Ольга Фишер
КИРА В ФОКУСЕ

Моей маме

Моей маме

1

Троицкому было чуть за тридцать. Нельзя было назвать его красавцем, внешность его была скорее интересная. Неправильные черты лица, легкая сутулость, тонкие губы – все это отделяло его образ от фотографий мужчин-моделей из журналов.

Однако что-то в нем было, что нравилось женщинам и заставляло их обернуться ему вслед. Он был средне-высокого роста (метр восемьдесят), худощавым, но с широкими плечами и наличием кое-каких мускулов (следствие удачной генетики и периодически вспыхивающей любви к спорту, причем к совершенно разным его видам), с красивыми руками, длинными пальцами и очень яркой улыбкой, которая освещала все его лицо, от глаз до уголков губ. А глаза у него были особенные – то ли зеленые, то ли серые, умные, пронзительные.

Одевался он просто и минималистично, элегантности предпочитал удобство, цветным вещам – ахроматические. Фаворитами его гардероба были худи, свитшоты, пуловеры, принтованные футболки. В вопросе футболок он проявлял некий фетиш, как сказали бы некоторые, и поддерживал всякие экологичные веганские бренды, а еще он любил привозить футболки и цветные носки из своих многочисленных путешествий.

За его спиной всегда был простой черный рюкзак, в который помещался при необходимости его компактный ноутбук. Весной и осенью он любил носить бомберы и косухи, зимой – парки. А летом не брезговал шортами. И уж, конечно, почти никогда не одевался официально, только на выпускной, пару свадеб и собеседований. Галстука у него и вовсе не было. Пальто он купил всего однажды, надел пару раз и поняв, что совсем не его, отдал другу. Шапок он не любил и надевал их только тогда, когда становилось нестерпимо холодно и ветрено.

Его образ дополняли удобные джинсы и кеды или кроссовки, которых в его гардеробе было несколько и которые он носил в зависимости от настроения. Парфюмом он принципиально не пользовался, но от него всегда тонко и приятно пахло дорогим дезодорантом с сандаловым ароматом. Свои темно-каштановые волосы (не редеющие с возрастом, в отличие от многих его друзей) он стриг в парикмахерских, всегда в похожем стиле, но всегда спонтанно, без записи, варьируя длину волос от аккуратно подстриженных до явно чересчур длинных и лезущих в глаза – жалко было времени на слишком частые походы в парикмахерскую. Официально он бороду не носил, но брился редко, так что небритость, как минимум легкая, сопровождала его на постоянной основе.

Походка у Троицкого была очень быстрая, иногда даже чуть вприпрыжку, что делало его сзади похожим на высоченного мальчишку.

Но это все снаружи. А что же было внутри? Скепсис вперемешку с идеализмом. Серьезность и дурачество. Много эгоизма и некоторая доля инфантилизма. Сконцентрированность на себе, но неумение прислушиваться к собственным эмоциям. Как сейчас модно говорить, недостаточно проработанный эмоциональный интеллект. Недостаток эмпатии. Такой вот коктейль.

Троицкий был жаден до жизни. Как он был жаден… Ему хотелось всего. Причем, в отличие от старухи, теребившей посредством мужа широко известную рыбку, он не хотел всего сразу, не прилагая при этом усилий. О нет, он готов был упорно стараться. Он просто хотел, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Он просто хотел одновременно жить не одну, не две, а, пожалуй, пять жизней.

Зачем это было ему нужно? Интересный вопрос. Возможно, им руководил дофамин, и он страдал достигательством. Возможно, серотонин, и он чувствовал власть над жизнью. Возможно, эндорфин, и ему нравилось доводить свое тело до практически полного истощения, лишая себя сна и достигая в это время точек роста в работе, спорте, других хобби. Ощущение полноты бытия – вот в чем был его смысл, а силы он черпал из результатов, которых достигал.

Однако чудес не бывает, и за все в конечном итоге нужно платить. Так вот, он периодически платил здоровьем, физическим и психическим. Приступы грусти, головные боли – все это не казалось огромным несчастьем и проходило спустя пару дней. Конечно, причины не обязательно крылись в химии тела, и все это неправомерно было бы объяснять одними лишь гормонами, однако, следуя весьма материалистическим взглядам самого Троицкого, именно это объяснение казалось лежащим на поверхности.

Да, Троицкий (которого, кстати, звали Илья) искал счастье. Его все ищут, просто не каждый делает это осознанно. И он много читал по этому поводу, слушал, смотрел. И, конечно, наблюдал. Он знал стандартный нарратив современного околонаучного сообщества: цель, удовлетворение от достигнутого и просто удовольствие от жизни (типа бокала хорошего выдержанного темпранильо под сериал на стриминге). Знал, что счастье от работы определяется использованием своих сильных сторон и состоянием потока. Знал, что для счастья нужны цель (откуда черпаются смыслы), удовлетворенность своим путем (когда квартальные планы и ежедневные действия ведут тебя к той жизни, которую ты хочешь, а не куда-то в сторону) и мелкие удовольствия (откуда черпается сила). Читал и о гедонистической адаптации, и много о чем еще.

Но это ответ на полчаса. А был и ответ на всю жизнь: искать, мучаться, падать, находить, терять, искать. Видимо, он шел по этому, нетривиальному и одновременно прозрачному пути проб и ошибок. Он часто захватывал от жизни лишнего, что было ему не по зубам. Он брал жизнь нахрапом и был из тех людей, что в сауне всегда на верхней полке, а на горнолыжном курорте – на черной трассе.

Он не умел искать счастье спокойно и умиротворенно, оставляя время на любование осенними колосьями во время поездки на дачу, а делал это неистово, постоянно скатываясь в тревожность, будто гипотетический древний человек, за которым почему-то постоянно гонится тигр, приостанавливая активность только на ночь. Этот долговременный стресс подтачивал Троицкого, как, собственно, подтачивает он миллионы людей в постиндустриальном мире с огромным количеством ежедневно потребляемой и обрабатываемой информации, с огромной скоростью жизни и нездоровой конкуренцией.

Информационное расстройство, информационное несварение, информационное ожирение, информационная перегрузка, информационный диабет… Мозг становится нечувствительным к качественной информации, порой вообще не разделяя, где стоящее, а где нет… Троицкий даже помнил, что стрессоры, по Сапольски, выбивали его из гомеостатического равновесия, что помогало ему, как человеку конструктивному, хотя бы частично с этим бороться, отслеживая особо тяжелые моменты.

И все же он любил отпущенное ему время, несмотря ни на что. А счастье… Иногда он даже не был уверен, что это такое, и нужно ли его искать. И уж если нужно, то скорее наслаждаясь процессом поиска, а не ожидая вечного блаженства от конечного результата. В конце концов, у каждого свое счастье. Почему он должен свой его вариант перед кем-то оправдывать?

Троицкий никогда ничего не бросал. Все, что начинал, заканчивал. И не просто все, что начинал, а даже все, что хотел начать, потому что между идеей об осуществлении какого-то проекта и началом действий по этому осуществлению у него проходило минимальное время. Он называл себя активатором и эту черту любил, хотя она иногда сводила с ума его самого и его близких.

2

Первый

Просыпается ночью и смотрит на полную луну. Тоска, как часто в последнее время. Рядом ровно дышит. Такой посредственный. Обычное, все такое обычное. Каждый день, изо дня в день, все дни как один. Засыпает.

Утром опять рутина. На завтрак каша. Ребенок есть не хочет, жалуется. Пихает его в теплую куртку. В машину, едут. Высаживают ребенка у садика, ее довозит до работы, дежурно клюет в щеку, буркает быстрое “пока”. Уезжает. Даже не смотрит толком.

И так всегда? И больше ничего? А фейерверки эмоций, как в кассовых фильмах? Да что там, хотя бы такое, как в фальшивых постах. Хочется плакать, но тушь. Отчаяние.

Работа. Зачем? Очередной нудный день. Финансы. Сколько можно финансов вытерпеть в одну жизнь. И так до пенсии. Ждать смерти? Гулко.

В обеденный перерыв не выдерживает, заходит в Приложение. Давно. Десять лет почти. Повинуясь порыву, набирает пароль, долго всматривается в экран и наконец указательным пальцем левой руки повторяет жест, который, думала, уже и забыла. Свайп. Следующий. Быстро все кончилось.

Второй

Проснулась вроде бы. А вроде и не спала. Замечталась за чашкой кофе. Холодного уже кофе. Компьютер, цифры. Опять финансы? Но контекст явно другой. Отдельный кабинет. Стекло, модерн. Небоскреб. Входит ассистент. Оказалось, стала начальницей подразделения. В подчинении сорок человек. Поняла по контексту.

Домой на такси. Шикуем. А дома – только кот. И холодильник с бутылкой шампанского и коробкой винограда. А суп, а овощи? Вообще, что ли, не готовлю теперь?…

Звонок в дверь. По контексту – мужчина, уже не в первый раз. Видимо, на шампанское с виноградом. А его не скрутит от такого? Дурацкая мысль. Разделся – видимо, он это здесь уже проделывал. Раздел ее. Ладно, раз уж пришел.

Ну так, бывало и хуже. Мужчина не остался. Женат, что ли. Вроде не похоже. Ушел, и ладно, больше времени на мысли.

Тоже нет. Но нужно же потерпеть. Однако как представила, что он опять придет, стало тоскливо.

Вспомнила, что работать теперь надо и вечерами. Положение обязывает. Ну да, все логично. Поработала до двух. Голод. Виноград съел-таки мужчина. Заказала суши. Курьер ее узнал. Видимо, не впервые.

Интересно, а что сейчас в той истории, предыдущей? Муж, дети – они исчезли? Правила игры этого не подразумевают. Идем ва-банк. Назад не смотреть, не жалеть.

Ладно, контекст отсканирован. Не вот уж тебе. Некст, плиз.

Третий

Упала в еще одну жизнь. Что тут у вас?

Путешествие. Море. Города. И не неделю, а по-серьезному, на месяц. Тут уже можно разговаривать.

