо вернулась в Китай. Вот почему император мог подарить ее Ян гуйфэй. (После этого Ян гуйфэй поехала к гочжуну и взяла ширму с собой. Поставив ширму наверху, в башне, она вскоре вернулась во дворец.

В полдень гочжун обычно отдыхал в верхних покоях башни. Когда он прилег, то увидел ширму. Как только он заснул, красавицы сошли с ширмы и приблизились к его кровати. Все они по очереди представились:

– Разрывающая шелк. – Девушка из Динтао. – Красавица из юрты. – Кухарка у очага. – Погубительница государства У. – Ступающая по лотосам. – Девы с Персикового источника. – Оставившие следы на бамбуке. – Преподносящая все свои пять чувств. – Согревающая плоть. – Бросившаяся в волны. – Воскуряющая благовония. – Несравненная из дворца Угун. – Сборщица цветов. – Похитительница благовония. – Обитательница золотоверхих покоев. – Снимающие поясные подвески. – Обернувшаяся облаком. – Служительница богини Сиванму. – Ставшая дымкой. – Та, которой подводили брови. – Играющая на флейте. – Насмехающаяся над хромым. – Красавица из лагеря в Гайся. – Сюй Фэй-цюн. – Порхающая ласточка. – Обитательница Золотой долины. – Отроковица. – Блестящие волосы. – Пришедшая ночью. – Красавицы Узорной и Весенней палат. – Фу Фэн.

Гочжун лежал с открытыми глазами и видел все, что перед ним происходит, однако не мог ни шевельнуться, ни вымолвить слова. Все красавицы, каждая с музыкальным инструментом в руках, сели в ряд. Вдруг появились десять девушек с очень тонким станом и сказали:

– Мы танцовщицы.

Взявшись за руки, они запели песню, в которой были такие слова:

Три цветка аромат источают в саду.
Старший Ян принесет своим сестрам беду.

Потом появились еще три девицы. Они сказали:

– Мы – «Изгибающиеся, как натянутый лук» из чуских дворцов. Разве вам не приходилось читать предисловие к «Чуским строфам», где есть такие строки:

Как цветок, нежна,
Как нефрит, бледна.

И они показали свое искусство. Закончив, они вернулись, одна за другой, на свои места.

Опомнившись, гочжун испугался и встревожился необычайно. Он поспешил сойти вниз и тотчас же приказал закрыть двери верхних покоев на замок. Когда Ян гуйфэй узнала о случившемся, она тоже не захотела больше смотреть на эту ширму.

После мятежа Ань Лу-шаня ширма была еще цела и находилась в доме Юань Цзая. О дальнейшей ее судьбе, однако ж, ничего не известно.

II

Однажды в конце годов «Кайюань» из Цзяньлина доставили саженцы апельсинов. Десять деревьев император приказал посадить во дворце Пэнлай.

В годы «Тяньбао», на девятом месяце десятого года, деревья принесли плоды. Обращаясь к первому министру, император сказал:

– Не так давно мы высадили во дворце несколько апельсиновых деревьев, и нынешней осенью они принесли плоды – более ста пятидесяти штук. Они почти не отличаются от тех апельсинов, что привозят из Цзяннани или из Шу. Разница совсем незначительная.

По этому случаю первый министр выразил свою радость в следующем докладе:

«Осмелюсь покорнейше донести, что произведенное природою не может изменить своего естества. Ничего подобного не бывало испокон веков, и если сейчас произошло, то заслуживает изумления сверх всякой меры. Событие это свидетельствует, что Вы мудро правите всеми и вся, умело направляете все силы жизни и Ваш путь правления – благ и добродетелен, оттого и сама природа Вам повинуется. Возьмем, к примеру, мандарины и помело. Они произрастают и на юге, и на севере, но имеют различные наименования. Так установлено природою изначально и непреложно. Благотворное воздействие Вашего величества столь могущественно, что Вы смогли объединить всю страну. Ваша милость изливается на все в равной мере, даже и на растения, прозябающие во всех концах страны. Поэтому редкие фрукты, прежде рождавшиеся только на юге, ныне могут расти и в Вашем дворце. Они поспевают осенью, и аромат их разносится по всем дворцовым садам. Они приобретают золотистый цвет и прекрасны в лучах солнца».

Вслед за тем император одарил апельсинами высших сановников. Среди плодов были два сросшихся апельсина. Император и Ян гуйфэй долго ими любовались.

– Им словно бы знакомы человеческие чувства, – сказал император. – Мы с тобою стали одно целое, и то же самое произошло с апельсинами.

Он предложил ей сесть, и они вместе съели двойной плод. Затем император приказал написать картину, дабы запечатлеть эту сцену в назидание потомству.

Ян гуйфэй родилась в области Шу и очень любила личжи. Но личжи южного побережья гораздо вкуснее, чем из Шу, и потому на юг ежегодно посылали особых чиновников для доставки личжи. В тех краях, однако, очень жарко, и личжи надо есть сразу, как только созреют. Если плоды оставить хотя бы на одну ночь, они теряют свой вкус. Каких трудов стоило привозить эти плоды личжи с далекого юга на север – невозможно себе представить!

Однажды император играл с Ян гуйфэй в кости и совсем уже проигрывал: выиграть можно было только в том случае, если бы выпала двойная четверка. В азарте император то и дело звал: «Четверка! Четверка!» И действительно, кости после долгого кружения замерли на двойной четверке. В память о победе император приказал Гао Лиши перекрасить четверку в темно-красный цвет. С тех пор на всех костях четверка обозначена красным.

В другой раз привезли из Гуаннани белого попугая, который понимал человеческую речь. Попугаю дали кличку Девушка в белоснежной одежде. Как-то утром он взлетел на зеркало Ян гуйфэй и оттуда прокричал:

– Девушка в белой одежде видела сон, будто ее схватила хищная птица.

Император сказал Ян гуйфэй, чтобы она выучила попугая сутре о Высшей премудрости. Несколько времени спустя император отправился с Ян гуйфэй на прогулку в другой дворец, и они захватили с собой попугая, который сидел на ручке паланкина. Вдруг откуда ни возьмись налетел ястреб, схватил Девушку в белоснежной одежде и убил.

Император и Ян гуйфэй долго оплакивали попугая и похоронили его в саду, а место погребения нарекли «Могилою попугая».

Из Цзяочжи прислали в дар пятьдесят кристаллов Барусовой камфоры, напоминавших формою коконы шелкопряда. По словам персов, такие кристаллы находят только в старых деревьях «Мозг дракона».

В императорском дворце эту камфору так и прозвали – «Мозг дракона», и десять кристаллов император преподнес Ян гуйфэй. А та тайком отправила гонца на быстроногом коне к Ань Лу-шаню (этот конь отличался длинной шерстью на животе, способностью видеть в ночном мраке и пробегать пятьсот ли за день), пославши ему три кристалла. Ян гуйфэй часто посылала Ань Лу-шаню то дорогую одежду, то шкатулки из нефрита, то чеканного золота посуду.

На одиннадцатом году умер Ли Линь-фу, после чего первым министром был назначен Ян Сянь. Теперь его свита состояла уже более чем из сорока чиновников. На двенадцатом году Ян Сянь получил еще звание смотрителя общественных работ.

Его старший сын, Сюань, который до того женился на княжне Янь-хэ, был пожалован титулом сановника первого ранга и назначен главой Приказа императорских жертвоприношений и помощником начальника Управления казною.

Младший сын, Фэй, женился на принцессе Ван-чунь. Двоюродный брат Ян гуйфэй, Цзянь, занимавший должность младшего надзирающего, женился на княжне Чэн-жун.

Таким образом, одна из женщин в семействе Ян была любимой наложницей императора, две были принцессы, три – княжны и еще три – владетельницы уделов.

На тринадцатом году Сюань-янь удостоился звания Великого полководца и титула владетеля Циго. Его мать получила удел и титул правительницы Лянго, местным властям было приказано соорудить в ее честь храм, и император сам сделал надпись для камня на ее могиле. Дядя Сюань-гуй стал главой Палаты общественных работ. Дочь младшего управляющего императорским книгохранилищем, Цуй Сюня (он приходился зятем госпоже Ханьго), стала гуйфэй Дай-цзуна. Сын госпожи Гого, Пэй-хуэй, женился на дочери Дай-цзуна – принцессе Янь-гуан, а ее дочь стала наложницею сына Жан-ди. Цзюнь, сын Лю Дэна, зятя госпожи Циньго, женился на княжне Чан-цин. Брат Лю Дэна, Тань, женился на дочери Су-цзуна, принцессе Хэ-чжэн.

Ежегодно в десятый месяц император удостаивал своим посещением Дворец блеска и великолепия и обыкновенно проводил там зиму, после чего возвращался к себе. Выезжая во дворец, он всегда находился в одном паланкине с Ян гуйфэй.

Во Дворце блеска и великолепия была башня Дуаньчжэн, в ней помещался покой, где Ян гуйфэй совершала свой туалет. Был там еще Лотосовый бассейн с ванной комнатой Ян гуйфэй. Усадьба, пожалованная гочжуну, лежала к югу от восточных ворот императорского дворца, как раз напротив домов госпожи Гого. Коньки же крыш в усадьбах, принадлежавших госпожам Ханьго и Циньго, соприкасались. Если император удостаивал своим посещением один из домов, он всегда навещал все пять семей, и им предоставлялось почетное право дать императору пир. В свите государя каждое из семейств являло собою особый отряд с особым цветом одежды. И когда отряды всех пяти домов собирались вместе, платья их сверкали всеми цветами радуги. Во время таких выездов часто случалось, что придворные теряли головные украшения, туфли, бирюзу, жемчуг, изумруды, которые после можно было собирать на дороге пригоршнями.

Однажды некий человек, склонившись в поклоне, следил за вереницею колясок и после того в течение нескольких дней сам благоухал ароматами. Число лошадей превышало тысячу. Впереди скакали всадники с воинскими знаменами Цзянняньского округа. Пиры задавались как по случаю выезда, так и по случаю благополучного возвращения.

Из дальних и ближних мест беспрерывным потоком текли ко двору подарки: евнухи, певицы, с любопытством разглядывавшие друг друга, собаки, лошади, ценные безделки.

Раньше других умерла госпожа Циньго, а госпожи Гого, Ханьго и гочжун еще долго процветали. Госпожа Гого и гочжун состояли в предосудительной связи. Не считаясь с правилами и приличиями, гочжун и госпожи Ханьго и Гого по пути во дворец развлекались тем, что скакали бок о бок, взапуски, нахлестывая лошадей. За ними следовала конная свита из мужчин и женщин, всего более ста человек. От факелов было светло как днем. Все ехали в открытых колясках, наряженные богато и ярко. Улицы были запружены зеваками, и толпа только ахала в изумлении.

На всех свадьбах в любом из десяти княжеских домов – женили ли сына или выдавали замуж дочь – посажеными бывали неизменно госпожи Ханьго и Гого. Всякий раз им платили тысячу связок монет. Только после этого император давал свое согласие на брак.

На четырнадцатом году правления, в первый день шестого месяца, император удостоил своим посещением Дворец блеска и великолепия. Это был день рождения Ян гуйфэй. Император приказал оркестру Грушевого сада собраться в Зале долголетия. (Это был один из оркестров и состоял из тридцати человек. Все музыканты были моложе пятнадцати лет.)

Новая мелодия, которую музыкантам предстояло торжественно исполнить, еще не имела названия; как раз в это время из Наньхая доставили личжи, и император предложил назвать ее «Аромат личжи». Предложение государя было встречено такими криками восторга, что казалось, они способны пошатнуть горы и потрясти долины.

