Стася Берг
Дневник макарухи

Глава 1
Приятно познакомиться, или как я до такого докатилась

Меня зовут Анаит. Мне тридцать с хвостиком, и я – макаруха. Не монахиня, не прихожанка, не «жена священника» – а что-то между. Полуцерковная, полусветская. Женщина в фартуке, с платком и чувством юмора, которое точно не по уставу. Макаруха – это жена дьякона. Не священника. Пока что.

Я это поняла, когда в первый же месяц замужества старая Шушан, заворачивая очередную сплетню в полиэтиленовый пакет с лавашом, сказала:

– Макаруха – не еда. Это уже почти служение. Только без зарплаты.

И добавила, щурясь:

– Ты теперь в платке и под наблюдением.

Я живу в Армянском квартале Старого города Иерусалима. В доме, которому больше лет, чем моим страхам. На втором этаже, с балконом, выходящим в улочку, по которой ежедневно проходят паломники, коты и великие споры о цене на инжир. Наш дом пахнет мылом, воском, пылью, кофе, специями и – чуть-чуть – нервами. Стены тонкие, соседи громкие, а я каждый день просыпаюсь с ощущением, что я не здесь родилась, но точно сюда попала не просто так.

В платке я хожу не потому, что «положено». Сначала – из уважения. Потом – чтобы отличаться от туристов, которые принимали меня за экскурсовода:

– Excuse me, where is the Church of the Holy Sepulchre? (Извините, где находится Храм Гроба Господня?)

– Down the street, left, and ask Jesus for further instructions. (Спуститесь по улице, поверните налево, а дальше спросите у Иисуса – Он подскажет.)

А теперь – потому что это моя броня. Мой способ сказать: я здесь. Я своя. Я в системе. Хоть и не всегда вписываюсь.

Как я до такого докатилась? Честно? Я просто влюбилась.

Мы встретились у Голгофы. Классика жанра. Он держал кадило, я – взгляд. Он смотрел в Евангелие, а я – на него, как в личное откровение. Вардан был уже тогда дьяконом: высокий, спокойный. Голос у него – будто он кадит даже, когда просит подать соль. А я – армянская девчонка, из семьи с длинной историей и ещё более длинными ожиданиями. На мне был платок, но не по церковной привычке – просто из стиля. Я ещё не знала, что скоро он станет символом моего нового мира.

Мы не ходили на свидания. Просто встречались у храмов, книжных полок и ларьков с пахлавой. Он рассказывал про службу, я – про соседку Маро, которая уверена, что мой кот проклят. Он молчал много, а я училась понимать его молчание как комплимент.

Через месяц он сказал:

– Анаит, я не могу обещать тебе спокойной жизни. Но могу обещать, что буду рядом. Даже когда всё будет валиться. Если ты готова – иди рядом.

Я не ответила словами. Просто пришла на следующий день в длинной юбке. С платком. С жасмином за ухом. В платье, которое было маминым. С кольцом, которое когда-то носила бабушка. И с уверенностью – в том, что я ничего не понимаю. Но хочу идти.

В Армянском квартале нельзя просто жить. Тут живут на виду. Каждый шаг – под наблюдением как минимум трёх тётушек, двух котов и половины соседского чата.

– Видели, Анаит опять ходила без платка. Совсем светская стала.

– А я слышала, она по-английски разговаривает с туристами!

– Пропала девочка.

А я – не пропала. Я просто ищу, где мои границы. Между духовностью и пирогами. Между «что скажут» и «что чувствую я».

Сначала я пыталась быть идеальной. Пекла мацуновые пироги по рецепту матушки Нвард, стирала рубашки Вардану с молитвой на губах, отвечала на каждую фразу соседей с улыбкой, молилась по часам, как будто это зарядка. А потом поняла: макаруха – это не роль. Это состояние души. Усталая, но светлая. Тихая, но с огоньком. Служащая – но не растворившаяся.

А храм… Храм – это не только дом Вардана. Это и мой дом. В нём пахнет ладаном, ветром с улицы и чужими слезами. Я здесь впервые услышала, как он поёт Սուրբ Աստուած (Surp Astvats – Святой Бог)¹. И впервые поняла: святость – это не громко. Это – точно.

Так вот. Приятно познакомиться.

Я – Анаит. Пеку пахлаву, глажу орари² и умею молчать в правильный момент. Я не святая. Я просто люблю. Вардана. Эту улицу. Кота, который к нам так и не прописан. И себя – такую, какая получилась.

Глава 2
Пахлава, пост и пробитый таз – Великий пост глазами хозяйки

Великий пост – это не диета. Это испытание. Особенно если ты – макаруха с репутацией «умеет постное сделать вкусным». И вот – утро. Я готовлю постную пахлаву. Паломники в пекарне заказали «что-нибудь без греха, но с орехами». Я пообещала. А потом вспомнила, что на дворе Великий пост, а у меня – только мука, вода, мёд, грецкие орехи и лёгкое отчаяние.

Уже в первую неделю поста я поняла: я снова переоценила свои силы. И недооценила старый алюминиевый таз.

Тот самый таз стоит у нас на кухне с незапамятных времён. Он был здесь до нас. Служил ещё матушке монаха, который потом уехал в Канаду «по благословению». Когда мы въехали в дом, таз уже жил своей жизнью. Его использовали под тесто, варенье, помидоры, бельё, один раз даже для крещенской воды – потому что «больше нечего было брать». Я к нему привыкла. Старый, шершавый, тёплый, с маленькой вмятиной сбоку и характером. На дне – царапина в форме креста. Соседка Маро уверена, что это знак. Сестра Марине – что это признак того, что «его пора выбросить». А я держалась за таз. Потому что он, как и брак: с трещинами, но живой.