Работа? Да. Рутина? Нет. Стала блогером. Вроде бы, успешным. Свободное время. Рекламные акции. Коллаборации. Мужчина со стабильным доходом. Работа у него, похоже, удаленная, с размытыми границами между зарабатыванием денег и собственно жизнью. Это многое объясняет.

А как хорош. Женщины оборачиваются. Завидуют. И все это – мое. Здесь можно и остаться.

Разговор о детях. С таким хочется продолжать себя. За что счастье? А зачем думать. Повезло. Насвайпала. Успех.

Месяцы текут. Вечный отпуск. Рай. Только мужчина отстраняется. Кризис? Другая? Ужин. Каждый в своем телефоне. Вдруг он смотрит странно, пристально. Знакомый взгляд. Что-то помню.

Исчез. Тарелка с едой. Пар. Еще горячая. А его нет. Телефон остался. А там – все ясно. Свайпнул, значит. И что теперь?

3

Кира тухла на детской площадке. Именно тухла, потому что сказать “Кира развивала ребенка на детской площадке” было никак нельзя – это описание было уготовлено скорее тем самым хорошим матерям. A Кира была, как она сама себя любовно называла, матерью-ехидной. Она над этим определением посмеивалась, но, как говорится, в каждой шутке…

Хорошие матери копаются с детьми в песке, восторгаются построенными ими замками, а также – Кирина любимая часть – до слез умиляются мороженым из песка, восклицая: “Ванильное? Мммм, как ты вкусно мне приготовил”.

Хорошие матери в соцсетях выкладывают исключительно фотографии лучезарно улыбающихся отпрысков, вызывая вопрос: “Ну как вы смогли затащить ребенка на такую высокую гору (долететь до такой далекой страны, досидеть с маленьким ребенком в ресторане до такого позднего часа – подставь свое) и сохранить его в таком радостном расположении духа?”.

Кира, пусть и только теоретически, понимала, что, во-первых, не нужно сравнивать, как сказал кто-то умный, свое закулисье с чужой сценой (с таким посылом она в целом боролась с комплексом неполноценности, логичным образом вызываемым и подпитываемым соцсетями), а во-вторых, что детские (да, в общем-то, и не только детские) воспоминания зачастую создаются через негатив и форсирование. Вроде и ботинки жмут, и есть хочется, и надоело уже бесконечно идти на эту гору, но для фотографии все распрямились, улыбнулись, и – внимание – магия случилась.

Через пять лет, когда мы показываем кому-то, как мы залезали на эту гору с трехлетним ребенком (которого мы большую часть пути несли на себе, а те метры, что он шел сам, сопровождались нытьем), нам уже и самим кажется, что было очень здорово, весело, приятно. Память ведь такова, что мелкие неприятные воспоминания зачастую выталкиваются на задворки, притесненные тем, что “было же здорово”. И отлично, что это так работает.

Хорошие матери в разговоре с другими матерями непременно обсуждают вкусные рецепты из биопродуктов, которые они каждый вечер выносят на красиво сервированный стол, вокруг которого сидят муж и трое детей в белых наглаженных рубашках, которые к шести вечера, после детского сада, не потеряли своей белизны. Конечно, на столе есть свечи, а накрывали этот стол, собственно, эти самые дети, которые с удовольствием, без какого бы то ни было внешнего давления, без ругани или стимуляции сладостями или мультфильмами помогают родителям с домашними делами. Конечно, одежда мамы, папы и детей в одном стиле, как на фотосессии. Конечно, каждый ребенок ходит на три-четыре кружка (собственно, делается это скорее для успокоения родителей, а не для развития ребенка), каждое воскресенье говорит с родителями только по-английски и является при этом счастливой личностью, которая спустя тридцать лет не станет плакать в кабинете психотерапевта, раскапывая детские травмы.

Хорошие матери используют только игрушки из натуральных материалов. Никакого пластика – ведь он токсичен.

Хорошие матери всегда в курсе, что у ребенка произошло за день в яслях, школе, садике, потому что они задают правильные вопросы и потому что ребенок привык, что у них крепкие, доверительные отношения.

А точнее так: если дети маленькие, они ни в какие ясли-садики вовсе не ходят, ведь хорошая мать – наверняка адепт осознанного родительства, спящая вместе со всеми своими детьми на трехспальной кровати, носящая ребенка в слинге до двух лет (Киру занесло мыслями и она, как человек справедливый, приостановилась – тут ведь и правда непонятно, что правильно, а что нет, а цель Киры была судить, но не засуживать).

От хороших матерей дети никогда не услышат: “Мне некогда”, “Давай быстрее одевайся” или “Если не почистишь зубы, сказку читать не будем”, потому что они эффективно управляют своим временем, не торопят детей (чтобы не создавать у них комплексы, неврозы, и так далее), а также не используют угрозы, зная о бесполезности этого психологического приема и его вреде для детской психики.

Хорошие матери прочитали все возможные книги о воспитании детей от внутриутробного возраста до совершеннолетия (а в идеале они также подготовились к воспитанию взрослых детей), каллиграфическим почерком записали выжимки из них в красивую тетрадь и перечитывают эту тетрадь во время утренней медитации, сразу после стакана теплой воды с лимоном. После чего они с удовольствием используют эти знания во время общения с детьми.

У хороших матерей дети прекрасно ползают с шести месяцев, ходят с девяти месяцев и вообще не нуждаются в коляске с полутора лет.

Ну и, конечно, у хороших матерей все всегда продумано, есть четкий план действий, а дети живут по строгому и оптимально выверенному режиму, получая достаточно сна, белков-жиров-углеводов-калорий и информации. Нет нужды упоминать, что мультфильмы они либо вообще не смотрят, либо смотрят редко, на иностранных языках, развивающие и только после того, как они рассказали выученный наизусть стих на полторы страницы, убрались в своей комнате или помогли бабушке сварить суп.

Оставим в покое несуществующих идеальных матерей и вернемся к Кире, матери вполне себе обычной. Она, как и все, попадалась в ловушку эпохи: знала, как нужно правильно жить, но все никак не могла эту правильную жизнь организовать. Не завидовать, не читать соцсети, правильно питаться, заниматься спортом, не сплетничать, больше читать, не оглядываться постоянно на других. Чтобы всего этого достичь, она периодически читала селф-хелп книги, смотрела видео, искала советы в соцсетях (особенно полезными представлялись советы о том, как перестать в этих самых соцсетях сидеть) и активно работала над привычками.

Пятидесятидневный челлендж по борьбе с кофеином, напоминания на телефоне из разряда “выпей воды, даже если не хочется”, блокировка соцсетей на телефоне, удаление приложений и аккаунтов – всего этого в жизни Киры было в избытке. Обычная такая девушка. Собственно, ей было уже за тридцать и пора бы уже называть себя женщиной, казалось ей. Несколько сотен лет тому назад она уже приближалась бы к наименованию “пожилая женщина” (а-ля толстовская “старая графиня”), а сегодня, в двадцать первом веке, она чувствовала себя молодой девчонкой – еще одно основание любить то время, в котором она жила.

– Мам, смотри, как я могу! – вырвал ее из размышлений трехлетний сын Денис. Он лег на качели животом и, смотря вниз, пытался раскачиваться.

– Здорово, малыш! – с вялым энтузиазмом отреагировала Кира, в очередной раз почувствовав укол совести за то, что она его не раскачивает на качелях, а сидит на лавочке, прокручивая ленту соцсетей вплоть до физической усталости пальцев, а еще за то, что сказала она это, едва ли смотря на него, да еще и фальшиво-сладким тоном.

Тем временем послышался скрежет калитки, и на площадку зашли Майя – “подруга-мамаша” Киры – с трехлетним сыном. Настроение Киры сразу улучшилось, ей предстоял час приятной болтовни, в то время как дети будут вместе играть, вместо того чтобы теребить каждый свою маму. Были у Киры и меркантильные интересы: они с Денисом забыли дома сумку с игрушками для игры в песке, а Майя всегда носила их прикрепленными к коляске. Кира коляску уже год как не использовала. Да и, честно признаться, Кира не то чтобы часто забывала взять с собой эти игрушки, а просто ей лень было их таскать с собой, тем более что сына из садика она зачастую забирала прямо после работы. Не таскать же эту сумку, из которой щедро сыплется песок, в конце концов, на кафедру. Она и так, приходя на работу, частенько замечала пятна на своем пальто, подозрительно похожие на сопли, землю, прилипшую к сумке и прочие радости материнства. Одна надежда – что студенты и коллеги этого не замечали.

– Давно сидите? – весело спросила Майя.

– Полчаса уже, – ответила Кира, посмотрев на часы.

– А мы после садика забежали за чаем для меня. Владу, конечно, пришлось купить сладкую булку, ну да ладно, в следующий раз захвачу ему из дома морковку.

– Можно подумать, он будет ее есть…

– И то верно, – вздохнула Майя. И тут же засмеялась в своей легкой, приятной манере. Оптимист, что с ними делать. – Ну и фиг с ней, с морковкой. И со здоровым питанием. Люблю чай-кофе, а ребенок любит булки. Что тут такого?

Кира условно разделяла своих подруг на “одиночек” и “мамашек”. Чем старше она становилась, тем меньше оставалось первых и тем больше появлялось вторых. С Майей они познакомились на этой самой детской площадке, когда дети были еще совсем маленькими: Дениске было одиннадцать месяцев, а Владику – десять. Кира тогда чувствовала себя совершенно опустошенной и отупевшей после декрета. В голове были исключительно педприкорм, подгузники с удобными липучками, детские песенки и прочее из этой же серии. На голове был дежурный хвостик с петлей. Кукешка, как ее называла Кирина мама. Одевалась она в дежурные джинсы, еще оставшиеся с беременности, вместе с килограммами от последней, и в безразмерные свитера. Летом, понятное дело, в футболки. Макияжа ноль. Сил ни на что не оставалось.