На одиннадцатом месяце того же года Ань Лу-шань поднял в Юлине мятеж, объявив, что хочет свергнуть гочжуна. (Первоначально Ань Лу-шаня звали Ялошань: он происходил из племени ху и был полукровкой. Мать его была шаманка. В пожилые годы Ань Лу-шань неимоверно растолстел, живот свешивался ему на колени. Однажды он взвесился, и оказалось, что вес его равен тремстам пятидесяти цзиням. И тем не менее, исполняя перед государем танцы своего народа ху, он носился быстро как ветер. Однажды император приказал поставить в восточном покое башни Циньчжэн ширму, расшитую большими золотыми фазанами, и широкое ложе под пологом и посадил Ань Лу-шаня рядом с собой. Перед башней разыгрывались всевозможные представления, которые император смотрел вместе с Ань Лу-шанем. Су-цзун заметил с укором:

– За всю историю, с древнейших времен до наших дней, не найти случая, чтобы подданный смотрел представления, сидя возле императора.

– Лик его поистине необычен, – тихо промолвил император. – Я посадил его рядом с собою, чтобы предотвратить несчастье.

В другой раз, на ночном пиру, Ань Лу-шань заснул, охмелев, и превратился в свинью с головой дракона. Придворные тут же доложили об этом императору.

– Этот свино-дракон, пожалуй, ничего дурного сделать не способен, – решил император.

И так как его вовремя не умертвили, он потряс мятежами все Срединное государство.)

Виновниками бунта Ань Лу-шаня молва единодушно называла троих – гочжуна, госпожу Гого и Ян гуйфэй, – однако довести это до сведения императора никто не решался.

Император хотел возвести на престол наследника, чтобы самому выступить в поход. Своим планом он поделился с гочжуном. Тот страшно перепугался и, вернувшись домой, сказал сестрам:

– Скоро нам всем конец! Если на престол взойдет наследник, мы погибли.

Сестры с плачем рассказали об этом Ян гуйфэй. Выслушав их, Ян гуйфэй умоляла императора пощадить ее, и государь отказался от своего намерения.

На пятнадцатом году, в шестом месяце, пала Тунгуань. Император выехал в Башу. Ян гуйфэй сопровождала его. Когда они прибыли на почтовую станцию Мавэй, командующий Правой императорской армией, Чэнь Сюань-ли, страшась солдатского мятежа, обратился к войскам с такою речью:

– Поднебесная на краю гибели, императорский трон колеблется. Если бы не Ян гочжун, который грабил и притеснял народ, разве дошли бы мы до такого позора? Если мы не уничтожим его теперь же, не будет нам прощения в глазах Поднебесной.

– Мы и сами давно так думаем! – отвечали солдаты. В это самое время туфаньские послы, явившиеся для переговоров о дружбе и мире, беседовали с гочжуном в помещении станции.

Узнав об этом, солдаты закричали:

– Ян гочжун с туфанями замышляют измену! – и, окружив помещение станции, убили гочжуна, а заодно его сына, Сюаня, и еще иных.

(Прежнее имя гочжуна было Чжао. Он был сыном Чжан И-чжи. В годы «Тяньшоу» никто не мог сравниться с Чжан И-чжи в высочайшем благоволении императрицы. Всякий раз, возвращаясь домой, он поднимался на башню, и лестницу убирали, а вокруг дома разбрасывали груды терновника, чтобы ни одна служанка не могла к нему проникнуть, – так повелела императрица. Его мать опасалась, что род Чжана останется без наследника, и спрятала служанку по имени Бинь-чжу в двойной стене башни. Вскоре та забеременела и родила гочжуна. После смерти Чжан И-чжи мать гочжуна была выдана замуж в род Янов.)

Император вышел из почтовой станции, чтобы успокоить войско. Но солдаты и не думали расходиться. Император взглянул на приближенных, словно спрашивая о причине. Тогда Гао Ли-ши сказал:

– Во всем виноват гочжун. Правда, он уже понес наказание, но Ян гуйфэй – его сестра, и к тому же она принадлежит к числу приближенных Вашего величества. Это тревожит солдат. Умоляю совершенномудрого подумать и принять решение. (В другом варианте говорится: «Как солдаты могут разойтись? Ведь корень зла еще цел». Конечно, Гао Ли-ши разумел Ян гуйфэй.)

Император вернулся на двор станции. Между стеной, которой был обнесен двор, и зданием был тупичок. Не в силах войти в свои покои, император остановился здесь, склонив голову и опираясь на посох. Чувства совершенномудрого словно помутились.

Долго стоял он так, пока чиновник столичного округа, Вэй Э (сын Цзянь Су), не приблизился к нему и не сказал:

– Ради успокоения страны умоляю Ваше величество забыть о личных привязанностях!

Наконец император вошел в свои временные покои и вскоре показался в дверях, поддерживая Ян гуйфэй. Он проводил ее до северного выезда на почтовую дорогу и здесь простился с нею, предоставив остальное Гао Ли-ши. Рыдания гуйфэй свидетельствовали, что она не владела своими чувствами. Кое-как собравшись с силами, она проговорила:

– Желаю всем счастья. Ваша раба долго пользовалась благосклонностью государя и умирает, не тая обиды. Прошу вас только совершить перед Буддой положенные обряды.

– Желаю тебе возродиться в счастливых краях, – сказал император.

После этого Гао Ли-ши удавил ее под грушей перед буддийским храмом. Едва она испустила дух, с юга прибыли личжи. Император взглянул на них и несколько раз тяжело вздохнул. Потом он сказал Гао Ли-ши:

– Исполни за меня обряд.

Обряд жертвоприношения был совершен, а солдаты все держали в осаде императорскую ставку. Тогда тело Ян гуйфэй завернули в расшитое покрывало, положили на ложе и выставили на дворе почтовой станции. Чэнь Сюань-ли вместе с другими получил повеление войти во двор и осмотреть тело. Чэнь Сюань-ли приподнял голову Ян гуйфэй и убедился, что она мертва.

– Кончено, – сказал он.

После этого осада была снята. Останки Ян гуйфэй похоронили за пределами западного предместья, в одном с лишним ли к северу от главной дороги. Она прожила тридцать восемь лет.

Сидя на коне и держа в руках фрукты личжи, император сказал Чжан Е-ху:

– Теперь мы отправляемся в Цзюньмэнь. Птицы поют, цветы опадают, все зеленеет: и воды, и горы. И это лишь усугубляет мою скорбь о Ян гуйфэй.

Как-то император выехал верхом из Дворца блеска и великолепия, намереваясь удостоить своим посещением дом госпожи Гого.

Однако Чэнь Сюань-ли сказал ему:

– Ваше величество не свободны выезжать куда вздумается.

Император выслушал его и повернул коня обратно.

На другой год, когда во дворце готовились к Празднику фонарей, император хотел совершить вечернюю прогулку. И опять тот же Чэнь Сюань-ли сказал:

– За дворцом большой пустырь. Чтобы Вашему величеству там гулять, надо загодя приготовиться. Если Вы непременно хотите совершить вечернюю прогулку, я снимаю с себя всякую ответственность.

Император и на сей раз внял его совету.

Все это, так же как обращение Чэнь Сюань-ли к императору в Мавэе, в присутствии войск, говорит о храбрости этого человека.

Еще до событий в Мавэе прорицатель Ли Ся-чжоу написал такие стихи:

Люд покинул город Янь.
На границе войска нет;
Там, где бесы под горой, —
Шелком стянут был браслет.

Первая строчка означает, что в город Янь из Цзимэня пришли войска Ань Лу-шаня. Вторая строчка намекает на поражение Гэ Шу-ханя у заставы Тунгуань. Третья скрывает знак «вэй» – часть наименования Мавэй, – состоящий из двух иероглифов: вверху «гора», под ней «бесы», то есть подразумевает Мавэй. И наконец, последняя строчка говорит о смерти Ян гуйфэй: ведь детское ее имя – Нефритовый Браслет, и Гао Ли-ши удавил ее шелковым шарфом.

А вот другое предвещание: Ян гуйфэй любила украшать прическу накладными волосами и отдавала предпочтение желтым юбкам, и в конце годов «Тяньбао» столичные ребятишки распевали песенку:

В волнах не видно парика,
И юбку унесла река.

Прежде, бывая на приемах у императора, Ань Лу-шань в разговоре с ним допускал всякие шутки. На этих приемах почти всегда бывала и Ян гуйфэй. Сердце не выдержало, и он полюбил ее. Когда он узнал, что Ян гуйфэй погибла в Мавэе, он несколько дней скорбел и печалился. Хотя его вырастил Ли Линь-фу, гочжун стал ему заклятым врагом. С этого все и началось.

Тем временем госпожа Гого достигла Гуаньдяня в Чэньцане. Как только туда дошли слухи о смерти гочжуна, начальник уезда, Сюэ Цзин-сянь, во главе чиновников и разного прочего люда бросился в погоню и нагнал ее как раз у въезда в бамбуковую рощу. Госпожа Гого решила, что это мятежники, и сперва убила своего сына, Вэя, потом дочь. Супруга гочжуна, Пэй-жоу, сказала ей:

– Сестра, пожалей меня – облегчи и нашу участь!

Тогда Гого умертвила Пэй-жоу с дочерью, а потом перерезала горло себе. Но она умерла не сразу и была доставлена в тюрьму. Она спросила:

– Кто заключил меня в тюрьму – император или мятежники?

– Не твое это дело, – отвечал тюремщик.

Кровь комком подступила к горлу, и она скончалась. Похоронили ее в восточном предместье, под тополем, в десяти с лишним шагах к северу от главной дороги.

Император покинул Мавэй и направился в Фуфэн. По обочинам цвели цветы, буддийские храмы окружал багульник. Он долго любовался этими кустами. Их прозвали благоносными, потому что они вызывают мысли о близких.

Они достигли Сегукоу; здесь уже несколько дней подряд шел дождь. Колесницы тряслись по настилу горной дороги, и звон колокольчиков эхом отдавался в горах.

Император с грустью вспомнил Ян гуйфэй и, прислушиваясь к звону, сочинил мелодию «Колокольчики под проливным дождем», в которой излил свою печаль.

В годы «Чжидэ», на втором году, Западная столица была отбита у врага. В одиннадцатом месяце, на возвратном пути из Чэнду, император распорядился совершить заупокойное жертвоприношение Ян гуйфэй. Он хотел также сменить место погребения, но Ли Фу-го и другие сановники с этим не согласились. Тогдашний начальник Палаты церемоний, Ли Куй, подал доклад, в котором говорилось: «Солдаты императорских армий взбунтовались из-за Ян гочжуна, и он был казнен. Сейчас Вы хотите сменить место погребения Ян гуйфэй, – боюсь, как бы это не вызвало беспокойства в войсках».

В дальнейшем Су-цзун положил конец этому. Однако Сюань-цзун приказал одному из придворных тайно вырыть останки Ян гуйфэй и похоронить в другом месте. Первоначально тело Ян гуйфэй было обернуто в фиолетовое покрывало. Когда вскрыли могилу, кожа и плоть уже истлели, но на груди сохранился вышитый мешочек для благовоний. Покончив с новым погребением, евнух принес императору этот мешочек. Император спрятал его в рукав халата.

Он приказал написать портрет Ян гуйфэй и повесил его в одном из главных залов. С утра до вечера смотрел он на портрет и проливал слезы.

Как-то, находясь в южных палатах, Сюань-цзун ночью поднялся на башню Циньчжэн и, опершись на перила, смотрел на юг. Перед ним, окутанная дымкой, плыла луна. Император запел про себя:

В саду дворцовом выросли деревья,
А войско из похода не вернулось…

Когда он кончил петь, ему показалось, что в соседнем квартале тоже кто-то поет. Он обернулся к Гао Ли-ши и спросил:

– Быть может, это кто-нибудь из прежних певиц Грушевого сада? Пригласи ее утром ко мне.

На следующий день Гао Ли-ши исподволь разузнал, кто пел накануне в соседнем квартале, и привел женщину к императору. Это и в самом деле оказалась певица из Грушевого сада.