– Анаит, ты тесто делаешь или скрижали ваешь³?

– Вардан, не мешай моему вдохновению. Тесто любит тишину. В отличие от тебя.

Он смеётся. Я – нет. У меня в руках качалка, на голове платок, а в душе целый духовный фронт. Пахлава – постная. Настроение – тоже.

Пост в Армянском квартале – это как финал «Игры престолов», только без драконов, но с горами посуды и женсоветом, который знает, кто, когда и с кем вчера грешил взглядом у лавки с халвой. На кухне пахнет мускатным орехом, лимонным соком и моим отчаянием. В тазике для начинки зреет грецкий орех с корицей. Кот ходит по кухне с видом человека, который слышал слишком много. Его усы подрагивают, как будто он молится о сливочном масле.

– Анаит джан, ты, говорят, сегодня пекла? – спрашивает Маро, выглянув с балкона.

– Пекла. Постные. С орехами.

– А у тебя пахло как на Пасху.

– Это моя душа выгорает на корице.

Я бросаю последний взгляд на тазик. Мы с ним – соратники. Он терпел мои ярости, когда тесто рвалось, и мои мольбы, когда орехи кончались. Но сегодня… Сегодня он сдаёт позиции.

Первый звоночек прозвучал, когда я налила в него воду. Она ушла. Сквозь трещину. Тонкой струйкой потекла по столу, как моя вера в собственные кулинарные способности.

– Вардан! Таз протёк!

– Как это – протёк?!

– Как… прорвало. Дно. Всё. Апокалипсис в муке.

– Ты его перегрузила?

– Я не знаю! Может, он решил тоже соблюдать пост и вышел из строя.

Мы оба замерли над тазом. Картина была эпической: вода с мукой текла по столу, по ножке, по полу. А я стояла – и смеялась. Сквозь слёзы. Потому что в этот момент лопнула не только посуда, но и мой запас смирения.

Но постная пахлава ждала. Она не принимает оправданий. Я переложила тесто в миску, как потерпевшего. Вытерла стол. Выдохнула. А потом… пошла делать пахлаву. Потому что кто, если не я? И когда, если не сейчас?

Тесто было капризным, как я в понедельник. Требовало внимания, тепла и внутреннего мира. Постная пахлава – это искусство. Тесто – тонкое, почти как исповедь. Орехи – пережаренные, с характером. Мёд – тёплый, чтобы не схватился, как обида на тётю Анжел. Корица, гвоздика, немного цедры – и всё это складывается слоями, как моя жизнь: послушание, упрямство, немного веры, немного сомнений. Запах в кухне стоял такой, что даже кот заплакал. Или это я.

Когда я поставила пахлаву в духовку, мне захотелось лечь на пол. Просто лечь. И пусть всё происходит без меня. Но вместо этого я пошла в пекарню. Потому что кто-то не пришёл на смену, кто-то заболел, кто-то устал. А я – Анаит. И у меня есть фартук.

Сестра Марине увидела меня и сказала:

– Ты выглядишь, как человек, у которого сгорело что-то важное.

– Почти. У меня протёк таз.

– Это метафора?

– Это буквально таз.

– А пахлава?

– На грани блаженства.

Вечером, уже дома, Вардан сказал:

– Может, купим новый таз?

– Нет. Этот надо заштопать.

– Это же металл!

– Я просто… не хочу выбрасывать то, что служило верой и правдой.

– Это про таз или про тебя?

Я молча включила чайник. Кот посмотрел на нас, вздохнул, запрыгнул в таз – уже пустой, но всё ещё тёплый. И я подумала: может, вера – это и есть умение не выбрасывать то, что треснуло, если оно по-прежнему способно согревать.

Глава 3
Орарь, утюг и я в слезах (но с верой)

Иногда любовь – это просто не гладить то, чего ты не понимаешь.

Но я, как обычно, решила проявить инициативу.

Как говорит тётя Анжел: “Когда женщина берётся за то, что ей не поручали – жди катастрофу или варенье.”

Увы, в этот раз было не варенье.

День начался спокойно.

Слишком спокойно – а значит, подозрительно.

Солнце пробивалось сквозь штору, кот вальяжно растянулся на подоконнике, Вардан – ещё в душе.

Кофе уже закипал, а я на автомате начала приводить в порядок квартиру, в надежде успеть почувствовать себя «женой, у которой всё под контролем».

На стуле в спальне, как всегда, лежал орарь Вардана.

Тонкий, длинный, с вышивкой и историей.

Полуразвернутый, небрежно переброшенный через спинку.

Как будто это не литургический символ, а полотенце после бани.

Я остановилась.

Смотрела на него пару секунд.

И – о, великая женская мысль: “А что, если его чуть-чуть отпарить?..”

Без фанатизма.

Просто – выпрямить залом у шва, чтобы на службе лежал ровно, а не как у охранника в супермаркете.

Я достала утюг.

Развернула гладильную доску – та, как обычно, скрипнула, как старый диакон в коленях.

Положила орарь на мягкое полотенце, чтобы не повредить вышивку.

На лице – сосредоточенность. В душе – тревога.

Помолилась в уме. Установила режим «шёлк».

И начала.

Шшшш… Пых. Тссс.

Что-то запахло.

Не кадило.

Это был запах расплавленного синтетического золота и моей горящей совести.

– Анаит?.. – донеслось из ванной.

– Да, любимый? – (голосом на три октавы выше обычного).

– А что пахнет?

Я резко выдернула вилку из розетки.

Сердце застучало. На губах – соль. На ладонях – паника.