Майя была совсем другой. Кира сразу ее заприметила. Вроде и ребенок маленький совсем, а она, тем не менее, в прекрасной форме, одета если не всегда с иголочки, то хотя бы внятно, макияж отменный. Охота ей заморачиваться. Сначала Кира отнеслась к Майе настороженно, даже враждебно. Сразу в своем воображении заняла оборонительную позицию. “Может, у нее ребенок постоянно спит. А по профессии она стилист-имиджмейкер, вот только краситься и умеет”. Но незнакомка сразу расположила Киру к себе, спросив:

– Не знаешь, где тут поблизости кофе можно взять? Мы только что в этот район переехали. И мне срочно нужен латте, иначе я за себя не ручаюсь. – И она задорно рассмеялась, а Кира поняла: наш человек.

– Не поверишь, а я как раз веду внутреннюю борьбу, можно ли выпить третий кофе сегодня. Отведу тебя сейчас в мое любимое местечко. Не идеальное, конечно, но для нашего района вполне себе.

Они сразу же перешли на ты и, довольные друг другом, подхватили коляски с детьми и помчались в кофейню.

Прошло уже три года, а ничего не изменилось. Площадка, кофеинозависимость… Хотя нет, кое-какие изменения в жизни обеих подруг все же произошли.

– Подожди-ка, почему это вы пошли за чаем? А как же твой обычный кофе?

– Да так что-то, захотелось… Как дела у тебя? Сто лет не виделись, – перевела разговор Майя.

– Давай ты лучше в двух словах расскажи. Чую, что-то у тебя интересное есть.

– Если в двух словах: Я беременна! – И Майя стала с любопытством вглядываться в лицо Киры, ожидая реакции.

– Вот так пожалуйста!!! Ну что, мать, поздравляю! И правильно, а чего сидеть-то. Shit is getting done.

– Что-что? Это по-нашему что значит? – Майя знала, что Кира любила вставлять в речь слова из разных языков, и не обижалась (а некоторые обижались, считая это высокомерием).

– Ну, в смысле, дела делаются, проекты завершаются. Сказала бы, солдат спит – служба идет… Слушай, а какой срок-то?

– Двенадцать недель. Как раз можно рассказывать, ты одна из первых. Пока только родители знают и сестра Егора. Конечно, сразу ахать и охать начали. Не летайте в отпуск, да кофе не пей. Самое смешное, что от кофе меня воротит. Опять токсикоз, как в ту беременность.

– А пол, поди, еще не узнали?

– Не, на следующем УЗИ должны сказать, месяца через полтора вроде бы. Ну, нам все равно.

– Отлично, Майюш, очень за вас рада. Я так и думала, что вы скоро опять пытаться будете.

– Да, решили попробовать и бац, сразу получилось. Ну, раз уж я не работаю все равно, то чего тянуть, пусть разница маленькая будет.

– Конечно, а поработать успеешь, как оба подрастут. – Если уж быть до конца честными, то в эту теорию до конца не верили ни Майя, ни Кира, поскольку обе понимали, не вербализируя, что карьера в современном обществе обычно (хотя и не всегда) делается в то же самое время, что и рождение и воспитание детей, с двадцати плюс до сорока плюс. Дальше уже с детьми сложно, а с карьерой, пусть и не так сложно, как с детьми, но и не лайтово. Никто просидевшего в декрете специалиста обычно не ждет, если только он не слушает подкасты по своим рабочим темам на детской площадке и не читает профильные статьи в топовых журналах во время кормления (это уж было совсем не про Майю). Однако именно такими аргументами принято отвечать на подобные высказывания, что Кира и сделала.

– Ну ты знаешь, мне главное, чтобы у мужа работа была. Я-то найду, чем бы мне заняться. А пока сконцентрируюсь на детях, – последнюю часть она добавила как будто бы даже пафосно.

Надо сказать, что Майя не особенно удачно прикидывалась, что работа ее интересует. Она закончила некий малоизвестный институт в двадцать два, пять лет проработала секретарем в какой-то скучной компании, производящей какое-то скучное оборудование, и с удовольствием ушла в декрет уже за четыре месяца до родов. Она, как сама считала и любила рассказывать, удачно вышла замуж за парня из состоятельной семьи, работающего в семейном бизнесе, в двадцать семь родила и работать больше особым желанием не горела. На вопрос о профессиональной деятельности она сейчас весело отвечала: “Работаю мамой”, – а если собеседник не вдохновлялся в достаточной степени, то она добавляла убийственный аргумент: показывала фотографии поделок, которые она делала с сыном, которые по сравнению с теми сомнительными художествами, на которые изредка решалась Кира, казались полотнами Моне на фоне урока рисовании во втором классе общеобразовательной школы.

По подозрению Киры, Майя хотела родить трех детей и, что называется, засесть дома, благо муж умел зарабатывать, а она любила тратить, и все были довольны. Особой интеллектуальностью она не отличалась, о чем сама же часто рассказывала, тут без обид.

– Ой, я вообще не люблю напрягаться. Книги, конспекты. В институте мне так все это надоело, что хочется работу без особого стресса, чтоб попроще. Напрягаюсь я и так достаточно, с домашними делами, заботами о ребенке. Да и, скажу тебе честно, мне нравится просто отдыхать, тупить в телефоне.

– Слушай, а кому это не нравится? Я тоже иногда это делаю. Чтобы энергию, что ли, сберечь, даже не знаю. Ой, да что греха таить, сегодня, пока ты не пришла, я с большим успехом занималась именно этим. Иногда мне кажется, что я вообще не в состоянии ничего выдать. Хочу просто залечь на диван, накрыться пледом, поставить на журнальный столик чашку чая, рядом вазочку с шоколадными конфетами, и вперед, в мир легких цифровых развлечений, в мир информационного перенасыщения, в которым так трудно быть абсолютно довольным и не хотеть еще. Ведь, если вдуматься, раньше людям нужно было бегать за развлечениями, а сейчас нужно бегать от них.

– А зачем, собственно, от них бегать? Мне нравится возможность выбора.

– Да, но потом платишь за это чувством опустошенности. Как когда ты утоляешь голод фастфудом. Вроде и полный живот, а удовлетворения нет, и хочется еще, чтобы хоть как-то себя порадовать. В общем, замкнутый круг. И до людей часто тяжело достучаться через медиашум.

– Ну да, это сейчас заряженная тема. Less is more…

– Точно. Для меня это скорее про искусственное сужение своего инфопространства как путь к качественному развитию и счастью.

– Любишь ты философствовать, мать. И все равно я тебя люблю, и за это тоже.

Мысли эти в достаточной степени лежали на поверхности, но для Майи этого было уже почти чересчур. И тем не менее, Кира очень любила Майку. В первую очередь, конечно, за оптимизм. Заболеет ребенок: хорошо, что температура всего 39,5 – у некоторых до сорока поднимается. Опоздали на самолет: а вдруг он бы все равно упал? Машина сломалась: у некоторых вообще нет машины. На вопрос “как дела” Майя всегда отвечала “все отлично / классно / замечательно”, а если было объективно не очень, она говорила “неплохо”. Кира все время пыталась у нее учиться и приговаривала как мантру: опоздала на автобус – подожду следующего. Но бесит, я же в кое-то веки вышла вовремя. Этим обычно упражнения по оптимизму заканчивались, уступая место злобе дня. Хотя, надо сказать, Кира сама была оптимисткой, но по сравнению с Майей казалась унылом декадентом.

Мама Киры, которая лично Майю не знала, но много слышала от нее от Киры, сформировала у себя четкое мнение, что человеком та была поверхностным. Однако какая-то связь с космосом у нее все же была. Просто эта связь находила не совсем стандартные выражения.

Как-то раз она, например, сильно удивила Киру фразой: “Но ведь Левин у Толстого – совсем не положительный персонаж. Он так высокомерен”. Кира отнюдь не была согласна с этим. Левин очень ей нравился. Нравилось его великодушие, его честность, его чистая любовь к Кити, его готовность поддерживать Долли. Но смысл в словах Майи был, она тоже уже подходила к этой мысли о его высокомерии, проявляющемся, например, в отношении к Облонскому. Мысль не такая уж новая. И все-таки человек, читающей ее безмерно любимого Льва Николаевича, да еще и между строк, уже не мог ей казаться ей поверхностным. Возможно, поверхностность Майи подкреплялась ее имиджем вечной оптимистки. Как будто бы оптимизм и позитивность не могут быть глубоким, а страдание – единственный путь к истинному познанию и просветлению…

Или иногда Майя удивляла ее чем-то простым, но очень тонко подмеченным, и подавала это так, будто это общее место, все знают и вообще не стоит упоминания. При этом, если мысль оказывалась серьезной, без улыбки, то Майя быстро выводила ее назад в позитив.

У нее даже фамилия была оптимистичная – Радостина. По мужу, конечно. Такие, как Майя, фамилию обычно меняют. Уж выходить замуж, так выходить: со свадьбой на сто пятьдесят человек (свадьбу Кира не застала, так как познакомилась с Майей позже, но многочисленные фотографии видела, даже в формате метр на метр, на стене квартиры подруги), с новой фамилией, с торжественным объявлением в соцсетях… Безусловно, глупо вешать на людей ярлыки, но ведь можно же сделать кое-какие обобщения, – думала Кира. И сама себя ругала за сплетни, пусть даже и мысленные, с самой собой.

Конечно, она много с чем не соглашалась, из того, что транслировала Майя. Например, нужно ли стараться обеспечить детей до старости.

– Ну да, поставить на ноги, – утверждала Кира. – Но дальше же они должны сами подхватить эстафету, иначе у них не будет никакой мотивации чего-то добиваться.

– Нет уж, – парировала Кира, – если ты детей родила, то нужно обеспечить их всем необходимым, включая обязательно квартиру, чтобы они потом не нищебродствовали, а начинали уже с достаточно высокого старта, иначе зачем их вообще заводить.

– Ну да, социальное наследование. Человек поднялся по лестнице, и дети унаследовали не только его биологические гены, но и эту стартовую площадку. Главное, чтобы в меру. А то помнишь, как в песне “Магнитной аномалии”: “Кого-то испортили деньги, кого-то отсутствие их…”.

