Сергей Зверев
Открытая рана

© Зверев С. И., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глава 1

Михаил Ленковский, худой, высокий, нескладный, стоял, пошатываясь. Он был сильно избит и на ногах держался с трудом. Но сломлен не был. Его плечи были расправлены, голова гордо поднята, взгляд с вызовом устремлен вперед, на врагов.

Рядом с ним покачивался под порывами ветра на ветке труп председателя сельсовета. Беднягу бандиты вздернули первым, по легкому варианту, даже не особо издеваясь, а просто мимоходом, сделав грязную, но такую нужную для них работу. Основную программу боли, унижений и жестокости главарь надрайонной Безпеки ОУН приберег именно для учителя. Вообще, этот отпетый националист испытывал загадочную слабость к работникам народного образования. Их он всегда приканчивал с особой свирепостью, за эту странную привычку и заслужил кличку Профессор.

В мае Профессор заявился в сельский клуб, на танцы, со своей боевой группой. Расставили всех по стеночкам. После чего на глазах у онемевших от ужаса людей воткнул нож в живот молоденькой учительнице, прибывшей за неделю до этого по комсомольскому направлению из Ленинградской области. А потом, с кряхтеньем и видимым трудом, отрезал ей голову.

В этот 1946 год на Западной Украине под нашими ударами бандеровцы забились в глушь лесов, разбились на мелкие группы и от бессилия изменить ситуацию свирепели все больше, являя миру невероятные примеры жестокого озверения. И Профессор старался вовсю, реализуя лозунг отцов-основателей Организации украинских националистов: «Наша власть должна быть страшна».

В июне он посетил еще две школы. Ему сам процесс уничтожения учителей доставлял какую-то извращенную, гнусную радость – это было торжество средневекового мракобесия и кровожадности над лучиком надежды, который являли собой в этих местах педагоги, призванные учить детей доброму и вечному.

Вот и сейчас в селе Нижние Шатры группа Безпеки под предводительством Профессора захватила в плен председателя райсовета и местного школьного учителя. На месте убивать их не стали, решили растянуть удовольствие. Повели в березовый лес неподалеку от села, где как раз имелась подходящая полянка со стройными березами и уютно журчащим ручейком. Идиллический пасторальный пейзаж, как на картинах Ивана Шишкина. Прекрасное место для казни.

– Покайся, враг Украины. Легко умрешь, – весело и нервно хохотнул Профессор, и по его тону было понятно, что он врет и глумится. – Если хорошо покаешься. Искренне. И громко, на коленях!

Учитель не ответил ничего. У него не было шансов. Не было надежды. Осталась одна гордость, не дававшая ему согнуться. Он был уже мертв и отлично знал это. Единственное, что мог, так это уйти с честью. Чтобы в памяти людей Михаил Ленковский остался не сломленным.

Мы почти успели. Но не совсем. Председателя уже не спасти – он болтался на дереве. Но учитель был еще жив. С ним вышла заминка. Ведь казнь для него припасли особую, по заветам предков – сгибаются два дерева, привязывается к ним человек, а потом стволы отпускаются, и жертву разрывает на части. Несмотря на сложности осуществления, бандеровцы этот вид казни практиковали достаточно часто. Для тех, кого особенно ненавидели. Единственная трудность – требовалось время на подготовку. И вот именно этого времени не хватило Профессору, чтобы доделать черное дело и уйти.

Появились мы неожиданно и стремительно. Все же почти пять лет я бегал с оружием по этим лесам, наработал соответствующие навыки выживания и охоты, включающие неожиданные появления, стремительные броски и атаки. Да и ребята в моей конспиративно-разведывательной группе подобрались под стать, лесом ученые, в перестрелках опаленные.

Троих лесных нелюдей, поднявшихся из схрона, как нечистая сила, для свершения мерзостных злодеяний, мы положили сразу и наглухо – короткими автоматными очередями. Профессор же остался жив – я ему прострелил ногу и плечо. И теперь он, подвывая, стоял на коленях.

Нередко идейное бандеровское отребье принимало свою участь стойко – они будто принесли клятву служения смерти, так что и свою, и чужую погибель воспринимали как нечто естественное, неизбежное и даже желанное. И боль терпели стойко. А вот кровавый палач и конченый маньяк Профессор был из другого теста – он все пытался целовать нам руки и сапоги, вымаливая жизнь.

