Тамоников Александр Александрович
Проверка огнем

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1

Худенькая девочка в мокрой до нитки одежде дрожала даже в тепле натопленного штаба. И связистки, и офицеры работали в гимнастерках, никто не кутался в шаль или полушубок. А ее трясло так, что зубы выстукивали дробный ритм, а по телу то и дело проходили волны озноба, которые заставляли ее позвоночник неестественно изгибаться.

Но дрожащие узкие пальцы упрямо выводили на листке бумаги стрелки, штрихи, квадраты.

За страданиями своей визитерши наблюдал полковник Зубарев, который внимательно рассматривал необычную гостью. Кого только не бывало в штабе – бравые фронтовые офицеры с ранней сединой, трясущиеся от ужаса или холода пленные фашисты, смущенные общением с командованием простые рядовые, приставленные к награде. Но такого он не видел уже давно – на войне женщин и детей встретишь редко, а сейчас перед ним сидела как раз девочка-подросток.

На вид обычный ребенок военного времени, лет двенадцати, истощенная, как и все дети, что столкнулись с тяготами многолетней беды – тяжелой взрослой работой, болезнями от холода и усталости, а самое страшное – вечным голодом. Мокрая одежда – куртка длиной почти до пят, юбка и множество намотанных платков – плотно облегала ее, сочилась влагой, которая стекала, образуя лужицу под стулом.

Две влажные косички, перемазанные грязью, двигались в такт движениям тонких пальцев и худенькому тельцу, которое сотрясал озноб.

Зубарев подвинул кружку с чаем поближе к девочке:

– Пока горячий, выпей, чтобы согреться. Тяжело же, руки вон ходуном ходят. – В голосе его звучало отеческое тепло.

Но девчонка только мотнула головой – нет, позже – и дальше продолжила свою работу. Она напоминала вымокшего под дождем воробья – тощего и сжавшегося в комочек в отчаянной попытке сохранить последнюю крошечку тепла. Впрочем, взгляд у девочки был совсем по-взрослому сосредоточенным, и лицо казалось взрослым и суровым. Этот ребенок не боялся и не проявлял любопытства в незнакомом месте, а был сконцентрирован на чем-то важном, занимавшем все его существо.

Гостья, казалось, по несколько секунд смотрела куда-то внутрь себя, а потом принималась снова и снова делать на карте местности химическим карандашом пометки. В штабе, по ее просьбе, ей принесли и расстелили на столе большую карту местности. И теперь она вдумчиво и старательно наносила свои пометки на участке оккупированной территории вокруг Одессы.

Еще утром ее привез грузовик с дальнего поста, а перед этим в штаб прилетела молния: «Обнаружена на границе фронтов дежурным офицером девочка, называет себя одесской подпольщицей. Обладает секретной информацией о вражеской обороне. Направляем к вам для проверки фактов».

Странная визитерша сухо произнесла свои имя и фамилию и единственное, что попросила, – это карту и карандаш. На все предложения дать сухую одежду, еду она повторяла снова и снова, ровно и монотонно:

– Мне нужна карта Одессы и карандаш.

И вот теперь, уже третий час, она без остановки делала пометки, перенося на карту то, что хранила в памяти.

Наблюдая за девочкой, полковник вспомнил, кого напоминает ему ее напряженная поза за столом. Вот так же его дочка, семилетняя Маруся, сидела вечерами в кабинете отца за огромным столом и сосредоточенно, закусив губу, выписывала аккуратные буквы и цифры в своих школьных тетрадях, делая домашние задания, которые ей задавали в первом классе. А закончив, несла отцу на проверку. Тот отдыхал, растянувшись в кресле, и одним глазом тихонько любовался сдвинутыми белесыми бровками, аккуратными калачиками кос с тугими лентами. До чего же она забавная в своей серьезности, уже совсем взрослая, школьница! И в это время в груди полковника растекалось сладкое и теплое ощущение безграничной любви к дочери. Дочка клала ему на ладонь раскрытую тетрадку, а он, суровый командир полка, заместитель командира штаба, с восхищением рассматривал изящные буквы и цифры.

– Маруська, ну ты постаралась! Да за такой почерк, за такие крючки конфетами награждают! – Отец лез в ящик стола и выуживал оттуда ее любимое лакомство, карамель «Раковые шейки».

Дочка с радостным криком кидалась ему на шею:

– Папуля, родненький мой! Спасибо! Ты лучший в мире папка на свете! – И прижималась нежной щечкой к его щеке с колючей щетиной.

От щемящего трепета в груди из-за нахлынувших воспоминаний Зубареву вдруг стало невыносимо тоскливо и горько. Как же далеко теперь его доченька, и он не может позаботиться о ней – обнять, согреть, накормить, одарить своей любовью, уберечь от жуткого мира, наполненного смертью и войной.

Офицер кинулся к своей шинели, висящей на крючке рядом с дверью. Что же за скотина он, сухарь! Ребенок трясется от холода в мокрой одежде, а он рассматривает ее, копается в памяти, позабыв о всякой человечности.

Теплая шерсть шинели окутала трясущиеся в ознобе плечики, полковник предложил девочке снова:

– Давай-ка одежду сухую тебе велю принести и еще горячего чаю. А потом дорисуешь план. Ведь трясешься вся, как заячий хвост, неровен час – залихорадишь. У меня тут вот что имеется. – Он вытащил из ящика стола пакет с ванильными сухарями. – Подкрепишься, и работу будет делать легче.

Гостья не удержалась, бросила жадный взгляд на сверток, от которого плыл невероятный аромат ванили и изюма, но сглотнула слюну, нахмурилась:

– Нет, нельзя! Надо нарисовать все, что я помню. Пока не забыла! Я вытерплю!

Полковник, хотя был удивлен ее упорством, все же кивнул, соглашаясь, – хорошо, рисуй дальше.

В дверь постучали, и после приглашения войти в кабинет шагнул высокий, статный мужчина – капитан фронтовой разведки Глеб Шубин. Он был еще молодым, однако его старили седина в черных волосах и глубокие складки около губ и на лбу. По этим приметам сразу становилось понятно: этот человек многое видел и пережил в жутких, кровавых жерновах войны, был опытным фронтовиком, прошедшим горнило войны.

– Товарищ полковник, капитан Шубин по вашему приказанию прибыл. – Офицер шагнул внутрь тесного кабинета.

Военная выучка помогла ему сдержать эмоции, хотя он испытывал любопытство – что за девчушка сидит за столом командира и разрисовывает карту. Опытный разведчик мгновенно оценил, как тщательно выписаны все пометки.

Зубарев кинул осторожный взгляд на девочку и потом, кивнув на дверь, предупредил гостью:

– Мы с капитаном ненадолго отойдем… на перекур… Ты глотни чайку, – предложил он.

Глеб Шубин, капитан фронтовой разведки, видел, что полковник, командир штаба, явно смущен своей ложью, но промолчал и не стал уточнять, что он не курит и никогда не курил. Сработала привычка к армейской дисциплине, коли говорит командир, что надо идти на перекур, то приказ должен быть выполнен. А еще интуиция, которая мгновенно дала ему понять, что предложение покурить – это лишь предлог для разговора тет-а-тет. А значит, речь пойдет как раз о необычной посетительнице командирского кабинета.

Николай Трофимович Зубарев за дверью кивнул ординарцу, и тот по одному движению понял, что от него требуется. Нырнул в кабинет – присмотреть за девочкой.

А полковник отошел подальше от двери, увлек за собой разведчика в дальний угол коридорчика. Там их никто не услышит. Основная штабная суета была в узле связи и рядом со столом дежурного офицера. Там стучали сапоги, раздавался бесконечный гомон людских голосов, то и дело хлопала входная дверь.

Николай Трофимович, понизив голос, заговорил с разведчиком:

– Видел, пигалица сидит у меня за столом над картой?

Глеб кивнул, а его собеседник продолжил:

– По твоей части, поэтому и вызвали тебя в срочном порядке. Поговорить с ней надо бы и понять кое-что.

Полковник задумался на несколько секунд, пытаясь сформулировать, что же он хочет от вызванного срочным приказом разведчика. Ведь не пленный для допроса сидит в его кабинете, совсем другой случай – необычный, к которому не знаешь, как подступиться.

Зубарев начал с самого начала, объясняя, откуда взялась девочка в его кабинете:

– Ольгой зовут, на кордоне сегодня в пять утра задержали, доставили на грузовике три часа назад в штаб. Девочка говорит, что она подпольщица из одесских катакомб, выжила одна после затопления шахты. Прошла через оккупированную территорию к линии фронта. У нее ценные сведения. Сейчас все, что знает, отмечает на карте, прорисовывает сведения о вражеской линии обороны… по памяти… – Полковник замялся. – Крепость фюрера, слышал о такой?

Капитан снова кивнул, по своей фронтовой привычке он был немногословен, а вот слушал всегда, наоборот, внимательно. И поэтому сразу обратил внимание на нотки неуверенности в голосе полковника и был с ним согласен. Действительно, слишком подозрительно то, что девчонка, еще ребенок, истощенный и измученный голодом, холодом, прошла десятки километров по распутице через германские заслоны и кордоны, сохраняя в своей голове план сложнейшей линии обороны Одессы. Такое и опытному военному не по плечу, а здесь ребенок.

