Данил Рябчиков
Утешение средневековой музыкой. Путеводитель для современного слушателя

© Д. В. Рябчиков, текст, фото, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Предисловие

Однажды современных первоклассников попросили нарисовать картинку по четверостишию Пушкина:

Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
в тулупе, в красном кушаке.

Начнем с того, что из всех слов самыми понятными оказались тулуп и кушак. Кибитка в представлении детишек оказалась летательным аппаратом. Почему? Ну написано же: «летит кибитка удалая». У некоторых она оказалась еще и похожей на кубик («КУБитка»). Летающая удалая ки(у)битка занимается весьма воинственным делом: она «взрывает». Что или, вернее, кого? Бразды пушистые. Это зверьки такие (пушистые же!), помесь бобра с дроздом. То, что по правилам тогда должно быть «браздов» детей не смутило, и на бедных пушистых браздов посыпались с кибитки гранаты и бомбы.

За геноцидом «браздов» наблюдает некая личность в тулупе, красном кушаке и с лопатой. Это ямщик. Носитель тулупа и кушака, по мнению детей, никакого отношения не имеет к кибитке и творимым ею безобразиям. Рожденный копать летать (на кибитке) не может!¹

Такая история произошла с известными строками из романа «Евгений Онегин», созданного менее двух столетий назад. Для младших школьников контекст этих строчек утерян, и звучат они для них почти как стихи на другом языке. Что же происходит с музыкальными произведениями, записанными в X, XII и XIV веках? Их контекст еще более далек от нас, чем контекст произведений XIX века от современных первоклассников. Обречены ли мы на этот «геноцид браздов» при столкновении со средневековой музыкой или все же можем ее понять?

Часто о средневековых музыкальных произведениях пишут, что они текстомузыкальны. Но что это значит? Значит ли это, что музыка подчеркивает смыслы текста? Но разве не то же самое можно услышать, например, в романсах? Или речь идет о других взаимоотношениях текста и музыки? И если да, то можем ли мы их понять? И если да, то что нам даст это знание? Наконец, что же такого мы можем услышать в средневековой музыке, что может быть важным для нас сегодня?

Я задавал себе эти вопросы не раз, слушая средневековую музыку, составляя программы с ней, репетируя и исполняя ее. Музыкальные теоретики XII–XIII веков писали, что музыка может врачевать нравы, усмирять гнев, не давать впасть в уныние и радовать печальных. Боэций – один из самых уважаемых в Средние века мыслителей – считал, что искусство не излечивает, а продлевает страдания. В «Утешении философией»[1] он называет поэтических муз распутными лицедейками:

– Кто позволил этим распутным лицедейкам приблизиться к больному, ведь они не только не облегчают его страдания целебными средствами, но, напротив, питают его сладкой отравой?²

Однако Гильом де Машо – один из самых известных композиторов Средневековья – в нескольких своих произведениях возражал Боэцию, считая, что музыка продлевает жизнь даже в страдании путем эстетизации и интернализации горя, его проживания и переживания. И если не вместо, то вместе с утешением философией возможно утешение музыкой.

Я уже несколько раз употребил местоимения первого лица. Помню, когда в студенчестве читал «Самопознание» Николая Бердяева, возмущался обилием в философской книге отсылок к себе и своему опыту. Тогда мне это казалось каким-то самолюбованием. Со временем я понял, что «я» – это один из самых удобных предметов анализа, всегда доступный.

Когда же мы переходим к разговору о произведениях искусства (не важно, какого – музыкального или литературного), собственный опыт становится еще более значимым. Вот как это сформулировал Владимир Губайловский, говоря о литературной критике (впрочем, его размышления применимы к любому искусству, не только к литературе):

Всякое суждение литературного критика либо субъективно, либо неточно. Или, другими словами: точное суждение всегда субъективно, а объективное – неточно.

Точное суждение о тексте возможно только в том случае, если ты этот текст любишь, если он проник в тебя, стал частью тебя самого. Но тогда ты неизбежно, фатально субъективен.

Стремясь к объективности оценки, мы последовательно устраняем себя из суждения – и тем самым неизбежно отдаляем себя от текста. Мы ухватываем только общий контур, и только этот контур мы можем интерпретировать в объективных общих терминах, терминах, понятных не только нам, но и другим читателям. Становясь объективнее, мы становимся приблизительнее³.

Общение с произведением искусства меняет нас, оно в каком-то смысле становится частью нас самих. О чем-то своем, внутреннем, сложно сказать, красиво ли оно. Красиво ли мое чувство? Для ответа на этот вопрос нужно в буквальном смысле выйти из себя, посмотреть на себя со стороны, перестать быть собой. Если музыкальное произведение не стало для меня событием, то произошла ли моя встреча с произведением искусства и могу ли я тогда вообще рассуждать об этом произведении как о произведении искусства?

Мне кажется, что поделиться любовью – это лучший способ о чем-то рассказать, и я попробую на страницах этой книги говорить только о тех средневековых композиторах и музыкальных жанрах, которых я люблю и встреча с которыми что-то во мне изменила. Конечно, это выбор в известном смысле произвольный. Например, здесь вы почти ничего не найдете об итальянской музыке XIV века: я недостаточно ее люблю, чтобы рассказывать о ней.