Конечно, мне надлежало довести его до ближайшей деревни, оказать там медпомощь, вызвать из райцентра подкрепление и доставить задержанного в каземат. После чего допрашивать, допрашивать и допрашивать, вытягивая явки, связи, схроны, пособников. Но у меня на глаза будто красная пелена опустилась. Эта мерзкая тварь своими «подвигами» сорвала во мне предохранители. Первый и последний раз я пошел на поводу у собственных чувств и поступил вопреки интересам службы. Просто не мог оставить эту мерзость топтать землю.

Отступив на пару шагов, я поднял ствол моего АС-44 – автомата Судаева – и разрядил в бандеровскую сволочь остатки магазина. Переведя дыхание, оглядел свою группу.

Это был серьезный должностной проступок. Доложи кто-нибудь, что оперуполномоченный ОББ НКВД угрохал важный источник информации, – и последствия могут быть если не фатальные, то неприятные.

Мои парни сделали вид, что смотрят в другую сторону. Ведь летний день такой пригожий. Птички в небесах летают. Лиса прошуршала, махнув хвостом. Благолепие. Просто нет времени обращать внимание на то, кто, кого и за что пристрелил.

Так что никто меня не сдал – команда у меня была сплоченная, друг за друга горой. Но урок этот я запомнил и больше себе такого не позволял.

Спасенный учитель Ленковский тогда только и произнес что-то типа:

– Спасибо вам, товарищи.

После чего сгорбился. Присел на корточки, прислонившись спиной к стволу березы. Из него будто вытащили стальной стержень. Он огляделся осторожно окрест, лишь мазнув вскользь своим взором по телам врагов. В его глазах блеснули слезы.

Я прекрасно понимал его состояние. Он уже попрощался с этим миром. И его стойкая гордость последних минут отняла у него все силы. Теперь он возвращался в такую прекрасную жизнь, как будто заново впитывая цвета, чувства, красоту. Он был жив. И это было счастье. И вместе с тем он продолжал терять своих друзей, соратников, что гнуло его к земле.

После этого мы с ним не сталкивались. Я только видел его личное дело, когда знакомился со всеми сколь-нибудь значимыми фигурами Проекта. И вот в апреле 1950 года встретились лицом к лицу в одноместной палате госпиталя Первого главка.

В воздухе витал неповторимый, туманящий душу и отдающийся слабостью в коленях больничный запах. Это был запах беспомощности, отчаянья и надежд. И запах скорого приговора, который тебе объявят, – финал ли настал, или ты еще покоптишь небо, радуя мир своими добрыми и злыми делами.

Ленковский лежал на белых простынях, и сам был белый, с перевязанной головой и уже сходящими синяками на лице, принявшими желтый цвет. Он выпрямился, присел, когда я зашел, и локтем неуклюже задел стоящий на тумбочке рядом с кроватью закрытый пузырек. Тот со стуком упал и покатился по полу.

Я внимательно посмотрел на бывшего учителя. Не так много времени прошло между нашими встречами – всего четыре года. Но будто пропасть пролегла. И страна уже жила по-другому. И город у меня другой – Москва. И дела совсем иные. А вот Ленковский все тот же. Разве что заматерел и стал куда более солидным. Но как и тогда – избитый, гордый и упрямый. Будто схлопнулись две точки на временном отрезке наших судеб, явив мистическим образом повторение обстоятельств и событий. Вот только сейчас я выступал не в роли отважного спасителя, а скорее въедливого следователя, устанавливающего картину происшествия, причины и, что самое главное, возможные последствия.

– Ну что, больной. Помните меня? – с улыбкой осведомился я, присаживаясь на табуретку рядом с койкой.

Он посмотрел на меня внимательно и с внутренней болью. Встряхнув головой, с каким-то вызовом воскликнул:

– Нет!

– Нижние Шатры. Березняковский лес. Профессор. Казнь председателя сельсовета.

– Не помню. Ничего не помню. – Он зажмурил глаза, будто надеялся, что я исчезну.

А вот это было совсем плохо.

– Что вообще помните? – продолжал напирать я. – Свое место работы? Должность?

– Я… Лаборатория… Точно, лаборатория.

– Какая?

– Не помню.

– Имя свое хоть помните?

– Михайло Ленковский.

– Где родились?

– Львовщина?.. Да, кажется, так.

– И это все? – Возникшее у меня беспокойство теперь переходило в сильную досаду.