При императоре неотлучно находилась прислужница Ян гуйфэй, по имени Хун-тао – Красный персик. Как-то она играла «Лянчжоусскую песнь» на нефритовой флейте. Когда она закончила, они взглянули друг на друга и не могли сдержать слез. Так, благодаря императору, эта мелодия приобрела известность. И поныне у нее немало поклонников, способствующих широкому ее распространению.

В середине годов «Чжидэ» Сюань-цзун удостоил своим посещением Дворец блеска и великолепия. Среди сопровождавших его сановников и наложниц многие были новыми приближенными.

Остановившись у подножья башни Ванцзин, император приказал Чжан Е-ху исполнить мелодию «Колокольчики под проливным дождем». Слушая, император огляделся печально, и из глаз его полились невольные слезы. Окружающие также были глубоко опечалены.

Как уже говорилось, в Синьфэне жила танцовщица Се А-мань, искусно плясавшая под напев «Холодные волны». Раньше она часто бывала во дворце, и Ян гуйфэй очень благоволила ей. В этот день, по приказу императора, она была тоже приглашена. Завершив свой танец, Се А-мань подошла к императору и подала ему яшмовый в золотых крапинах браслет.

– Это мне подарила Ян гуйфэй, – сказала она.

Император взял браслет, лицо его омрачилось, на глазах показались слезы:

– Когда мой дед завоевал Корею, он привез оттуда две драгоценности: золотой пояс и вот этот браслет из крапчатой яшмы. Пояс я подарил князю Ци-вану в благодарность за поднесенные им стихи «Пруд дракона». А яшмовый браслет подарил Ян гуйфэй. Потом в Корее узнали, что эти драгоценности у меня, и обратились ко мне: «После того как наша страна утратила эти драгоценности, ветер и дождь приходят не вовремя, в народе взаимная вражда, войско ослабело». Я этими вещами особенно не дорожил и распорядился вернуть им золотой пояс. А браслет не вернул. Если ты получила его от Ян гуйфэй, пусть он останется у тебя. Для меня он только был бы источником печальных воспоминаний.

И с этими словами император снова заплакал.

Когда наступили годы «Ганьюань», на первом году Хэ Хуай-чжи обратился к императору с докладом:

«Когда-то давно, в летнюю пору, Ваше величество играли с князьями в облавные шашки, а мне приказали играть вам на пипа. (Дека инструмента была сделана из камня, струны – из жил желтой цапли. Я играл, ударяя по струнам железными молоточками.) Ян гуйфэй стояла рядом с Вами и следила за Вашей игрой. Ваше величество посчитали свои камни и увидели, что проигрываете. Тогда Ян гуйфэй выпустила собачку Канго, которая бросилась на доску и перемешала все камни. Вы были очень довольны. В это время легкий ветерок приподнял шарф Ян гуйфэй, конец его опустился на мою головную повязку и оставался долго – пока я не повернулся. Вернувшись домой, я почуял, что моя головная повязка пропиталась ароматом. Я снял ее и спрятал в вышитый мешочек. Ныне я осмеливаюсь поднести Вам эту повязку, которую до сих пор хранил у себя».

Император развязал мешочек и сказал:

– Это благовоние называется Барусова камфора. Как-то я положил несколько кристаллов среди цветов нефритового лотоса в Теплых источниках. Я побывал там много лет спустя – запах все еще держался. А ваша головная повязка хранилась в шелку – понятно, что запах продержался еще дольше.

После этого император очень долго был печален. Душа совершенномудрого пребывала в неизбывной скорби, и он только повторял, вздыхая:

Из чурбака фигурка старика:
Как настоящий – вплоть до волоска!
Плясал он только миг – порвалась нитка…
И жизнь людская столь же коротка.

Как раз в эту пору из Шу прибыл даос по имени Ян Тун-ю. Узнав, что император непрестанно печалится о Ян гуйфэй, он сказал:

– Я владею искусством Ли Шао-цзюня.

Сюань-цзун очень обрадовался и приказал вызвать дух возлюбленной. Даос употребил все свое искусство, но Ян гуйфэй не явилась. Чародею было ведомо умение возноситься на небо и углубляться в недра земли, и вот он спустился в поисках Ян гуйфэй в подземное царство. Однако так нигде и не встретил ее. Без устали продолжал он искать повсюду: побывал на крайнем востоке, за морями, достиг острова Пэнху. И тут на вершине самой высокой горы он вдруг заметил множество башен и легких строений. Поднявшись, он обнаружил покои, обращенные к востоку. Ворота были закрыты. Надпись на табличке гласила: «Подворье великой и бессмертной Нефритовой наложницы». Даос вынул шпильку и постучался. На стук вышла девочка; волосы ее были стянуты в два узла.

Не успел он вымолвить и слова, как девочка ушла обратно. Вслед за тем появилась служанка в бирюзовом платье и осведомилась, откуда он прибыл. Даос сказал, что послан императором и прибыл по его повелению.

– Нефритовая наложница почивает, вам нужно подождать немного, – сказала служанка в бирюзовом платье.

Прошло несколько времени; служанка в бирюзовом платье ввела даоса внутрь и сказала:

– Нефритовая наложница сейчас будет.

Волосы Нефритовой наложницы были убраны золотыми лотосами, плечи покрыты лиловым шелковым шарфом, пояс украшен подвесками из красной яшмы, ноги обуты в туфли с фениксами. Ее сопровождали восемь служанок. Она приветствовала даоса и осведомилась о здоровье Сюань-цзуна. Затем стала расспрашивать о событиях, происшедших в годы «Тяньбао», по четырнадцатому году. Когда она умолкла, лик ее был печален. Она приказала служанке в бирюзовом платье подать золотую шпильку и ларчик. Сломав шпильку пополам и отломив от ларчика крышку, она вручила половинки даосу и сказала:

– Передайте родителю нынешнего императора мою почтительную благодарность. Я прошу его принять это в память нашей давней любви.

Прием окончился, но даос медлил, словно ожидая еще чего-то. Нефритовая наложница угадала его мысли, и, видя это, он преклонил колена и сказал:

– Прошу вас открыть мне что-нибудь такое, о чем не знает никто, – это будет доказательством, которое я принесу родителю государя. Если явлюсь я лишь с ларчиком и шпилькой, меня могут принять за обманщика Синьюань Пина.

Нефритовая наложница задумалась, будто припоминая, затем сказала:

– В годы «Тяньбао», на десятом году, я была с императором Сюань-цзуном в летнем дворце на горе Лишань. Осенью, в седьмом месяце, в день, когда Волопас встречается с Ткачихою, император смотрел на звезды, опираясь на мое плечо. И тогда, глядя в небо и вспоминая историю Волопаса и Ткачихи, мы поклялись друг другу: «Навечно останемся супругами – и в этой жизни, и во всех последующих!» Произнеся клятву, мы взялись за руки и заплакали. Об этом знает только император.

И добавила печально:

– Это воспоминание не позволяет мне остаться здесь надолго. Я снова сойду в земной мир и соединюсь с тем, кто предназначен мне судьбою. На земле то будет или на небе, но я твердо решила встретиться с ним и, как прежде, быть неразлучной.

На это даос сказал:

– Императору Сюань-цзуну недолго оставаться среди людей. Успокойтесь, не терзайте себя.

Вернувшись, он доложил обо всем Сюань-цзуну. Тот был потрясен до глубины души. С тех пор как он поселился в покоях дворца «Счастливое предзнаменование», не было дня, чтобы он не скорбел о Ян гуйфэй.

Он отказался от хлебной пищи и занялся воспитанием дыхания. Императрица Чжан прислала ему вишен в сахарном соку, но он даже не попробовал.

Однажды он играл на флейте из лилового нефрита. Только он заиграл, как на двор опустилась пара аистов; побродив, они улетели. Император сказал своей служанке по имени Гун-ай:

– Видишь, Верховный владыка призывает меня. Я стану бессмертным праведником и снова смогу встретиться с Ян гуйфэй. Эта флейта тебе ни к чему, можешь отослать ее Да-шоу. (Да-шоу – детское имя Дай-цзуна.)

После этого он велел приготовить себе купанье.

– Если я засну, – сказал он, – не буди меня.

Он и в самом деле уснул. Вдруг из ванной комнаты послышались странные звуки. Гун-ай испугалась и заглянула в ванную – император уже почил.

В день гибели Ян гуйфэй одна старушка в Мавэе нашла шелковый чулок с вышивкой. Говорят, она показывала этот чулок всем проезжающим и с каждого получала по сто монет, так что в конце концов заработала несметные деньги.

Увы! Сюань-цзун пребывал на императорском троне очень долго. Утомленный множеством трудов, связанный неодобрением собственных сановников, он не мог делать того, что желал. Когда подле него появился Ли Линь-фу, император все заботы переложил на него. Впредь он мог не слушать более те разговоры, которые были ему неприятны, и полностью отдаться увеселениям и пирам. Он уже не чувствовал себя связанным или стесненным и проводил ночи с женщинами, не стыдясь этого. Ли Линь-фу всему потворствовал и все одобрял.

Но положение переменилось: над императорским домом нависла угроза гибели, многие чиновники попали в тюрьму, Ян гуйфэй была удавлена. Поднебесную наводнили солдаты, бедствия завладели страной. И все эти несчастья пошли от гочжуна.

В заключение скажем.

Правила поведения призваны провести границы меж благородными и подлыми, внести порядок в дела семьи и государства. Если государь не исполняет своих обязанностей владыки, как может он управлять государством? Если отец не исполняет своих обязанностей родителя, как может он поддерживать порядок в своем доме? Достаточно одной-единственной ошибки, чтобы погубить все. Ошибка танского Мин-хуана покрыла позором Поднебесную, и потому вина за мятеж Ань Лу-шаня лежит на трех людях.

Я составил это частное жизнеописание Ян гуйфэй не только ради того, чтобы рассказать ее историю, но и чтобы охранить трон от несчастий и бед.

Чжан Ши
Красный лист

Жил во времена танского императора Си-цзуна конфуцианец по имени Юй Ю. Как-то к вечеру прогуливался он под стенами Запретного города. Была та пора года, когда все никнет и осыпается и дует печальный ветер – предвестник зимы. Солнце клонилось к западу, душа Юя была в смятении. Он провожал взглядом палые листья, которые плыли чередою по Императорскому каналу. Юй приблизился к воде, чтобы омыть руки.

Прошло много времени, и вдруг появился лист, много больший против других. Юй заметил его издалека, и ему показалось, что на листе что-то написано тушью. Лист уже уплывал, и нитью тянулись за ним смутные невысказанные желания Юя. Юй Ю выловил лист и разглядел на нем такое четверостишье:

Куда уносится поток?
Дни во дворце глухом пусты.
Плыви, багряный мой листок,
На вольный мир взгляни хоть ты.

Юй Ю унес лист с собою и убрал в ящик с книгами. Целыми днями он читал вслух эти стихи, восхищаясь свежестью и красотой чувства, но не зная, кто сочинил их и записал на листе. После долгих раздумий он решил так: раз воды Императорского канала текут дворцовою усадьбою, стало быть, стихи, скорее всего, написаны рукою какой-нибудь из придворных красавиц. Юй очень дорожил своим листом, часто толковал о нем с людьми, сведущими и любознательными.

Юй Ю беспрестанно размышлял о своей находке, и эти мысли поглощали все силы его души.

Однажды его повстречал приятель и спросил:

– Почему ты так исхудал? Конечно, не без причины! Расскажи мне, в чем дело.

– Вот уже несколько месяцев, – отвечал Юй Ю, – как я потерял сон и аппетит.

И он рассказал приятелю про красный лист.