Полковник тем временем принялся объяснять разведчику еще раз, что имеет в виду:

– Вокруг Южного Буга и Днестра сейчас сосредоточена гитлеровская коалиция из сил сразу двух армий – 6-го немецкого соединения «мстителей» и 3-й румынской армии группы «А». А в самой Одессе обустроен особо мощный узел защиты, который в Ставке Верховного главнокомандования Вермахта называют «Крепость фюрера». Там четыре полосы обороны, заминированный передний край и оккупированные немцами берега заливов, разрушенные мосты и переправы через все водные преграды. Уже месяц, как гитлеровцы поспешно возводят рубеж за рубежом, чтобы остановить наступление нашей армии. Они проиграли битву за Сталинград и понимают, что проиграют снова, поэтому сейчас сменили тактику. Больше не показывают зубы, не кидаются первыми. Теперь Гитлер строит заслоны, крепости, где можно спрятаться от нас…

Николай Трофимович замолчал, собираясь с мыслями.

– Это те сведения, которые удалось получить с помощью разведки с воздуха, и они свидетельствовали, что противник намерен обороняться всеми силами, лишь бы не отдавать стратегически важную территорию – выход к морю и доступ к своим нефтебазам в Румынии, что хранили топливо для всей гитлеровской техники. Есть разрозненные данные, добытые фронтовой разведкой, подпольщиками, но единой схемы и плана нет. У противника все меняется постоянно, да и сторожат они свои укрепления с особой тщательностью, так что подобраться толком не получается. Боятся нас, знают, на что русская смекалка способна.

Зубарев нахмурился: с одной стороны, отважная девчонка вызывала у него восхищение своим упорством и отеческую нежность; а с другой стороны, как опытный военный, он был вынужден сомневаться в правдивости ее рассказа.

Поэтому ему пришлось решиться на неприятный приказ:

– Вот что, капитан… Девочку сопроводите в кабинет к нашему особисту и вдвоем… кхм… – Полковнику не хотелось применять к этой малышке слово «допрос». – Поговорите с ней как следует, расспросите. Как дошла, давно ли в подполье. В общем… сами понимаете, что требуется сделать. Нужно устроить, так сказать, проверку. – Он никак не мог мягко сформулировать свои мысли. – А потом хочу услышать ваши выводы о полученной информации.

Капитан Шубин снова кивнул, уж он-то понимал, как никто другой, почему так смущен командир. Вдруг нежданная визитерша совсем не подпольщица с секретными сведениями, и это лишь легенда, разработанная для того, чтобы проникнуть в штаб, вызвать доверие этой историей и потом сбить с толку наступление целой армии, дав неверные сведения. Как ни страшно думать о таком, но опыт научил обоих офицеров тому, что человек может оказаться завербованным абвером предателем, и его появление на советской стороне – лишь хитрая игра противника, которая должна спровоцировать и направить советские войска прямиком в ловушку. Отступающая армия Гитлера вдруг начала понимать, что ни мощи ее техники, ни жестокости ее личного состава не хватает, чтобы выдержать натиск советских войск. Поэтому теперь фашисты применяли множество хитростей, чтобы получить хоть какой-то перевес в многолетнем противостоянии: тщательно работал абвер, формируя активную массу из шпионов, перебежчиков, диверсантов и агитаторов. Немецкая разведка вербовала предателей из числа советских военнопленных, засылала своих агентов, организовывала одну провокацию за другой, применяя при этом пытки, угрозы, шантаж, подкуп.

Поэтому и решил полковник Зубарев отправить на беседу с девочкой разведчика, опытного в таких делах, а также энкавэдэшника, который как раз отвечал за выявление предателей и диверсантов из числа советских граждан. И в то же время не мог полковник не позаботиться о голодном и продрогшем маленьком человеке.

Потому, когда ординарец вышел из кабинета и прошептал Николаю Трофимовичу:

– Товарищ командир, все, дорисовала. Что дальше-то с ней делать? – полковник захлопотал:

– Так, дуй сейчас на склад, принеси ей какую-нибудь одежду сухую. Форму, что ли, возьми самого маленького размера, сообрази там что-нибудь с каптером. Обед принес, как я тебе велел? Хлеба побольше, сахару, выписал на меня?

Ординарец кинулся к котелку и огромному куску хлеба, что стояли на подоконнике:

– Все, как приказали, товарищ командир. Даже теплое еще! Вот только на кухне сахару не было, пряник я нашел у себя в запасах.

Зубарев подхватил котелок, кинул разведчику:

– Подожди с разговорами, пускай девчонка поест. Ведь там душа непонятно на чем держится. Жди полчаса, – сказал полковник и сам отнес в кабинет обед.

Там он выставил перед дрожащей девочкой еду:

– Ну все, давай не стесняйся, вот ложка тебе. Ты ешь, я смотреть не буду. Сколько хочешь ешь, это тебе все. Одежду сейчас принесут сухую, а твою в стирку. Потом… с разведчиком поговоришь с нашим… это все по его части. Давай, поешь, обед по расписанию, как говорится.

Его визитерша кивнула и медленно принялась за еду, тщательно разжевывая каждый кусочек. Она и правда стеснялась того, что руки ее совсем не слушаются, то и дело проливая драгоценные капли бульона на стол. Поэтому почти уткнулась лицом в тарелку, стараясь удержать животное желание есть быстро, жадно, запихать в себя такую вкусную еду!

Полковник Зубарев тем временем забрал разрисованную ею схему и вынес ее в коридор. Там его ждал капитан Шубин. Зубарев передал драгоценный документ из рук в руки:

– Вот, держи, отнеси к особисту, изучайте. Третья дверь направо, и через полчаса жду вас у себя в кабинете. Она… – Полковник опять смутился того, что проявляет излишнюю заботу о девочке. – Пообедает да в сухое переоденется, а то совсем измученная. – Он снова не удержался от вздоха. – Одни глаза, в чем только душа держится. Пускай силенок наберется немного, разговор, я так понимаю, долгий будет. – Зубарев покачал головой и сник, будто какая-то тяжесть навалилась на плечи, и скрылся снова за дверью кабинета.

Его голос загудел из глубины кабинета опять ласково, с теплыми нотками:

– Ты чего ж так мало поела? Ну воробей же клюет больше. Давай-ка ешь хлеб, а потом пряник с чаем.

– Нельзя много есть после голодовки, – серьезно отозвалась девочка. – Иначе заворот кишок случится. Можно по чуть-чуть и только жидкую пищу. Я вот чай пью, не переживайте.

– А сахар-то клади, хоть три куска клади, не стесняйся. – Полковник положил на треснутое блюдце рядом с ней горсть запыленных кусочков сахара, хранившихся в ящике стола на время ночных бдений. – Вот сухари бери, размачивай в чае и потихоньку ешь. Держи, все тебе, забирай. – Николай Трофимович засуетился, нашел кусок газеты и принялся заворачивать в него гостинцы.

Он приговаривал, стараясь скрыть острую жалость к этим узким, как ветки, запястьям, заляпанному грязью острому личику. А она, жалость эта, душила изнутри, выжигала все в груди, и он все повторял, чтобы хоть как-то проявить свое внимание:

– Чай пей, пей! Как выпьешь, сразу свежий принесу. Чай – это хорошо. – От несвоевременной и непонятно пока, оправданной ли жалости Зубарев говорил и говорил: – Я вот и сам за день по десять кружек, бывало, выпиваю.

Ординарец показался в дверях, неся стопку военной формы самого маленького размера, что нашлась на складе.

Полковник перехватил вещи и протянул девочке:

– Ты вот, держи, переодевайся в сухое. Большое все, конечно, но ничего, потом подошьем. Главное-то сейчас, чтобы не заболела. От сырой одежды столько болезней, особенно если ноги в сырости да в холоде.

Но гостья вдруг замотала головой:

– Нет, не надо одежду. Я… мне…

Зубарев отмахнулся:

– Да ты что, в сухое надо переодеться! Заболеешь ведь. Я выйду, выйду, не стесняйся ты. Кликнешь, когда можно будет заходить.

Вдруг у девочки выступили красные пятна от стеснения и заблестели глаза от подступающих слез. Она с трудом выдавила:

– Я не могу, нельзя мне… чистое… из-за вшей. Я летом мылась прошлым… негде было и… не до того… Простите.

И вдруг больше она уже не смогла удержаться и бурно расплакалась. От того, что было ей стыдно за свой неприглядный вид – грязная, опаршивевшая, в жутких обносках, под которыми было изможденное тело, кожа в струпьях и насекомые. А еще внутри у нее все сжималось тугой пружиной, потому что она, как дикий зверек, сразу почуяла ту настороженность, с которой ее встретили в штабе.

И хлынули слезы, когда после бесконечной жуткой дороги через смерть, через дикую усталость и бессилие она наконец оказалась в тепле и безопасности, где можно было выдохнуть, расслабиться хоть немного. Ведь Ольга не помнила даже, когда спала последний раз за долгий переход по оккупированной фашистами территории до расположения советских частей. Все, что позволяла она себе за эти дни, – прилечь на голую землю и закрыть глаза на несколько минут, чтобы потом усилием воли вернуться из зыбкого сна в реальность.

От потока слез и горьких всхлипов полковник Зубарев не выдержал, больше не мог он быть строгим военным, что недоверчиво смотрит на возможного диверсанта.

Мужчина кинулся к плачущей девочке, обнял ее и зашептал, гладя по спутанным волосам:

– Поплачь, поплачь, не стесняйся, полегче станет. Можно уже, дома ты, у своих. Никто тебя не тронет, не бойся, моя хорошая. Советская земля. И дальше только лучше будет. И вшей вытравим, одежку справим, еды сколько тебе надо, закончилось все плохое.

Он приговаривал, утешал ее, а сам задирал все выше подбородок, чтобы скупые мужские слезы, которые текли у него по лицу и запутывались в колючей щетине, не капнули на тонкую шею.

Девочка постепенно затихла в его объятиях, задышала вдруг ровно и глубоко. Зубарев покосился вбок и понял внезапно, что та уснула у него на плече. От тепла и сытости отключилась в одно мгновение, растеряв последние силенки на слезы.