В книге пять частей. Первая посвящена григорианскому пению, его средневековой истории и особенностям. Вторая часть состоит из очерков о нескольких средневековых композиторах; о том, как устроена их музыка и чем она может быть интересна сегодня. Однако большинство дошедших до нас музыкальных произведений анонимны. Их автор нам неизвестен, и было бы странно ограничить книгу рассказом только об известных композиторах. Третья посвящена средневековым музыкальным жанрам: тому, как они организованы и как их можно слушать. Четвертая часть представляет описание современной истории исполнения средневековой музыки. Именно с записями и концертами (а не нотными текстами и теоретическими трактатами) сталкиваются чаще всего слушатели этой музыки, и, возможно, история записи и ансамблей средневековой музыки сможет помочь понять, почему эта музыка звучит именно так, а не иначе. Затем я посчитал, что только одного моего взгляда будет недостаточно, и попросил нескольких известных современных исполнителей ответить на вопросы, как они впервые столкнулись со средневековой музыкой, как они ее полюбили и что думают о ней сегодня, – с их ответами вы ознакомитесь в пятой части книги.

Часть I
Григорианское пение

Григорианское пение

Термин «григорианское пение» не самый удачный, особенно если применять его ко всем разновидностям литургических певческих традиций в католической церкви. На латыни последние назывались musica plana или cantus planus, но их аналоги («плавная музыка» и «плавный распев» соотвественно) на русском языке не прижились, в отличие, например, от английского (plainchant) или французского (plain-chant) языков. Понятие «григорианский хорал» применительно к этой музыке звучит еще хуже, потому что это пение одноголосно и может исполняться даже соло, в одиночку, а слово «хорал» наводит на другие мысли.

«Григорианский» (или «григорианское»), в названии тоже вводит в заблуждение, потому что эта певческая традиция не связана с папой римским Григорием I Великим (ок. 540–604; годы понтификата: 590–604) и появилась, вероятно, спустя более полутора веков после его смерти. Давайте попробуем разобраться, что представляет собой это пение и как оно зародилось.

Насколько мы можем судить, пение псалмов звучало на богослужениях первых христианских общин. Впрочем, в первые века христианства значение пения было не столь велико, и певчий на латыни обозначался словом lector (буквально: «чтец»). Вероятно, их задачей было только донесение слова, пусть и путем пропевания, а не обычного чтения. Только с VI века начинается распространение слова cantor (буквально: «певец») для обозначения церковных певчих. Кристофер Пейдж[2] в книге Christian West and Its singers находит как минимум девять упоминаний в источниках VI века из самых разных уголков Западной Европы – от Неаполя до Тура. Подразумевает ли это, что важность тогда приобрели не только сами слова, но и то, как они распевались?

Вероятно, в конце VII века была создана Schola Cantorum. Слово schola на латыни того времени означало не школу или учебное заведение, а, скорее, место, где находились клирики, или просто группу клириков. Таким образом, Schola Cantorum – это собрание клириков-певчих, помогающих папе римскому во время богослужения. В основом оно пополнялось благодаря сиротским домам, а помимо участия в службах одной из важных задач Schola Cantorum стало обучение литургическому пению.

В созданном около 700 года Ordo Romanus I подробно описано, кто и как должен действовать во время папской пасхальной службы в базилике Санта-Мария-Маджоре. В Ordo Romanus I певцы не только называются канторами, а место их нахождения – Schola Cantorum, но и указываются разные типы песнопений мессы и то, как именно эти песнопения исполняются – соло, всем хором в унисон или иным образом.

Дальнейшее развитие литургического пения Западной Европы также было связано с римским престолом, а точнее, с удивительной поездкой римского первосвященника на север, на территорию современной Франции. Это путешествие было уникальным, потому что в течение первого тысячелетия от Рождества Христова папа римский пересек Альпы лишь однажды. Сложная политическая ситуация заставила Стефана III (годы понтификата: 752–757) искать союза с королем франков Пипином Коротким (714–768). Длительные переговоры привели к удовлетворительному решению для обеих сторон. 28 июля 754 года в базилике Сен-Дени папа Стефан III собственноручно короновал Пипина Короткого и провел таинство миропомазания для его сыновей, включая будущего Карла Великого и его младшего брата Карломана. В ответ Пипин Короткий в 756 году покорил Ломбардию и передал обширные земли в Италии Святому престолу, совершив так называемый «Пипинов дар».

Этот дар сыграл ключевую роль в формировании крупного теократического государства в Европе, подчиненного власти папы римского. Еще таким образом были установлены тесные связи между понтификами и франкскими правителями и их наследниками, впоследствии взошедшими на престолы в качестве императоров Священной Римской империи и королей Франции. Это событие оказало значительное влияние на будущий политический и культурный ход европейской истории.

Для истории музыки этот уникальный визит папы римского так далеко на север значим прежде всего тем, что он принес, по словам Валафрида Страбона (808–849), учителя императора Запада Карла Лысого и аббата знаменитого монастыря Райхенау, «лучшее знание о [литургическом. – Д. Р.] пении, которое сейчас любит практически вся Франкия»⁴.

В 760-е годы в Руан для обучения римскому литургическому пению был послан Симеон, secundus, то есть второе лицо папской Schola Cantorum. Необычный выбор Руана (а не Парижа и других крупных городов) был связан с тем, что епископом там был брат Пипина Короткого – Ремедий. До нас дошло письмо папы Павла I, преемника Стефана III на римской кафедре, королю Пипину, в котором папа сообщает о решении отозвать Симеона из Руана в Рим в связи со смертью руководителя Schola Cantorum Георгия.

Руан был не единственным местом взаимодействия певчих Рима и Франкии при Каролингах. Вероятно, еще более важная роль досталась Мецу. Именно там во второй половине VIII века была собрана первая вне Рима коллегия певцов – Schola Cantorum. Она была настолько хороша, что уже в конце VIII века певчие предпочитали обучаться в Меце, а не в Риме.