Приятель расхохотался:

– Ах, какая глупость! Ведь стихи писаны не тебе. Ты нашел этот лист случайно – зачем же так убиваться? Вдобавок, сколько ты ни страдай, девушка укрыта в глубине императорского дворца. Будь у тебя даже крылья, ты бы все равно не осмелился туда залететь. Неразумие твое поистине смешно!

На это Юй Ю отвечал так:

– Небо хоть и высоко, но услышит меня. Если человек жаждет чего-то, Небо непременно исполнит его желание. Я слыхал о том, как Ван Сянь-кэ, увидев однажды У-шуан, добился своего с помощью хитроумного замысла почтенного Гу. Но если твердости нет, на успех надеяться нечего.

Итак, Юй Ю не расстался со своими любовными мечтаниями. На другом красном листе он написал:

Мне поведал листок о глубокой печали…
Но кому же стихи на листке вы писали?

Написав, Юй опустил лист в воду Императорского канала выше по течению, в надежде, что оно принесет его строки во дворец. Узнав о его поступке, друзья посмеялись. Нашелся, однако, человек, который счел поступок Юй Ю весьма разумным, а другой даже посвятил ему двустишье, гласившее:

Потому-то печаль и смогла из дворца просочиться,
Что монаршая милость воде дозволяет струиться.

Впоследствии Юй Ю несколько раз сдавал экзамены, но всякий раз – без успеха. Устав от тщетных попыток, он поступил домашним учителем к одному знатному человеку из Хэчжуна, по имени Хань Юн. Денег и шелка, которые он получал, едва доставало на жизнь, но об императорской службе Юй Ю больше не помышлял.

Прошло много времени, и вот однажды Хань Юн призвал Юй Ю и сказал:

– Больше тридцати дворцовых прислужниц навлекли на себя немилость императора, и в наказание каждой надлежит выйти замуж за простолюдина. Одна из них, госпожа Хань, – из нашего рода. Она провела во дворце много лет и вот теперь поселилась у меня в доме. Вы до сих пор не женаты, а ведь пора расцвета уже миновала. Ничего вы не достигли, живете бобылем. Очень мне вас жалко! В сундуках же госпожи Хань не менее тысячи связок монет. Она хорошего происхождения, пригожа лицом и станом, ей тридцать лет. Что, если я вас сосватаю?

Юй Ю почтительно отвечал:

– Что может сказать на это бедный и усталый книжник, живущий милостями знатного дома? Днем я сыт, ночью в тепле, и все – благодаря вашей доброте. К сожалению, я нищ, я не могу помыслить о том, чтобы как-то вас отблагодарить, и оттого с утра до вечера пребываю в стыде и трепете, не знаю, что делать. Смею ли я надеяться на что-либо подобное?

Хань Юн приказал слуге уведомить сваху, и с его помощью Юй Ю поднес семье невесты ягненка и гуся. Были исполнены все шесть брачных обрядов, и жених с невестой в радости соединились.

В вечер счастливого дня Юй Ю был необычайно весел. На следующий день он убедился, что его жена, госпожа Хань, имеет множество нарядов, да и лицом и станом хороша на редкость. Ни на что подобное он и надеяться не смел и потому решил, что по ошибке попал к Источнику бессмертных. Душа так и рвалась наружу!

Как-то Хань увидела в ящике с книгами красный лист и изумилась:

– Эти стихи написала я. Как они оказались у вас, мой господин?

Юй Ю рассказал ей, как это произошло.

Жена сказала:

– Я тоже вынула из воды красный лист со стихами. Но я и теперь не знаю, кто их сочинил.

С этими словами она открыла свой ящик и достала лист. Это были стихи, написанные Юй Ю.

Взглянув друг на друга, они вздохнули от удивления и, растроганные, долго плакали. Потом сказали:

– Случайность ли это? Нет, все было предопределено заранее!

Затем Хань сказала Юй Ю:

– Найдя ваш лист, я написала еще одно стихотворение и до сих нор храню его в своем сундуке.

С этими словами она достала стихотворение и показала Юй Ю. Оно гласило:

На берегу стояла одиноко,
Как вдруг листок увидела в волне.
Кто понял мои чувства столь глубоко,
Стихами душу растревожил мне?

Никто из тех, кто слышал эту историю, не мог удержать вздоха величайшего удивления.

Однажды Хань Юн устроил пир и пригласил Юй Ю с женою. За пиром он сказал:

– Сегодня вы оба должны поблагодарить свою сваху.

Хань в ответ улыбнулась:

– Нас с Юй Ю соединило Небо, а не старания свахи.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Хань Юн. Вместо ответа Хань взяла кисточку и тут же написала такое стихотворение:

Строки чудных стихов приносило бегущей водой,
Чувства нежные зрели в душе, глубоки и чисты.
Мы узнали теперь, когда любящей стали четой,
Что нам добрыми сватами красные были листы.

Хань Юн сказал:

– Теперь я понял, что все, происходящее в мире, – не случайно.

Когда Си-цзун прибыл в область Шу, Хань Юн поручил заботам Юя своих домочадцев, которые вышли встречать императора.

По праву дворцовой прислужницы Хань удостоилась лицезреть императора и поведала ему историю своего брака. Си-цзун сказал:

– Я слышал об этом. – И, призвав Юй Ю, заметил, смеясь: – Оказывается, вы давний знакомец нашего дома.

Юй Ю почтительно склонился в поклоне, моля о прощении.

Когда Си-цзун вернулся в Западную столицу, Юй Ю последовал за императорской колесницею и был занесен в списки. Потом он получил должность в отборных частях конницы. Хань родила ему пятерых сыновей и трех дочерей.

Сыновья прилежно учились и все вышли в чиновники. Дочери были выданы замуж в хорошие семьи.

Хань, управляя домом, блюла закон и порядок и всю жизнь слыла примерной супругой.

Об этом первый министр Чжан Цзюнь написал стихи:

В Чанъани проживает тьма народу,
Вода в канале на восток течет.
Багряный лист спускается на воду —
Чудесные стихи к тебе несет.
И ты ответный стих листу вверяешь,
Плывет он средь дворцовой суеты.
Мог выловить любой его, ты знаешь, —
Девица Хань достала из воды.
А вскоре, средь немногих, ей случилось
Покинуть заточенье во дворце
И возблагодарить монаршью милость
Ручьями слез на радостном лице.
Из всех людей, достойных уваженья,
Была с тобою встреча суждена,
Ты брачные послал ей подношенья —
И вот она навек твоя жена.
У нас теперь уже детей немало,
Богатая заходит в гости знать.
Подобного давно уж не бывало,
Об этом стоит многим рассказать.

В заключение скажем.

Вода движется, но лишена чувств, лишен их и красный лист. Тем не менее одно бесчувственное начало, соединившись с другим, устремилось к обладающему чувствами. В конце концов, благодаря началу бесчувственному, одно существо, наделенное чувствами, соединилось с другим таким же существом. Я уверен, что прежде ни о чем подобном не слыхали. Если по закону Неба соединение возможно, пусть разделенные отстоят друг от друга так же далеко, как Ху и Юэ, – они все равно могут соединиться. Если же по Небесному закону это невозможно, будь они и ближайшими соседями – им все равно не соединиться. Всем, кто поставил перед собою известную цель, эта повесть да послужит в поучение.

Цинь Чунь
Порхающая ласточка

В числе моих земляков был некий ученый Ли; изучение конфуцианства было наследственным в его роду занятием. Случилось так, что дела его семьи пришли в упадок. Однажды я заглянул к нему. В углу, у стены, в поломанной бамбуковой корзине лежало несколько старых книг. Среди них было «Частное жизнеописание императрицы Чжао». Некоторые страницы были вырваны или потеряны, но читать было еще можно. Я попросил у Ли эту книгу и, вернувшись к себе, несколько дополнил ее, исправил ошибки. И вот получился связный рассказ для всех любознательных.

Императрица Чжао отличалась редкостной тониною стана и ступала так грациозно, словно несла цветок, чуть колышущийся в руке. Ни у кого больше не было такой поступи! Когда она жила в доме Чжу, ее прозвали Фэй-янь – Порхающая Ласточка.

Попав во дворец императора Чэн-ди, Фэй-янь сумела ввести туда и свою младшую сестру. После того как девушка удостоилась близости императора, ей был пожалован титул «чжаои». Она была мастерица пошутить и остро ответить, узка костью и нежна кожею. Обе сестры считались первыми красавицами Поднебесной и затмили всех других красавиц во дворце.

Итак, чжаои появилась при дворе, и с тех пор Чэн-ди редко осчастливливал своим посещением Восточные покои, потому что чжаои обитала в Западных. Вдовствующая же императрица жила в Срединном дворце.

Чжао Фэй-янь только и мечтала о том, чтобы родить сына. Она составила дальновидный план, как утвердить и упрочить свое положение, и ради этого часто приглашала одного юношу, из тех, о ком говорят, что они «ездят на волах».

Как-то раз император в сопровождении трех или четырех слуг направился в покои императрицы, а та, ни о чем не подозревая, как раз предавалась разврату. Приближенные поспешили ей доложить, что государь здесь.

Императрица страшно перепугалась и кинулась ему навстречу с развалившеюся прической, со всклокоченными волосами, со сбивчивыми речами на устах. Император заподозрил неладное. Посидев немного, он услыхал за стеною, завешанною ковром, мужской кашель и тут же вышел.

После этого Чэн-ди решил погубить императрицу, и спасло ее лишь заступничество чжаои.

Как-то Чэн-ди с чжаои пили вино. Вдруг император откинул рукава и вперил в чжаои негодующий взгляд; взгляд был столь грозен и гневен, что выдержать его было невозможно.

Чжаои тут же вскочила и простерлась ниц перед императором.

– Раба ваша была слишком бедна и низка родом, – говорила она, – чтобы хоть помыслить о вашей любви. Но она сделалась одной из прислужниц внутренних покоев, удостоилась высочайшей близости, возвысилась над толпою остальных. Ваше доверие, благосклонность, милости и любовь легко могут обратить меня в жертву завистливой клеветы. Вдобавок я не знаю, что дозволено и что нет, а потому в любой миг могу утратить ваше расположение. Раба ваша молит лишь об одном – даруйте ей быструю смерть и тем окажите величайшую из милостей.

И чжаои залилась слезами. Император собственноручно поднял ее и промолвил:

– Сядь! Я хочу поговорить с тобой.

Затем он продолжал:

– Ты ни в чем не провинилась. Но голову твоей сестры я хочу увидеть вздетой на шест, хочу отсечь ей кисти и ступни, а тело бросить в отхожее место.

– Неужели вина ее перед вами так велика? – спросила чжаои.

Тут Чэн-ди рассказал ей о кашле за ковром. Чжаои сказала:

– Лишь благодаря императрице попала во дворец ваша раба. Если императрица умрет, как я останусь одна? И потом, если вы казните императрицу, в Поднебесной найдутся люди, достаточно дерзкие, чтобы добраться до истинной причины. Умоляю вас, велите лучше сварить меня заживо или разрубить на части!

Она пришла в такое волнение, что упала без памяти.

Император растерялся, поспешил поднять чжаои и сказал:

– Только ради тебя я милую императрицу. Пусть все останется между нами. Ну можно ли так волноваться!

Но чжаои долго не могла успокоиться.

Что же до юноши, скрывавшегося в покоях императрицы, то император приказал тайно разузнать, кто он таков. Он оказался сыном некоего Чэнь Чуна из императорской стражи. Император распорядился умертвить его дома. Сам Чэнь Чун был лишь отстранен от должности.