Николай Трофимович застыл в неудобной позе, не решаясь нарушить ее покой, – он стоял на полусогнутых ногах у стула, а на плече его лежали тонкие руки и светленькая головка спящей девочки.

В таком положении полковник Зубарев провел несколько мучительных минут, и вдруг в дверь постучали:

– Товарищ командир, разрешите? – Это прибыли, как он приказал, через полчаса особист Мурашко и капитан Шубин.

Девочка на плече Зубарева взметнулась, как испуганная птичка, заметалась во все стороны, спросонья не понимая в ужасе, что происходит. Единственное, что в ней сработало, – животный страх, который кричал и толкал в грудь: прячься, опасность, фашисты!

Полковник едва удержал ее на стуле:

– Тише, тише, все хорошо, ты у своих. Ты в штабе советских войск, все хорошо, ты в безопасности.

На бледном личике ужас сменился облегчением, и юная подпольщица снова в напряженной позе замерла на стуле, вытянутая будто струна.

Мужчина пригласил остальных присесть рядом со столом и снова предупредил визитершу:

– Вот тут товарищи капитан Шубин и майор Мурашко. Они хотят с тобой побеседовать, расскажи им все, о том, как здесь оказалась. Ты не переживай, я тоже здесь буду все время, рядом. Если устала или что другое, только скажи. Сделаем перерыв, умаялась ты сильно, понимаю.

Узкие плечи распрямились, девочка вытянулась на стуле, твердо сказала:

– Нет, я могу говорить, сколько надо. Пускай спрашивают.

Зубарев бросил обеспокоенный взгляд на подчиненных, но все-таки отошел в сторону, уступая им место за своим столом.

Майор Мурашко, невысокий и худощавый мужчина, откашлялся и попросил:

– Расскажи, как тебя зовут и как в подполье оказалась. И как добралась сюда.

Девочка даже если и волновалась, то прекрасно скрывала свои чувства. Руки она сложила на коленках, сжав кулачки. Уставилась невидящим взглядом в пространство, лицо снова стало непроницаемым, будто не было ни слез, ни стремительно навалившегося сна.

Ровным, глуховатым голосом она начала говорить:

– Меня зовут Ольга Белецкая, мне шестнадцать лет, я родилась и всю жизнь прожила в Одессе. Мои родители – рабочие на заводе. Я – комсомолка, была принята в ряды ВЛКСМ год назад в подпольной организации одесского движения сопротивления. Со второго года оккупации Одессы, моего родного города, являюсь членом подпольной чекистской группы товарища Бадина.

Шубин и Мурашко переглянулись между собой в немом удивлении: шестнадцать? На вид можно было девочке дать лет двенадцать, до того она была мала ростом и изящна.

Девочка вдруг подняла подбородок выше, словно стараясь сопротивляться чему-то невидимому:

– Я – еврейка… С первого дня оккупации я и моя мать, Дора Белецкая, присоединились к партизанским отрядам в катакомбах под Одессой. Моя мама работала в лазарете, а я – на кухне. Потом мне стали давать более сложные поручения, я стала связной в отряде товарища Бадина. В мою задачу входило записывать секретную информацию специальным шифром, а потом относить шифровки в тайники, оттуда остальные подпольщики из других шахт или партизаны передавали по рации сведения в штаб Красной армии. Еще весной сорок третьего вместе с остальными моими товарищами я выбиралась на поверхность земли для участия в диверсиях. Меня чаще всего ставили наблюдателем при таких операциях, потому что я очень внимательная, могу долго не спать и не отвлекаться. Еще у меня острый слух, я знаю немецкий, потому что бабушка и дедушка всегда говорили на идише и по-немецки дома. Поэтому я была полезна для отряда, переводила разговоры часовых или надписи.

Ольга вдруг сильно побледнела, на ее измученном личике было видно, как тяжело дается ей рассказ.

Николай Трофимович хотел уже было остановить девушку, приказать сделать перерыв, но она вдруг перехватила его взгляд и покачала головой – я выдержу.

Ее печальный отчет продолжился дальше:

– Три недели назад, восьмого февраля, наш отряд был атакован фашистами, наверное, по наводке предателя. И… все погибли, потому что сначала был применен ядовитый газ, его, забаррикадировав все выходы из шахты, пустили в подвалы. Пока остальные пытались противостоять, фрицы атаковали входы… – Девушке все тяжелее давался рассказ. – Меня сразу увели в глубь шахты, туда газ почти не проходил. Очень тесно, я и то еле протиснулась. Да и… все равно, воды почти не осталось, еды – тоже… Командир отряда, товарищ Бадин, приказал мне вызубрить все добытые сведения, а потом уничтожил документы, чтобы немцы при захвате отряда не догадались об имеющейся у нас информации – схеме немецкой обороны, которую фашисты возводили с января вокруг Одессы. Еще зимой, в самом начале, нам была поставлена задача собрать сведения и передать их в штаб. Отряд почти выполнил поставленную задачу, мы планировали уже передать информацию через цепь связных и тайников, но внезапный штурм противника нам помешал.

Ольга замолчала, подбирая слова. Перед глазами у нее до сих пор стоял сумрак шахты номер двадцать один, где корчились в предсмертных муках ее товарищи. Трехдневная осада, отсутствие воды и смертоносный газ медленно вели их к смерти, люди почти не разговаривали, стараясь сохранить остатки сил. Она выбралась туда всего раз, попрощаться со своими. У нее была своя задача: вызубрить документы. Каждому из них было ясно – гибель неминуема, надежды на спасение нет. Командир на слабых ногах переходил от одного человека к другому: закрывал глаза мертвецам; пожимал руки умирающим, чтобы хоть как-то поддержать их мужество и дух в этой страшной ситуации; прощался с каждым, понимая, что жить всем им осталось буквально от силы час-другой.

Потом Бадин обнял Ольгу, которая уже сутки, что шла немецкая атака, сидела над картами и записками с секретной информацией о состоянии германской обороны при тусклом свете последних капель горючего в керосинке:

– Пора.

Девушка оглянулась с сожалением на темное пространство, где уже ничего не могла рассмотреть. Там во мраке делали последние вздохи ее близкие люди, товарищи и друзья. Она не могла даже похоронить тех, кто уже погиб.

Но могла сделать другое – спастись и сделать то, ради чего они погибли – помочь Красной армии освободить Одессу.

Поэтому впереди ее ждало поручение – доставить все добытые сведения в штаб переднего края советского фронта во чтобы то ни стало.

Для этого командир отряда провел девушку к тесному коридору, который оканчивался тупиком. Здесь каменный низкий свод не доходил до края стены, образуя узкую щель. Взрослый человек, даже самый худой, не смог бы протиснуться наверх через это отверстие, но хрупкая, тоненькая Ольга, единственная из всего отряда, смогла бы пролезть в этот просвет. Она взобралась на плечи Бадину, чувствуя, как он едва стоит на ногах, и втиснулась всем телом в просвет между острыми краями. Впилась пальцами, коленками, плечами и рывком пропихнула себя между рядов острых обломков горной породы.

Вслед ей несся тяжелый хрип:

– Ты доберешься, Оля, я верю. Ради нас, ради победы доберешься.

И она поползла в кромешной темноте по тесному коридорчику, задыхаясь от слез и мысленно прощаясь со своими товарищами по отряду.

Девушка очнулась от горьких воспоминаний, посмотрела вокруг. Теплая комната, трое мужчин с вниманием слушают каждое ее слово. Неужели это правда, у нее получилось вырваться из осады и дойти по оккупированной территории до своих? Или это ее предсмертный бред?

Но нет, на плечо ей легла вполне осязаемая теплая рука полковника Зубарева:

– Ты все сделала правильно. Молодец, ты – герой.

Ольга кивнула, смахивая с себя паутину воспоминаний, и, с трудом осознав реальность, продолжила:

– Отряд был уничтожен при осаде, все погибли из-за газа. Только мне удалось пробраться в подземный ход через очень узкую щель. Дальше по этому лазу я выбралась наружу, там есть выход из шахт почти на окраине города, и направилась выполнять приказ командира отряда – доставить сведения в штаб Красной армии.

Майор Мурашко не смог скрыть нотки недоверия в голосе:

– Как же ты прошла через все немецкие заставы?

Ольга объяснила, для нее это уже стало привычной реальностью:

– Меня принимают за ребенка и почти не обращают внимания. Я старалась проходить мимо постовых ночью. В кустах выжидала, пока они заснут или отвлекутся, тогда пробиралась мимо охраны. Некоторые места обходила через лес, слишком там много было народу.

– Сколько ты добиралась сюда? Когда покинула Одессу? – уточнил капитан Шубин.

Оля задумалась, прикидывая в уме:

– Три недели и два дня. Я рассчитывала быстрее, но не вышло… Иногда слишком медленно шла. Не было сил, я ложилась на землю и отдыхала, полчаса, не больше. Но все равно слишком медленно шла.

– Как ты понимала, куда идти? Без компаса, без карты. – Мурашко принялся заваливать девочку вопросами.

Но та на все его вопросы находила ответы:

– Я выучила карту наизусть еще во время наших диверсий. У нас была одна карта, и она стерлась от времени, поэтому я перерисовала ее и, пока переносила на другой лист, выучила. И я без компаса могу построить маршрут по положению солнца и звезд. До войны я занималась в секции спортивного ориентирования и в кружке астрономии, знаю положение звезд, где какая находится. Хотела учиться дальше, заниматься астрономией, открыть, может быть, новую звезду.

Оля вдруг спохватилась, что из-за усталости снова расслабилась, стала путаться в своем рассказе. Она вернулась к докладу:

– Я шла примерно в направлении линии фронта. Знала, что сейчас идут бои и граница постоянно смещается. Иногда подслушивала, что говорят немцы, откуда они едут и куда направляются, чтобы понять, как сейчас обстоят дела на фронте.