– Еще что-то урывками всплывает… Деревня у Львова. Голод… Брат… Разлуки. Разлуки…

В миру теперь Михайло Ленковский числился Михаилом Александровым. Он относился к так называемой авангардной сотне Проекта – так именовали мы основных специалистов, на которых и держится все. Многие из них вместе со всеми правами и обязанностями получали и другие имена – для внешнего мира. Зачем вся эта путаница? Потому что иначе нельзя. Потому что это Проект.

– А формулу Эйнштейна эквивалентности массы и энергии тоже не помните? – поинтересовался я.

– Как это можно не помнить! – искренне возмутился Ленковский. – Скоро первоклашки ее будут знать. Е равно эм цэ квадрат.

– Уже хорошо. Про нападение случаем не припомните?

– Нет! – вновь нервно воскликнул Ленковский.

Из коридора как привидение – весь в белом и бесшумно – возник вальяжный и степенный, щедро одаренный седой шикарной шевелюрой заведующий неврологическим отделением. Он укоризненно посмотрел на меня и сделал приглашающий жест – мол, пора и честь знать. Больному нужен покой.

– Выздоравливайте, Михаил Иванович, – пожелал я и покинул палату.

Завотделением пригласил меня в свой плотно заставленный стеллажами и шкафами кабинет. Предложил по русской традиции чаю, но я отказался. Рано чаи гонять.

– Что скажете о состоянии больного? – поинтересовался я.

– Состояние удовлетворительное, – проинформировал завотделением бодро. – Травмы не внушают опасения. Сотрясение мозга ближе к легкому, тоже для жизни не опасно.

– Как думаете по характеру травм – что хотели нападавшие? – Я решил выудить у него все меня интересующее. – Убить? Покалечить?

– Мне кажется, нападавшие просто стремились обездвижить его и вытряхнуть бумажник. Хотели бы убить – убили. Или покалечили бы – переломали ноги, руки.

– Вы говорите, сотрясение мозга легкое. Тогда почему он потерял память?

– Эх, молодой человек, – покачал головой заведующий отделением. – Голова – самое темное место у человека. Мы очень мало знаем о том, как она устроена и что ждать от травматического воздействия на нее. Тем более, насколько я знаю, пациент воевал и получал в свое время серьезные контузии. А отдаленные последствия контузий вообще непредсказуемы. Вот и наложилась старая травма на новую. Обе не смертельные, но память отшибло.

– Как такое возможно, черт возьми?!

– Мы почему-то в душе считаем, что мы и наша личность – нечто идеальное и законченное. На самом деле человек – это просто механизм по обработке информации. Такой мощный арифмометр. А механизмы имеют обыкновение ломаться. Сбоить. Мы слишком мало знаем об этом чудесном и непонятном механизме – и о том, как его ремонтировать и какой гаечный ключ подходит в определенном случае. Не понимаем, почему серьезнейшая травма головы проходит бесследно, а вроде бы небольшой удар отключает целые области памяти. И человек забывает, где он живет, как его зовут.

– Но свои формулы он помнит отлично.

– Профессиональные навыки выпадают из памяти в последнюю очередь. Хороший токарь, забывший и себя, и родных, у станка продолжает мастерски точить детали.

– Вы хотите сказать, что он способен работать? – задал я ключевой вопрос. – Как раньше?

– Ну о том судить его начальству. Но логика, реакция на окружающее, когнитивные способности – все осталось нетронутым.

– Уже хорошо. – Обнадеженный, я чуток воспрял духом.

В нашем деле каждый важен. И потеря такого специалиста, как Ленковский, конечно, далеко не катастрофическая, но достаточно болезненная. Потому что могут сдвинуться сроки испытаний «Астры-1», да и всего Проекта. А у нас каждый день на счету. Ведь именно этого дня в определенный момент может просто не хватить…

Глава 2

Я достаточно бодро барабанил по клавишам.

«Сов. секретно. Экз. ед.

Начальнику 2-го отделения отдела “К” МГБ СССР

Полковнику Белякову С. А.

Рапорт»…

После Украины и кровавой борьбы с бандеровцами работа на Первый главк – это, можно сказать, отдых, курорт, санаторий. Вербовка источников, которые не могут не вербоваться хотя бы по характеру служебных обязанностей. Прикрытие тонких мест в режиме обеспечения секретности. Пригляд за академическим народом и прочими причастными. Конечно, оперативные разработки, не без этого, притом многие весьма любопытны и важны – специфика именно нашего отделения. И бумаги, бумаги, бумаги. В невиданных доселе мной количествах.