Чжаои между тем отправилась к императрице, рассказала ей о своем разговоре с императором и закончила так:

– Сестра, помнишь ли, как мы бедствовали? Ведь мы просто погибали от голода и холода! Вместе с соседскими девочками я плела туфли из травы, а ты выносила их на рынок, и на вырученные деньги мы покупали горсть риса. Однажды ты вернулась, принесла рис, но тут разразилась страшная буря, а у нас не было даже хвороста, чтобы развести огонь и приготовить пищу. Голодные, озябшие, мы никак не могли заснуть. Ты велела мне покрепче прижаться к твоей спине, и мы заплакали. Неужели ты все забыла? Сейчас мы счастливы, живем в довольстве и почете, никто не может сравниться с нами, но ты сама губишь себя, сестра! Если ты еще раз пренебрежешь осторожностью и снова провинишься, а император снова прогневается, тебе уже ничем не поможешь. Ты не только лишишься головы, но будешь выставлена на позорище перед всею Поднебесной. Сейчас я еще сумела тебя спасти. Но никто не знает своего смертного часа. Случись мне умереть – кто тебе поможет, сестра?

Чжаои рыдала безутешно. Императрица также расплакалась.

После этого император уже не посещал покои императрицы. Единственная, кого он осчастливливал своими посещениями, была чжаои.

Как-то раз чжаои купалась, а император украдкой подглядывал за нею. Прислужницы ей доложили, и она поспешно скрылась в уголок, не освещенный фонарем, а император проникся еще большей любовью к ней.

На другой день чжаои снова пошла купаться. Император тайно одарил прислужниц, чтобы они молчали. Сквозь щелку в ширме император увидел расходящуюся кругами душистую воду купальни, а в середине – чжаои, подобную прозрачной яшме, погруженной в прохладный источник. Мысли и желания его всколыхнулись, заклокотали, словно он потерял всякую власть над ними. Обратившись к одному из придворных, император сказал:

– С древних времен повелось, что императору нельзя иметь двух законных жен. Как жаль! Если бы не обычай, я непременно сделал бы императрицею и чжаои!

Императрица услыхала, что император подсматривал за купаньем чжаои и стал к ней еще благосклоннее; тогда она тоже решила искупаться в присутствии императора и пригласила его.

Император пришел: в купальне Чжао Фэй-янь не только разделась донага, но и позволила себе игриво обрызгать императора водой. Однако чем больше она старалась обольстить императора, тем меньше это ему нравилось; в конце концов, не дождавшись конца купанья, он ушел.

– Он любит одну чжаои, ничего не поделаешь, – заплакала Чжао Фэй-янь.

В день рождения Чжао Фэй-янь чжаои явилась с поздравлением. Вместе с ней прибыл и император. Не осушив первого кубка и наполовину, императрица всплакнула, потом еще и еще раз – она хотела разжалобить императора.

– Другие от вина веселеют, – сказал император, – а ты опечалилась. Что у тебя за горе?

– Мне вспомнилось, как я жила в Дальних покоях и вы осчастливили их своим посещением. Я стояла позади императрицы, и вы смотрели на меня, не сводя глаз. Императрица поняла ваше желание и послала меня прислуживать вам. Я удостоилась чести вас одевать. Я сняла с вас несвежее белье и хотела его постирать, но вы сказали: «Оставь себе на память». Не прошло и нескольких дней, как вы снова посетили Дальние покои. Следы ваших зубов долго оставались на моей шее. Я вспомнила об этом и невольно заплакала.

Император тоже вспомнил минувшее, пожалел о нем, и любовное желание пробудилось вновь. Он глядел на Фэй-янь и молча вздыхал.

Чжаои поняла желание императора, попрощалась и вышла. Император покинул Восточные покои лишь с наступлением сумерек.

Благосклонность императора внушила императрице хитроумный замысел: спустя три месяца она объявила, будто ждет ребенка. Послание, поданное ею императору, гласило:

«Ваша покорная супруга уже давно обитает в императорских покоях. Сначала она удостоилась высочайшей близости, затем была пожалована высоким званием. Тому минуло немало лет. Недавно, по случаю дня своего рождения, она вновь удостоилась высочайшей милости: Вы снизошли до того, что поздравили ее, посетив Восточные покои. Она удостоилась чести долго пробыть с Вами вместе, и Вы вновь одарили ее своей любовью. Ваша покорная супруга в последние месяцы ощущает, что ложесна ее наполнились. Она не страдает более месячными недомоганиями, хотя вкус к пище сохраняет по-прежнему. Она мыслит об отпрыске священномудрого императора, заключенном в ее ложеснах, и чудится ей, будто дневное светило вошло в ее чрево. Как лучи солнца, пронизывающие радугу, служат благим предзнаменованием, так и дракон, опустившийся на ее грудь, явился вестником счастья. Ожидая рождения Вашего несравненного наследника, супруга Ваша жаждет поспешить в тронный зал, дабы узреть мудрейшего и светлейшего из смертных, и в радости предвкушает эту встречу. Вот что Ваша супруга почтительно доводит до Вашего сведения».

Находясь в Западном дворце, император получил послание. Прочитав, он просиял от радости и отвечал императрице таким письмом:

«Ваше послание наполнило нас великою радостью. Супружеские связи – это суть и основа равновесия в обществе, они чрезвычайно важны для общества и трона, и первейшая их цель – продолжение рода. Сейчас, когда беременность Ваша только начинается, Вам надлежит быть постоянно в тепле и сытости. Надлежит, далее, избегать любых сильно возбуждающих лекарств и не принимать никакой пищи, кроме самой здоровой. В дальнейшем не утруждайте себя посланиями по всей форме – все просьбы, какие у Вас будут, можете передавать изустно через придворных».

Радостная весть разнеслась по императорским дворцам. Придворные забегали, засуетились. Чжао Фэй-янь боялась, как бы император не пожаловал к ней сам и обман не открылся. Она принялась советоваться с одним придворным, неким Ван Шэном.

– Самое лучшее, – посоветовал Ван Шэн, – это сказать императору, что, когда женщина беременна, мужчина не должен ее касаться – иначе можно потревожить плод и вызвать выкидыш.

Императрица послала Ван Шэна с докладом к императору. Чэн-ди больше к ней не приходил и лишь посылал слуг осведомиться о здоровье.

Когда императрице подошло время рожать, император стал готовиться к обряду первого купания младенца. Чжао Фэй-янь пригласила Ван Шэна и вместе с ним дворцового слугу и сказала так:

– Ван Шэн, ты служишь во дворце, хотя одежды отца твоего и деда были желты. Мне обязан ты и довольством, и почетом, которые ныне вкушаешь вместе со своею семьей. Эту историю с беременностью я выдумала – чтобы упрочить свое положение. На самом деле ничего нет. А срок уже подходит. Можешь ли что-нибудь придумать? Если дело кончится успешно, в прибыли будешь не только ты, но и твои потомки до десятого колена.

– Ваш слуга мог бы найти для вас новорожденного младенца из простых, – ответил Ван Шэн, – и принести во дворец. А вы скажете, что это вы родили. Только нужна строгая тайна.

– Так и сделаем! – сказала императрица.

Ван Шэн разыскал в предместье младенца нескольких дней от роду, купил его за сто лянов серебром, положил в кошель и принес во дворец. Но когда кошель открыли, младенец не дышал.

– Он же мертвый! На что он годится? – воскликнула в испуге Чжао Фэй-янь.

– Ваш слуга все понял! – сказал Ван Шэн. – В кошель не проникал воздух, и ребенок задохнулся. Я найду другого, а в крышке кошеля проделаю отверстие – тогда ребенок останется жив.

Ван Шэн нашел еще одного новорожденного и поспешил к дворцовым воротам. Он уже было вошел, как вдруг младенец заплакал. Ван Шэн испугался. Выждав некоторое время, он опять направился к воротам – ребенок снова заплакал. Так Ван Шэн не решился войти во дворец. Надо заметить, что стража у Дальних покоев несла службу весьма исправно. После того случая с юношей за ковром император приказал охранять дворец с особым тщанием.

Ван Шэн явился к императрице и рассказал ей о своей неудаче. Императрица заплакала:

– Что же делать?

Между тем она носила уже более двенадцати лунных месяцев. Император очень этому дивился. Но кто-то подал ему доклад:

«Родительница императора Яо носила плод четырнадцать месяцев – и родила Яо. Несомненно, что тот, кого носит во чреве императрица, будет человеком совершенной мудрости».

Между тем императрица ничего не могла придумать и наконец послала к императору слугу с таким известием:

«Прошлою ночью мне приснился дракон. Он спал со мною, и – о, горе! – наследник совершенномудрого не родился».

Император повздыхал, подосадовал, но на том все и кончилось.

Чжаои понимала, что все это одна выдумка, и послала слугу передать императрице следующее:

«Наследник совершенномудрого так и не родился, хотя срок родов давно прошел. Тут и малого ребенка не провести – как же обмануть взрослых? Когда-нибудь все откроется, и я не знаю, какая смерть будет твоим уделом».

Об эту же самую пору одна из служанок в Дальних покоях, некая Чжу, обычно прислуживавшая за чаем, родила мальчика. Евнух Ли Шоу-гуан доложил императору. Император как раз сидел за трапезой вместе с чжаои. Чжаои разгневалась и сказала:

– Ваше величество всегда говорите, будто ходите лишь в Центральный дворец. А сейчас Чжу вдруг рождает ребенка! Откуда же он взялся?

И чжаои в отчаянии и горе бросилась на пол.

Император собственноручно поднял ее и усадил. Тогда чжаои кликнула придворного по имени Цзи Гуй и приказала:

– Ступай живее и принеси сюда этого ребенка!

Цзи Гуй повиновался. Чжаои приказала:

– Убей его!

Цзи Гуй медлил в нерешительности. Чжаои разгневалась еще пуще и напустилась на Цзи Гуя:

– Я плачу тебе жалованье, и немалое! Как ты думаешь – для чего? Не исполнишь приказа – велю убить и тебя!

Цзи Гуй ударил младенца о цоколь колонны и бросил труп на дворе у Дальних покоев.

С тех пор каждую дворцовую служанку, которая оказывалась беременна, казнили.

Шли годы, шаг императора стал нетверд, дыхание неровно – он уж не мог утолять желание чжаои. Тогда один алхимик преподнес императору склянку со снадобьем. Ее следовало опустить в большой глиняный кувшин с водой, воду разогреть до кипения, затем сменить и повторить все сначала, и так – десять дней подряд, пока вода не перестанет закипать на огне. После этого лекарство полагалось выдержать еще сто дней.

Император ежедневно принимал по одному катышку и снова был способен утолять желание чжаои.

Однажды вечером в зале Дацин чжаои, захмелев, дала императору сразу десять катышков. Первую половину ночи император провел с чжаои за занавесом из красного шелка, ласкал ее и безудержно смеялся. Однако к полуночи он почувствовал головокружение. Он попытался сесть, в глазах у него потемнело, и он повалился на постель. Чжаои поспешно вскочила, принесла свечу. Император тяжело дышал – словно ключ с трудом выбивался из-под земли. Мгновение – и Чэн-ди испустил дух.

Вдовствующая императрица прислала слуг узнать, отчего скончался император. В страхе чжаои покончила с собой.

Чжао Фэй-янь давно утратила всякую власть, но продолжала жить в Восточных покоях. Однажды во сне она громко закричала от испуга. Прислужница подошла спросить, что случилось. Императрица проснулась и сказала:

– Только что мне привиделся император. Он восседал на облаке. Он милостиво разрешил сесть и мне, распорядился подать чаю. Придворные стали говорить ему: «В прежние дни императрица служила императору без должного почтения, а вы еще велите подать ей чаю». Я не смогла сдержать любопытства и спросила императора: «А где чжаои?» Император ответил: «Она погубила нескольких моих детей. В наказание за это она обращена в черепаху и теперь обитает в пещере, в темных водах Северного моря. Там она останется жить тысячу лет, страдая от холодов и морозов».

Императрица была в страшном смятении.

Много лет спустя властитель страны Даюэ, что на севере, охотился в море. Вдруг из какой-то пещеры выползла большая черепаха; голова ее была украшена яшмовыми шпильками. Вытянув шею, она с тоскою глядела на лодку, скользившую по волнам, и в глазах ее виднелось искреннее благожелательство к людям.