– А что с твоими товарищами в катакомбах, ты, получается, бросила их на произвол судьбы? Почему не позвала на помощь? Ведь есть же еще подпольные отряды, ты могла бы присоединиться к ним. – Особист внимательно рассматривал девочку.

Ольга кивнула:

– Да, я знаю. Думала об этом, позвать на помощь. Но поймите, это же подполье, мы не можем воевать с фашистами открыто. Полный город вооруженных немцев, сотни тысяч солдат и несколько сотен подпольщиков. Мы просто бы все погибли, если бы вступили в открытый бой. Уже такое было, и подпольщики знают, что если попал в ловушку, то живым не уйти. Остается только достойно умереть. Так погибла моя мама, она взорвала себя и фашистов, которые окружили катакомбы, где находился лазарет. Да, погибли все, кто там был. Но она подарила раненым полчаса жизни ценою своей смерти. Иногда полчаса – это очень много… Когда хочется жить.

От напряжения бледное личико еще больше побледнело.

– И я не бросила своих товарищей на произвол судьбы. Это было наше совместное решение, это был приказ моего командира, и я должна была его выполнить! Обязана! Это мой долг как человека, как комсомолки, как советского гражданина! Выполнить приказ командира и рассказать о подвиге моего отряда, моих товарищей. Они защищались до последнего, без оружия, без еды и воды, без надежды выжить, они не упали духом. Ни один человек не сдался в плен и не запросил пощады, все стойко переносили невзгоды и погибли, как герои. Поэтому я здесь, не осталась в катакомбах с другим отрядом. И не умерла! – У девочки выступили слезы. – Было так страшно и невыносимо плохо, и мне хотелось умереть, чтобы все уже закончилось. Но я шла! Потому что должна жить и бороться ради тех, кто погиб, продолжить их дело, их борьбу за нашу победу!

Оля снова задрожала, теперь уже не от озноба, а от волнения.

Но Мурашко упрямо гнул свою линию:

– Очень много сведений, подробная схема расположения немецких укреплений и расположений войск. Откуда вы узнали все эти данные? Немцы не дураки, свои секреты охраняют тщательно.

Оля опустила голову, упрямо повторила:

– Эти сведения собирали десятки подпольщиков больше трех месяцев. Был получен приказ о подготовке наступления Красной армии на Одессу для освобождения от гитлеровской оккупации. Наш отряд почти каждую ночь отправлялся на вылазки, я в них тоже участвовала. Николаев, Очаков, Южный Буг – все эти территории подпольщики обследовали, сутками наблюдая из укрытий за действиями врага, рискуя своей жизнью. Поэтому информации очень много. Ее передавали нам, так как в нашей шахте был шифровальный центр для дальнейшей передачи сведений.

Энкавэдэшник не удержался от резкого возражения:

– Ты указала, что под Николаевом развернут танковый полк. Но по сведениям нашей разведки, под Одессой танков нет. Ты уверена, что твое утверждение – правда?

Зубарев успел заметить, как Олю начала бить крупная дрожь.

И все же голос ее был тверд, девушка не собиралась отказываться от своих слов:

– Я уверена, что это так и есть. Я лично была на вылазках на западных берегах, где немцы устроили минные поля. Под Николаевом и Березовкой разведку проводили другие члены отряда, но я верю им, как себе. Они коммунисты, им незачем предоставлять фальшивые сведения! Зачем? Это глупость какая-то! Как это поможет победе над фашистскими захватчиками?

От возмущения ее голос зазвенел, и полковник Зубарев вскочил с места:

– Товарищи, товарищи! Давайте перекур!

Он выскочил за дверь, потянул за собой Мурашко, и когда они отошли на приличное расстояние от кабинета, зачастил:

– Что же вы, товарищ майор, наседаете так на девушку! Она ведь три недели шла пешком, едва держится на ногах. Посмотрите, от нее ничего не осталось. Кожа да кости! И все чтобы доставить сведения о немецкой обороне, помочь победе над Гитлером! А вы ей говорите такие обидные слова!

Однако майор лишь прищурился и скептически сказал:

– А если она немецкий шпион?! Товарищ полковник, я такое видел, уж врать немецкие диверсанты горазды. Их специально этому учат! Что, если вся эта история – спектакль, чтобы заманить наш полк в ловушку! Сейчас знаете сколько развелось завербованных абвером перебежчиков?! Гитлер понимает, что скоро будет разгромлен, и идет на любые ухищрения, чтобы получить хоть немного преимуществ. А вы, товарищ полковник, слепо верите какой-то девчонке! Не зря товарищ Сталин создал подразделение СМЕРШ, наше подразделение как раз борется с этим засильем предателей.

Зубарев в растерянности развел руками:

– Да почему же мне ей не верить? Ну разве где-то она соврала? В катакомбах ведь и правда действуют подпольные отряды. – Полковник повернулся к разведчику, который молчал в стороне, не вмешиваясь в спор: – Ну а вы, товарищ Шубин, верите Белецкой? Или тоже думаете, что она засланный немецкий шпион?

Глеб задумался на секунду и согласился с ним:

– Товарищ полковник, как разведчик, я никаких несовпадений в ее рассказе не услышал. Если и правда прошла девушка все немецкие заслоны, то сделала это с умом, по всем правилам маскировки и разведки. А все остальные сведения, я считаю, должны быть проверены. Здесь я с майором Мурашко согласен – нельзя доверять лишь одному источнику без дополнительной проверки информации. Хотя бы часть сведений необходимо перепроверить, чтобы убедиться в их правдивости.

Майор оживился, найдя поддержку у офицера разведки:

– Вот и я о том же говорю, товарищ полковник. Мне так же, как и вам, девочку по-человечески жалко. Она настоящий подвиг совершила, но мы же военные опытные и знаем, что с людьми пытки и плен творят. От страха идут на разные преступления, в том числе и предательство. Да даже если завербовали ее, от страха согласилась служить абверу, и то я ее не осуждаю. Ведь и правда, считай ребенок, легко могли сломать. Вот только цена нашего слепого доверия без проверки сведений может быть страшной – отправить на гибель прямо фашистам в лапы тысячи людей. Сведения, которые она нам сообщила, ценные. Они нам помогут очень сильно при наступлении, но пользоваться ими без проверки неразумно, как и отправлять в центральный штаб тоже нельзя.

Полковник Зубарев нахмурился и выдал суровое решение:

– Нет, в штаб я обо всех обстоятельствах этого происшествия доложу. Там потом посмотрим, как поступить. Вы пока можете быть свободны.

Он повернулся к ординарцу:

– Вызови какую-нибудь служащую с банно-прачечного отряда, пускай заберет девушку и отведет на дезинфекцию и в лазарет заодно, чтобы врач ее осмотрел. Уж сильно худая, надо позаботиться бы о ней, подлечить, откормить. – Огорченный полковник скрылся в кабинете.

Шубин с Мурашко переглянулись и разошлись каждый по своим местам: особист в кабинет, а разведчик в офицерскую казарму.

По дороге Глеб все вспоминал пометки на карте, которые так старательно сделала Оля Белецкая, и мысленно примерял ее к топографической карте окрестностей Одессы. Ну что же, и тут нет никаких несовпадений или неточностей. Все отметки, сделанные ее рукой, совпадали с местностью вокруг города, особенностями ландшафта и логикой военной стратегии фашистов. Он все искал какие-то зацепки или неточности, которые указали бы на ложь девушки, вспоминая ее рассказ. Однако таких не находил и понимал, что они оказались в тяжелой двоякой ситуации. Девушка, скорее всего, не лжет, сведения, доставленные ею, очень ценны. Вот только использовать их без подтверждения опасно, никто в штабе не даст добро, пока не будет уверен в правдивости Белецкой.

В казарме разведчик вытащил собственную офицерскую карту из планшета, развернул ее и стал изучать. Он почти воспроизвел карандашом схему расположения укреплений и войск, указанную Белецкой на выступах и лиманах Южного Буга, оценивая продуманность обороны противника. Время от времени хмыкал, качал головой или, наоборот, выражая радость, стучал карандашом по отмеченному месту.

Как вдруг его размышления над картой прервало появление штабного ординарца.

– Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб.

Глеб кивнул, нутром чувствуя, что не просто так его вызывают, его вызов точно как-то связан с появлением в штабе Ольги Белецкой и ее ценных сведений.

Глава 2

Встретил капитана Шубина все тот же полковник Зубарев. К концу дня Николай Трофимович был мрачен, лицо осунулось, усталость бесконечного напряженного дня сказывалась на нем.

Полковник протянул разведчику «молнию» на желтом листке бумаги:

– Товарищ капитан, как я и думал, пришел приказ разведотделению проверить сведения, полученные от Белецкой.

Командир полка замолчал, ожидая реакции Глеба Шубина. Как человек, который много лет командовал сотнями людей, он понимал, что отдать приказ как командир он может, и его подчиненный будет обязать выполнить боевую задачу. Но вот насколько качественно исполнить, уже решает только сам опытный разведчик. Огромный труд по сбору информации занял у подпольщиков три месяца, и непонятно, сколько потребуется усилий для проверки этих сведений, да и возможно ли их оперативно проверить? Но трех месяцев у них точно нет – наступление на одесский плацдарм начнется в течение ближайших нескольких дней.

Глеб уточнил:

– Я предлагаю провести разведывательную операцию и перепроверить сведения Белецкой частично. Достаточно убедиться, что часть информации верная, чтобы просто подтвердить ее подлинность. Для сбора данных подойдет западная часть русла Южного Буга, где возведены основные узлы обороны противника. В саму Одессу не вижу смысла пытаться проникнуть, тем более если там есть много подпольщиков, которые занимаются сбором сведений.