Раньше даже не за каждого убитого бандеровца отписываться приходилось – уложили, оставили в лесу, пускай его там волки едят. А здесь на каждый чих – рапорт. На каждый вздох – отчет. Не скажу, что это лишено оснований. Бумага – дело нужное и важное, а порой и решающее. Но все же я постепенно становлюсь канцелярской крысой.

Притом все бумаги, как на подбор, грифованные, от «сов. секретно» до «особой важности». Вот и по нежным клавишам пишущей машинки своими массивными стальными пальцами потомственного кузнеца я теперь стучу вполне профессионально – натренировался. Конечно, разборка автомата у меня получается до сих пор куда лучше, но с такой канцелярщиной и с таким кругом обязанностей рано или поздно я вообще забуду, что это такое – пробираться по лесу, вламываться в бандитские схроны и ловить в прицел фигуру врага. Или не забуду? Вон врач утверждает что профнавыки не забываются. Надеюсь все же если не забыть, то отодвинуть их за ненадобностью как можно дальше. И еще надеюсь, что такая война, как на Западенщине, вот-вот закончится и для меня, и для всего нашего народа, воцарится тишь да гладь, и я буду заниматься всего лишь проверками режима секретности, а также интеллигентными шпионскими играми.

Итак, что надо изложить? Нападение на гражданина Александрова – новой фамилией Ленковского мы пользуемся даже в оперативных документах. В ночное время возвращался домой после работы, двигаясь от трамвайной остановки «Завод». Ему нужно было пройти метров семьсот через дворы, пересечь пару улиц, и он бы вышел к новенькому многоквартирному двухэтажному дому с покатой крышей в отстроенном немецкими военнопленными квартале. Там ему выделили однокомнатную квартиру – невиданная роскошь для одинокого человека, но для Проекта это было в порядке вещей. У нас ценили полезных специалистов.

Ходил он этим маршрутом без каких-либо проблем уже год. И тут вдруг нарвался… Обнаружен сотрудниками трамвайного депо в бессознательном состоянии. Денег, ценных вещей при нем не было. Данных, свидетельствующих о том, что имело место покушение на убийство или причинение тяжких телесных повреждений, не найдено. Вывод – обычный разбой. В тех местах, раскинувшихся вокруг моторного завода, где полно рабочих бараков и питейных точек, это не такая уж и редкость.

Я вздохнул, ощущая, как во мне просыпается рабовладелец. Эх, зачем вообще выпускать ключевых сотрудников Проекта в большой мир? Живут же многие из них в закрытых городах под чутким присмотром МВД и МГБ, не жалуются. А лучшая форма работы с научной интеллигенцией – шарашка. Такое закрытое учреждение тюремного типа, где созданы все условия для нормальной жизни и, главное, работы. Многим там даже нравится. Там они только делом занимаются и никто их не обидит.

Но понятно и ежу, что со всеми спецами такое не получится. Слишком много в Проекте задействовано лабораторий, институтов и предприятий, разбросанных по всей нашей бескрайней советской стране. Вот и работают наши подопечные в обычных городах, ходят по обычным улицам, живут пусть в неплохих, но тоже обычных квартирах. И попадают в обычные неприятности.

Так, ладно, довольно досужих измышлений, вернемся к рапорту. Итак, у потерпевшего похищено: авторучка с золотым пером, портмоне кожаное, портсигар серебряный. Это все ерунда. Безделушки. А вот эта штука посерьезнее – портфель, немецкий, дорогой, с серебряными застежками и выдавленной на коже фигурой орла. Это уже гораздо хуже. Когда похищают портфель у секретоносителя, всегда возникают неудобные вопросы.

Туча отползла в сторону, и мой тесный кабинет озарило яркое апрельское солнце. Весенняя хмарь отступала, призывая лето.

Я нервно повел плечами. С некоторого времени не люблю, когда солнце лупит открытыми лучами. Больше по душе низкие облака и серость. Почему? Есть причины.

Я встряхнул головой. Перечитал рапорт. Аккуратненько тонким пером и лезвием бритвы подправил опечатки. Поставил размашистую подпись рядом с подытоживающим бумагу «старший оперуполномоченный майор И. П. Шипов». Положил плод своих бюрократических усилий в бумажную папочку. Закрепил скрепкой. И отправился к начальству по безлюдным коридорам нашего двухэтажного особняка на Арбате.