Орарь дымился. Прямо на крестике – пятно. Тёмное, едва заметное, но вечно обидное.

Я почувствовала себя блудным сыном. Только вместо свиней – утюг.

Вместо покаяния – сырой пот и желание сбежать из окна.

– Это… я. Гладила твой орарь.

– Что ты с ним делала?

– Служила. Как могла. С паром.

В этот момент он вышел из ванной.

В полотенце, босой, с каплями воды на ключицах – и взглядом, который колебался между “я люблю тебя” и “я сейчас рыдать”.

Он подошёл к столу.

Посмотрел на орарь. Потом – на меня.

И тихо сказал:

– Ты гладила его с паром?..

– Он тогда ровнее.

– Он тогда не живёт, Анаит. Это как свечу тушить феном.

Мы оба замолчали.

Я хотела сказать что-то вроде: “Это всё утюг!”

Но вместо этого просто села на край кровати и уткнулась в ладони.

– Прости… я хотела как лучше.

– Я знаю, – мягко сказал он. – Это и пугает.

Кот запрыгнул на стол. Понюхал орарь. Мяукнул.

Как будто говорит: “Вот поэтому я ничего не глажу.”

Вардан взял чашки. Налил кофе. Принёс одну мне.

Сели. Пили. Я – в слезах. Он – в молчании. Кот – в ожидании драмы.

– Знаешь, – наконец сказал он, – я мог бы тебя отругать.

– Но не хочешь?

– Не могу.

– Почему?

– Потому что это было очень… ты. Ты же хочешь, чтобы всё было идеально. Даже если надо жечь.

Потом он вытер мою слезу.

Снял с моей головы платок, встряхнул, снова завязал – чуть кривовато, но с любовью.

– В следующий раз, – сказал он, – просто повесь его на плечо. Как есть. Он служит и мятым. Главное – не сожжённым.

Старый орарь я не выбросила.

Я аккуратно сложила его и убрала в ящик рядом с письмами и старым рецептом от бабушки.

Он больше не пойдёт в храм. Но он будет здесь.

Как память.

Как маленький напоминатель:

если вещь была сделана с любовью – она ещё сослужит.

Хотя бы – напоминанием.

Через день я снова наткнулась на этот ящик, когда искала свечи.

Рука сама потянулась, развернула ткань.

Пятно всё ещё было. Чёрное, плотное, как упрёк.

Но рядом с ним я заметила – крохотный стежок. Наверное, бабушка когда-то зашивала край.

Я села на пол, прямо на холодные плитки, и подумала:

сколько мы зашиваем в этой жизни.

Молча.

Тонко.

Без бахвальства.

Просто берём иглу и штопаем – отношения, нервы, веру в себя.

Позже в тот же вечер мы с Варданом раскладывали бельё.

Он держал простыню за один край, я – за другой.

– Помнишь, как ты первый раз сам гладил? – спросила я, вытягивая угол.

Он засмеялся.

– Как можно забыть? Я тогда прогладил себе подрясник вместе с рукавом от пижамы.

– Ты его даже не снял.

– Я думал – быстро.

– И чуть не поджёг кухню.

– Не “почти”. Там реально загорелось полотенце.

Мы смеялись. И смеялись не над ошибками.

А над тем, что жизнь продолжается даже после запаха гари.

Наутро я проснулась раньше обычного.

Тонкий свет только пробирался в окна. Вардан ещё спал.

Кот потянулся, спрыгнул с кровати и сел в дверях, как немой страж.

Я снова открыла ящик с орарем. Вынула.

Поднесла к лицу. Ткань всё ещё пахла – дымом, но и чем-то ещё.

Доверчивостью. Молитвами. Теплом рук.

Я приложила ладонь к пятну и прошептала:

– Прости.

Сама себе. За спешку. За перфекционизм. За желание быть “лучше”, вместо того чтобы быть – рядом.

К обеду Вардан снова собирался в храм.

Я подала ему свежий орарь. Он повесил его на плечо и, задержавшись, посмотрел на меня:

– А тот – ты сохранила?

– Конечно.

– Молодец.

– Ты знаешь… – я замялась. – Я, наверное, всё-таки заштопаю угол.

– Только не гладь.

Когда он ушёл, я села на кухне, разложила ткань.

Игла в пальцах скользила легко. Я делала маленькие стежки – не для красоты, а чтобы он знал: его вещи – в моих руках. И это не страшно.

Кот прыгнул на стол, положил лапу на край ораря.

Потом снова посмотрел на меня, как бы говоря:

“Ты растёшь, хозяйка. Раньше ты сжигала – теперь чинишь.”

Я бы не сказала, что с тех пор стала другой.

Я всё ещё глажу с энтузиазмом.

Всё ещё пытаюсь “улучшить” то, что никто не просил улучшать.

Всё ещё хочу быть идеальной.

Но теперь я чаще останавливаюсь.

Спрашиваю себя:

“А это – про заботу? Или про контроль?”

И если это про любовь – иду.

А если про страх – делаю шаг назад.

Иногда это и есть взросление: не гладить, когда не просили.

Теперь этот орарь хранится отдельно.

Иногда я достаю его, когда тяжело.

Когда я уставшая, непричесанная, вся в муке и сомнениях,

я глажу пятно пальцами.

И вспоминаю, что любовь – это не безошибочность.

А способность быть рядом, даже если всё не так.

Иногда я думаю:

А если бы Бог гладил нас, как мы – орарь?

С любовью.

Но строго.

С чаем рядом и котом на окне.

С шуткой, слезой и надеждой, что мы не сгорим, а просто прогреемся.

И станем чуть ровнее.

Глава 4
Женщины в храме: кто кого сильнее боится?