– Ну да ладно, что мы все о серьезном, – и Майя в своей задорной манере переводила разговор в какое-нибудь легкое русло, разряжая обстановку, которая даже не успела накалиться.

В кафе подруги взяли мятный чай в высоком бокале для Майи и бессменный капучино для Киры. Третий, со вздохом подсчитала она, параллельно мысленно прописывая слово cappuccino на итальянском. Две “p”, две “c” – пробормотала она, так как эта была типичная ошибка изучающих язык. Борьба за один кофе в день была в очередной раз позорно проиграна. Надо перечитать книги о силе привычек. Дети по такому случаю получили по круассану, чем были отвлечены на целых семь минут. Привыкшие к тому, что спокойствие будет недолгим, молодые мамы подняли бокалы за грядущие в жизни Майи изменения и разошлись, потому что дети, расправившись с круассанами, начали канючить на предмет новых вкусностей. Пора было вести их по домам, пока не взорвется бомба под названием “вечерние капризы”.

По дороге домой Кира не без удовольствия подумала о том, что некоторые из ее подруг вообще на площадки не ходят, а таскают детей по своим делам: в банки, паспортные столы и прочие недетские места. Так что она еще ничего. От этой мысли о несуществующей гонке, в которой она не последняя, самой стало смешно. Вообще, главное – это жить с ребенком вместе, пока ты как родитель ему нужен, и делать все, от тебя зависящее, чтобы быть ему другом. Хотя, наверное, у некоторых бывают такие обстоятельства, что и этот план становится недостижимым…

Дальше уже нужно отдаться в руки случая, все контролировать невозможно. На этом мысль Киры успокоилась и переключилась на что-то другое.

4

Пришло время описать внешность нашей героини. Она была вроде бы и средней, ничем не примечательной, но что такое среднее? Все миллиарды людей в мире совершенно разные, и Кира была, как и все из нас, особенной и ни на кого не похожей. Среднего роста (примерно сто шестьдесят три сантиметра), с каштановыми, отливающими в рыжину прямыми длинными волосами, которые она никогда не красила и всегда стригла ниже лопаток, золотисто-карими глазами, она была какой-то по-особенному уютной, как чашка горячего шоколада и плед в осенний день. Лицо овальное, черты лица мягкие и вполне правильные. Ресницы у нее были от природы длинные и черные, поэтому подкрашивала она их только изредка. И вообще макияж не очень любила, использовала его в основном для выходов в свет, которых из-за наличия в анамнезе маленького ребенка было не так-то много. Тонального крема у Киры вообще не было, а косметичка была совсем маленькой, содержала в себе тушь, тени, подводочный карандаш и блеск для губ и вообще большую часть времени проводила в шкафу.

Фигура у Киры была не идеальная: пара лишних килограммов на бедрах, не всегда прямая спина, как и у многих в ее поколении, не очень длинные ноги. Но зато достаточно плоский живот, красивые пальцы, длинная шея и многие другие мелочи делали ее, в общем-то, привлекательной молодой женщиной. Легкая женственная походка дополняла ее образ – это подарок от мамы, генетика.

С одеждой все было сложно. В школе она одевалась на вещевых рынках, как и большинство ее подруг, выбирая обновки по субботам с мамой – так, чтобы побыстрее и подешевле, под приговаривание продавца с юга, престарелого мужчины: “Дэвушка, не стэсняйтесь, я вас закрою”. Поэтому особо модным гардеробом она похвастаться не могла.

В институте она стала одеваться чуть более элегантно, стремясь подражать моделям из любимого ей и ее подругами тогда журнала “Cosmopolitan”. Потом замужество, Рома, который вообще никогда не обращал внимания на то, как она одета.

Таким оборазом, по-настоящему работать над своим стилем она стала только после развода, когда резко оказалась наедине с собой и с необходимостью снова выйти на рынок свиданий, к чему она была не особо готова. Она почувствовала свободу и не знала, что с ней делать. И формирование своего стиля в одежде помогло ей в поисках этой самой новой себя.

Если бы кому-то предложили оценить ее стиль, встретив ее на улице впервые в жизни, то этот человек, если бы это был мужчина, просто сказал: “Нормальная девушка, одета приятно, неброско, но вроде и не старомодно”. Девушка, вращающаяся в модных кругах, сказала бы: “Ну, ей конечно еще учиться и учиться моде и стилю, но в целом есть у нее неплохие решения”.

Она любила современную, мягкую, удобную базу. Гардероб у нее был простой, минималистичный, комфортный, но вполне красивый. Конечно, не все со всем сочеталось на сто процентов, как в рекламируемых модными блогерами гардеробах-конструкторах, однако все было не так уж плохо, как любила хвалить ее подруга Карина – широко известная в узких кругах модница. Брючные костюмы и лоферы или жокейские сапоги для работы, белые рубашки, длинное пальто, шапка-бини, объемная весенняя куртка – это были вещи, которые жили с ней ее жизнь. Ну и юбка-макси. Иногда она попадала в тренд, иногда выходила из него, но Кира этот элемент одежды беззаветно любила – главным образом, потому, что была не совсем уверена в стройности своих ног. Все в бежевом, кофейном, горчичном, черном, сером или белом цвете. Просто, ни в коем случае не вычурно, чаще аккуратно, но порой небрежно – так она и жила свою модную жизнь. Точнее, стильную жизнь, потому что за модой она, как принято было говорить, не гналась, понимая, что та в большинстве своем состояла из бесконечных вариаций на одни и те же темы. Следуя идее Гете, “все умные мысли уже передуманы, дело однако в том, что их всегда надо передумывать заново” – чем мода, по мнению Киры, и занималась.

Однако, как часто повторяла себе Кира, подслушав эту мысль у кого-то из знакомых, “все должно приносить выгоду”, и те немногие знания о стиле, которые она приобрела путем изучения имеющихся материалов, она очень неплохо скомпоновала в свою собственную систему, которая позволяла ей, не тратя на регулярной основе большого количества времени на продумывание образов, все же выглядеть в тренде – не в коротком, а в длинном, пятилетнем. При этом она не пыталась навязать себе какие-то не очень ей близкие (по мироощущению или по образу жизни) стили, вроде классического, женственно-элегантного или бохо. Кэжуал и спорт-шик были ее максимумом. Если она хотела носить свитера и джинсы или худи и леггинсы, их она и носила, но то были хотя бы правильные свитера и правильные джинсы. А это поднимало ее самооценку и просто было приятно.

Как человек ответственный, не могла она в своих размышлениях обойти такую важную тему, как поверхностный характер моды и стиля. Да, когда у всех все хорошо, не грех и потратить время на подбор пиджака современного кроя. Но где-то на Земле еще не побороли голод и высокую детскую смертность, с животными по всему миру плохо обращаются, идут войны, и все это становится несущественным, а то и просто баловством.

Где найти ту границу, с одной стороны от которой можно позволить себе заниматься подобными мелочами, а с другой – нужно сгруппироваться, активировать симпатическую нервную систему и бросить все усилия на то, чтобы устранять реальные проблемы? Естественно, точного ответа у Киры не было, поэтому она довольствовалась принципом, сформированным ей после долгих размышлений на эту тему: не бойся сделать мало, это все равно лучше, чем ничего. Поэтому она регулярно занималась мелкой благотворительностью, но при этом не отказывала себе в радостях жизни. Где-то нужно остановиться, провести черту и разрешить себе не страдать.

Она была неидеальной, но очень настоящей. Была себе верна, не изменяла себе. Была, как сказали бы литературные критики девятнадцатого века, цельной. Это не значит, что она никогда не меняла свое мнение, вовсе нет. Но она отвечала за свои слова и принципы, а если и меняла их, то после длительного и достаточно глубокого (для двадцать первого века, по крайней мере, со своими стандартами скорее поверхностной обработки информации) изучения темы и анализа. И она меняла эти принципы, не щадя все те долгие наработки, которые за ними стояли, не скупясь и не жалея потраченных усилий.

Моральные дилеммы вставали и перед ней, как перед всеми другими, но она не боялась делать выбор и готова была нести за него всю степень ответственности. И в этом была ее сила. Ее мягкая сила, о которой она сама и не догадывалась. Если бы ей все это рассказали про нее, она бы, возможно, рассмеялась и сказала: “Да вы что? Я – сильная? Я вообще всего боюсь, жить боюсь”. Да, она не была Скарлетт О'Харой, блестящей и эксплицитно сильной, но у нее был внутренний стержень, и она готова была признавать свою неправоту и меняться, если факты показывали ей необходимость этого. Однако, если она видела, что кто-то неправ, в соответствии с ее принципами, она не боялась об этом сказать, даже если этот человек в какой-то из иерархий стоял выше ее.

Были у нее проблемы с принятием решений (страх принятия неправильного, неидеального решения – бич и миллениалов, и поколения Z). Не обходилось и без страха упущенных возможностей, ведущего за собой зависть и сомнения в собственных силах, однако она всегда старалась не прятать голову в песок, а смотреть в лицо своим проблемам, если нужно, прописывать их на бумаге и, иногда чуть отложив, все же решать, пока все не стало хуже.

Такая она была, наша Кира.

5

Придя домой с сыном, изрядно за вечер уставшим, Кира повесила ключи на специальный крючок около двери, примостила куртку, шапку и шарф в микроскопическую кладовку, сняла ботинки и поставила их на коврик у двери. Сын все это время рассматривал какую-то найденную на полу пылинку, сняв предварительно один ботинок. Вопреки парочке прочитанных книг по детской психологии, гласивших, что ребенок должен учиться все делать сам, Кира, не отличавшаяся особым терпением, особенно когда вечером хотелось спать и есть, стянула с малыша второй ботинок, распаковала его из комбинезона. Однако шапку и шарф предоставила ему снимать самому. “Я молодец”, – про себя подумала она. Почему молодец? А потому, что уже месяц Кира пыталась следовать одной новомодной системе повышения самооценки и внутренней мотивации, в которую, в числе прочего, как раз входило подмечать в течение дня все хорошее, что ты делаешь, даже самое незначительное, вроде загрузки белья в стиральную машину. “Дала ребенку время самому снять шапку и шарф. С комбинезоном поспешила, но хоть так…”. Руки он тоже мог бы помыть по собственной инициативе, но Кира по привычке раза три ему напомнила. В умных книжках написано, что повторять не надо, но… Выжить бы.