Полковник Беляков, он же мой прямой и непосредственный начальник, сильно смахивает на бульдога. Такие же толстые обвисшие щеки, такие же мелкие глазки. И так же время от времени не прочь полаяться и вцепиться в загривок. Но все же больше прославился он едкой иронией, которой гвоздил подчиненных не хуже стилета – тонко, точно и порой достаточно больно.

Застал я его за любимым занятием – чтением газет. Он как раз углубился в статью об американских нравах.

«Сенатор Джозеф Маккарти, в начале года фактически объявивший охоту на ведьм, заявил, что более 200 сотрудников Госдепартамента Соединенных Штатов Америки являются коммунистами и им сочувствуют. Проводится активная политика жесточайших репрессий всех подозреваемых в сочувствии к коммунистическому движению».

Вычитав это, Беляков пребывал в фазе возмущения:

– Неймется им! Все коммунисты покоя не дают! Будь там столько коммунистов, сколько они насчитали, американцы давно бы отчитывались по урожаям в колхозах Алабамы!

– Да, нагнетают, – кивнул я.

– Капиталисты совсем обнаглели!

Это была его любимая фраза. На совещании мог сказать ее раз пять, и, хотя обнаглели капиталисты, но пропесочивал он нас.

– Ты присаживайся. – Он отбросил газету на свой широкий стол и тут же, позабыв о происках капиталистов и охоте на ведьм в США, углубился в изучение моего рапорта.

– Похищены бумажник, авторучка английская за двести рублей с золотым пером. Это он сам сказал?

– Ну как похищены, – смутился я. – Коллеги говорят, что эти предметы всегда были при нем. А когда его нашли – уже не было. Сам он ничего не говорит.

– Не говорит – это понятно. Непонятно, что думает, – изрек наставительно полковник – мастер всяких глубокомысленных изречений. – Как его состояние?

– Долго держать в госпитале не будут. Физически здоров. Если не считать проблем с головой.

– И как, велики проблемы?

– Место работы, адрес и знакомых вспомнить не в состоянии. Но формулы помнит. Может, и вернется к работе.

– Ну это как академик Циглер скажет. Будет ли польза от умственного инвалида? Он уже оборвал телефон. Говорит, что Ленковский ему нужен до зарезу.

– Без него никак?

– Процесс отрабатывают. «Астра» на подходе.

– Это все дело для врачей. А наша работа закончена. Пусть милиция теперь напрягается. Им холку надо мылить, почему граждане вечером по улицам ходить без опаски не могут.

– Милиция, милиция, – задумчиво протянул начальник. – Моя милиция меня бережет…

– Так точно. Пусть и дальше бережет. Надавим на них, чтобы с энтузиазмом рыли землю. Искали разбойничков. Они тут доки. А мы беречь Проект будем. Так? – испытующе посмотрел я на полковника.

– Так да не так. У тебя ведь совсем уж срочных дел нет? – ласково поинтересовался он.

– Как это! У меня командировочное на руках. Организация оперативного прикрытия нового объекта – Загорье, – начал перечислять я. – Агентурное дело «Супостаты».

– Там без тебя справятся. Разработка «Супостаты» вялотекущая, больше профилактическая. Там неожиданных поворотов быть не может.

Я уже понимал, куда он клонит.

– Товарищ полковник. С Ленковским – это обычная мелкая уголовщина. Нам что, заняться нечем?

– Вот как-то легкомысленно рассуждаешь. Это у тебя с Полесья идет, где беги да стреляй. А у нас дело тонкое.

Про тонкое дело – тоже любимое его выражение, которое обычно заканчивалось каким-то поручением, порой бесполезным и дурацким.

– Капиталисты, – ткнул полковник пальцем в газету. – Они же не дурачки. Они же работают. Они же козни ткут, как пауки паутину. Поэтому когда что-то происходит неординарное, чекист что должен видеть?

– Происки западных спецслужб, – устало кивнул я.

Беляков славился своей паранойей. Он везде и всегда высматривал эти самые происки. Самое смешное, не так уж и редко его паранойя оправдывалась. Да, на такой должности нужен именно параноик. Который не упустит ничего. Тут с ним мало кто мог состязаться. Хотя вижу, что сейчас он мается дурью.

– Именно!

– Семен Артемьевич, какие происки? – вздохнул я. – Были бы происки – Ленковского убили бы. Покалечили бы. Похитили.

– Э, происки – они разные бывают… Ты вообще читал, что написал? – Он положил ладонь на рапорт.

– И даже писал.