Властитель Даюэ отправил гонца с расспросами к лянскому У-ди. В ответ У-ди поведал ему историю чжаои.

Неизвестный автор
Наложница Мэй

Мэй, наложница императора, носила фамилию Цзян, а родом была из уезда Путянь. Отец ее, Чжун-сунь, лечил людей; искусство врачевания было в их семье потомственным занятием. Когда девочке исполнилось девять лет, она уже умела читать на память стихи из «Эрнань». Она говорила отцу: «Хоть я и мала, но мечтаю о таких поступках, за которые людей прославляют в стихах». Отец только дивился и прозвал ее «Цайпинь».

В годы «Кайюань», когда Гао Ли-ши был отправлен в Минь и Юэ, юная Цзян уже закалывала волосы шпильками. Увидав ее молодость и красоту, Гао Ли-ши выбрал ее и с тем возвратился в столицу. Она вошла в свиту Мин-хуана, и все уже видели ее любимой наложницей.

В трех чанъаньских дворцах – Данэй, Дамин и Синцин – и двух дворцах Восточной столицы – Данэй и Шанъян – было в ту пору примерно сорок тысяч прислужниц, но когда новой наложнице был дарован титул фэй, все остальные сделались в глазах двора словно пыль. Да и сами они понимали, что Цзян – не им чета.

Новая наложница была весьма искусна в писании стихов и сравнивала себя с Се Дао-юнь. Красилась она умеренно, одевалась изысканно, изящество же и прелесть ее стана невозможно описать никакой кистью.

Мэй очень любила цветы дикой сливы. Перед ее покоями высадили несколько сливовых деревьев, и император собственноручно начертал на дощечке: «Сливовая беседка». В пору цветения Мэй сочиняла стихотворения в прозе, воспевая любимые цветы. Часто любовалась ими до темной ночи, не в силах уйти, и император – в шутку – прозвал ее Мэй фэй. Всего она сочинила семь стихотворений: «Грустная орхидея», «Грушевый сад», «Цветы дикой сливы», «Флейта феникса», «Стеклянный бокал», «Ножницы», «Узорчатый шелк на окне».

В те годы в стране было спокойно, никаких важных событий не происходило. Между императором и его братьями царила дружба, и дни пробегали в пирах, за которыми неизменно прислуживала Мэй фэй. Однажды император приказал ей очистить апельсины и поднести князьям. Когда Мэй фэй подошла к князю Ханю, тот тихонько наступил на ее башмачок. Наложница сразу ушла в свои покои. Мин-хуан послал узнать, в чем дело. Мэй передала: «От башмачка оторвалась жемчужина. Как прикреплю ее, так и вернусь». Прошло много времени, наконец император сам пошел за Мэй фэй. Наложница оделась и вышла ему навстречу. Она пожаловалась, что у нее болит грудь и живот и потому она не может выйти к гостям. Так и не вышла больше. Вот в какой милости она была.

В другой раз император состязался с наложницей в приготовлении чая. Обращаясь к князьям, он сказал с улыбкой:

– Мэй – великая искусница. Как-то раз она плясала танец испуганного лебедя, подыгрывая себе на флейте из белого нефрита, и все присутствующие были поражены. Уверен, что и в приготовлении чая она выкажет немалое искусство и одолеет меня!

На это Мэй ответила:

– В какой-нибудь пустяковой забаве – заваривая чай, сажая цветы или деревья – я еще могу случайно одолеть Ваше величество. Но когда дело касается мира и благополучия страны, или жертвоприношений на священных треножниках, или походов тысяч и тысяч колесниц, могу ли я, ничтожная, сравнивать себя с Вами, решающим судьбу сражений?

Эти слова привели императора в восторг.

Но вот в императорской свите появилась Ян гуйфэй. С каждым днем она все более овладевала благосклонностью и любовью государя. Впрочем, и к Мэй император не охладевал. Обе женщины страдали от ревности и избегали встреч. Император сравнивал их с Ин и Хуан. Но те, кто мог об этом судить, говорили, что они так же отличаются от Ин и Хуан, как широкое от узкого, – и втайне подсмеивались над императором.

Ян гуйфэй была завистлива и умна, Мэй же очень нежна и мягкосердечна от природы, а потому не могла соперничать с гуйфэй. В конце концов, по настоянию гуйфэй, ее удалили от двора и поместили в Восточном дворце Шанъян.

Однажды император вспомнил о ней, приказал одному евнуху погасить ночью фонари во дворце и тайком доставить Мэй в Западные покои. Здесь они вспоминали о былой любви, и оба горько вздыхали.

На другое утро император проспал больше обычного; вдруг придворный испуганно доложил:

– Ян гуйфэй – перед вашими покоями. Как прикажете распорядиться?

Император быстро накинул на себя одежду и спрятал Мэй за занавесом.

Войдя в покои императора, Ян гуйфэй тотчас спросила:

– А где же эта искусница Мэй?

– В Восточном дворце, – ответил император.

– Велите послать за ней, сегодня я еду на Теплые источники купаться и беру ее с собой.

– Я расстался с этой женщиной, – сказал император, – нет нужды ехать с нею вместе.

Однако гуйфэй стояла на своем. Император смотрел по сторонам и не отвечал. Тогда, в сильном гневе, она воскликнула:

– На столе бокалы и тарелки – в беспорядке, косточки от плодов, а под кроватью вашего величества – женские туфельки! Кто прислуживал ночью вашему величеству? Рассвет застал вас за удовольствиями и вином. Но разве нынче вы не намерены выйти к придворным? Хотя бы взглянуть на своих сановников? Я же останусь здесь и буду ждать вашего возвращения.

Император смутился, натянул на себя одеяло и, отвернувшись к ширме, сделал вид, будто хочет спать.

– Сегодня мне нездоровится. Выхода не будет, – сказал он.

Взбешенная гуйфэй вернулась в свои покои.

Император стал искать Мэй, но оказалось, что она, в сопровождении евнуха, уже вернулась пешком в Восточный дворец. Император разгневался и обезглавил евнуха. Туфельки и бирюзовые украшения для волос, оставленные наложницей, он приказал отослать ей обратно.

Мэй спросила у посланца:

– Значит, император совсем отвергает меня?

– Отнюдь нет, но он боится рассердить Ян гуйфэй.

– Если жалостью ко мне он боится вызвать раздражение этой служанки, разве это не значит, что он меня отвергает? – спросила Мэй с улыбкой.

После этого она поднесла Гао Ли-ши тысячу золотых и попросила его найти поэта, который помог бы ей вернуть расположение императора – как некогда Сыма Сян-жу, сложивший оду «Там, где длинны ворота». Однако Гао Ли-ши всегда держал сторону Ян гуйфэй, да к тому же и боялся ее. Он ответил:

– Человека, который смог бы сложить подобное произведение, в наши дни не сыскать.

Тогда Мэй сама сочинила оду «Восточная башня»:

Пыль на зеркальце осела.
Я волос не убирала,
Умащать и холить тело,
Тонкий шелк носить – устала.
Мой Чанмэнь заполонен тоскою,
Залу орхидеи вспоминаю,
Отцветая за глухой стеною,
Будто слива, лепестки роняю. Птицы жалобно щебечут,
Плача, сникли ветки ивы,
Что-то ветерок лепечет —
И душе моей тоскливо…

Солнце скрылось за горою,
В небе диск луны недвижен.
Иногда ночной порою
Голос феникса мне слышен…
Уж давно молчит мой милый,
А дворец пустой и гулкий.
Только память сохранила
На Источники прогулки,
Помню блики на волнах
Озера с прозрачною водой,
Звуки флейты на пирах,
Выезд императора со мной —
Песни, полные страстей,
Пела я на расписном челне;
О глубокой нежности своей,
О любви вы говорили мне.
Вы клялись и небом, и землей,
И луной, и солнцем – быть со мной…

Как соперница хитра и зла!
Видно, ревность замутила кровь.
Во дворец пустынный изгнала
И разрушила мою любовь.
Я теперь печальна и грустна.
Дни туманны, словно сновиденья,
Ночь за ночью провожу одна
И стыжусь весеннего томленья.

Некому сегодня написать
Оду о печали во дворце…
Дальним гонгом плач звучит опять,
И не сохнут слезы на лице.
Вздох мой тяжек, шаг мой неуверен,
Тихо ухожу в свой дальний терем.

Узнав об этом, Ян гуйфэй сказала Мин-хуану:

– Какая-то Цзян фэй осмелилась говорить о своем недовольстве и своих надеждах в стихах, столь же ничтожных, как и она сама. Я желаю, чтобы ей была дарована смерть.

Император промолчал.

Однажды из Линбяо в столицу возвратился гонец. Мэй спросила прислужников:

– Откуда приехал этот человек? Не привез ли он дикой сливы?

Ей отвечали:

– Прибыл гонец из южных уделов с плодами личжи для Ян гуйфэй.

Мэй горько заплакала.

В другой раз император принимал дары от чужеземных посланцев в Башне цветов и приказал тайно передать Мэй нитку жемчуга. Наложница отказалась от подарка, а тому, кто его принес, передала стихи, промолвив:

– Вручи от моего имени государю.

Стихи гласили:

Брови перестала подводить,
Платье мое смочено слезами,
Нет желанья за собой следить —
Мне ли украшаться жемчугами?!

Прочтя это, Мин-хуан загрустил, сердце его отяжелело. Он приказал музыкантам написать мелодию на эти слова и назвал ее «Нитка жемчуга». Так родилась эта мелодия.

Прошло некоторое время, и Ань Лу-шань ворвался во дворец. Император бежал в западные области. Ян гуйфэй умерла. Возвратившись в Чанъань, государь повелел разыскать Мэй фэй, но ее не могли найти. Мин-хуан был очень огорчен и решил, что она, верно, перебралась куда-то в другое место, когда началась смута. По его приказу объявили: кто найдет Мэй, получит звание чиновника второго ранга и миллион монет. Увы! Никто не мог указать, где она. Тогда император обратился к заклинателям, владевшим искусством оседлывать ветер и уходить в глубь земли. Но и те не смогли отыскать обители духов, где обреталась Мэй фэй.

Но вот какой-то евнух поднес государю портрет Мэй. Император нашел в нем большое сходство с изображенною, но, к сожалению, это был всего лишь портрет. Император написал на нем такие стихи:

Милую Мэй позабыть я никак не могу,
С Неба сошла красота несравненная эта.
Здесь она – словно живая, на белом шелку…
Только, увы, это все – обаянье портрета.

Император перечел написанное, и из глаз его полились слезы. Он приказал выгравировать портрет на камне.

Однажды, жарким летним днем, император заснул, и ему привиделась Мэй: она стояла за бамбуковою перегородкой и плакала, прикрывая лицо рукавом. Дымка окутывала ее. Она сказала: «Когда ваше величество уехали отсюда, я приняла смерть от руки солдат-бунтовщиков. Но нашелся человек, который пожалел меня, – он похоронил мои останки под дикой сливой к востоку от озера».

Император был очень испуган и проснулся, обливаясь холодным потом. Тут же приказал он копать к востоку от озера Тайи. Однако – безуспешно.

Печаль императора все возрастала. Вдруг он вспомнил: на берегу озера, у Теплых источников, растет около десятка сливовых деревьев. Не там ли? Он самолично отправился туда на колеснице и снова велел копать. И едва лишь разрыли землю у корней деревьев, как появилось тело Мэй. Оно лежало на глубине трех чи, в винной колоде, обернутое парчовым покрывалом.

Император был убит горем, придворные не могли выдержать этого зрелища. Труп осмотрели и нашли ножевую рану у плеча.

Император сам сочинил могильную надпись, и Мэй была предана погребению с должными почестями.

В заключение скажем.