Если кто-то думает, что самая сложная часть воскресной службы – это долгие молитвы, то этот человек никогда не пересекался с женсоветом при храме. Потому что женщины в храме – это не просто женщины. Это стихия.

Монахи боятся их шёпота за спиной. Дьяконы – их взгляда. А священник знает, что не существует такой проповеди, которая бы могла отвлечь их от обсуждения последней пирушки у тёти Мануш.

– Анаит, ты видела, как Маро сегодня пришла? – шепчет мне тётя Анжел на ухо.

– Вижу. Платок у неё в цветочек.

– А ты заметила, что он ей, ну… не идёт?

– Может, она решила, что сегодня праздник и можно позволить себе смелость?

– Это не смелость, это провокация. – Тётя Анжел поджимает губы. – Я бы даже сказала, покушение на эстетику.

Я молчу. Потому что спорить с тётей Анжел – это как спорить с монастырской печкой. И жарко, и бесполезно.

Но не думайте, что женсовет – это только критика и недовольные вздохи. Нет, это ещё и высокоорганизованная разведка.

Если кот у тёти Мануш вдруг начал подозрительно толстеть – они узнают, кто его подкармливает.

Если кто-то из прихожан приобрёл новую сумку – они вычислят магазин и цену быстрее, чем Google.

И если кто-то рискнул надеть юбку покороче – новости об этом облетят квартал раньше, чем колокольный звон.

И, конечно, есть вечный страх всех мужчин в храме – стать объектом их заботы.

– Вардан джан, ты почему такой бледный? Ты кушал сегодня?

– Кушал, тётя Анжел.

– А суп был? Горячий? С чесноком?

– Нет, просто чай.

– Ну всё, ты погибнешь. Анаит, ты что, мужа не кормишь?

– Я кормила. Он просто чай после супа пил.

– А ты уверена, что чай был не пустой? Может, суп был пустой? Может, ты его мыслями кормила?

После этого Вардан обычно молча уходит в алтарь, а я стою и думаю: быть женой дьякона – это, конечно, подвиг. Но быть женой дьякона в окружении тёти Анжел – это уже путь к святости.

Но, если честно, я их люблю.

Они могут быть строгими и ворчливыми, но в трудную минуту принесут тебе горячий суп и полдюжины советов.

Они спорят о рецептах пахлавы так, как будто от этого зависит спасение души.

И, несмотря на все сплетни, каждый храм без них был бы пустым.

А когда тётя Анжел однажды сказала мне:

– Анаит, ты, конечно, не идеальна. Но среди нас ты – своя.

Я поняла, что бояться их было совершенно напрасно.

Потому что в этом хаосе заботы и ворчания есть что-то очень похожее на любовь.

И теперь, когда я слышу их шёпот за спиной, я только улыбаюсь.

Потому что в храме кто кого боится – вопрос открытый.

Но одно я знаю точно: если тётя Анжел решила, что платок тебе не идёт – то, возможно, оно так и есть.

Глава 5
Мой муж – дьякон, а я хочу в Тбилиси

Это случилось внезапно.

Как мысль о том, чтобы покраситься в блонд – глупо, но притягательно.

Я стояла у окна, пила кофе и смотрела на улочку, где утром торговцы спорили о цене на гранаты так, будто от этого зависел исход мировой истории.

Гранаты были яркие, лоснящиеся. Солнечный свет делал их похожими на рубины в пыли.

И вдруг…

Я поняла, что хочу в Тбилиси.

Не в смысле – бросить всё, купить билет и уехать в тапках. А в смысле – там тепло, вкусно, и никто не спрашивает: “А вы где платок забыли?”

Почему Тбилиси?

Я сама не знаю.

Может, это потому что соседка Маро недавно рассказывала о своей двоюродной сестре, которая уехала туда "на недельку", а вернулась с мужем и рецептом сациви.

Или потому что Рубен на рынке в очередной раз обманул меня на сдачу, и теперь мне кажется, что грузинские рынки – это другое дело.

А может, потому что мне просто хочется хоть раз побыть кем-то, кроме “макарухи года”.

Кофе остывал в кружке.

Кот сидел на подоконнике, наблюдая за соседским воробьём с выражением философского интереса.

Он явно рассуждал о хрупкости жизни – или просто выбирал момент, когда можно будет спрыгнуть на стол и стянуть печенье.

Я сделала глоток. Горечь кофе обожгла губы.

Но не так сильно, как мысль о Тбилиси.

Зачем? Почему именно туда?

Я никогда там не была. Всё, что я знала – рассказы знакомых, фильмы, случайные кадры из блогов.

Но в голове уже всплывали запахи – вино, кинза, жареные баклажаны с чесноком.

И звуки – звон бокалов, музыка, шум речки Куры.

И самое главное – там меня никто не знает.

– Вардан…

– Ммм?

– А ты был в Тбилиси?

– Нет. А ты?

– Нет.

– Тогда почему ты хочешь туда?

Я задумалась.

Как объяснить, что иногда хочется быть просто женщиной с чашкой кофе? Не “жена дьякона”, не “Анаит с рынка”, не “Анаит, которая до сих пор без детей”.

– Не знаю, – ответила я. – Хочется, чтобы воздух пах вином и свежей кинзой. Чтобы меня не знали. Чтобы можно было сидеть в кафешке и быть просто женщиной, а не “макарухой года.”

Вардан посмотрел на меня. Медленно отложил книгу.

– Ты устала?

Я кивнула.

Потом добавила:

– Я не устала от тебя. Просто от того, что вокруг тебя.

Он не обиделся.

Вардан вообще редко обижается.

Он – как камень в старом монастыре: знает, что ливни будут, но не боится промокнуть.