Мец был священным местом для короля Пипина и его потомков. Именно там находилась могила одного из основателей династии Каролингов – святого Арнульфа Мецского. Но еще в большей степени своим возвышением Мец обязан деятельности святого Хродеганга (ок. 712–766). Хродеганг происходил из знатной семьи, был хранителем печати у Карла Мартелла, а при Пипине Коротком стал епископом Меца.

Святой Хродеганг также был одним из тех, кто сопровождал папу Стефана III в пути через Альпы на встречу с королем франков. Святой пользовался исключительным доверием и уважением как светской, так и религиозной власти. Возможно, в связи с этим написанный им небольшой устав для собора Меца, известный как Устав святого Хродеганга, стал одним из самых распространенных монашеских уставов в Европе.

Вероятно, именно при Хродеганге в Меце был создан сплав франкских и римских литургических песнопений, которые позднее будут названы григорианским пением. Знаменитый историк Павел Диакон (ок. 720 – ок. 799) в «Деяниях мецских епископов» (Gesta episcoporum Mettensium, ок. 784) пишет, что при Хродеганге клирики «с избытком наполнены были божественным законом и римским пением». Даже через 100 лет, в 870-е годы, ломбардский летописец Андрей Бергамский в «Хронике Андрея, пресвитера Бергамского» (Andreae presbyteri Bergomatis chronicon) называл Мец «источником пения, который звучит по всей Франкии и Италии по сей день как украшение многих городов и церквей».

Блаженный Ноткер Заика (ок. 840–914), монах Санкт-Галленского аббатства и один из самых известных раннесредневековых композиторов, и вовсе считал, что «в наше время все церковное пение называется мецским напевом»⁵. Вот так, не григорианским называлось сначала это пение, а мецским!

Свидетельство Ноткера особенно важно. Утверждение нового франко-римского, мецского, пения происходило в еще частично языческой Германии. Некоторые из первых рукописей с невменно́й нотацией происходят из Баварии, а санкт-галленские рукописи (начиная с конца IX века) – одни из самых важных источников григорианского пения.

Церковь Сан-Пьер-о-Ноннен в Меце, которая, вероятно, помнит то время, когда григорианское пение называлось мецским напевом. Фото автора

Как же так получилось, что франко-римское, мецское, пение стало называться григорианским?

Папа римский Григорий I Великий почитается и православными, и католиками, и протестантами, и считается одним из Учителей Церкви. Историк конца VI века Григорий Турский писал, что папа Григорий «был настолько сведущ в науке грамматики, диалектики и риторики, что считали, что во всем Риме не было равного ему человека»⁶. Григорий Великий оставил после себя немало книг: проповедей, правил и толкований, но про музыку ни в одной не упоминается. Также ни один из ранних римских источников не приводит сведений о том, что папа Григорий I сочинял когда-либо музыку, и не сообщает даже о выраженном интересе его к таковой.

Впервые как автор музыки Григорий Великий упомянут в двух источниках середины IX века (один манускрипт происходит из Монцы, второй – из Компьеня). В этих рукописях содержится троп Gregorius præsul meritis, в тексте которого упоминается, что папа Григорий составил книгу с музыкальным искусством для Schola Cantorum (Tunc composes hunc libellum musicæ artis Scholæ Cantorum). Но Schola Cantorum, как вы уже знаете, впервые встречается в римских источниках через много десятилетий после понтификата Григория I.

Этот троп был очень популярен в Средние века и дошел до нас во многих источниках VIII–XVI веков; сохранились и его многоголосные обработки, сделанные уже позже, в эпоху Ренессанса. Самая ранняя из дошедших до нас версий тропа (второй половины VIII века) содержит несколько иную редакцию текста. О церковной музыке там практически не говорится, есть лишь слова renovavit et auxit Carmina: «обновил и расширил сборник песнопений» (возможно, речь идет об обиходных песнопениях папской капеллы). Впрочем, даже эти слова можно отнести не к самой музыке, а к небольшим изменениям в последовательности службы, которые произошли во времена Григория I.

Одной из причин популярности тропа Gregorius præsul meritis и легенды о Григории Великом как об изобретателе григорианского хорала, возможно, стали традиционные изображения папы Григория, в которых его обязательными атрибутами стали голубь как символ Святого Духа и переписчик, которому папа диктует свои произведения. Со временем на этих изображениях стали появляться нотные знаки – невмы. Например, подобное изображение встречается в санкт-галленской рукописи XI века, так называемом «Антифонарии Харткера» (см. рис. 1 на вклейке).

В том же XI веке было сочинено еще одно песнопение – Sanctissimus namque Gregorius, – в котором в том числе выражалась благодарность папе Григорию I за дар музыки. Тогда легенду о Григории Великом и изобретенном им григорианском пении было уже не остановить. Почему это произошло? Почему было так важно связать литургическое пение в церкви с его именем? Возможно, потому что появившееся в конце VIII века в Меце и Руане (а это все же не самые известные религиозные центры Европы!) и распространившееся в немецких землях новое литургическое пение вряд ли смогло бы так быстро вытеснить иные певческие традиции на территории Южной Европы, не обладай это новое пение авторитетом папы римского Григория I, всеми почитаемого Учителя Церкви.

Средневековые музыкальные рукописи донесли до нас тысячи григорианских песнопений. Существуют самые разные варианты их классификации – В зависимости от их текста, в зависимости от их принадлежности к тому или иному музыкальному ладу, по сложности или по их месту в католическом богослужении.