С тех пор как Мин-хуан стал правителем Лучжоу, слава о его редкостной храбрости разнеслась повсюду. Со своими сверстниками он скакал верхом по угодьям, предаваясь радостям охоты и другим увеселениям, но тем самым приближал к себе людей мало достойных, причинял вред высокому своему положению. Более пятидесяти лет принимал он дары процветающей Поднебесной, жил в роскоши и непомерном изобилии. У него было больше ста сыновей и внуков, но на закате лет он выискал в толпе красавиц Ян гуйфэй, нарушив главные три долга и через то посеяв смуту и раздор в государстве, потеряв здоровье и опозорив всю страну. И ведь все – ради того лишь, чтобы угодить Ян гуйфэй, исполнить каждое ее желание. Размышляя об этом, испытываешь немалое сожаление. Что же до наложницы Мэй, красота ее вызывала глубокую зависть всех, кто был до или после нее. И внутренние ее достоинства были несравненны; о них можно судить по этой истории. Одни говорили, что весь род ее проклят, другие объясняли ее несчастье случайным стечением обстоятельств. Но все ей завидовали. Можно ли было знать заранее, что Мин-хуан, уже стариком, окажется вынужден терпеть унижения и что трех сыновей его убьют с тою же легкостью, с какою давят муравьев?! Когда Мин-хуан возвратился и передал власть сыну, смута еще не завершилась. Повсюду разыскивали дворцовых прислужниц, но все либо покончили с собой сами, либо погибли насильственною смертью. Обреченный на одиночество, Мин-хуан надеялся, что Поднебесная отнесется к нему со снисхождением. В «Цзочжуани» говорится: «Беды тех, кто нам ненавистен, отзываются на тех, кого мы любим». Закон возмездия не ошибается ни на волос. Но неужели во всем, что случилось, повинны только эти две женщины?

В расцвете династии Хань большим почетом пользовалась «Чуньцю». Ученые-конфуцианцы следовали либо «Гунъяну», либо «Гуляну», которые меж собою соперничали, а летопись «Цзочжуань» оставалась незамеченной и не имела распространения. В конце концов, однако, заговорили и о ней: многие древние книги достигают толпы лишь долгое время спустя.

Ныне всякую красавицу, которую художник изобразит с веткою дикой сливы в руке, называют Мэй фэй. Многие плетут небылицы о танском императоре Мин-хуане, не имея о нем ни малейшего представления. Вина за гибель государства с Мин-хуана перекладывается на Ян гуйфэй, и поэты с удовольствием это повторяют. Что красавица Мэй заняла высокое положение при императоре, а потом звезда ее закатилась, считается вполне естественным.

Неизвестный автор
Благородная Ли

Ли была дочерью Ван Иня, красильщика из мастерской в квартале Юнцин, что во Втором восточном районе Бяньцзина. Мать ее умерла в родах.

Вместо грудного молока Ван Инь поил малютку бобовою сывороткой и тем спас ее от смерти. Даже в пеленках девочка никогда не плакала. В Бяньцзине было принято, что родители, если любили своего ребенка – будь то мальчик или девочка, безразлично, – непременно жертвовали его буддийскому монастырю. Ван Инь горячо любил свою дочь и пожертвовал ее монастырю «Драгоценное сияние». Когда он принес девочку в монастырь, та засмеялась. Старый монах взглянул на нее и спросил:

– Понимаешь ли ты, куда тебя принесли?

Тут девочка вдруг заплакала.

Но монах погладил ее по головке, и плач умолк.

Ван Инь порадовался в душе. «Моя дочка – истинная ученица Будды», – подумал он.

В те дни всех, посвященных Будде, называли «шиши», что означает «наставник», поэтому и Ли прозвали «Ли шиши».

Когда ей исполнилось четыре года, Ван Инь совершил преступление, попал в тюрьму и вскоре умер. Девочка осталась круглой сиротой. Ее взяла на воспитание некая матушка Ли, в прошлом блудница, из тех, что были занесены в государственные списки.

Когда Ли шиши подросла, она затмила всех обитательниц квартала: не было равных ей по красоте и дарованиям.

В ту пору страной правил император Хуэй-цзун. Он любил роскошь, и Цай Цзин, Чжан Дунь, Ван Фу и им подобные, делая вид, будто хотят продолжить дело Ван Ань-ши, советовали императору восстановить закон о посевах. Чанъань окрепла, оживилась; город процветал: одни только налоги на торговлю вином давали ежедневно больше десяти тысяч связок монет. Императорская казна ломилась от золота, нефрита и шелков, и Тун Гуань и Чжу Мянь побуждали императора наслаждаться музыкой, красавицами, скакунами, строить дворцы и разбивать сады.

По всей стране разыскивали диковинные цветы и редкостные камни. К северу от Бяньчэна построили Дворец прощаний, там император веселился и развлекался, но время шло, дворец прискучил ему. Хуэй-цзуну захотелось погулять тайком, посетить места, пользующиеся сомнительной славой.

Среди дворцовых управителей был некто Чжан Ди, один из самых доверенных слуг императора. До того как попасть во дворец, он успел прослыть в Чанъани повесою, излазил все улочки в веселом квартале – и был отлично знаком с матушкой Ли. Он рассказал императору, что по красе и дарованиям воспитанница матушки Ли не знает себе равных. Его слова очень заинтересовали государя.

На другой же день Хуэй-цзун велел Чжан Ди взять из казны две штуки фиолетовой материи, два куска кашемира цвета вечерней зари и две жемчужины, добавил к этому четыреста восемьдесят лянов серебром и от имени богатого купца Чжао отправил все матушке Ли, наказав передать, что купец хотел бы к ней заглянуть. Матушка Ли, весьма жадная до денег, с радостью согласилась.

Настал вечер. Император переоделся в простое платье и, смешавшись с толпою евнухов – всего человек около сорока, – вышел через ворота «Восточные цветы». Пройдя два с лишним ли, шествие достигло квартала «Безмятежная тишина». Здесь и жила матушка Ли. Император подал евнухам знак остаться, а сам, в сопровождении Чжан Ди, легким шагом вступил внутрь небольшого домика.

Матушка Ли вышла навстречу гостям, провела их в гостиную и, откинув всякое смущение, принялась расспрашивать о том о сем. Подали разнообразные лакомства и фрукты, и среди них – белоснежные, душистые корни лотоса, налитые, с прозрачною кожицей яблоки, крупные, величиной с куриное яйцо финики. Таких плодов у матушки не подавали даже знатным сановникам. Хуэй-цзун отведал всего понемногу. Матушка Ли уже довольно долго потчевала императора, а воспитанницы все не было. Хуэй-цзуну не оставалось ничего иного, как сидеть и терпеливо ждать.

Вскоре Чжан Ди попрощался и ушел. Матушка Ли пригласила Хуэй-цзуна в маленький покойчик по соседству. Около окна стоял тисовый столик, на нем лежало несколько ценных книг в футлярах. За окном виднелась рощица молодого бамбука, ветви его бросали на окно причудливые тени. Хуэй-цзун сел, на душе было покойно и радостно. Но девушка по-прежнему не показывалась.

Спустя некоторое время матушка Ли повела Хуэй-цзуна во внутренние покои. Здесь ему предложили жареную оленину, маринованную курицу, рыбный фарш, баранину и прочие подобные яства. Кроме того, подали душистый рис. Хуэй-цзун кое-как съел одно кушанье, а хозяйка хлопотала вокруг него, стараясь любезными речами оттянуть время. Девушка все не показывалась.

Хуэй-цзун начал уже сомневаться, выйдет ли она вообще, но тут мамаша Ли вдруг объявила, что ему надо помыться. Хуэй-цзун наотрез отказался. Матушка Ли наклонилась к нему и прошептала на ухо: «Дочь от природы на редкость чистоплотна, вы уж не отказывайтесь». Хуэй-цзуну ничего иного не оставалось, как пройти за матушкой Ли в небольшую купальню, занимавшую нижнюю часть невысокой башенки, и помыться. После омовения матушка Ли опять пригласила императора во внутренние покои, где стол снова ломился от мясных и рыбных блюд, от плодов суши и моря, а бокалы слепили глаз новизною и чистотой. Матушка Ли опять принялась потчевать гостя. А девушка так и не появлялась.

Немалое время спустя матушка Ли взяла свечу и провела Хуэй-цзуна в спальню. Подняв дверную занавеску и войдя, Хуэй-цзун увидел посреди комнаты ярко горевший фонарь, однако молодой хозяйки не было и здесь. Хуэй-цзун дивился все больше и то присаживался к столику, то бродил между лежанками.

Опять протекло немало времени, и наконец появилась матушка Ли и под руку с ней – девица. Она ступала медленно. Одета была просто, на бледном лице ни пудры, ни румян. По-видимому, она только что приняла ванну и нежною прелестью напоминала поднявшийся над водой лотос. Заметив желание императора, она посмотрела надменно и даже не поклонилась.

А матушка Ли тем временем шепнула Хуэй-цзуну: «Характер у дочери очень строптивый, вы уж не обижайтесь».

Хуэй-цзун не сводил глаз с красавицы, залитой ярким светом фонаря. Девушка была полна сокровенной прелести и тайного изящества, зрачки ясно блестели. Хуэй-цзун спросил, сколько ей лет, она промолчала. Он сделал еще две или три попытки заговорить с нею, она только отошла подальше и села.

А матушка Ли снова склонилась к уху Хуэй-цзуна и прошептала: «Дочь любит посидеть молча. Вы уж не сердитесь». С этими словами она вышла из комнаты, опустив за собой дверную занавеску.

Тут девушка встала, сняла темную шерстяную куртку и осталась в легкой шелковой кофте. Приподняв правый рукав, она сняла со стены лютню и, опершись на стол, села на скамейку. Она заиграла «Дикий гусь опустился на отмель». Легко и небрежно перебирала она струны, звуки, лившиеся из-под пальцев, таяли вдали.

Хуэй-цзун неприметно для себя заслушался и забыл всю свою досаду. Но едва она кончила играть, как запел петух. Хуэй-цзун быстро встал и, откинув занавеску, вышел.

Услышав его шаги, матушка Ли вскочила и поднесла гостю напиток из абрикосов, финиковое пирожное, печенье и другие сладости. Хуэй-цзун выпил лишь бокал абрикосового напитка и покинул дом. Ожидавшие его евнухи проводили императора во дворец.

Это произошло в семнадцатый день восьмого месяца в третий год «Дагуань».

Когда Хуэй-цзун удалился, матушка Ли осторожно сказала девушке:

– Чжао не лишен вежливости и обходительности, почему ты была с ним так холодна?

– Он всего лишь презренный торговец! – с гневом ответила девушка. – Почему я должна угождать ему!

Матушка Ли в ответ рассмеялась:

– По твоей гордости тебе бы надо быть женою вельможи!

Между тем слухи о случившемся поползли по столице, и вскоре все узнали, что император удостоил матушку Ли посещением. Когда это дошло до ушей самой матушки Ли, она перепугалась насмерть и плакала дни и ночи напролет.

– Если это и вправду был император – мы погибли! – сказала она воспитаннице сквозь слезы.

– Не бойтесь, – успокоила ее девушка, – император просто хотел посмотреть на меня. Неужели он так жесток, чтобы меня убить? Ведь и в ту ночь он мог бы употребить насилие. Однако не пожелал. Самое грустное во всем – это моя горькая судьба: я существо столь низкое, что, соприкоснувшись со мною, император попадет в неудобное положение. Опасаться же того, что император разгневается и погубит нас обеих, по-моему, нечего: он и сам не захочет, чтобы эта некрасивая история получила широкую огласку. Не тревожьтесь понапрасну.

В первый месяц следующего года император послал к красавице Чжан Ди с подарком – подарил ей «Змеиную лютню». Это была старинная лютня, покрытая желтым и черным лаком. Узор на ней напоминал крапинки на шкуре змеи, отчего она и получила свое название. Лютня принадлежала к числу дворцовых сокровищ. Кроме лютни, император велел передать девице пятьдесят лянов серебром.