Он просто сказал:

– Если хочешь в Тбилиси – поедем. Осенью. Когда всё утихнет.

Осенью.

Когда пыль с улиц сядет на свои законные места.

Когда туристы разъедутся, оставив после себя только смятые билеты и фотографии с надписью "I love Jerusalem".

Я кивнула. Но знала, что мы не поедем.

Не потому, что денег нет.

И не потому, что службы мешают.

Просто у нас уже есть Иерусалим.

Со всеми его плитами, древними стенами и соседями, у которых больше мнений, чем шейхов у мечети.

Днём я вышла на рынок.

Воздух был густой, пряный, наполненный запахами жареных орехов и свежего базилика.

Крикливые продавцы зазывали покупателей, а Маро с традиционным выражением лица “я тебя насквозь вижу” спорила с торговцем о цене помидоров.

– Солнце моё, – ласково говорила Маро, – ты мне говоришь “шесть шекелей”, но это не помидоры, это грех на твоей совести!

Продавец только вздыхал и отмерял лишний килограмм.

И я снова подумала: а в Тбилиси разве торгуются по-другому?

По дороге домой я зашла в булочную.

Там пахло мёдом, корицей и сдобой. Пахлава лежала на прилавке, поблёскивая карамельной корочкой.

– Возьми кусочек, Анаит джан, – сказала хозяйка булочной. – За счастье.

– А за Тбилиси можно?

– За Тбилиси – два кусочка.

Я рассмеялась.

Смеяться стало легче, чем утром.

Позже, на ужин, Вардан приготовил фасоль с кинзой.

Запах был таким, что даже кот попытался незаметно стянуть кусочек.

– На случай, если ты всё ещё хочешь в Тбилиси, – сказал Вардан, подмигнув.

Я засмеялась.

Кот мяукнул в знак солидарности.

А потом Вардан налил нам по бокалу гранатового сока и сказал тост:

– За тех, кто не сбежал. Но мог бы.

Глава 6
Балкон с видом на сплетни и святость

Если бы кто-то снял сериал про нашу жизнь в Армянском квартале, я бы назвала его «Окна напротив: хроники бинокля».

Потому что наш балкон – не просто балкон.

Это эпицентр наблюдений, слухов и случайных откровений.

Тут мы сушим платки, остываем после ссор, кормим кота, которого “не любим”, и обсуждаем всё – от богословия до того, зачем сосед купил арбуз в январе.

– Анаит, твои носки видно с улицы! – кричит тётя Анжел снизу.

– Тётя Анжел, слава Богу, что только носки!

– А муж твой где?

– В храме. Где ему и быть.

– А ты – на балконе, как девица на выданье!

Эта женщина – как вай-фай: везде, всё ловит и редко радует.

Говорят, она в молодости хотела быть актрисой. Видимо, не прошла кастинг, но зато устроилась всевидящим оком квартала.

Наш дом старый. С дверями, которые не закрываются без молитвы. С трубами, которым не помогает даже святой Иуда Тадей. С кухней, где три человека – это уже вечеринка с тесным графиком.

Но я его люблю.

В этом доме пахнет мылом, специями, воском и чуть-чуть – ладаном.Тут Вардан поёт по утрам перед службой.Тут кот ест из нашей миски, хотя у него есть своя.Тут… жизнь. Простая. Живая. Настоящая.

– Анаит, ты опять развесила платки на мой гвоздь.

– А твой гвоздь слева, Вардан. Вот там, где паук уже собрал свою церковь.

– Он там с 2023 года. Ему можно.

Мы смеёмся.

Это наш ритуал.

Каждый раз, когда я вешаю платки сушиться, начинается гвоздевая полемика.

Но балкон – это не только платки и кот.

Это ещё и точка обзора.

Я вижу, как Маро снизу поливает герань, громко жалуясь на цену воды.

Как Рубен возвращается с рынка с огромной связкой зелени, которой хватило бы на целую свадьбу.

А ещё – слышу.

О, Армянский квартал слышно издалека.

– Тётя Анжел, ваш кот ночью орал как будто его на клирос звали!

– Клирос не для него! Он вчера душу исповедовал!

И вот снова тётя Анжел.

Она сидит на лавочке с чашкой чая, неспешно размешивая сахар.

Мимо проходит Гаянэ, соседка из второго подъезда.

– Ты слышала, что Анаит в прошлый раз сожгла орарь? – с лукавым прищуром спрашивает Гаянэ.

Тётя Анжел делает вид, что удивлена. Хотя я почти уверена, что она знает об этом больше меня.

– Да, да. Только не орарь, а своё терпение. Сказала, что гладила с любовью. Ну, почти с любовью.

Иногда я думаю: а что бы со мной было, если бы мы жили в хрущёвке в Армавире или в новой квартире в Ашдоде?

Наверное, я бы не слышала, как под окнами монах поёт «Հավիտեանս» (Хавитеанс – «Во веки веков») на рассвете.

Не видела бы, как туристы теряются у входа в собор.

И точно не спорила бы с Варданом о том, кто снова повесил платки на “наш” гвоздь.

– Анаит, тебе не кажется, что мы живём, как в аквариуме?

– Конечно, кажется. Только в нашем аквариуме ещё и кот – сом.

Вардан смеётся, кладёт голову мне на колени.

Я глажу его волосы и думаю: пусть нас видно, пусть нас слышно – зато это правда.

Мы живые. Мы настоящие. Мы – на балконе.

Но даже на балконе не спрячешься от соседей.

– Чаю не хочешь, макаруха? – снова доносится откуда-то снизу.

Тётя Анжел стоит во дворе, хитро щурится.