Центром богослужения в католицизме сегодня, как и в Средние века, является месса. К моменту возникновения мецского пения общая структура мессы уже сложилась. Впрочем, части ее могли иногда меняться. Так, синод в Аахене в 789 году постановил петь Credo по всему франкскому государству, и император Священной Римской империи Генрих II на своей коронации в Риме (1002) требовал у папы Бенедикта VIII включить Credo в мессу. Это свидетельствует о существовавшей на тот момент значительной разнице в структуре богослужения в Риме и во всей остальной империи. По другим источникам мы знаем, что вскоре после этого Credo стало обязательной частью мессы в Риме.

В разные периоды годового цикла структура мессы могла меняться (например, во время Великого поста), но в общем порядок песнопений в этой службе можно представить следующим образом:

1. Интроит (от лат. introitus – «вступление», «вход») – входное песнопение;

2. Кирие (от греч. и лат. Kyrie eleison – «Господи, помилуй»). Кирие состоит из трех частей: Kyrie eleison, Christe eleison («Христос, помилуй») и снова Kyrie eleison. Обычно каждая из этих составных частей повторяется трижды;

3. Глория (Gloria in excelsis Deo – «Слава в вышних Богу») – гимн, основанный на ангельской песни из Евангелия от Луки: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2:14[3]). Введен в состав мессы, вероятно, папой Симмахом (годы понтификата: 498–514);

4. Градуал – песнопение в форме респонсория, в котором хоровые и сольные части чередуются. Текст песнопения обычно основан на псалмах;

5. Аллилуйя – еще одно из песнопений в форме респонсория, в котором хор поет «Аллилуйя», а сольные части зачастую обладают обильными мелизматическими украшениями и являются одними из самых технически сложных среди григорианских песнопений;

16. Тракт (от лат. tractus) – песнопение, служащее заменой Аллилуйи в покаянные дни. Обычно поется соло или небольшим ансамблем;

17. Секвенция (от средневекового лат. sequentia – «последование», от sequens – «следующий») – жанр, зародившийся, вероятно, в IX веке. О нем мы обязательно поговорим отдельно. Изначально они были связаны с Аллилуйей и звучали вместо ее повторения;

18. Кредо (Credo) – песнопение, основанное на тексте Символа веры «Верую во единаго Бога…» (лат. Credo in unum Deum);

19. Офферторий (позднелат. offertorium – «дароприношение») – песнопение, которое поется в соответствии со своим названием, то есть во время дароприношения – приношения хлеба и вина на алтарь. Изначально пелось в форме респонсория с чередованием хоровых и сольных частей. В XIII веке нередко стало звучать только в сокращенном виде с исполнением только хоровой части;

10. Санктус (от лат. Sanctus – «свят»), иногда называется Sanctus-Benedictus по входящей в песнопение второй части – Benedictus. Текст обеих частей песнопения представляет собой немного измененные библейские цитаты. Первая фраза («Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей») восходит ко стиху 3 главы 6 Книги пророка Исаии: «И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его!». Вторая фраза («Осанна в вышних! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!») восходит ко стиху 9 главы 21 Евангелия от Матфея: «…Народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!»;

11. Agnus Dei (с лат. – «Агнец Божий»). Песнопение введено в мессу, вероятно, папой Сергием I (годы понтификата: 687–701);

12. Коммунио (лат. communio – «причастие») – песнопение, исполняемое во время причастия;

13. Ite missa est (с лат. – «Можете идти, месса окончена») – небольшое песнопение, завершающее мессу. Собственно, формула Ite missa est и есть завершение мессы. Впервые она, вероятно, встречается в упомянутом выше Ordo Romanus I. В некоторые покаянные дни, когда в службе отсутствовала Gloria, вместо Ite missa est звучало Benedicamus Domino («Благословим Господа»).

Песнопения 2, 3, 8, 10, 11, 13 (Kyrie, Gloria, Credo, Sanctus, Agnus Dei и Ite missa est) составляют ординарий мессы – неизменные произведения, обязательно звучащие во всех (или почти во всех) мессах. Остальные песнопения составляют проприй – особенные произведения мессы, которые могли меняться в зависимости от особенностей службы – дня годового литургического цикла, местного церковного праздника и т. д.

Средневековые музыкальные рукописи донесли до нас многие тысячи григорианских песнопений, вот только песнопений ординария среди них совсем немного – каждое из них исчисляется десятками, реже – парой сотен песнопений, а Credo и вовсе до XV века чаще всего пелось на одну мелодию (реже – на несколько других)! Возможно, объяснением этому может служить все еще существовавшая в период раннего и Высокого Средневековья практика пения песнопений ординария всей общиной, а не только образованными и высококлассными певцами. Бо́льшая же часть дошедшего до нас григорианского репертуара мелодически, пожалуй, слишком сложна, чтобы исполняться всей паствой.

Как же так получилось, что григорианская литургия стала требовать специальных певческих умений и навыков? Один из ответов мы, наверное, можем найти в Уставе святого Бенедикта – одном из самых популярных монашеских уставов в истории.

Святой Бенедикт Нурсийский (480–547) был реформатором монашества и основателем монашеского ордена, носящего теперь его имя. Интересно, что основным источником сведений о жизни святого Бенедикта является книга «Диалоги» папы римского Григория I Великого. Устав святого Бенедикта, пожалуй, был главной вслед за Библией книгой для всех монахов Средневековья, даже тех, кто не держался бенедиктинских традиций. Многие последующие реформы монашества в той или иной форме провозглашали возвращение к Уставу святого Бенедикта.

Центром монашеской жизни этот устав полагает общинное богослужение, которое считает «делом Божиим» (opus Dei). Послушания у монахов могут быть различными, но вот «дело Божие», их общее дело, – одно. Так, глава 43 устава предписывает: «Как только прозвучит сигнал о времени богослужения, пусть каждый, оставив все, что у него есть в руках, поспешит со всей быстротой, но с серьезностью, чтобы не было повода для легкомыслия. Да не будет ничего предпочтительнее дела Божиего».