– А как вы планируете проникнуть на вражескую территорию и передвигаться там? – уточнил полковник. – Ведь окрестности под Одессой кишат фашистами, немцами и румынами.

Шубин развел руками:

– Остается только одно – переодеваться и скрываться под чужой личностью.

Николай Трофимович не выдержал и то ли испугался за разведчика, то ли восхитился его отчаянной смелостью:

– Вы же будете прямо под носом у немцев, на незнакомой территории. Любая случайность, и вас сразу расстреляют! Это очень опасно!

Глеб внутренне сжался, потому что понимал, о чем беспокоится командир, но объяснил:

– Разведка всегда опасна и связана с огромным риском. Поэтому я стараюсь действовать один, особенно в таких вылазках на оккупированную землю в тыловую часть расположения противника. В лесу или на прифронтовой территории у группы всегда есть шанс уйти в укрытие, если что-то пошло не по плану или захватили кого-то из членов отряда. Можно ответить, вступить в бой, хитростью или огнем ликвидировать противника, отступить, но уйти невредимым. А вот на захваченной земле так не сделать, это зона высокого риска для разведки. Отступать там некуда и за себя не постоять, слишком много противников, абсолютно никакого шанса одержать победу. Только и остается, что достойно принять смерть, как сделали соратники Ольги, одесские подпольщики.

Полковник все же принял решение:

– Я считаю, что разведка должна быть проведена совместно с Ольгой Белецкой. Она станет вам проводником, так будет безопаснее и результативнее.

Разведчик нахмурился:

– Да, замысел хороший, но… я…

Глеб не имел привычки возражать приказам командира, как фронтовой офицер с хорошей выучкой, он подчинялся армейской дисциплине и принципу субординации.

Однако сейчас был особенный случай, когда Глеб не мог промолчать и согласиться с решением командира. Фронтовой разведчик опасался брать с собой такую напарницу. Слишком уж хрупкой и немощной показалась офицеру истощенная за время, проведенное в подполье, Ольга. В таком физическом состоянии она навряд ли станет полезной боевой единицей, скорее обузой для него. К тому же пока они еще не доказали, что девушка говорит правду, что она – не засланная с фашистской стороны. Однако пояснить свое мнение Глеб Шубин не успел. Вдруг скрипнула створка двери, и на пороге кабинета показалась тщедушная фигурка.

– Вы не верите мне, да? Считаете меня шпионкой?! – спросила Ольга, одетая в длинную, не по размеру, гимнастерку и такие же широкие штаны. Она случайно подслушала разговор двух военных и теперь дрожала от волнения.

В бане ее отмыли, обрезали светлые волосы, чтобы избавить от насекомых, и теперь кудряшки облачком пушились над головой. На бледном остроносом личике сияли яростью голубые глаза.

Белецкая была настроена решительно. Она упрямо воскликнула:

– Я пойду с вами в разведку! Я докажу, что я никакая не шпионка и не диверсантка! И все, что рассказала вам, – это чистая правда до последнего слова!

Капитан попытался остановить девушку, объяснить ей свое мнение:

– Послушай, я не считаю тебя немецкой диверсанткой…

– Тогда почему не берете с собой в разведку?! – в запале выкрикнула Ольга.

Шубин резко ответил, тоже не удержавшись от эмоций:

– Потому что разведка – это смертельная опасность! Не каждый опытный военный выдержит такое напряжение. А ты почти ребенок, к тому же изможденный физически. Тебе просто не хватит сил, пойми! Пройти большое расстояние, терпеть голод, холод! И это после того, как ты почти месяц пробиралась по оккупированной территории! Не каждый здоровый мужчина такое выдержит и вытерпит, мне не хочется мучать тебя, у тебя было и без того много испытаний и тягот… Тебе бы отдохнуть, отъесться хоть немного.

Ольга вдруг шагнула к разведчику, схватила его тяжелую, сильную ладонь своими почти воздушными пальчиками:

– Поймите, я выдержу все! Я готова! Потому что это ради победы, ради освобождения моей родины, моего любимого города, моего дома – Одессы! Я мечтала об этом каждый день все четыре года войны и оккупации. И я готова выполнить все, что скажете, ради того, чтобы сделать победу хотя бы на минуту, на секунду ближе!

Полковник Зубарев смотрел на девочку и верил – дойдет, выдержит все, внутри нее дух такой силы, что только смерть остановит эту малышку.

И, к удивлению разведчика, полковник решительно сказал:

– Капитан Шубин, приказываю выполнить распоряжение штаба о проверке разведданных на одесском плацдарме в районе Березовки и Южного Буга. Для участия в операции привлечь члена подпольного партизанского отряда комсомолку Ольгу Белецкую. Дата начала операции – завтрашнее утро. Жду вас, товарищ капитан, завтра утром с докладом и планом операции под кодовым названием «Крепость фюрера». А также со списком необходимого вам оснащения для выполнения задания. Выполняйте приказ!

– Есть выполнять приказ! – отрапортовал капитан Шубин.

Спорить с решением Зубарева он не стал, не по Уставу это – возражать в ответ на решение командира, и вышел за дверь. В коридоре задержался немного, поджидая Ольгу. Придется обсудить с Белецкой еще раз, насколько опасно для нее участие в операции.

Та робко подошла с вопросом, застывшим в глазах:

– Вы меня ненавидите, товарищ разведчик?

От ярости ее не осталось и следа, лишь печаль от своей невостребованности.

– Можно Глеб, – вместо ответа попросил ее капитан.

Они некоторое время молча шли рядом по темной улице в сторону казарм, потом Оля вдруг сказала:

– А я знаю, как вам не привлекать внимания на немецкой территории… Так что фрицы даже останавливать не будут.

– И как же?

Разведчик внимательно слушал девушку, нисколько не насмехаясь над ее попыткой помочь ему. Ведь в разведке, помимо стойкости духа, нужна и смекалка, которая помогает действовать в сложных ситуациях. К тому же он, как и полковник Зубарев, благодаря своему жизненному опыту чуял в девушке огромный потенциал и незаурядный ум. Эх, не была бы она так истощена и измучена голодом и тяжелыми условиями жизни в подполье, то из нее вышел был блестящий напарник для разведки. В этом Николай Трофимович прав, Белецкая очень ценный кадр со своим знанием местности и безопасным, не вызывающим подозрения видом.

Оля хитро прищурилась:

– Знаете, кто остался в Одессе после начала войны? Старики! Детей и женщин отправили после оккупации в трудовые колонии, – евреев в концентрационные лагеря или просто расстреляли прямо в окрестностях города. Вот стариков никто не трогает, потому что они не могут работать, а немцы очень жадные и даже пулю на них не хотят расходовать. Вы можете переодеться старым человеком и не будете привлекать к себе внимания. Это легко! Мы ставили в школе театральную постановку, и я умею делать бороду и волосы седые. И походка! – Девочка подняла плечи, ссутулилась, принялась раскачиваться из стороны в сторону, делая вид, будто ей трудно идти. – Смотрите, это просто! Надо согнуться и голову вниз, а колени немного вперед. Даже лица видно не будет. А еще углем намазать у глаз и где щеки, так такие морщины будут, ну как настоящие!

Ольга с вдохновением говорила и говорила, придумывая способы маскировки. Живой и пытливый ум ее мгновенно находил решения, как получше замаскироваться, чтобы ни лицо, ни фигура не привлекали внимания оккупантов.

Офицер слушал ее, кивал иногда в знак согласия. Ему нравился ход мысли девушки, однако про себя думал по-прежнему: «Ну как же ее в разведку… Такую юную, хрупкую. Там же фашисты, опасность страшная, и идти придется без еды и отдыха десятки километров. В грязи лежать, в засаде. Смотреть в глаза смерти и переиграть ее. Девочка такая живая, огненная. Это же так бесчеловечно и жестоко – посылать эту умную девушку прямо в пасть к смерти».

Вдруг Ольга резко остановилась:

– Товарищ разведчик… То есть, Глеб, ну что, вы до сих пор думаете, что я совсем бесполезная?

Он замотал головой от той горечи и надрыва, что звенели в девичьем голосе:

– Нет, нет, что ты! Я не считаю тебя бесполезной! Наоборот, ты потрясающая! Умная и невероятно смелая!

– Тогда почему вы не хотите брать меня с собой?

Шубин почти не видел ее личика из-за темноты, лишь белое пятно, но нутром мгновенно почуял – этой девушке не получится ответить лукаво или уклончиво. Поэтому офицер честно признался:

– Я хочу, чтобы ты была жива. Столько раз видел, как во время разведывательной операции гибли люди, мои товарищи и напарники. Срок жизни у разведчика короткий, выбывает почти девяносто процентов личного состава. Война и разведка для тех, кто по долгу службы готов погибнуть. Я не прощу себе, если что-то с тобой произойдет. В тебе столько силы и света, а впереди ждет целая жизнь, длинная и чудесная. Я не хочу, понимаешь, не хочу, чтобы она оборвалась! Хочу, чтобы ты жила!

Тонкие пальчики вдруг сжали сильную руку Глеба, Ольга заговорила медленно, но горячо:

– Я каждый день боролась со смертью! Тысячу раз могла умереть от холода, от голода, от нападения фрицев. И победила! Неужели вы думаете, я боюсь умереть?! Да погибнуть можно легко даже здесь, на безопасной территории, за три года в подполье я каждый день видела смерть. Она меня не пугает! Меня ничто не остановит и ничто не сломит на пути к победе над фашистскими захватчиками! Самое важное – не просто быть живым, а еще и полезным. Счастье для меня – прожить пусть день, но не в пустом безделье, не для себя. Пускай в тяжелой борьбе прожить один миг, который поможет приблизиться к победе над фашистами, чем жить год в смирении под диктатурой Гитлера!