Она всегда знает, когда ты сидишь на балконе. Я почти уверена, что у неё есть внутренний радар.

– Почему бы и нет? – киваю я.

На столе появляются чашки с чаем и плошка с вареньем.

Кот тоже приходит, вытягивается на полу и изображает страдальца.

– Чего такой печальный? – спрашивает тётя Анжел, бросив взгляд на кота.

– Постится. Вместе с нами.

– Ах, бедняга. Его бы в Тбилиси, там посты не такие строгие.

Мы смеёмся.

Тбилиси в разговорах всплывает, как воспоминание о чем-то тёплом.

И в этом квартале всё тёплое.

Даже когда тётя Анжел говорит, что мои носки видно с улицы.

Даже когда Вардан спорит с пауком на стене.

Даже когда кот делает вид, что это не он опрокинул чашку.

Потому что тут – жизнь.

Вечером, когда солнце скрывается за крышами, мы с Варданом снова выходим на балкон, слушаем, как вдалеке кто-то бренчит на саазе (традиционном струнном инструменте), а где-то ещё слышится звон посуды – это Рубен опять разбил тарелку.

В воздухе пахнет жасмином и пылью.

– Знаешь, Анаит, иногда мне кажется, что ты любишь этот балкон больше, чем меня.

– Это неправда. Ты не такой устойчивый.

Он смеётся.

Кот фыркнул, возмущённый этим игнорированием своей важности.

И я снова думаю, что если бы кто-то снял сериал про нашу жизнь, то у него был бы только один сезон.

Без финала.

Потому что настоящая жизнь не заканчивается.

Она продолжается – с чашкой чая, с разговором о Тбилиси, с котом, который обязательно придумает ещё что-нибудь.

И с тётей Анжел, которая завтра снова скажет:

– Анаит, твои носки видно с улицы!

Глава 7
Переезд и город, который стал теснее

Сегодня у меня выдалось свободное утро. Сидя на балконе с чашкой чая, я смотрела, как ранний свет медленно скользит по старым стенам Иерусалима. Коты, вальяжно потягиваясь, охраняли свои территории, а торговцы уже раскладывали лотки с фруктами и специями. Казалось, город просыпался так же неспешно, как и я. И вдруг, ни с того ни с сего, мне вспомнился мой первый день здесь. Тогда я была ещё Марией. Девчонкой с двумя чемоданами, упрямо зажатой губой и надеждой, которую старалась не показывать.

Он был сухой, солнечный, с горячим ветром, который приносил с собой запах пыли и пряностей…Иерусалим…Город, о котором столько раз говорили за семейным столом. Теперь он стал нашим домом.

– Девочка моя, помоги-ка с коробками! – голос матери, властный, но тёплый, раздался с балкона. Мама всегда умела сочетать строгость и заботу, как будто одна рука могла обнимать, а другая – подталкивать вперёд.

– Иду, мам!

Коробки, чемоданы, сумки – вся наша жизнь теперь уместилась в этих стеснённых стенах новой квартиры. Отец умер несколько лет назад, и с тех пор мы с мамой и младшим братом Ашотом жили вдвоём. Точнее, втроём. Аревик держала всё под контролем, но каждый день чувствовалось, как нелегко ей одной.

И вот мы здесь. В Иерусалиме. Потому что так было лучше. Или, по крайней мере, так все говорили.

– Ну что, сестра, готова к жизни среди паломников? – Ашот сунул мне в руки кастрюлю.

– Готова, – улыбнулась я. – Хотя, мне кажется, этот город даже туристам кажется тесным.

Мы вошли в квартиру – старую, но уютную. Вытянутые стены с побелкой, крошечная кухня с видом на соседний балкон, где уже сушилась чья-то простыня. И в этом всём – ощущение, будто кто-то невидимый наблюдает за тобой.

– Пахнет чем-то… древним, – хмыкнула я, открывая окно.

– Это запах старого города, – ответила мама. – Здесь каждый камень с историей.

История. Она витала в воздухе. В Армянском квартале, куда мы ходили на литургию. В узких улочках с булыжником. В голосах торговцев, перекрикивающих друг друга на всех мыслимых языках.

– Мария джан, ты когда-нибудь задумывалась, каково это – жить там, где прошли тысячи лет? – спросила мама.

– Думаю, теперь узнаю.

Я попыталась улыбнуться. Но в груди что-то сжалось. Мне было девятнадцать, и я оставила друзей, привычную жизнь, всё, что было мне знакомо. И теперь меня ждала новая глава – в городе, где каждая тень хранит свою историю.В городе, который учит видеть больше, чем кажется. В городе, который принимает только тех, кто готов его услышать

– Мам, ты ведь правда уверена, что здесь будет лучше? – тихо спросила я.

Аревик села на стул, устало вытирая руки о фартук.

– Иногда лучше – это просто новое. А новое – это уже шаг.

Я не ответила. Я знала, что моя мама сильнее, чем казалась. А ещё знала, что старый город научит меня многому. О жизни. О себе. О тех, кого я полюблю.

Но об этом я узнаю позже.

Теперь, глядя с балкона на просыпающийся город, я чувствую, как эти воспоминания переплетаются с настоящим. Улицы стали знакомыми, лица – родными. И хотя город действительно оказался тесным, он словно раздвинулся, когда я научилась в нём жить.

Кот вскочил на подоконник, потянулся и, небрежно зевнув, посмотрел на меня. Словно напоминая, что даже спустя годы в Иерусалиме можно находить что-то новое.

Я допила чай и улыбнулась. А где-то внутри зазвучал тихий голос:

– Добро пожаловать домой, Анаит.