Общинное богослужение по Уставу святого Бенедикта включает в себя не только мессу, но и другие дневные службы, а также ночное бдение (всего восемь канонических Часов). На Часах пелись все 150 библейских псалмов в течение недели; тексты их порой разбивались на фрагменты по нескольку строк и звучали в разных сочетаниях на разных службах. Поскольку расписание служб зависело от количества часов в течение светового дня, то число служб зимой и летом различалось. Конечно, могли быть какие-то другие, локальные, особенности построения суточных служб в том или ином монастыре, но так или иначе все псалмы распевались в течение недели.

Давайте отметим две важные особенности устава, которые оказали большое влияние на развитие григорианского пения. Первое: пение псалмов и литургических песнопений – это «дело Божие». Второе: еженедельно пропевались все псалмы, монахи знали Псалтирь наизусть.

Мы как-то изначально, пожалуй, ждем от богослужебных песнопений проповеднической роли. Чтобы они обращались к пастве, к людям в церкви, убеждали нас, настраивали нас. Собственно, это и есть привычное свойство музыки. Мы идем на концерт, чтобы музыка что-то говорила нам. Григорианские песнопения же по большей части иные: они – часть «дела Божиего», направлены Богу, поются перед Ним. Может на службе и не быть никаких слушателей, только один Слушатель; перед Ним должно быть показано самое высокое искусство, на какое способен человек.

Возможно, поэтому даже в самых простых формулах, на которых построено, например, чтение Евангелий, текст звучит деперсонализированно, как будто не только без выражения, но словно и без ударений вовсе. Будто чувственная экспрессивность максимально отдаляется. Вероятно, авторы этих песнопений действовали по слову Бога, данному Моисею в главе 20 Исхода: «Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных, ибо как скоро наложишь на них тесло твое, то осквернишь их» (Исх. 20:25). Григорианские песнопения сооружались как из камней нетесанных, потому что были частью жертвенника, частью общинной службы Богу.

Более тонкие и музыкально развитые песнопения тоже не экспрессивны (в романтическом понимании этого слова) и, скорее, лишь подчеркивают синтаксическую структуру текста, чем отдельные слова. Для нас сейчас кажется логичным выделять ключевые слова, отражая тем самым смысл текста музыкально, но в григорианике такого нет: самые важные слова в песнопениях совсем не всегда звучат выше других или распеваются дольше, но структура текста поддерживается обязательно. Музыкальные каденции[4] приходятся на конец текстуальных фраз.

Впрочем, иногда некоторые слова словно подчеркиваются. Джон Стивенс в своей книге «Слова и музыка в Средние века» заметил:

Звучание слов обычно не имеет прямого звукоподражания; если я говорю «лошадь», или «стол», или «парламент», или «любовь», я не издаю звук, который непосредственно представляет лошадь или стол (или что-то еще) или какой-либо их аспект. Знак является чисто условным.

С другой стороны, если я говорю «кукушка», «вой» или «мурлыканье», я издаю звук, который, хотя обычно воспринимается как чисто конвенциональный, изначально имел звукоподражательное отношение к обозначаемому и может быть снова сделан таковым⁷.

Вот такую музыку речи григорианские песнопения порой подхватывают и, по словам Стивенса, стилизуют почти по-детски, играя, например, повторениями слогов в некоторых словах, таких как turtur («горлица»). Это совсем не обязательное условие. Многие григорианские песнопения не пользуются этой возможностью, но такое взаимоотношение музыки речи и мелодии само по себе примечательно.

Отказ от подчеркивания смысла слова музыкой, аналогично обтесыванию камня жертвенника, виден и еще в двух особенностях григорианики: 1) один и тот же текст в зависимости от местности или литургического контекста мог быть спет на разные мелодии, в том числе и в одном и том же монастыре с перерывом в несколько дней! 2) одна и та же мелодия могла использоваться для самых разных текстов. Это касается и мелодических формул речитация, и более сложных конструкций.

Мелодические формулы, из которых состоят как простые, так и более сложные песнопения, позволяли запоминать удивительный объем музыкального материала: речь идет о многих часах музыки – объем просто непредставимый для нас, людей письменной культуры.

У этого искусства памяти – как музыкального, так и текстуального (помните, что все монахи знали библейскую книгу Псалтири наизусть?) – было одно довольно неожиданное последствие: цель пения библейского текста была в том, чтобы не обыденным образом, не простой речью, а исключительной – пением – донести библейский текст. Собственно, простые песнопения передают слова довольно четко, и все слова хорошо слышны. Вот только бо́льшая часть дошедших до нас григорианских песнопений обладает более продолжительными распевами: на один слог приходится порой довольно много звуков – настолько много, что неподготовленный слушатель может потерять за ними текст. Богатая мелодическая ткань – вещь, скорее, мешающая пониманию текста.

Но для тех, кто знал тексты наизусть и повторял их еженедельно, длительный распев не был проблемой. Тексты Псалтири, распеваемые монахами, не предназначались для публики и не были рассказом. Скорее, они предназначались для самой общины. Монахи творили «дело Божие» и за себя, и за весь мир. Они понимали текст и были уверены, что Бог его тоже понимает.

Конечно, не все григорианские песнопения столь мелодически развиты. Есть и довольно простые мелодии. Совсем простые называются силлабическими (от др. – греч. συλλαβή – «слог текста») – на один слог текста приходится один звук. Обычно гимны и ранние секвенции тяготеют именно к силлабике. Самые сложные – мелизматические (от др. – греч. мέλισμα – «песня», «напев») – таковы обычно такие части проприя, как градуал, тракт или офферторий. Впрочем, очень многие произведения находятся между этими полюсами.