Времени было уже шесть часов. В восемь Дениска должен спать, иначе утром в семь его не поднимешь. Так что Кира бодро принялась готовить ужин, пока сын уселся собирать конструктор Лего. Большие кирпичики, конечно, – Дупло. До маленьких у них дело пока не дошло. Мысли понеслись было в направлении “А у многих подруг дети с двух лет собирают настоящие, маленькие Лего по инструкции”, но Кира ловко остановила этот поток, руководствуясь одним из последних тренингов, за что мысленно тут же себя похвалила. Маленькие радости матери-одиночки двадцать первого века.

На ужин яичница, салат (который, как она ни старалась, ребенок есть отказался, за исключением кусков разноцветного болгарского перца). Хлеб с маслом. Быстрее бы уже завалить малыша и посмотреть сериал. Почистили зубы, две сказки, четыре раза “хочу пить”, один раз “хочу писать”, и вот она, долгожданная свобода. Принадлежать самой себе. Глаза разбегаются. Можно развиваться. Писать статью. Слишком устала. Читать – три книги подарены за последний год. Тоже устала. Сериал? Сериал. Но сначала набросать план на завтра.

Что Кира любила, так это писать списки. Список дел на завтра, неделю, год, жизнь. Список того, что сделано. Список того, что нужно сделать, но вряд ли получится. В эти списки она выливала свой бесконечный мыслительный поток. Писать структурированно не всегда получалось. Но красивый ежедневник в бежевой обложке, похожий на Молескин (подделка), делал процесс приятным, даже каким-то ритуальным. Кира сделала имбирный чай (отварила несколько кусочков корня имбиря в течение пяти минут), бросила туда большой кусок лайма, предварительно слегка выжав сок из него, положила в вазочку три больших шоколадных конфеты с сухофруктами внутри и села на диван, положив припасенные запасы рядом с собой. Чай, конечно, рискует разлиться, но Кира изо дня в день делала это именно так. Сила привычки.

Итак, завтра.

7.00 Подъем (будильник, конечно, пару раз переставлю, но максимум в 7.10)

7.00 – 7.20 Приласкаться с Дениской

7.20 – 7.40 Одеваемся, умываемся, чистим зубы

7.40 – 8.15 Завтрак

(Тут Кира поняла, что надо быть реалистичнее и добавила паузу, чтобы “покрыть” опоздания)

8.15 – 8.30 Тупим. Я ругаюсь, что Дениска медленно собирается. Он умывается. Слезами (кривой смайлик)

8.30 – 8.45 Идем в садик

8.50 – 9.15 Еду на работу

9.45 – 11.15 Пара у второго курса

11.30 – 13.00 Заседание кафедры

13.00 – 15.00 Обсуждение статьи

15.00 – 17.00 Репетиторство, включая поездку на него

17.00 – 17.30 Еду за Дениской

17.30 – 20.00 Иду ужинать к Карине

20.00 – 21.00 Укладываю Дениску

21.00 – 23.00 Добиваю, наконец, статью

Поздно, конечно, получится уложить, но так хочется почувствовать себя человеком, хоть в гости схожу.

Так, план готов. Кира удовлетворенно закрыла ежедневник, надела пижаму, почистила зубы, не забыв так активно рекомендуемую ее стоматологом зубную нить, за что сама себя внутренне похвалила, и устроилась в кровати с ноутбуком. Очередной сезон “Теории большого взрыва” обещал несколько легких и приятных вечеров. Кира включила было оригинал с субтитрами, но, как всегда, быстра поняла, что голова вечером совсем не работает, и поставила сериал на родном языке. Не нужно быть слишком строгой к себе. Ну его, этот перфекционизм. Лучше просто релакс.

6

Многие считают, что с появлением детей женщине стоит поставить крест на карьере. Как минимум, этого зачастую ожидает от нее общество. А может, это исключительно ее восприятие, а общество уже давно дошло до такого уровня толерантности, при котором вообще никто ничего ни от кого не ожидает? А может, разные общества ожидают от женщин разного?

Кира как-то раз обсуждала эту тему с Майкой, когда последняя пожаловалась, что, дескать, муж не оценил боул с авокадо и смузи с ягодами асайи, потребовав вместо этого своих обычных котлет с картошкой (как это предсказуемо и нерафинированно), и, поскольку крыть ей было нечем (свободна же весь день), пришлось срочно бежать за фаршем, готовить требуемое, а боул потом три дня есть самой.

На это Кира предположила, что работающей мамой быть не так уж и плохо. Ей проще не быть максималисткой и перфекционисткой. Она не должна быть идеальной мамой (работает же), не должна быть идеальной хозяйкой (работает же), не должна быть идеальной женой (та же отговорка). Очень удобно.

Она никому ничего не должна: не должна готовить то, что хочет каждый член семьи именно сейчас и именно здесь. Не должна возить каждого ребенка на четыре развивающих секции в разных концах города. А главное, она знает, что, когда дети вырастут и перестанут нуждаться в маме двадцать четыре часа в сутки, у нее останется своя жизнь, а не голая дыра. И детям, опять же, хорошо – никаких претензий к ним из разряда “я тебе всю свою жизнь отдала, а ты … (подставь нужное)”. Все равно не оценят, так уж устроена жизнь. Эволюция, в конце концов: последующее поколение выживает и отправляется в свободное плавание, не заботясь о предыдущем, ну или заботясь не всегда, если речь о человеке разумном.

Опять же, если вдруг что-то не сложится с мужем (а уж это точно возможно, даже если отношения действительно достойные, – об этом Кира знала не понаслышке), то ты не останешься у разбитого корыта.

Но, конечно, и тут есть свои загвоздки. У работающей мамы маленьких детей (да и подростков тоже) постоянный цейтнот, энергия на нуле и с пугающей частотой подкрадывается вечный вопрос: “А даю ли я достаточно своим детям?”. В такие моменты хочется бросить работу и посвятить себя детям. Точнее так: в течение дня, пока дети в школах и садиках, заниматься собой, а вечером – детьми. А не так, чтобы весь день заниматься работой, вечером – детьми, а ночью – хозяйством. С соответствующим запасом энергии и терпимости к детским шалостям и капризом.

Хорошо хоть можно отдать детей на воспитание специально обученным людям, то есть в детский сад или продленку. Но и тут у неработающей мамы преимущество: она может забрать их пораньше. Пораньше – это в три часа, а не за две минуты до закрытия, как это делают работающие мамы.

Тут нельзя не сказать о вечном противостоянии между работающими родителями и сотрудниками школ и детсадов. У работающей мамы отношения с ними по умолчанию напряженные, поскольку находятся они по разным берегам реки, и интересы у них явно конфликтуют. Каждая сторона хочет прогнуть другую сторону до полного выполнения ею своих обязательств. Тут остается только расслабиться и постараться не вестись на высказывания вроде “всех забрали в три, а он грустно сидел один у окна целый час и говорил, что скучает по маме”, “а зачем вы столько работаете”, “а у него сопли зеленые, вообще-то лучше было дома остаться” (непонятно, с какими именно соплями тогда приходить можно), “некоторым матерям карьера важнее, чем дети”, “у ребенка остаются психологические травмы на всю жизнь” (наше поколение давно поняло, что наши дети все равно будут ходить к психоаналитикам). В общем, этот вопрос из тех, что никогда не решается ни в положительную, ни в отрицательную сторону. Что интересно, работающим папам ничего такого обычно не говорят. Но равноправие наступает, так что скоро и им достанется.

Тут Кира вспомнила, как на днях в очередной раз оказалась у детского сада в 16.59, обнаружив около двери своего одетого и собранного ребенка в компании демонстративно поглядывающей на часы воспитательницы. Они обменялись дежурным “извините” и “а мы уж думали, Вы не придете”, после чего воспитательница поспешила удалиться, а Кира и Дениска обнялись и медленно поплелись к трамвайной остановке, обсуждая, как Дениска ел грибной суп, дрался на прогулке с выскочкой Левой из другой группы и как воспитательница дала всем печенье с шоколадом за то, что они все вместе убирали конструктор – с теми детьми, которых забирали последними. Компания этих детей была устоявшаяся и состояла из счастливых обладателей таких вот работающих мам.

Кира уже давно с этим смирилась и даже внутренне улыбалась, когда ей в очередной раз намекали, что неплохо бы приходить за двадцать минут до закрытия. В конце концов, она же не опаздывала, а просто по максимуму использовала время. Каждый крутится как может. Кто-то может крутиться до 16.40, ей же требовались дополнительные девятнадцать минут.

Иногда Кире хотелось попринадлежать чуть-чуть к другой касте – неработающим мамам, от которых не требуется быть ничего не успевающим мастером многозадачности (хотя и неработающим мамам, признавала Кира, задач тоже наверняка хватает). Мамам, которые в курсе того, что происходило с ребенком в садике и школе поминутно, включая меню, домашние задания и имена всех детей в группе или классе. А можно даже и попасть в родительский комитет, от которого Кира до сих пор успешно открещивалась, опуская глаза в пол, каждый раз, когда слышала вопрос: “Дорогие родители, кто хочет к нам? Там почти ничего делать не надо”. В такие моменты она чувствовала себя школьницей, не выучившей урок.