Глава 8
Воскресная школа и я с маркером у доски

Каждое воскресенье в 9:00 утра я надеваю платье без пятен, обматываю платок так, чтобы ухо не торчало, и иду учить детей про святых, грехи и почему лучше не драться за последнюю булочку на кофе-паузе.

Моя воскресная школа – это комната при монастыре с неровным полом, детскими стульчиками и одной фреской, на которую все постоянно таращатся, потому что у ангела там слишком строгое лицо.

Некоторые дети утверждают, что он напоминает им строгую тётю Анжел. И что-то в этом есть.

– Тётя Анаит, а если Иисус всё прощает, я могу не делать домашку?

– Попробуй. Потом поговорим с батюшкой. Он тоже многое прощает. Почти всё. Кроме лени.

– А если я не ленивая, а просто… рассеянная?

– Тогда будешь святой покровитель всех пятёрок за поведение.

Такое здесь каждый раз.

Дети от 5 до 12 лет – и каждый с целой вселенной в голове. Некоторые приходят с горящими глазами, другие – с лицом “меня сюда притащили силой и халвой”.

Но я люблю их всех.

Даже того мелкого Мгерика, который однажды сжевал мою закладку в Библии, потому что "думал, она из лаваша."

На одной из досок – моя любимая надпись:

"Бог есть любовь. Но Анаит строже."

Подписано: Давид, 10 лет.

Он теперь в подростковой группе, но до сих пор здоровается и стесняется.

Вардан, когда увидел эту надпись впервые, сказал:

– Теперь ты официально в святцах. Святая Анаит – покровительница маркеров и рассерженных мам.

Родители – это вообще отдельная категория.

Они смотрят на меня как на святую, пока я не говорю:

– Ваш Артур снова нарисовал архангела с сигаретой.

– Это он, наверное, с папы срисовал… – виновато бормочет мама.

Мы смеёмся.

И я думаю: эта комната – моя мини-церковь.

Без колонн, но с криками. Без иконостаса, но с искренностью.

Сегодня у нас занятие о прощении.

На доске я рисую круг и ставлю внутри него слово "Любовь."

– А что, если любовь закончится? – спрашивает Армине, у которой бабушка называет всех подряд “золотко”.

– Любовь – это не конфеты, она не заканчивается.

– А если закончится, и я останусь с Варданом? – уточняет Мариам, 9 лет.

Дети хохочут.

– Я думаю, что твоя любовь к Вардану выдержит даже то, как он поёт в ванной.

– Он поёт, как будто кадит.

И снова смех.

Но удержать их внимание – это отдельное искусство.

Рассмешить и не сбить с серьёзной темы – почти как пройти по Голгофе в тапочках и не задеть лампадки.

И я каждый раз пробую. Иногда успешно, иногда… как получится.

Сегодня, кажется, я балансирую на грани.

После урока одна девочка подошла ко мне.

– Тётя Анаит, мне с вами спокойно. Даже когда я не всё понимаю.

И я чуть не расплакалась.

Потому что я часто сама ничего не понимаю.

Зачем я здесь, почему не в офисе или за границей, почему ношу этот платок, хотя волосы у меня красивые.

Но если одному ребёнку стало спокойно – значит, всё было не зря.

Перерыв.

Дети выбегают во двор, кто-то хватает мяч, кто-то бежит к маме за печеньем.

А я остаюсь в комнате и смотрю на фреску.

Строгий ангел продолжает смотреть на меня так, будто знает все мои мысли.

– Не смотри так, я уже постаралась сегодня.

Ангел, конечно, ничего не отвечает.

Но я знаю, что скоро снова начнётся:

Мгерик забудет домашку и скажет, что “всё было в сердце.”

Армине расскажет, что её куклу звали в монастырь “для наставлений.”

А маленький Давид задаст свой вечный вопрос:

– А почему святой Георгий всегда на коне, а дракон – всегда пешком?

И я, как обычно, отвечу:

– Наверное, дракон просто не сдал на права.

После занятий я иду в пекарню.

Снимаю платок, завязываю фартук.

Здесь пахнет дрожжами, тмином и чуть подгоревшим лавашом.

Сестра Марине уже раскладывает свежеиспечённые мацуны, а Рубен спорит с ней, что он “знает, как печь лучше”.

– Рубен, когда ты последний раз что-то пёк? – спрашиваю я, смеясь.

– Когда в армии хлеб сэкономили, а я сказал, что умею.

И снова смех.

Я сажусь на лавку, наблюдая, как солнце медленно садится за каменные крыши.

С утра я была учителем.

Сейчас – пекарь.

Потом – жена.

А вообще-то я просто Анаит.

Та, что пытается быть светлой. Хоть иногда.

Глава 9
Соседи решили, что я ведьма. И, может, они правы

Когда в Старом городе слух начинает ползти, его уже не остановишь. Сначала это просто шёпот. Потом – уверенное мнение. А через день тётя Анжел уже с балкона выдаёт вердикт. На этот раз – обо мне.

– Говорят, ты ведьма, Анаит, – сообщила она, прищурившись.

– А кто говорит?

– Я. Но не только. Маро тоже поддержала.

– Ну, если Маро поддержала, то теперь точно приговор.

Всё началось с совершенно невинной истории. Утром я решила пересадить свои базилик в новые горшки. Пару молитв – чтобы выжили, и несколько проклятий – чтобы руки не отвалились. На балконе это выглядело примерно так: платок на голове, земля под ногтями, кот, следящий с выражением полного презрения.

Всё бы ничего, но ровно в этот момент мимо проходила соседка Сона.

– Анаит что-то шепчет над базиликом, – донеслось позже.

– И кот рядом. Видел бы ты его глаза! – добавила Маро.

– Ну, может, я просто разговаривала с растениями?