Помимо жанровых обозначений, григорианские песнопения обычно различаются еще и по ладу. Лад, интуитивно и на практике, – вроде бы довольно простое понятие, однако с теоретической точки зрения вызывал сложности еще в Средние века. С одной стороны, сама идея восьми ладов если и не была непосредственно заимствована из греческой теории музыки, то ею вдохновлялась. С другой – уже для первых авторов применение этого конструкта к григорианскому мелосу вызывало сложности. Регино Прюмский, немецкий хронист и теоретик музыки IX века, аббат Прюмского монастыря, подразделяя распевы на лады на основании мелодического зачина, вынужден был добавить оговорку о том, что завершаться песнопения могут в другом ладу. Веком позже неизвестный автор трактата «Диалог о музыке» предложил определять лады по последней ноте произведения. Эту ноту так и принято называть в теории – финалис (finalis).

В зависимости от финалиса теоретики западноевропейского Средневековья выделяли четыре двойных лада, называемых на греческий манер:

1) прот (protus – «первый»; включает в себя первый и второй лады, финалис прота – нота ре);

2) девтер (deuterus – «второй»; включает в себя третий и четвертый лады, финалис девтера – нота ми);

3) трит (tritus – «третий»; охватывает пятый и шестой, финалис трита – нота фа);

4) тетрард (tetrardus – «четвертый»; состоит из седьмого и восьмого ладов, финалис тетрарда – нота соль).

Если песнопение главным образом звучит выше финалиса, его лад обычно относят к автентичным, а если и выше, и ниже, то к плагальным. Первый лад прота будет автентичным, а второй – плагальным. Аналогично будут подразделяться лады внутри девтера, трита и тетрарда.

Финалис был главным устоем лада, его центром. Другая нота, которая называлась реперкусса, была вторичным устоем лада и позволяла иным образом определять, к какому именно ладу (внутри двойного лада) относится произведение. Например, первый и второй лады относятся к проту, и их финалис – нота ре. Вот только в первом ладу реперкусса будет находиться на ноте ля, а во втором – на ноте фа. От этого будут меняться и тяготения внутри лада, и попевки, и, порой, общий характер песнопения. На реперкуссе лада также обычно звучат речитации. Впрочем, существенная часть григорианских песнопений обходится без речитации вовсе. Дэвид Хайли, проанализировав несколько тысяч песнопений, показал, что статистически самыми часто используемыми в средневековых григорианских произведениях стали первый лад (до четверти всех произведений, в зависимости от рукописи), за ним следуют восьмой и седьмой⁸. Реже всего использовался трит (пятый и шестой лады), но в этом правиле бывали исключения. Со временем каждому ладу теоретики стали приписывать характер, называя один лад, например, сладостным, а другой – торжественным. Впрочем, согласия между собой в этом средневековые ученые не достигли.

Разговор о ладовом устройстве григорианских песнопений может показаться теоретическим, а для слушателя – удобным только для различения произведений с одинаковым текстом. Однако именно ладовость – одна из главных музыкальных особенностей григорианики, и переживание лада – одно из особых ощущений, возникающих при исполнении или прослушивании григорианского пения. В ладу каждая из ступеней обладает своим местом: есть более устойчивые и есть менее устойчивые. Между ними существует и то, что в русской теории музыки принято называть тяготением: некоторые ноты буквально тянутся к другим, и вся музыка словно преодолевает разные притяжения. В отличие от тональной музыки, в ладовой григорианике помимо тоники-финалиса – основного центра музыкального притяжения – есть и другие. Все это, помимо общего ощущения устойчивости, дает чувство преодоления, взлета. Мне представляется, что григорианские песнопения схожи в этом с романской архитектурой. Романские церкви, тяжелые, укорененные в земле, словно вырываются к небу, несут землю к небу. Григорианика порой производит схожее впечатление.

Григорианское пение одноголосно, и какие-то произведения могут исполняться сольно, но бо́льшая часть, вероятно, предназначена для исполнения вокальным ансамблем или хором. Иногда все участники ансамбля поют вместе одну мелодию одноголосно, но довольно часто используется чередование между двумя частями хора (антифонное пение) или между солистом и хором (респонсорий).

Антифонное пение (от греч. ἀντίφωνος – «звучащий в ответ», «откликающийся», «вторящий») – способ исполнения, при котором два хора или вокальных ансамбля звучат попеременно. Антифонное пение существовало в древнегреческой трагедии (хор делился на два полухория) и, возможно, даже в древнееврейском богослужении.

Впервые в таком значении слово «антифон» употребил, вероятно, Филон Александрийский (ок. 25 г. до Р. Х. – ок. 50 г. от Р. Х.), описывая богослужебную практику секты терапевтов. Традиционно считается, что антифонное пение в Западной Европе ввел и популяризировал святой Амвросий Медиоланский (ум. 397). Об этом писал еще святой Исидор Севильский (ум. 636). Но современные исследователи ставят это под сомнение: в сохранившихся сочинениях святого Амвросия нет об этом никаких упоминаний. Тем не менее с определенной долей уверенности можем сказать, что антифонное пение распространилось в VI–VIII веках.

В дальнейшем такое разделение литургического хора на две половины оказало влияние на архитектуру: в романских и готических храмах можно увидеть разделенные на две части хоры – место нахождения певцов во время службы.