Оля тяжело дышала и кое-как смогла совладать со своими чувствами. Девушка решительно заключила:

– Вот что, хотите – берите меня с собой, хотите – нет. Но знайте, я все равно буду воевать против фрицев. Не в разведке, так запишусь на фронт, на передовую попрошусь. Я все умею! Метать гранаты, минировать, стрелять, пользоваться рацией, делать перевязки! Знаю немецкий язык! Меня в любое подразделение возьмут! Не думайте, сидеть не буду сложа руки и ждать, когда другие освободят мою страну от Гитлера. Нет, я буду бороться на передовой! Делать свой вклад в общую работу!

В звонком голоске было столько огня и желания бороться с врагом, что разведчик растерял последние сомнения. Он видел ее настрой и был согласен с Зубаревым и с самой Белецкой: ведь и вправду все равно найдет, где сражаться с гитлеровцами, если не взять ее на разведывательную операцию. Капитан Шубин строго заявил девушке:

– Что ж, убедила! Еще один твой талант – умение настоять на своем! Вот только у меня будет одно условие. Придется его выполнить от и до, если ты готова пойти со мной в разведку.

Оля замерла, вся во внимании к его словам.

Глеб стал как никогда серьезен:

– Обещай мне, что после завершения разведывательной операции и когда будет освобождена Одесса, ты не пойдешь на фронт. Война не закончится после снятия оккупации в одном городе, будет продолжаться, пока не выдворим гитлеровских захватчиков из страны. Но обещай, что оставишь это мне. А ты будешь жить. Пойдешь учиться, будешь помогать восстанавливать свой родной город, хорошо питаться и заниматься своим здоровьем. Со смертью ты уже сражалась, и пускай эта разведка будет твоим последним боем. Обещай мне, что после возвращения ты начнешь учиться жить без борьбы, радостно и спокойно. Не бороться, а радоваться миру вокруг. – Он взял девушку за худенькие плечики. – Ты нужна не только на войне, Оля, ты нужна в мирной жизни, там твое место… Ну что, даешь обещание остаться в Одессе и не проситься на фронт?

Девушка несколько секунд помедлила, а потом ответила:

– Даю слово комсомолки, что не подведу вас ни в чем. И что после освобождения Одессы я останусь в городе. – Она вдруг тихо засмеялась. – Даже никогда не думала, а что я буду делать после победы? Сейчас вот не знаю… чем я займусь. Совсем забыла, какая она, мирная жизнь. Наверное, пойду учиться на врача, хочу помогать людям, лечить их.

Капитан Шубин посмотрел на нее с одобрением, пожал ей руку:

– Вот что, уже поздно, поэтому сейчас команда «отбой». Хорошенько выспись, обязательно утром позавтракай офицерским спецпайком! После этого начнем подготовку к операции. Думаю, что все твои советы по преображению пригодятся. А сейчас, рядовой Белецкая, шагом марш отдыхать.

– Есть! – Оля крутанулась на пятках и легкими шагами направилась в женскую казарму, на ходу вдруг расхохоталась: – Ой, так громко ответила, даже сама испугалась, что тишину не соблюдаю. Так непривычно, что можно кричать и громко говорить! Ох, как же это приятно! – И снова девушка воскликнула во весь голос, наслаждаясь тем, как по пустым улочкам разносится звонкое эхо: – Есть – жить без войны, товарищ командир!

Она заспешила легкими шагами по темной улице в сторону женской казармы.

Ее командир, капитан разведки Шубин, тоже направился в казарму. Офицеру не терпелось сейчас же снова засесть за карту, построить маршрут своей будущей операции, и все же он сдержал порыв, поскольку привык действовать по продуманному, выверенному плану.

Для начала надо набраться сил – выспаться, отдохнуть, чтобы голова была свежей. Он привык тщательно планировать свои вылазки на чужую территорию, стараясь предусмотреть любые мелочи. И потому строго следовал правилу, которое выработал за годы службы в разведке: сон и еда сделают голову ясной, а значит, можно будет рассуждать четко, предвидеть опасности, находить блестящие ходы в трудных ситуациях. Если есть возможность, то сначала надо привести в порядок тело, а уж потом работать головой.

Потому разведчик тихонько пробрался к своему месту в казарме, скинул сапоги и форму, в одном белье нырнул под суровое шерстяное одеяло и закрыл глаза. Сон долго не шел к нему, перед глазами стояло личико Ольги Белецкой – бледное и худенькое, но с таким горящим взглядом, от которого невозможно отвести глаза.

Потом Глеб вдруг тоже задумался: а что ждет его после окончания войны? Ведь победа уже гораздо ближе, чем четыре года назад, когда Германия объявила войну СССР. Перелом в войне произошел после Сталинградского сражения, и теперь армия Вермахта отступает. Медленно, нехотя, вгрызаясь в каждый километр оккупированной территории, но все же отползает на запад. И каждая победа Красной армии, каждый освобожденный город – приближение к окончательной капитуляции фашистской Германии.

И если раньше советским воинам помогала лишь надежда, что однажды это неравное кровопролитное противостояние закончится, то теперь они были уверены в своих силах и точно знали – победе быть! Теперь все чаще, перед тем как провалиться в короткий, тревожный сон в казарме, в палатке или землянке, солдаты и офицеры Красной армии мечтали о той мирной жизни, что ждет их после победы. Кто-то думал о детях и любимой жене, кто-то о скорой свадьбе с любимой. Но были и те, кого вместо дома и любимых людей ждали руины. Война не щадила никого, разрушала города, дома, уносила жизни мирных людей – женщин, детей, стариков. Во время своего стремительного шествия по территории СССР фашисты разоряли оккупированную территорию, уничтожая все живое, что встречалось на их пути. Концентрационные лагеря, виселицы, огромные могилы с тысячами погибших оставляла гитлеровская армия после своего шествия по завоеванной стране.

Поэтому даже близкий конец войны не означал, что смерть отпустит советских воинов, ее костлявый призрак готовился встретить победителей могилами вместо родного дома и любимой семьи.

Вот и Глеб Шубин не знал, куда он вернется. Живы ли его приятели и соседи, родственники? Уцелел ли его дом или немецкий бомбардировщик превратил весь населенный пункт в гигантскую братскую могилу-воронку, как многие советские города и села?

Одно он знал точно, что и дальше хочет служить своей родине, советскому государству. «Пойду в милицию, буду ловить бандитов, – решил Глеб про себя. – Дело полезное и хорошее. Опять же, столько ребятишек без родителей остались, надо, чтобы они не попали под плохое влияние, не встали на преступную дорожку».

С мыслями о будущем разведчик ненадолго уснул, однако по многолетней привычке до рассвета поднялся с кровати и начал привычный туалет.

Некоторые обитатели казармы с удивлением поглядывали со своих мест на офицера: вот же неугомонный, до сигнала к подъему еще пара часов, можно спать и спать.

Сам же Глеб Шубин, игнорируя удивленные взгляды, с радостью принялся за простые процедуры: сделал зарядку, умылся ледяной водой из ведра, потом растер себя шершавым полотенцем; после умывания принялся чистить форму и сапоги припрятанной щеткой, с удовольствием любуясь новеньким обмундированием. Не каждый мог бы его понять… Как можно радоваться умыванию или чистым сапогам. Он же наслаждался каждым моментом спокойных сборов, ведь разведывательные операции и вылазки иногда длились по многу дней и тогда уже не будет возможности не то что сменить одежду, а даже сделать глоток чистой воды. Не раз ему приходилось в грязной, мокрой одежде часами лежать в лужах и канавах, наблюдая из засады за противником, пить росу, собранную с листьев, или воду из лужи, процеженную через носовой платок, обходиться без еды по нескольку дней, дрожать от холода и не иметь возможности согреться у костра. Оттого доставляли такую радость разведчику эти простые мелочи, когда можно без суеты или внутреннего напряжения вести обычную жизнь.

В столовой на завтрак капитан Шубин явился самым первым, повар только начал орудовать черпаками для раздачи пищи. Однако в вытянутом сумрачном помещении, тесно заставленном наспех сколоченными столами, он застал Ольгу, которая аккуратно завязывала в чистую ветошь недоеденный кусок хлеба.

При виде командира она подскочила со своего места:

– Вот, товарищ командир, все почти съела. Только хлеб не осилила, я его с чаем чуть попозже съем!

Глеб был рад, что девушка всерьез приняла его приказ. Даже после всего нескольких часов мирной жизни Оля стала выглядеть лучше, на лице у нее появился румянец, а руки перестали дрожать от постоянного озноба.

Правда, он понимал, что не успеет изможденная девушка оправиться так быстро от лишений и набраться за несколько часов, что остались до начала операции, сил. Все же подвинул ей свой кубик сливочного масла:

– Забирай, чтобы хлеб вкуснее был. Сверху еще сахару, и будет десерт, как в ресторане.

Оля смущенно призналась:

– А я и в ресторане ни разу не была. Маленькая слишком для ресторанов, да и жили мы небогато.

Капитан Шубин вдруг улыбнулся:

– Ничего, победим фашистов и сходим с тобой в Одессе в самый лучший ресторан. Такой там пир закатим! Приглашаю тебя, запомни.

Девушка раскраснелась от его приглашения, заулыбалась, и от этого столовая будто наполнилась солнечным светом.

Они болтали и шутили за завтраком, ели медленно, словно оттягивая минуту, когда уже будет пора явиться в штаб. Тогда время шуток и беспечной болтовни закончится, им предстоит опасное и крайне серьезное дело – вылазка на территорию противника, для того чтобы собрать сведения о создании вражеских укреплений на плацдарме под Одессой.

После завтрака Оля с Глебом отправились в штаб, с каждым шагом разговоры их становились все тише, а внутри росло волнение перед предстоящей операцией.