– Конечно. А ещё чёрные свечи на подоконнике.

– Это были ароматические!

– И соль у двери!

– От муравьёв!

– И куриные кости в мусоре!

– Вардан жарил крылышки! Поговорите с ним!

Но кого волнуют оправдания, когда есть увлекательная история?

Весь день меня изучали с особым вниманием. Тётя Анжел на балконе – как орёл в засаде. Маро заглядывала с видом “я просто мимо проходила”. Даже кот начал себя вести так, будто ждал своего часа: сидел по-царски, как будто вот-вот проклянёт кого-то одним взглядом.

А дальше – хуже.

– Анаит, ты слышала, что после твоей пересадки базилика у Арамяна телевизор сломался?

– Да он 92-го года выпуска! Там уже даже пластик отчаялся.

– А у Геворга куры перестали нестись!

– Так он же их в январе купил. Кто в январе ждёт яиц?

– И луна вчера странная была.

– Луна… подождите, что?

К вечеру Вардан вернулся домой и с порога выдал:

– Меня сегодня спросили, каково это – быть женатым на ведьме.

– И что ты ответил?

– Что с котом они разговаривали?

– Очень смешно.

– Знаешь, если ты действительно ведьма, ты могла бы хотя бы найти мне второй носок?

– А ты мог бы не разбрасывать их, как следы преступления.

– Ладно, но если ты решишь кого-то проклясть, начни с тёти Анжел.

– Вардан!

Но он лишь рассмеялся.

На следующий день я решила подыграть.

С утра поставила у двери чашку с водой – “для очищения”, разумеется. Кот тут же уткнулся в неё носом и сделал вид, что пьёт священную влагу. Потом я развесила свои платки на балконе, выбрав исключительно чёрные.

Маро пришла через час. Лицо – трагическое.

– Анаит, что ты затеяла?

– Перестановку ауры.

– Ага. И зачем?

– Чтобы соседские сплетни лучше циркулировали.

– Ты не шутишь?

– Не уверена. Может, я в трансе.

Она убежала быстрее, чем успела сказать «господи помилуй».

К вечеру на улице меня уже приветствовали с уважением. Детей от меня не оттаскивали, но явно держали в поле зрения. Сосед Геворг даже принес корзину с яйцами. Сказал, что “на всякий случай”. Я подумала, что в следующий раз стоит попросить сыр.

Когда Вардан пришёл с работы, я сидела на балконе, держа в руках книгу “Легенды Армении”, обмотанную чёрным платком. На столе стояла свеча.

– Что ты делаешь? – нахмурился он.

– Поддерживаю свой новый статус.

– А ты знаешь, что теперь они считают, что ты можешь читать мысли?

– Конечно. И твоя следующая мысль – это “почему я на ней женился?”

– Ошибаешься. Я думаю, что если ты ведьма, то должна бы уже научиться варить идеальный кофе.

– А ты, если такой святой, мог бы не оставлять мокрые полотенца на кровати.

Мы оба рассмеялись.

На следующий день я снова сажала базилик. На этот раз – с особым пафосом. Кот сидел рядом, величественно и снисходительно.

– Соседи опять смотрят, – заметил Вардан.

– Пусть смотрят. Может, научатся.

– Чему?

– Жить с чувством юмора.

Он улыбнулся, а я с довольным видом присыпала землю.

И знаете что? Иногда быть ведьмой – это просто умение сделать так, чтобы тебя побаивались. Но с уважением. И, желательно, с корзинкой свежих яиц.

Глава 10
Кот по имени Кот и другие ползучие явления

Он пришёл в нашу жизнь, как грех в 90-е: внезапно, с наглостью и видом “я тут давно живу”.

Мы его не заводили. Не покупали. Не звали.

Он просто однажды зашёл через балкон, посмотрел на Вардана, потом на меня – и остался.

– Это чей? – спросил Вардан, поднимая его двумя пальцами, как спорную находку.

– Не знаю. Может, послан?

– Кем?

– Не уверена. Или свыше, или снизу.

Кот не сопротивлялся. Просто посмотрел, как будто собирался исповедовать нас обоих.

И как его описать?

Во-первых, он серый.

Но не просто серый, а с таким сложным оттенком, что соседи называют его то «дымчатым», то «каменным».

У него белая грудка – словно он специально оставил себе парадный вид для встреч с важными людьми.

Глаза – жёлтые, с таким взглядом, что кажется, будто он знает что-то, чего не знаем мы.

А ещё хвост.

Его хвост – это отдельный персонаж. Ворчащий, нервно подёргивающийся, как будто в постоянном несогласии с этим миром.

И нос у него с маленьким чёрным пятнышком, словно след от чернил. Вардан однажды предположил, что это “приговор за кошачьи грехи”.

Мы его не назвали. Поэтому он стал Котом. Просто Котом.

– Кот, не лезь на стол.

– Кот, в храм тебя не пустят.

– Кот, это просфора, а не твоё.

Он живёт, как хочет.

Ест, когда хочет. Лежит там, где не должен.

Однажды он уснул в платках, и я чуть не пошла в храм с хвостом на голове.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Սուրբ Աստուած (Surp Astvats) – армянское: «Святой Бог». Один из ключевых гимнов армянской литургии.

Вернуться

2

Орарь – длинная узкая лента, часть облачения дьякона. Символизирует духовный меч и служение.

Вернуться

3

Скрижали ваешь – ироничное выражение, отсылающее к библейским скрижалям (таблицам с десятью заповедями). Здесь означает: ты что, вечную истину высек? Говорится, когда кто-то слишком пафосно или уверенно формулирует что-то, будто это истина последней инстанции.

Вернуться