Романский собор в Турне (Бельгия). Фото автора

Сейчас мы крайне редко можем услышать исполнение григорианских песнопений так, как они пелись в Средние века. Во-первых, соборы и церкви горели, разрушались, неоднократно перестраивались в соответствии с эстетикой более поздних эпох. За хорами появлялась стена, устанавливался орга́н (в большинстве церквей стационарного органа не было до заката позднего Средневековья) – и акустика менялась до неузнаваемости. Во-вторых, после Второго Ватиканского собора (1962–1965) произошло сильное уменьшение роли григорианского пения в жизни католической церкви. Его стало можно услышать только лишь в некоторых приходах и монастырях. Пожалуй, на концерте сейчас григорианику услышать можно чаще, чем на службе. В этом кроется третье отличие исполнения григорианских песнопений тогда и сейчас – концертная ситуация.

Хоры Бамбергского собора. Фото автора

На концерте эти произведения исполняются в отрыве от литургии, в отрыве от контекста. Раньше у них было свое место внутри всего действа, а на концерте они звучат как отдельные номера. Это само по себе не является чем-то чуждым средневековой эстетике. «История франков» Григория Турского (538/539– 593/594) описывает исполнение псалма-респонсория для короля во время пира в 585 году. Вот только и концертов с литургической музыкой в современном понимании не было, и стояли певцы, как вы уже знаете, иначе – не лицом к публике, а лицом друг к другу, двумя полухорами.

Другие виды средневековой западноевропейской традиции литургического пения

Наряду с григорианским (мецским) пением существовали в средневековой Западной Европе и другие традиции литургической монодии (одноголосия). Обычно исследователи осторожно говорят о четырех таких конкурентах григорианики – староримском пении, амвросианском, мосарабском и беневентском. Иногда речь еще заходит и о возможном галликанском пении, то есть пении, существовавшем на территории современной Франции до VIII века. К сожалению, от него не уцелело практически никаких музыкальных следов, только упоминания о практиках этого пения и мнение Валафрида Страбона о высоком качестве галльских певцов того времени и о том, что галликанские песнопения отличаются от принятых в Риме. Но, увы, мы не можем даже утверждать, что речь у Страбона идет о другом стиле пения, а не просто об иных мелодиях.

Под староримским подразумевается обычно пение, которое, возможно, существовало в папском Риме до прихода мецского распева. Можно встретить диски, названия и буклеты которых говорят об исполнении музыки догригорианской традиции, однако это, скорее всего, не так. Дошедшие до нас самые ранние рукописи с этими песнопениями датируются концом XI века. Музыка в этих рукописях несколько отличается от григорианских аналогов, и первые исследователи посчитали, что имеют дело с более ранними документами.

Отсутствие каких-либо источников с этим пением до 1070 года позволяет предположить, что речь идет скорее о смешении григорианской традиции и местных римских традиций XI века. Староримские песнопения более орнаментальны и распевны, но в общем функционируют подобно григорианским, опираются на схожие мелодии и мелодические формулы и отличаются, пожалуй, только поверхностными деталями.

Схожее мнение можно выразить и об амвросианском пении. Традиция возводит этот стиль пения к святому Амвросию Медиоланскому, епископу Милана и одному из четырех великих латинских Учителей Церкви. К нему же относят и особый амвросианский обряд, которому до сих пор следуют в миланской архиепархии. В самом обряде существуют различия с привычным григорианским, однако, увы, никаких источников амвросианского пения до XII века не обнаруживается. В этих рукописях есть некоторые отличия в структуре мессы (нет, например, Agnus Dei), а также существуют другие типы песнопений, но структурно эти песнопения близки к григорианским.

Если сравнивать три средневековые традиции литургического пения – амвросианскую, староримскую и григорианскую, – то амвросианские песнопения будут самыми орнаментальными и сложными. Впрочем, специалисты связывают это не столько с разницей в традициях пения, сколько со временем, когда эти традиции фиксируются в нотных рукописях: григорианские песнопения можно обнаружить в манускриптах IX века, староримские – XI века, а амвросианские – XII века. Возможно, этот процесс усложнения музыкального языка литургического пения был общим для всех западноевропейских церквей того времени. Если неподготовленному слушателю исполнить подряд песнопения этих трех традиций, он, вероятно, услышит разницу между произведениями, но вряд ли заподозрит, что речь идет о разных вариантах пения.

Мосарабами называют христиан, живших в мусульманских государствах Пиренейского полуострова, а мосарабским пением – традицию литургического одноголосия, сложившуюся там до Реконкисты. Толедо был крупным христианским центром еще в раннее Средневековье и религиозной столицей вестготской Испании. К VII веку, насколько мы можем судить, там сложились свой литургический обряд и свое пение, но в 712 году город был захвачен маврами. В 1085 году в ходе Реконкисты Толедо был завоеван Альфонсом VI Кастильским, и папа римский направил туда епископа, одновременно запретив существовавший обряд. Римский обряд вытеснил мосарабский в Каталонии еще в VIII веке, а в Арагоне, Кастилии и Леоне – во второй половине XI века.

В конце XV века кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос (1437–1517) предпринял попытку спустя столетия возродить мосарабское пение, копировав ранние образцы. Музыковеды сейчас не могут с уверенностью сказать, к какому периоду относится эта музыка. Сохранились несколько рукописей XI века с довольно большим числом песнопений мессы, антифонов и респонсориев. Музыкально песнопения XI и XV веков сильно отличаются, и специалисты сомневаются, стоит ли их называть одним и тем же термином. Поэтому некоторые музыковеды используют понятие «испанский напев» (hispanic chant), объединяющий оба варианта пения.