Но можно все-таки избежать негативной стигматизации, если вы мама, работающая на полный рабочий день, без бабушек и нянь? А даже если и с таковыми, все равно. Как добиться успеха в карьере, сохраняя жизненный баланс, не забывая о себе, личной жизни и своих хобби? Кире иногда хотелось прочитать какую-нибудь суперкнигу, где все это было бы не просто написано в виде правил (такие в изобилии водились на рынке), а еще и автоматически закачивались в кровь в виде укола и вливались в твое поведение…

Отдельно нужно сказать, конечно, про то, чем маме заняться в декрете. У Киры, например, была знакомая, умудрившаяся во время трехлетнего декрета получить второе высшее и полностью поменять род деятельности, и это с много работающим мужем и без помощи бабушек. И она поведала Кире, как отбивалась от любителей советов с их бесконечным “А ты не хочешь заняться ребенком?”, “Вашему ребенку так нужна мама, а вы выбираете работу на полный день” и “Я вот первые десять лет жизни ребенка концентрировалась только на нем”. Они обе сходились на мысли, что респект мамам, умеющим сделать из формы от коробки конфет светофор, самозабвенно собирающим с детьми пазл в двести деталей, но, раз уж не все готовы отказываться от карьеры ради детей, у каждого должно быть право выбора.

И все же иногда у Киры проскальзывала мысль о том, каково это было бы, до вечера заниматься всем, чем хочется, а потом, после четырех часов вечера, забрав ребенка из садика, полностью посвящать себя ему, упоительно с ним играть и иметь все силы в мире для него.

Чудес не бывает, поэтому работающей, особенно на полный день, маме так делать не получится, ибо в сутках (как правило) всего двадцать четыре часа. И вместить туда после работы и забирания ребенка или нескольких детей из садиков, школ, с секций, помимо готовки и мало-мальской уборки, оплаты счетов, переписки в родительских чатах, разгрузки стиральной машины и доработки упущенных из-за болезни ребенка рабочих часов еще и так необходимые и рекомендуемые наукой два-три часа свободного времени в день (на книгу, спорт, записи в дневнике, рисование, общение с мужем или подругами) физически не получается.

Тут нужно либо вообще не работать, либо быть лайфстайловой карьеристкой, как Кира их называла, – женщин, стильно работающих из кафешек, пишущих блоги, статьи в глянцевые журналы и прочее. Часто это просто подработка при хорошо зарабатывающих мужьях, и такие женщины могут позволить себе длинные перерывы между тяжелой работой, в компании латте и вафель с кленовым сиропом. У них есть время встретиться с психотерапевтом онлайн, обсудить собственное развитие, детей и кризис младшего или среднего возраста. Но не всем так можно. Мамам-одиночкам и упоротым карьеристкам, а также в принципе людям, зависимым от дофамина и достижений так не получится.

И иногда мучительно больно от мысли о том, как не упустить главных моментов развития малыша или подростка, гоняясь то ли за деньгами, то ли за социальным признанием. Упустить и не суметь, не успеть вовремя вовремя дать то самое, важное, и иметь право сказать, по Киплингу: “Тогда весь мир ты примешь как владенье. Тогда, мой сын, ты будешь Человек!”. Но выше головы не прыгнешь, играть себя не заставишь, всегда радостной с ребенком не будешь, особенно если характер тяжелый (это не было проблемой лично Киры, но для многих ее знакомых мам она была актуальной), поэтому будем стремиться к совершенству в рамках генетической заданности. Если изначально почва в районе твоей грядки неплодотворна, все равно путем хорошего окучивания и поливки почему бы не максимизировать счастье…

7

– Точно можешь достать время?

– Обижаешь. Десять лет в бизнесе. Качество гарантирую. Какой формат интересует?

– Нужен вечер. Три часа. Нет, четыре.

– Дешево не получится.

– Понимаю, я и не ожидаю чуда.

– Риски ясны?

– Да, мне даже не лень было прочитать условия контракта мелким шрифтом.

– Респект.

– Хочу жить. Не могу больше в таком ритме.

– ОК, счет вышлю по электронке. Начало свободного вечера через три с половиной часа. Все дела, весь стресс, все ожидания от себя и других будут заморожены, как договорились. В этих сутках у тебя двадцать восемь часов.

– А скидка на следующий раз будет?

– Следующий раз по карточке у тебя бесплатный. Смотри, как бы не затянуло.

– Ты за собой следи лучше. Продавать свое время – это продавать себя. Смотри, как бы не начать заканчиваться.

– Ха-ха-ха, уж как-нибудь.

8

Карина снова вспомнила Бывшего. Она называла его только так. В последнее время это было ее ежедневным ритуалом: проснуться и вспомнить про него. Иногда всплакнуть. Обычно у нее получалось-таки заснуть. Однако в этот раз она услышала по радио песню, которую ассоциировала с ним, и накатили воспоминания. Весь день проревела, прожалела себя, а потом, проворочавшись до полуночи в кровати, все же решила позвонить Кире, благо та наверняка не спала.

Это действительно часто оказывалось правдой, ровно как и в этот раз. Кира сидела на кровати в пижаме и составляла дежурный список дел на следующий день. Она удивилась позднему звонку и сразу напряглась. Как говорится, нет новостей – это уже хорошая новость. А новости среди ночи ничего хорошего не предвещали. Вдруг с мамой что-то? Но нет, это была Карина, и у Киры сразу немного отлегло.

– Привет, дорогая.

– Привет, – всхлипнула в трубку Карина.

– Ты плачешь? Что такое?

Весь тот год, что Карина с Бывшим были вместе, Кира постоянно слышала от Карины фразы в ключе “будущего у нас все равно нет” (он принципиально не хотел жениться, а она мечтала о красивых семейных фотосессиях), “и зачем я с ним теряю время”, “наверное, он не мой человек”. Но то ли его востребованность среди женщин, то ли привычка, то ли какие-то навязанные обществом установки относительно боязни остаться одной удерживали Карину от окончательного шага.

Хотя нужно отметить, что самому Бывшему Карина эти свои мысли тоже неоднократно озвучивала. Зачем, Кира не знала – видимо, от излишней экстравертности. Это натыкалось на стабильную реакцию со стороны Бывшего: он в очередной раз транслировал ей свое мнение относительно семейной жизни, вроде: “А зачем нам думать о будущем? Хорошо сейчас, живем вместе. Формальности мне не нужны, так что не требуй от меня того, что я не могу тебе дать”.

Поэтому, в сущности, уход его был ожидаемым, и Карина должны была радоваться, что он разорвал круг, из которого она сама так и не смогла выйти. Однако Кира, естественно, сказать такое Карине не могла, поэтому приготовилась морально поддержать подругу и помочь той найти наилучшее решение относительно того, как организовать свою теперь одинокую жизнь.

– Приезжай ко мне ночевать, а то тебе наверняка одной тоскливо, – не могла не предложить Кира.

– А не напрягу тебя, точно?

– Конечно, нет.

Кире, уже собиравшейся лечь спать, чтобы встать в семь утра не совсем разбитой, такой расклад был не совсем удобен. Но настолько же очевидным был и тот факт, что отказать подруге было никак нельзя. А не предложить в такой ситуации приравнивалось к отказу. Поэтому взвешивание решения заняло буквально доли секунды и свое “конечно, нет” Кира произнесла без малейших колебаний. В конце концов, если бы она сама оказалась в такой ситуации, ей уж точно не хотелось бы остаться одной.

Пока Карина ехала, Кира достала со шкафа надувную кровать, привела ее в форму с помощью электронасоса, постелила белье, вскипятила воду для чая, заварила травяной в специальном фильтре и достала большую коробку шоколадных конфет, подаренных кем-то еще на Восьмое марта. Конфеты были с разными ликерами внутри, что отлично подходило под ситуацию, решила Кира.

К отношениям Карины и Бывшего (которые, кстати, сама Карина называла не иначе как отношеньками, в многочисленных разговорах с подругами как во время их, так и впоследствии) Кира относилась несколько скептически. Она подозревала Карину в некой эмоциональной распущенности, которую сама Кира никогда себе не позволяла. Судила она об этом по косвенным признакам, например, по тому, как Карина отзывалась о Бывшем в третьем лице. Кира сомневалась, что ничто из этих комментариев в порыве многочисленных ссор не просачивалось при разговорах во втором лице.

Она даже пару раз мягко пыталась донести эту оценку до Карины, чтобы ей же помочь, но та старательно пропускала такого рода критические намеки мимо ушей. Не то чтобы она практиковала подмену понятий, просто предпочитала не заморачиваться и не пропускала через свои фильтры некоторые оценки. Хотя, думала Кира, а почему бы и нет, не нужно же постоянно себя критиковать, как это делает она сама.

За пару часов, литр чая и коробку конфет она привела Карину в форму, после чего та заснула с победным “И что я на нем зависла, меня захочет любой мужчина в любой момент”.

9

В ситкомах очень часто бывает так, что у главного героя или героини строго определенное количество друзей, с которыми он или она все время общается. По нескольку раз в неделю. Хотя им, если что, уже стукнуло по тридцать. В “Друзьях” показана достаточно закрытая социальная группа из шести человек, допускающая к себе остальных только как второстепенных персонажей. В “Как я встретил вашу маму” их всего пятеро. В “Сексе в большом городе” – четверо, и в этом случае все одного пола.

Конечно, допускаются дополнительные знакомые. Но как-то оно все слишком прописано, несколько притянуто за уши. Ежу понятное дело (Кире нравилось совмещать разные поговорки в одном предложении), что это художественный прием, позволяющий раскрыть характеры персонажей в динамике. Но как-то оно не вполне реалистично. Ведь человек – существо широкого полета, не может он существовать в таких тесных рамках. Дружба меняется, эволюционирует. Кроме того, нет ведь четкого и единого понятия “друг”. Вот он мне друг, а он – нет. Она мне настоящая подруга, а она – нет.