В своем кабинете, свежевыбритый и подтянутый, их уже ждал полковник Зубарев.

Николай Трофимович кивнул:

– Доброе утро, товарищи… Капитан Шубин, доложите план операции.

Офицер раскинул перед командиром свою полевую карту, где еще вчера воспроизвел схему вражеских укреплений, нарисованную Белецкой:

– Мы преследуем отходящего противника, который, судя по данным, доставленным товарищем Белецкой, планирует организовать оборону на русле реки Южный Буг с противоположной стороны. Переправы будут разрушены, берег укреплен огневыми точками, а подходы заминированы, чтобы наши войска столкнулись с трудностями сразу на подходе. Всю линию мы пройти не успеем, поэтому предлагаю остановиться на квадрате 37 – территории между двумя населенными пунктами, деревней Березовкой и Николаевом. В Николаеве стоит артиллерия и танки, оттуда разворачивается по лагунам, бухтам речного русла линия препятствий. Я предлагаю именно этот отрезок исследовать более детально, потому что атаковать в лоб танковые и артиллерийские соединения неразумно. А значит, наступление придется прокладывать вот на этом участке. Если мы найдем пути в обход минных полей и будем знать расположение узлов обороны, их оснащение, то наша атака будет подготовленной к проведению ее по основным направлениям, по которым намерен действовать противник.

Зубарев, соглашаясь, кивал: действительно, разумно сосредоточить разведку на определенном квадрате.

– В Николаеве лишь проверим сведения по поводу танкового соединения, а потом двинемся вдоль русла, чтобы собрать информацию о германских бастионах.

– Сколько времени займет операция? – Опытный полковник понимал, что короткая линия берега, прочерченная на карте, на деле представляет собой огромный участок в десятки километров, который надо обойти как можно быстрее.

Капитан Шубин не сразу ответил на его вопрос. Да, будь он один и на свободной от фашистов территории, то двух суток бы хватило обойти участок. А вот вместе с Ольгой, еще и передвигаясь по местности, где огромная плотность фашистов – охранников, рядовых, офицеров, шныряющих абверовцев, где с подозрением проверяют каждого прохожего эсэсовцы, ответить он затруднялся.

Вместо него вдруг ответила Белецкая:

– Двух суток хватит!

Зубарев кинул на ее напарника вопросительный взгляд, капитан разведки помедлил, а потом кивком подтвердил согласие – да, этого времени хватит для сбора данных на выбранном квадрате.

Полковник хотя и недоверчиво отнесся к этим словам девушки и согласию с ними капитана, но смолчал, перед ним не дети, а разведгруппа, которая должна нести ответственность за взятые на себя обязательства.

Он открыл свои заметки:

– Так, какое оружие и обмундирование понадобится?

Тут уже просияла Ольга, услышав, как хвалит ее капитан Шубин:

– Товарищ Белецкая предложила отличную идею – замаскировать меня под старика. Так мы не будем привлекать внимания немцев. Старик и внучка, которые перебираются из одной деревни в другую в поиске пропитания и дома для себя, уверен, такая пара не привлечет внимания и не вызовет лишних вопросов. Думаю, таких людей в поисках еды и крыши над головой сейчас много в окрестностях, и мы сможем затеряться в толпе. Это лучше, чем подделывать документы и изображать немецкого офицера. Такой трюк с маскировкой под германского военного будет слишком опасным в плотном скоплении вражеских сил. Тем более я никак не смогу включить в эту легенду Ольгу, а ее присутствие в разведгруппе дает большое преимущество. Товарищ Белецкая как никто ориентируется на местности и отличается хорошей боевой подготовкой.

От его слов Оля выпрямилась, расправила плечи и стала как будто выше.

Полковник Зубарев был тоже доволен:

– Хорошо, что поладили, это в разведке главное – доверять напарнику как себе. Ну, так, с маскировкой понятно, я напишу тебе записку каптенармусу, и вместе с ним вы будете изыскивать для маскарада средства. А с оружием что? И со связью? Табельный пистолет, я так понимаю, на этом все?

– Совершенно верно, товарищ командир, – подтвердил его догадку разведчик. – Считаю неразумным брать что-то громоздкое. У меня финка есть, думаю, и Ольге такое же оружие понадобится. А на этом все. Сами понимаете, тащить что-то тяжелое – рацию или винтовку – не сможем, слишком приметно. Так что холодное оружие и смекалка – вот наш арсенал.

– Хорошо, понял я тебя, капитан. – Теперь Зубарев пытливо смотрел на Ольгу: – Ты мне честно ответь, как комсомолка. Нет, вот знаешь, как будто отцу отвечала бы, без утайки – готова идти в разведку?

Ольга Белецкая насупила белесые брови и твердо ответила:

– Да, готова и уверена в том, что у нас все получится!

Зубарев подвинул к себе четвертушку листа и принялся писать записку для начальника армейского склада…

– Так, тогда последний вопрос. Я так понимаю, поддерживать связь со штабом во время вылазки вы не сможете?

Белецкая оживилась:

– Знаете, а ведь есть тайники для передачи шифровок, радиоточка только в трех шахтах. Поэтому мы всю информацию относили в специальные тайники, откуда связные уже доставляли в катакомбы с оборудованием, чтобы отправить сведения в штаб. Что, если поступить таким же образом?

– Ну, это, конечно, дополнительный риск… Хотя… продуманно. – Зубарев откашлялся, не зная, как произнести страшные слова.

Ведь это было разумно на случай гибели разведгруппы. Если она попадет в плен или будет ликвидирована, то сведения все равно попадут в штаб. Это страховка, которая сработает, если Белецкая и Шубин погибнут.

Он протянул записку капитану и заключил:

– Все вопросы решили, действуйте. Пока найду для вас транспорт до границы фронтов, свободную полуторку. Как закончите сборы, жду обратно.

Шубин задумался, потом заключил:

– Выдвигаться будем на закате, за три часа, чтобы добраться до границы и за ночь перейти в тыловую часть немецкой территории, на подступы к Одессе.

– План принимаю, – согласился полковник.

И разведгруппа отправилась собираться в дорогу.

Глава 3

В помещении оружейного склада каптер, пожилой и хромоногий, почесал в затылке, с недоумением косясь на тоненькую фигурку: ну какое оружие этой девчонке, ее же ветром сдует! И вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ох, вот для девчонки есть у меня пистолетик!

Начхоз вытащил откуда-то с дальней полки завернутое в тряпицу крохотное оружие, развернул его осторожно, словно младенца:

– Вот, трофейный карманный браунинг и пачка патронов к нему имеется. Отняли у одного немецкого офицеришки, хотел пальнуть в себя, испугался советского плену. А думал о чем, когда на нас попер, дуралей? У нас-то, ишь, и девчата воюют, и мужики, каждый заради победы старается. Такую страну не победить.

– Верно, отец, – подтвердил капитан. – Не одолеть нас Гитлеру, потому и сверкает пятками. Но победа пока только впереди, поэтому надо еще нож для нашей разведчицы найти подходящий, чтобы прятать удобно и в руку ложился хорошо, а уже я его наточу как надо.

Глеб повернулся к Ольге:

– Ножом когда-нибудь действовала?

У девушки вдруг округлились глаза, она с трудом преодолела себя и призналась:

– Один раз… штыком… Я его в горло всадила, и фриц умер. После этого меня мама в катакомбы навсегда забрала, чтобы меня гестапо не нашло.

Начхоз сжал крепкий кулак:

– Молодец, боевая девчонка, спуску не даст! Правильно все сделала! Сейчас найдем тебе самый лучший нож, такой, что ни один немец к тебе не сунется! Как бритва, только махнешь – и Гитлеру капут!

Он принялся перебирать в ящиках ножи, финки и клинки, пока не вытащил короткий, но широкий клинок с ручкой небольшого размера, как раз под маленькую ладошку Ольги.

– Ну вот, малая, примеряй.

Белецкая взялась за нож, взвесила его на руке, попыталась взмахнуть, а потом сделать резкий выпад вперед. Довольная результатом, кивнула – подойдет! Капитан покачал головой и переложил нож в руке девочки совсем по-другому, так, что рукоятка легла вниз.

– Смотри, вот так тебе будет бить удобнее. – Он потянул руку девушки и вдруг почти воткнул острое лезвие себе в нежную кожу под подбородком, где билась синяя жилка. – Один удар, много крови, почти стопроцентная смерть. Здесь мягкие ткани, нет кости, но бить надо точно между горлом и костью. Попробуй!

Ольга вся натянулась как струна, казалось, слилась с ножом в одно целое, и вдруг резким выпадом вскинула его вверх. Ее стремительное движение было таким молниеносным, что разведчик не успел увернуться и получил царапину на гладко выбритом горле.

От вида кровавой полосы Ольга Белецкая в ужасе ойкнула и швырнула нож в сторону:

– Извините! Я не знаю, я… не хотела! Простите!

Начхоз захохотал во все горло:

– Вот так девчонка боевая! Молодец! Ну все, Гитлеру капут! Найду сейчас чистую тряпицу, капитан, утрешь кровь.

А Глеб подхватил нож с пола и снова вручил его Ольге:

– Молодец! Все правильно сделала! Царапина пустяковая, главное – ты ударила куда надо. И всю свою силу вкладывай, ведь вместо меня будет фашист! Поняла?

Показался пожилой каптенармус, который, помимо новеньких портянок для Шубина, принес еще свернутый в улитку тюфяк.

– Ну-ка, держи. – Каптер шлепнул перед Олей разодранный, с торчащей соломой, постельник. – Сподручнее будет бить. Пробуй, сколько надо секи его, фрица поганого.

Для достоверности, что это фриц, он водрузил фуражку немецкого офицера на грязную соломенную скатку.