Беневентское пение – пожалуй, самый редко упоминаемый вариант западноевопейского средневекового литургического пения. Под этим названием обычно говорят о традиции Юга Италии, сложившейся вокруг монастыря Монтекассино – того самого, где был создан орден бенедиктинцев. Сохранилось несколько рукописей XI–XII веков, записанных как в Италии, так и на противоположном берегу Адриатики, в которых наряду с григорианскими песнопениями приводятся и беневентские версии. Сохранилось буквально несколько сотен подобных произведений.

Музыкально беневентское пение схоже с амвросианским настолько, что папа Стефан IX, запрещая его в 1058 году, назвал его именно амвросианским. Папский престол в XI веке сделал немало для унификации богослужения и фактически устранил возможных конкурентов григорианского пения.

Секвенция

Об одном жанре песнопений мессы стоит рассказать особо, потому что он в течение нескольких веков служил чем-то вроде творческой лаборатории для композиторов Средневековья и повлиял на музыку многих последующих веков. Кроме того, этот жанр стал мостиком от григорианских песнопений к другим формам литургической средневековой западноевропейской музыки. Имя этому жанру – секвенция (sequentia).

Первые секвенции уже в VIII веке пелись на службах во Франкии вместе с Аллилуйей и были длинными бессловесными распевами. Аллилуйя на мессе исполнялась перед чтением Евангелия, вместе с ним являясь самой высокой точкой первой части службы. Поскольку перед чтением Евангелия обычно происходило торжественное шествие с Библией (которая в то время была чаще всего главным сокровищем каждой церкви), это было идеальным моментом для украшения пения искусными орнаментами – мелизмами. Эти длинные бессловесные распевы должны были напоминать ангельское пение, свидетельствуя о том, что небеса разверзаются перед чтением Евангелия.

В отличие от других песнопений мессы Аллилуйя и секвенции звучали реже, не всегда и не во всех монастырях; их мелодии сильно различаются в разных источниках. Интересно, что именно у этих искусных песнопений появились первые самостоятельные названия, а не жанровые обозначения, а также первые имена авторов. Григорианские песнопения в большинстве своем анонимны, но несколько имен авторов секвенций донесли до нас средневековые рукописи.

Эккехард IV Санкт-Галленский (ок. 980 – 1056/1057), монах и автор «Истории Санкт-Галленского монастыря» (Casus Sancti Galli) рассказывает о двух певцах (канторах) – Петре и Романе, – которые во времена Карла Великого были посланы из Рима в Мец с целью улучшить литургическое пение[5]. По дороге они остановились в Санкт-Галлене, и Роман решил остаться, а Петр последовал дальше, в Мец. В Меце Петр сочинил бессловесные мелодии для секвенций, которые назвал Metenses (Metensis major и Metensis minor, то есть большая и малая мецские), а Роман сочинил для санкт-галленских монахов мелодии Romana и Amena.

Времена Карла Великого, упомянутого Эккехардом, относятся к началу IX века, и имеющиеся у нас источники этого периода говорят о секвенции как о мелодии без слов. Но уже во второй половине IX века ситуация меняется: появляются рукописи, упоминающие о словах в секвенциях. Иногда такие секвенции даже называются иначе – проза (prosa, сокращение от prosa eloquentia – «простая речь»).

Другой санкт-галленский монах, Ноткер Заика, вспоминал, что у них в монастыре появился монах с севера современной Франции, бежавший от набегов викингов. У этого монаха была книжечка, в которой были записаны подтекстовки секвенций. Эти тексты Ноткеру не пришлись по душе, а вот сама идея – наоборот! Тогда он, считая, что сможет сделать лучше, начал подтекстовывать известные ему мелодии.

По свидетельству Эккехарда, именно Ноткер добавил текст к мелодиям монаха Романа, а также сочинил собственные секвенции – Frigdora и Occidentalia. Названия мелодий секвенций могли иногда иметь отношение к тексту: такова, например, секвенция Mater с текстом, посвященным Богоматери. Мелодии Virgo Plorans (плачущая дева) или Puella turbata (встревоженная девочка), по свидетельству Лори Кракенберг⁹, часто шли с текстом Quid tu virgo, обращающимся к плачущей Рахили.

Впрочем, названия некоторых мелодий секвенций не удалось расшифровать, а в некоторых источниках и вовсе есть мелодии с названиями музыкальных инструментов – Cithara (кифара) или Tympanum (тимпаны). Значит ли это, что в этих мелодиях обыгрывалось звучание инструментов? Сложно сказать, не так-то уж они и отличаются от других секвенций музыкально.

Уже в секвенциях Ноткера Заики стала преобладать музыкальная форма AABBCCDD и т. д., где A, B, C, D и т. д. – это музыкальные фразы самой разной длины, повторяющиеся дважды, но с разным текстом. Целиком секвенции могли быть очень продолжительными музыкальными произведениями. Музыкальные фразы обычно заканчивались на финалисе или на других устойчивых ступенях лада, и вместе с повторяющейся структурой это давало какой-то удивительный и успокаивающий эффект сродни чтению английского детектива: читатель знает, что в конце добро восторжествует, а зло будет наказано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

De consolatione philosophiae – вероятно, главное сочинение Боэция и одна из самых популярных книг Средневековья.

Вернуться

2

Кристофер Пейдж (Christopher Page) – один из самых известных современных музыковедов-медиевистов, основатель и художественный руководитель ансамбля Gothic Voices.

Вернуться

3

Здесь и далее библейские цитаты приводятся по Синодальному переводу.

Вернуться

4

Каденция – типичный гармонический оборот в конце того или иного раздела музыкальной формы. Происходит от латинского глагола cadere – «падать».

Вернуться

5

Звучит как парафраз истории про Симеона из папской Schola Cantorum, посланного в Руан. Интересно, что снова звучит мотив Меца как центра литургического пения империи Каролингов.

Вернуться