“Это не так работает”, – думала Кира. “Что вообще такое дружба? Уважение мнения друг друга, духовная близость и глубокое понимание, общность интересов. Опять же, дружба как способ выживания – именно так, вероятно, ее можно эволюционно объяснить. Все это, конечно, подпитывает классическое определение дружбы. Но ведь есть и другие. Есть подруги, с которыми мне просто хорошо иногда встретиться на ужин и потрепаться о мужчинах, одежде и прочих поверхностны темах. Но ведь это тоже в какой-то мере является дружбой. Есть же, в конце концов, люди, которым глубокое общение в принципе не так интересно. Доступно оно, пожалуй, всем, никому не заказан путь к раскрытию загадок Вселенной. Но, несомненно, есть те, кто обо всем этом не думает. И что же, для них недоступна дружба? Конечно, доступна. Отсюда вытекает, что и количество друзей не обязательно должно быть ограничено. У кого-то их может быть двое, у кого-то – десять человек, а кто-то вообще, возможно, не в состоянии назвать точное число, потому что у него есть по нескольку друзей первого, второго, третьего порядка. Как-то так”. – Кира допила одним глотком уже холодный чай, помыла чашку и вернулась к насущным делам. О вечности в другой раз.

10

На следующий день, по дороге на работу, Кира созвонилась со своей давней подругой Диной Бергман и договорилась о встрече. Затем Кира решила посмотреть в телефоне что-то и очнулась, когда проехала свою остановку. Ругая себя, она, запахнув куртку, бежала на работу, проклиная себя за то, что опять потеряла двадцать минут, занимаясь в телефоне неизвестно чем. Вроде и не читала ничего толком, и не писала никому, а время ушло, будто провалившись в бермудский треугольник.

Когда чуть позже у нее опять образовалась свободная минутка, она решила попробовать наконец метод, о котором ей говорила Дина. Взяв телефон, она хотела быстро найти нужное меню, но застопорилась. Она же поставила меню на английский, чтобы улучшать язык. С часто используемыми настройками вроде “Назад” или “Приложения” проблем не возникало, но вот как на английском будет “Цифровое благополучие” – это уже для продвинутых пользователей. Придется погуглить. Ага, “Digital wellbeing”. Кира не сдалась и настройки оставила, в надежде подучить соответствующую лексику в будущем. С итальянским, кстати, это в свое время сработало достаточно здорово: после недели, когда свой собственный телефон казался чужим, взятым по ошибке, Кира начала привыкать, а спустя два месяца соответствующая лексика прочно вошла в ее обиход.

Меню “Цифровое благополучие” наглядно продемонстрировало Кире, что в мессенджере она за прошедший день провела пятьдесят восемь минут, на видеохостинге – ни много, ни мало один час шестнадцать минут, а в соцсетях – один час сорок восемь минут.

Кира серьезно взялась за этот вопрос и поставила ограничения на время использования некоторых приложений. Хотя ограничения эти легко можно было обойти, постоянно меняя настройки в сторону увеличения времени, а также используя браузер вместо приложения, все же это способствовало снижению экранного времени и поддерживало усилия внутренней дисциплины по исполнению этого наполеоновского плана.

Вечером того же дня Кира (свободная, поскольку Дениску забрал папа) поехала ужинать с Диной в кафе, которое последняя давно хотела опробовать. Зайдя в заведение, Кира сразу же поняла, что оно веганское. Это было видно по стенам, украшенным увеличенными копиями газетных вырезок с соответствующим содержанием. В меню числились интересности вроде “веганской утки”. Ее-то она и заказала.

К вегетарианству и веганству Кира в целом относилась с пониманием и интересом, даже несколько раз сама пробовала, но все как-то не складывалось. То мама начинала давление на нее с присказками о низком гемоглобине, то на праздниках надоедало постоянно оправдываться и привлекать к себе внимание, то друзья звали на шашлыки, и есть там укроп с помидорами было грустно.

Дина была совсем другой. Кремень, не женщина. Она как решила в пятнадцать лет, что не будет есть никаких живых существ, так и много лет беспрекословно следовала своему плану. И так было во всем. Когда она решила пробежать полный марафон (42 километра, на минуточку), она взяла и пробежала. Подготовила многомесячный план тренировок – и пробежала. Без закатывания глаз, без псевдомотивирующих постов. Просто наметила план и тихо его реализовала. На стандартные вопросы типа “умрешь от анемии” или “животных все равно будут убивать”, у нее были четкие и аргументированные ответы типа “железо я получаю из цельнозерновых культур, бобовых и овощей, с добавлением лимона для усвоения витамина C” и “моя задача – демонстрировать свою позицию как потребителя, в противовес полной безучастности”.

За это Кира ее и любила. За ясность, цельность и скромность. К Дине можно было прийти за дельным советом. Да, ей не хватало теплоты, у нее тяжело было поплакать на плече, потому что вместо ожидаемого людьми “Да, он козел, хочешь чаю?” она обычно выдавала что-нибудь такое: “Так, поссорились? Расскажи факты. Угу, поняла. Ну, его тоже можно понять, ты надавила на больную мозоль, это его триггернуло. Я бы посоветовала записать все пункты и проговорить с ним сегодня же”. К таким советам нужно было быть готовой.

Дина не прощала слабостей: ни себе, ни другим, и это было ее слабостью. Однако с ней рядом хотелось быть такой же честной перед собой и другими, такой же ответственной, и, по мнению Киры, Дина поднимала свое окружение на новый уровень. Кроме того, Дина любила Киру. За то, чего сама была лишена. За почти физически исходящее от нее тепло и уют. За то, что Кира всех принимала: и буквально (ее дом был открыт для гостей, даже без предупреждения, и у нее в холодильнике всегда была вкусная домашняя еда, а в навесном шкафчике – шоколадные конфеты и ароматный чай с бергамотом или чабрецом), и фигурально (она слушала, гладила по голове, не осуждала, вкусно пахла и давала надежду).

Дина не очень любила готовить, редко приглашала гостей в свой геометрический и минималистичный интерьер, да и вообще тяжело впускала новых людей в свое пространство. Ей было комфортно одной или в компании избранных друзей, которых можно было пересчитать на пальцах одной руки. И ей было хорошо с ее Максимом. Часто они молчали, каждый думал о своем или занимался чем-то своим. И это был ее мир.

– Ммм, – сейчас мы эту веганскую утку оприходуем в лучшем виде, – облизнулась Кира. – Сегодня с утра ничего не ела.

– Что же ты ничего даже не перехватила, – Дина всегда заботливо относилась к Кире.

– Разве я променяю свой чистый голод просто на набивание живота чем-либо. Наоборот, я люблю заострить голод и уже потом попробовать чего-нибудь особенного, типа вот этой утки в кокосово-арахисовом соусе. Звучит прекрасно. И они воздали должное утке-обманке, как ее нарекла Кира.

11

Никто не мог бы сказать, что Дина не любила Максима. Любила. И как любила. Самозабвенно, зачастую поступаясь своими интересами, ставя во главу угла его, Максима, дела. Однако она была интровертом и посему любила как-то камерно, не на публику.

Никаких тебе посланий на стенах в соцсетях вроде “Спасибо за то, что ты есть” (от этого Дину воротило), никаких поцелуев на публике и смахивания пылинок с рубашки, подчеркивающих право собственности. Просто надежный тыл. Тот, что немногие умеют по-настоящему ценить.

Максим как раз умел. Кто знает, может, они поэтому и сошлись. Сам Максим был человеком инфантильным, поэтому создаваемый Диной уют сразу привлек его. Не меркантильно привлек, просто как предоставляемая услуга, а скорее альтруистически привлек. Он чувствовал, что, заботясь о нем, Дина будто сама становилась счастливее, и ему нравилось делать ее счастливой, тем более таким приятным для него способом. Она не была звездой, он это знал. Она не жила жизнь с искрящимися энергией глазами. Но она была настоящей, теплой, она сразу стала для него какой-то родной. Уже на первом свидании у них случился секс, через неделю она переехала от родителей к нему.

Ей тогда было двадцать лет, она училась в своем родном городе и жила с семьей, а он снимал крохотную однушку на краю города. Квартирка сразу превратилась из холостяцкой в уютную и обжитую. Появились атрибуты женщины в доме: прихватки, занавески, скатерти. Тарелки становились чистыми после еды, а не перед. Через месяц после переезда он сделал ей предложение.

Она заботилась о нем, но и он заботился о ней. Относился к ней в какой-то степени как к ребенку, оберегал от невзгод этого жестокого мира. Но эта забота все равно была какой-то внешней, несколько наигранной. Обоим в паре было ясно, что истинное бремя заботы о паре лежит все-таки именно на Дине. Без нее и ее любви не было бы ничего. Даже его бы не было – так иногда казалось Максиму.

Прожили еще несколько лет, уже в новом статусе. На тот момент Дине было двадцать шесть, а Максу – двадцать восемь. Карьера обоих шла в гору. Она из простого младшего специалиста по закупкам, которым она устроилась еще будучи студенткой, стала главой снабжения целого холдинга, в подчинении у нее на момент нашего повествования было около пятидесяти человек. Отличный результат для столь молодого возраста. От чисто оперативных задач она постепенно перешла к сложному стратегическому планированию. Ее сначала не воспринимали всерьез подчиненные более старшего возраста, но она сумела-таки доказать им, что специалист и руководитель она вполне достойный. Твердая, но сердечная, требовательная, но справедливая. Человек дела, слова и принципов. Ее уважали, не боясь, а достигнуть этого могут далеко не все.

Максим тоже не отставал. Начав работать еще в университете, где он, между прочим, был отличником, он, минуя стадии промоутеров и раздатчиков предвыборных листовок, устроился сразу же по специальности – программистом-джуниором, поэтому к двадцати восьми он дошел до хорошего экспертного уровня, с соответствующей зарплатой.

Они оценили все прелести моногамии, и, когда Дина выслушивала истории о неудачных свиданиях своих немногочисленных подруг, потягивая горячий чай с лимоном, она с удовольствием думала, что ей уже не нужно искать нового человека, притираться, изучать, притворяться кем-то другим, обязательно брея ноги перед каждым свиданием.

И тут случилось что-то, что подкосило семейную идиллию. Дина решила, что пора завести ребенка. Не потому, что очень хотела, а потому, что время подошло, биологические часы затикали (тихонечко затикали, благо возраст был еще молодой), партнер есть, тетушки спрашивают, ну и далее по списку.