В третий месяц Хуэй-цзун снова отправился тайком к матушке Ли. Девушка – как и в прошлый раз, в простом наряде, без всяких украшений – встретила его низкими поклонами у входа. Обрадованный таким приемом, Хуэй-цзун поспешил взять ее под руку и повел в дом. Войдя, он заметил, что комнаты искусно убраны и стали словно бы просторнее. Все места, где он сидел или ходил, были устланы шелком, расшитым извивающимися драконами. Знакомый ему маленький покойчик превратился в роскошную палату: стропила разрисованы цветными узорами, перила покрыты красным лаком; зато от скромной привлекательности не осталось и следа.

Матушка Ли, завидев императора, спряталась. Когда же ее позвали, она так дрожала, что не могла подняться на ноги. Куда девались былая приветливость и непринужденность!

Хуэй-цзун был недоволен, но не подал виду, назвал ее «матушкой» и заметил только, что здесь все свои и бояться нечего.

Матушка Ли молча поклонилась и повела императора в высокую башню. Башня была построена заново. Красавица, склонившись перед императором до земли, попросила начертать на дощечке название башни. За окнами пышным цветом цвели абрикосовые деревья. Хуэй-цзун, не задумываясь, написал: «Башня абрикосового опьянения».

Вскоре подали вино и кушанья. Красавица стояла подле императора и прислуживала ему, а матушка Ли с земными поклонами подносила вино. Хуэй-цзун милостиво пригласил красавицу сесть и попросил сыграть что-нибудь на «Змеиной лютне». Она сыграла «Цветы дикой сливы» с тройным повтором. Хуэй-цзун, прихлебывая вино, похвалил ее мастерство и попросил сыграть еще раз.

Император заметил, что все блюда украшены изображениями драконов и фениксов – совсем как во дворце. Он осведомился у матушки Ли, что это значит, и узнал, что все приготовлено дворцовым поваром, которого матушка Ли наняла за хорошую плату. Хуэй-цзун снова остался недоволен и велел матушке Ли впредь принимать его так же, как в первый раз, – без показного блеска. Затем, не окончив пира, отбыл.

Время от времени Хуэй-цзун посещал императорскую школу живописи и, выбрав стихотворный отрывок, предлагал мастерам предмет для состязания. В год художники писали не больше одной или двух картин, которые император находил удачными. В девятый месяц того года государь преподнес красавице известную картину, написанную на стихи:

Шалеет конь в уздечке на лугу,
Хмелеет гость дворцовый в абрикосах.

Кроме того, он подарил ей фонари с изображениями листьев лотоса, тающего снега, подорожника и огненного феникса с жемчужиной в клюве – каждого вида по десяти; десять бокалов с изображением баклана, по десяти бокалов из янтаря и хрусталя и десять золотых бокалов с гравировкой; сто цзиней «Лунного лика», «Стаи фениксов» и других лучших сортов чая; много коробок с пирожками, фруктами, мясом, холодными кушаньями. И сверх всего – тысячу лянов золотом и тысячу серебром.

Между тем слухи о тайной связи императора дошли и до дворца. Императрица Чжэн принялась усовещать Хуэй-цзуна:

– Блудницы – существа низкие, они недостойны даже стоять рядом с императором. Вдобавок эти ночные похождения могут скверно закончиться. Мне хотелось бы напомнить государю о его высоком положении.

Хуэй-цзун кивнул головой в знак согласия. После этого разговора он несколько лет не навещал красавицу. Однако постоянно посылал справляться о ней и никогда не забывал отправить ей подарки.

Во второй год «Сюаньхэ» Хуэй-цзун снова удостоил красавицу посещением. Подаренная им картина висела в Башне абрикосового опьянения. Император долго и с удовольствием ее рассматривал. Вдруг он обернулся и увидел перед собой девушку.

– Поистине стоит только подумать о той, кто здесь изображена, – и она сходит с картины, – шутливо заметил император.

В тот день он преподнес красавице драгоценные головные украшения из золота, браслет из жемчужин, отливающих лунным сиянием, зеркало с изображениями танцующих фениксов, курильницу для благовоний с извивающимся драконом из золота. На следующий день он преподнес девушке дуаньсийскую тушечницу в виде клюва феникса, литингуйскую тушь, кисточку из сюаньского волоса с нефритовой ручкой и яньсийскую узорчатую бумагу. Матушке Ли государь подарил миллион связок монет.

Между тем Чжан Ди, беседуя с императором с глазу на глаз, подал такой совет:

– Каждый раз, когда ваше величество, – сказал он, – удостаивают красавицу своим посещением, вы принуждены переодеваться. К тому же вы ходите к ней только по вечерам и не можете видеться часто. А ведь к востоку от Дворца прощаний есть участок казенной земли шириной в два ли и длиной в три ли. Он прилегает к кварталу «Безмятежная тишина». Если там проложить тайную дорогу, вашему величеству будет гораздо удобнее навещать девицу.

– Займись этим, – повелел император.

Вслед за тем Чжан Ди вместе с другими подал императору доклад, в котором говорилось: «Стражники Дворца прощаний живут под открытым небом, не имея кровли над головой. Они хотели бы устроить складчину и поставить на казенном участке казармы в несколько сот опор. Для большего удобства их следовало бы обнести отовсюду стеной».

Хуэй-цзун одобрил доклад. Дворцовая охрана была размещена в новых домах, протянувшихся вплоть до квартала «Безмятежная тишина». Проход для всех посторонних был закрыт.

В третий месяц четвертого года «Сюаньхэ» Хуэй-цзун впервые отправился к красавице по вновь проложенной дороге и преподнес ей «цанцзю» и «шуанлу», шахматную доску из нефрита с фигурами из лазоревого и белого нефрита, ширму, расписанную придворными художниками, веер с садами и дворцом, разноцветные бамбуковые циновки, циновки с узором, напоминающим рыбью чешую, раскрашенные занавеси из пятнистого бамбука с реки Сян, рыболовные крючки из коралла на леске пестрого шелка. В тот же день Хуэй-цзун проиграл красавице в «шуанлу» и облавные шашки и уплатил за свой проигрыш две тысячи лянов серебром.

Вскоре девушка справляла свой день рождения и снова получила подарки: два головных гребня из жемчуга, два золотых браслета, ларец из жемчужин необычной формы, несколько кусков бархата, сто кусков плотного шелка с узором в виде пуха белой цапли и атласа с узором в виде перьев зимородка, а также тысячу лянов серебром.

Пришел праздник победы над Ляо. В тот же день чиновникам всех рангов раздавались награды, по каковому случаю красавице были поднесены: фиолетовый занавес из шелкового полотна и к нему кисти из разноцветного шелка, постельное покрывало с вышивкой, изображающей богиню шелководства, парчовый тюфяк, дорогое вино разных сортов, а также тысяча лянов золотого песку. Кроме того, матушка Ли получила от казны десять тысяч связок монет.

Стоимость подарков, поднесенных красавице в разное время, – золота, серебра, денег, шелков, утвари, яств и прочего – составила не менее ста тысяч лянов серебром.

Однажды Хуэй-цзун устроил во дворце пир, пригласив всех наложниц. Одна из них, Вэй фэй, потихоньку спросила императора:

– Ваше величество, что это за девица Ли? Почему она вам так полюбилась?

– Очень просто, – ответил Хуэй-цзун. – Если взять сотню наложниц, снять с вас все украшения и пышные наряды, одеть в обычное платье и поместить среди вас эту девушку, отличие открылось бы тотчас. Ее сокровенная прелесть и тайное изящество – не только в прекрасном лице.

Неизвестно отчего, но Хуэй-цзун вдруг отрекся от престола, стал именовать себя Главой даосской религии и удалился во дворец Тайи. Мало-помалу он утратил интерес к развлечениям.

Как-то раз девушка сказала матушке Ли:

– Мы обе слишком беспечны, а между тем над нами собирается гроза.

– Что же делать? – спросила та.

– Не тревожьтесь, – отвечала девушка, – и во всем положитесь на меня.

Как раз в ту пору начались набеги цзиньцев, и Хэбэй оказался в крайне тяжком положении. Тогда красавица собрала все золото и деньги, подаренные ей государем, и отдала начальнику области Кайфэн, сказав, что жертвует все на закупку продовольствия для воинов в Хэбэе.

Одновременно через Чжан Ди она попросила у императора дозволения покинуть матушку Ли и принять монашество. Император ответил согласием и разрешил ей поселиться в монастыре «Милосердные облака», что в северном предместье столицы.

Вскоре цзиньцы вторглись в Кайфэн. Их командующий Та-лань отдал приказ, который гласил: «Правителю Цзинь известна слава Ли шиши. Он желает, чтобы ее взяли живой».

Ее искали несколько дней, но не нашли. Потом Чжан Бан-чан и другие выследили ее и доставили в лагерь цзиньцев – в дар правителю.

Красавица жестоко бранила Чжан Бан-чана. Она сказала:

– Я всего лишь жалкая блудница, но я удостоилась любви императора и охотно приму смерть – ничего другого я не желаю. А вы занимали такие высокие должности, пользовались такою милостью двора – и решились на такую подлость, изменили родине! Вы перебежали на сторону врага, продались ему и теперь хотите получить плату за услуги. Но вы плохо рассчитали: я не буду игрушкой, которую вы обменяете на ласку врагов!

С этими словами Ли шиши выхватила из волос золотую шпильку и вонзила себе в горло. Однако удар был неточен, и она осталась жива. Тогда она разломила шпильку и проглотила острие. И тут смерть настигла ее.

Император, находившийся в городе Угочэн, узнал, как погибла красавица, и не смог сдержать слез.

В заключение скажем.

Положение, которое занимала Ли, затмило ее высокие душевные качества, не дало им возможности обнаружиться полностью. Только под конец жизни проявилось все благородство ее души. Ведь достоинства всякого человека, даже и простого, рано или поздно, но непременно проявляются. А расточительность государя, его страсть к роскоши навлекли на страну беду. И это тоже было неизбежным.

Чжан Ци-сянь
Братья Бай и фехтовальщик

Правитель области Ваньчжоу по фамилии Бай, по имени Тин-хуэй был старшим сыном отставного сановника Бай Вэнь-кэ. Занимая должность управляющего императорскими имениями и парками, он одновременно руководил борьбой с разбойниками. Он с успехом навел порядок в области Шу, и эти заслуги принесли ему должность правителя области Ваньчжоу. В дальнейшем он вышел в отставку и умер в Цзиннани.

От природы он любил все необычайное и с большим почтением относился к учению даосов.

Его двоюродный брат Тин-жан служил в армии. Пренебрегая своими обязанностями командира, он частенько развлекался, устраивал веселые прогулки. Однажды один из прихлебателей спросил его:

– Ты слышал, люди толкуют про какого-то фехтовальщика?

– Слышал, – отвечал Тин-жан.

– А ты видел его?

– Нет, не пришлось, – сказал Тин-жан.

– Ну так знай: подле квартала Тунли на постоялом дворе живет человек, которого все называют Отшельником. Он-то как раз и есть фехтовальщик. Может быть, сходим посмотрим?

Тин-жан согласился и на другой же день отправился вместе с приятелем на постоялый двор. Пять или шесть гостей сидели на циновках вокруг какого-то человека с впалыми глазами и густыми бровями: багрово-красные щеки сплошь заросли рыжей бородой. Когда Тин-жан приблизился, все встали, и только бородач продолжал сидеть.

– Подойди и поклонись ему первый, – шепнул Тин-жану приятель.

Тин-жан почтительно поклонился. Бородач с большой важностью принял его поклон и с достоинством спросил:

– Какого он рода?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее в скобках даны примечания Лу Синя.

Вернуться