Ольга сначала нерешительно, а потом с каждым разом все увереннее принялась втыкать клинок. От ее ударов полезли во все стороны пучки сухой травы, с треском распадалась ткань.

В это время Шубин объяснял начальнику хозяйства, что им требуется для преображения:

– Одежонку бы такую, ледащую. И чтобы побольше размером была.

– На тебя, капитан? – Каптер измерил взглядом ладную, высокую фигуру.

– Да, куртку, рубашку, портки.

Пожилой каптенармус откашлялся и как-то вдруг внутренне подобрался:

– Если не забоишься с мертвяков одежку носить, так найдем. Давай, капитан, пускай девчонка тренируется, а мы с тобой до одного места дойдем.

Они вышли из здания склада и свернули к незаметному дощатому сарайчику. Внутри сопровождающий капитана зажег керосинку и поднял ее повыше, чтобы разведчик мог увидеть огромную гору из одежды.

– Одежда узников лагеря, – объяснил начхоз. – У фашистов тут трудовой лагерь был для мирных жителей. Сгоняли со всех окрестностей, переодевали в робы, а одежду сохранили, уж больно рачительные. С собой не потащили, бросили. Да и мне жалко выкидывать, вдруг живым пригодится. Наши отсюда щипают потихоньку – кто на тряпки, кто для тепла под форму. Девчата себе перешивают много, а то мучаются, бедные, в мужской форме. Но покопаться придется, капитан, чтобы твой размер найти.

– Ничего, зато выбор есть.

Глеб взялся за дело, с ходу стал выбирать из кучи вещи потемнее и погрязнее. Он быстро нашел себе подходящий комплект, а Ольге откопал из кучи теплую детскую жилетку.

Каптенармус хоть и был удивлен его выбором – обноски, а не одежду взял разведчик, их только на тряпки пустить – но все же промолчал, офицер бывалый, сам знает, что делает.

Вернувшись на склад, Шубин показал свои находки Ольге:

– Ну как тебе?

Девушка сразу распорядилась:

– Надевайте, сразу посмотрим, как одежда сидит.

– А ты тогда вот это натягивай. – Теплая стеганая жилетка перекочевала в руки Белецкой.

Сам же разведчик отправился на оружейный склад, чтобы снять офицерскую форму и надеть свой наряд. Теплые шаровары вздулись вокруг ног пузырями, куртка оказалась куцей и коротковатой, зато широченная рубаха повисла длинными складками.

Шубин показался из-за двери:

– Кажется, надо что-то другое наверх.

Белецкая запротестовала:

– Нет, нет. Этот ватник оставьте, он вам фигуру сильно искажает. – Девушка вдруг вытащила соломенный пук из матраса и потянулась на цыпочках вверх. – Ну-ка, повернитесь.

Глеб послушно повернулся к ней спиной, и девушка засунула комок ему прямо под рубаху, сделав небольшой горб.

– Надо в тряпицу обернуть, чтобы солома не колола. – Ольга подхватила тряпицу, которой разведчик вытирал окровавленную шею, и снова принялась колдовать над маскировкой.

Она вслух рассуждала, что еще можно сделать для преображения статного разведчика в старика:

– Платок еще, и крест-накрест его, тогда и горб не съедет, и будет куча складок, куда можно и пистолет спрятать, и нож. И шапку, обязательно шапку!

Шубин обернулся к каптеру:

– Товарищ начхоз, проводите нас еще раз в сарай? Я про головной убор совсем забыл.

Тот протянул им керосинку:

– Так вы сами идите, смотрите сколько надо. Если горючка закончится, так еще нальем. Берите все, что понравится. Пускай живым одежка эта послужит, хозяева-то уже в могиле лежат.

Он ласково похлопал Ольгу по спине, проверяя, хорошо ли села жилетка:

– Ну посмотри, как ладно села. Малая, выбирай себе, что приглянется. – Он явно испытывал искреннюю симпатию и уважение к этой крохотной, но такой отважной девушке. Мужчина вытащил из глубоких карманов россыпь леденцов монпансье: – Держи, малая, сладенького. Замаралось только, сейчас я уберу махру эту. – Он неловко попытался сдуть прилипшие крошки и пылинки махорки с угощения.

Но Ольга забрала конфеты в таком виде:

– Не надо, пускай так остаются. Я съем, спасибо вам огромное! Конфеты будто из другого мира, до войны мы такие же покупали в гастрономе!

Вместе с Шубиным теперь на склад вещей отправилась Ольга. При виде горы вещей она вздохнула:

– Эх, нам бы такое в катакомбы. Там было так холодно из-за сырости и темноты, мы надевали на себя все, что было из одежды. Но она все время была нужна для перевязки раненых и больных.

Девушка долго и сосредоточенно выбирала из вещей то, что ей было нужно. Время от времени она протягивала головные уборы своему напарнику:

– Примерьте. А теперь вот этот!

Черную длинную женскую юбку в пятнах и прорехах она подцепила ножом и располосовала на две части:

– Вот этим подвяжем.

Наконец преображение капитана было закончено. В длинной и нелепой фигуре невозможно было узнать молодого мужчину, подтянутого офицера. Теперь он выглядел стариком, тощим, согнутым, с острым горбом и отвисшим животом. А Белецкая тем временем колдовала над теплой пуховой варежкой, вытягивая из нее волокна:

– Нет, руками не получится, надо гребень! – Девушка сунула под мышку несколько головных уборов, которые раскопала в куче, и решительно заявила: – Возвращаемся! Надо клей, ножницы и гребень! Я вам такую бороду сделаю из этой варежки, от настоящей не отличить. И еще нитки нужны!

Она была воодушевлена подготовкой, сияла, улыбалась и звонко щебетала, словно птичка. Капитан Шубин любовался ею, жизнь в ней так и била ключом, девушка совсем не была похожа на ту себя при их первой встрече – промокшую до нитки, молчаливую и сжатую от напряжения как пружина.

Под обаяние Ольги попал и старый каптер: он исполнил все ее просьбы, от ниток до частого металлического гребешка, облазив все полки на своем складе. А она лучилась от радости и благодарила его за каждую мелочь. С охапкой вещей и разных инструментов она вдруг вздохнула:

– Товарищ командир, тут столько подготовки. Я одна не управлюсь, только к утру будет готово.

Шубин растерянно уточнил:

– Так что же, мне стоит с полковником обсудить перенос начала операции?

Ольга замялась и смущенно кивнула: да, она не успеет соорудить нормальную маскировку до изначально запланированного пункта отхода. Надо бы раньше подумать…

Каптенармус, который долго сдерживал свое любопытство перед странным набором, который понадобился его визитерам, все-таки не выдержал:

– Товарищи, а зачем вам все это добро?

Ольга покосилась на капитана Шубина – можно ли рассказывать? Тот откашлялся и коротко ответил:

– Для секретной операции.

Начхоз замахал руками:

– Я почему спросил, не ради любопытства. Не шпион я германский, не боитесь, товарищи дорогие. Женка у меня в банно-прачечном отряде служит, рукодельница, Фросенька. – Морщинистое лицо расплылось от улыбки. – Ты, дочка, не серчай. Понимаю, что не моего ума дело, секретная служба у вас. Да хотел помощь Фросину предложить, ты скажи ей, что требуется, а уж она мигом сообразит из чего да как. Уж такая она у меня мастерица, все умеет – шить, вязать, латать. Уж она не откажет. А насчет болтовни и беспокоиться не надо, уж кто-кто, а она – нет, не скажет. Фросенька заикается сильно и стесняется, так что разговаривает только со мной. С сынком еще нашим Сережкой вот тоже курлыкала, болтала, да погиб он под Сталинградом.

По лицу каптенармуса прошла серая тень, он провел по лицу рукой и схватился за пилотку:

– Ну, товарищи дорогие, так что, идем до Фросеньки?

Капитан Шубин и Ольга Белецкая переглянулись и потом разом кивнули – веди.

…До самого утра возились над преображением разведчика немногословная Фрося и щебетунья Ольга. Девушка, словно восполняя годы, проведенные в полумраке и вынужденной тишине катакомб, рассказывала о том, как они справлялись в шахтах, спрятанных под Одессой:

– Спали мы все вместе, мужская спальня была и женская. В куче теплее, ведь топить нельзя, дрова – дефицит и только для готовки. А под землей ой как сыро всегда, хоть летом, хоть зимой. Но у нас школу там для ребятишек устроили, там я и училась, и учительницей для тех, кто помладше, была. Уходили ведь в катакомбы целыми семьями, не оставишь детей малых дома одних. Особенно после того, как фрицы сразу, только заняли Одессу, сожгли заживо двадцать пять тысяч человек в пороховых складах. Вот и пришлось под землей и школу, и кухню, и госпиталь устраивать. Красный уголок, штаб – все своими руками соорудили. Топили нас несколько раз, фрицы узнали, в каких шахтах расположились партизаны, и пустили туда воду. А на выходе поставили автоматчиков, чтобы нас как крыс выкурить и расстрелять, когда побежим.

Глеб слушал внимательно, поражаясь мужеству людей, которые несколько лет прожили в суровейших условиях катакомб ради того, чтобы вносить свой вклад в борьбу с немецкими захватчиками. Сноровистая Фрося тоже качала головой и хмурилась от рассказов девушки, хотя пальцы ее порхали, словно две бабочки, то над широким картузом, то над пучком серой шерсти, в который превратилась найденная Ольгой пуховая варежка.

А девушка говорила, и вместе со словами из нее будто выходила многолетняя боль и ужас той жизни, которой она жила в постоянной опасности и жутких условиях, когда на твоих глазах умирают десятки и сотни людей. Они сейчас будто заново проходили перед ней, опять живые, истерзанные холодом, недоеданием и болезнями, однако верящие в победу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.