Максим особо противиться не стал: надо – значит, надо, почему бы, собственно, и нет. Положено рожать, родим, не Боги горшки обжигают. Только вот после нескольких месяцев эйфории поднялись вопросы, а после двух лет было решено отправиться к специалистам-репродуктологам. Те ничего не нашли, но исправно посылали пару к своим коллегам, те выдвигали новые гипотезы, на подтверждение которых, опять же, уходило время, и так по кругу.

Спустя пару лет таких попыток, когда все развели руками и предложили ЭКО, Дина и Максим совместно решили, что просто доверятся природе и никакие ЭКО делать не будут. И, надо сказать, несмотря на такое сложное испытание, их пара осталась вполне гармоничной.

Но на каком-то этапе, когда они еще активно ходили по врачам, Макс вдруг решил уйти с работы. Причем было бы понятно, если бы на фоне репродуктивных сложностей он впал в депрессию, но нет: ни Дина, ни другие близкие ему люди никаких изменений в этом направлении не заметили. Он просто вдруг начал делиться с Диной идеями о том, что смысла в корпоративной карьере не видит, что работа его в конечном счете не приносит миру ничего полезного, а лишь обогащает компанию, что он – всего лишь винтик в машине по зарабатыванию больших денег корпорацией, самому себе вовсе не принадлежащий.

– Бренно само стремление к такой власти, – неожиданно страстно взывал он к удивленной Дине. – Они, возможно, войдут в историю этой компании, наработают потрясающее резюме, но их возня будет казаться незначительной и даже смешной, и, когда они выйдут на пенсию, уже через неделю или месяц все их забудут, и тем тяжелее им будет уходить из жизни. А как же космос и тектонические плиты? В свете такого большого и глобального, эта мелкая работа не имеет никакого смысла.

Его стало бесить то, на что раньше он не обращал внимания. Стало сложно мотивировать себя утром начинать работать. Пропало так любимое им состояние потока, когда хочется дописать кусок кода и забываешь даже сходить в туалет. Пропало ощущение гордости за свою профессию, которое он испытывал, пытаясь в тысячный раз объяснить своей маме, учителю музыки, чем именно он занимается, и получая в ответ: “Это просто какое-то современное шаманство. Волшебство, да и только”. Он начал заниматься волонтерством и посещать детские дома, отдавая туда некие суммы денег. Дина присоединилась к нему пару раз, но потом как-то отпала, однако всегда поддерживала молчаливо, не протестуя против передачи туда семейных денег.

Потом он потратил весь свой отпуск, играя в компьютерные игры, чем раньше занимался только периодически. И, наконец, он поссорился с начальником из-за какой то, казалось бы, незначительной причины, после чего попытался взять отпуск в разгар сдачи важного релиза и, не получив такового, гордо кинул заявление на стол.

Дина особо не переживала, потому что была уверена, что с его компетенциями он мгновенно найдет новую работу, а еще потому, что много энергии у нее уходило на попытки забеременеть, и она жила внутри себя больше, чем за пределами своего мира.

Однако ее мама начала подливать масла в огонь, напоминая, что мужчина стоит столько, сколько стоит дело, которому он служит, что мужчина должен уходить на работу с обедом в судке и приходить домой с пустым судком, и прочие истины людей советского поколения, еще помнящих статью за тунеядство.

После такого Дина обычно старалась сворачивать разговоры. Однако все же это ее расстраивало, не могло не расстраивать. Она исподтишка пыталась узнать у Макса, есть ли у него какие-то наработки и планы относительно следующей работы, однако он уходил от ответов и бесконечно играл в компьютер. Она уходила на работу, приходила, а он все играл.

Так продолжалось около двух месяцев. Их отношения не были натянутыми, а оставались достаточно теплыми, она понимала, что ему тяжело, что он ищет себя, и, как настоящая спутница жизни, не давила. Хотя справедливости ради и нужно отметить, что ее это все подбешивало, все же ее любовь к Максиму, сконцентрированность на собственной боли, здравый смысл, понимание людских слабостей, да и просто врожденная интровертность перевешивали.

Потом его переклинило еще раз, игру он чуть ли не в одночасье бросил и начал готовить. Даже начал свой блог о готовке, но быстро забросил и то, и другое. Далее последовала еще парочка хобби, о которых мы умолчим в силу их незначительности, и в очередной новый год они вошли в следующем состоянии: Дина на взлете карьеры, в руководящей роли, Максим после двух лет безработицы с четким желанием открыть свою веломастерскую (желание сопровождалось капиталом, оставшимся от былой программистской роскоши, полупродуманным бизнес-планом и желанием найти инвесторов). Без детей и с сомнительным количеством секса, что делало возможность появления детей еще более призрачной.

Однажды они попытались поправить положение (Дина, конечно, подсуетилась, а Максим молчаливо согласился) стандартным для многих способом – романтической поездкой на неделю в Грецию, потратив на это отложенные на новую машину деньги. Было прекрасно, вкусно, но проблема не решилась. А с чего бы ей решиться, учитывая, что на райский остров они привезли не других людей, а себя, со своими проблемами. Конечно, отсутствие быта, готовки, уборки делала ситуацию чуть легче, однако ожидания, которые они негласно возлагали друг на друга в этом отпуске, тяготели над ними.

Романтичная комната, отель на скале, прекрасные закаты – все это будто кричало, что нужно расслабиться, нужно заводить детей. И каждый из них к вечеру становился нервным и с облегчением погружался в свою книгу, видя, что партнер не проявляет попыток к сближению.

Оба знали, что нужно об этом поговорить, но, закопав истинные проблемы отношений поглубже, вели себя, как будто ничего не случилось. И все бы ничего, не всем же разговаривать об отношениях, и ситуация, показавшаяся бы многим патовой, не так уж сильно их напрягала, однако тут случилось событие, подорвавшее статус кво, и потребовались немедленные действия.

Взрывным образом Дина и Максим были выведены из оцепенения, но никто из них к такому выведению не был готов. Дина разбила машину, и срочно нужно было вбросить тот скудный капитал, который Максим планировал потратить на веломастерскую, в ее ремонт. Он был человеком адекватным и ответственным и без слов решил проблему, однако деньги теперь кончились. За квартиру у и так платила Дина, а Макс просто иногда покупал продукты и тратил небольшие суммы на себя, так как человеком был скромным, а зарабатывал в предыдущей карьерной жизни достаточно. Машиной пользовалась только Дина, а он всегда ездил на велосипеде, ремонт которого опять же финансировал из накопленного.

Теперь же он столкнулся с двумя дилеммами: как делать мастерскую совсем без денег и откуда брать деньги на жизнь. Будучи человеком, воспитанным в постсоветском пространстве (собственно, в огромном количестве наполняющих мир пространств он впитал бы, наверное, именно такие устои), он не мог просить денег у жены. Соответственно, оба пришли к неизбежности разговора.

– Как прошел день? – спросила Дина за ужином. Задавать этот вопрос вошло у нее в привычку, и она делала это, даже если на самом деле не горела желанием услышать подробный ответ. Собственно, молчаливый по природе Максим подробностями делиться практически никогда не спешил, и обмен новостями у них никогда не затягивался. Да и ели они быстро – идиллия, да и только.

– Как всегда, – уныло ответил Макс. И вдруг, встрепенувшись, подошел к ней, сел на пол возле ее стула, взял ее руки в свои, посмотрел на нее, удивленную, и с несвойственной ему пылкостью чуть ли не прокричал: – Ты же тоже понимаешь, что надо что-то делать? Ведь не можешь не понимать.

– Понимаю. Не могу не понимать, – шепотом повторила за ним Дина.

– Мы об этом не говорим, но тебя же бесит, что я не работаю?

– Бесит, – Дина не стала вилять и уклоняться. – Но я же не буду бросать тарелки и все такое. Не люблю драму. Так что молчу.

– И я этому рад. Мне нужно было время, чтобы подумать. Ты же знаешь, насчет веломастерской. – Дина закатила глаза, так как в идею с мастерской не верила и притворялась, что таковой просто не существует. Макс сделал вид, что этого не заметил, и продолжил.

– В общем, я решил взять кредит. Процент, конечно, не очень, но собственными силами не потяну, а инвесторов пока найдешь, уже и открывать не захочется.

– Ты с ума сошел, Макс? – Дина неожиданно вскочила и схватила его за плечи, что застало его врасплох и заставило невольно отклониться назад. – Они же обдерут тебя, как липку. И не тебя, нас, мы же семья. Хотя в последнее время мы не так уж на нее похожи.

– И что ты предлагаешь? Участвовать в этой бесцельной гонке, хвалясь своими достижениями к тридцати, сорока, пятидесяти? Много заработал – хороший человек, мало заработал – ай-ай-ай… Идти работать “на дядю”? Ненавижу это выражение, но в последнее время оно все чаще забредает мне в голову. Не хочу и все. Бесит меня, что кто-то, кто совсем не умнее меня, говорит мне, как жить и что делать. Бесит, что весь смысл моего существования сводится к зарабатыванию денег для корпорации, то есть к перекладыванию средств из одного кармана в другой, а точнее, к переводу с одного счета на другой. Они – и я имею в виде не только тех ребят, на которых я работал раньше, а весь бизнес в принципе – они заставляют тебя верить в них, в то, что это важно, что фичи в новом релизе – это залог мирового счастья. Но если честно, скажи мне, для Вселенной, даже просто для нашей Земли, да и чего уж там, всего-навсего для человеческого рода какую это всю играет роль? Можно ли прикрываться работой от вечности? Ну буду я сидеть ночами на работе, чтобы дописать код, сделать отчет или еще что-то в этом роде, и что? А если я не сделаю, изменит ли это ход истории, сдвинет ли тектонические плиты или, самое главное, решит ли вопрос бедности в мире? Ох, сомневаюсь.

– Понимаю. Но не могу не возразить: ты же сам говорил с горящими глазами, помнится, что-то вроде: “Запускаешь код, и работает новая штучка, решает какую-то проблему. А потом смотришь на форумах: пользователи довольны. Значит, не зря сидел неделю над этим”.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.