– Бездумно писал. Вон, список похищенного.

Дальше я знал, что он скажет.

– Портфель. А в портфеле что?

– Ну уж не секретные документы. Наши ученые даже философские идеи об устройстве Вселенной и ее окрестностей в секретные блокноты записывают, которые в сейф кладут, – резонно возразил я. – Приучили их.

– Портфель большой. А физик наш – человек творческий. Мало ли что закинуть туда мог.

– Что именно он мог туда закинуть?

– Вот это ты и выяснишь, – ласково проворковал Беляков и, видя полное отсутствие энтузиазма, добавил: – Ну а если обычная уголовщина, то и это наше дело. Участники Проекта должны наглядно видеть, что за любую агрессию в отношении них виновные будут неминуемо и жестоко наказаны. В общем, сдавай командировочное удостоверение. И приступай…

Глава 3

Из синего фургона ГАЗ-51 с красной полосой и надписью «Милиция» бравые милиционеры выгружали цыган – нескольких женщин с детьми и пару мужчин. Мужчины вели себя чинно и степенно – больше напоминали какое-то проверяющее начальство, чем задержанных. Женщины отчаянно матерились.

– Кар ту́кэ дро муй! Чтоб тебе нильский крокодил твое хозяйство откусил! – орала цыганка на милиционера, толкающего ее к дверям.

– Чтоб у тебя хрен на лбу вырос! – вторила вторая.

И все в том же духе. Милиционеры не реагировали – видимо, привыкли к подобным жизненным коллизиям.

Представив, как выглядели бы стражи порядка, если бы пожелания разухабистых цыганок по поводу этих анатомических новаций воплотились в реальность, я только хмыкнул. Вот за что люблю представителей этого беспокойного национального меньшинства – ругаются они мастерски, заслушаешься. Сейчас всех их оформят за попрошайничество и мошенничество, кого-то арестуют, остальных отпустят. До следующего раза.

Я хлопнул дверцей служебной черной «эмки», которую припарковал во дворе отделения. Двухэтажное, деревянный верх и кирпичный низ, здание оплота местного порядка выглядело обшарпанным. Мне кажется, щербины от осколков времен войны еще остались. Впрочем, окрестности выглядели не лучше. Завод. Бараки, трамвайное депо, совсем чахлый парк с одинокой каруселью. Не лучший район Москвы. И руки до его благоустройства пока не доходили.

Начальник местного уголовного розыска был невысокий, с широченными плечами и мощной шеей борца, почти лысый, если не считать пуха над ушами, со страшным шрамом на лице, напоминал комкора Котовского из фильма. И очень усталый. Он только вскользь посмотрел на мое удостоверение сотрудника московского управления МГБ. Ему уже звонили сверху насчет меня. Так что он ждал моего визита в своем темном, заваленном бумагами и заставленном сейфами кабинете.

– Так вас и звать, Иваном Семеновичем Петровым? – скептически осведомился он.

– Все зовут, и вы зовите, – усмехнулся я.

Начальник розыска со вздохом кивнул. Он уже примерно представлял, из какой я организации, из-за чего весь шум-дым и скандал. И еще знал, что наши сотрудники редко появляются под своими именами.

У меня и правда целая пачка документов прикрытия – на любой вкус. И от областного управления МГБ, и от уголовного розыска, и от всяких гражданских контор типа Моссовета. И все на разные имена и фамилии. Потому как в отделе «К» МГБ СССР все мы сплошь засекреченные. И под своими данными светиться – это нам не надо, это нам лишнее. Это нам во вред.

– Ну пусть будет так, – покорно согласился начальник уголовного розыска. – Значит, товарищ капитан Петров.

– Именно.

– А я старший лейтенант Антипов. Зовут Кимом. В общем, приятно познакомиться.

– Думаю, поработаем вместе на славу, – широко улыбнулся я.

– Слава опера – в отмене ранее наложенного взыскания. – Антипов прищурился, почесал рукой подбородок, и я заметил, что на правой его руке не было мизинца. И еще этот шрам на лице.

– Довелось повоевать? – полюбопытствовал я.

– С сорок первого без единого ранения в артиллерии. А в Польше на засаду польской Армии Крайовы налетели. Уже в июне сорок пятого. После Победы.

– Да, эти твари знатно нагадили. Порой хуже фашиста были, – посмурнел я. – Что они, что бандеровцы одним миром мазаны.

– Тоже воевали в тех краях? – кинул на меня заинтересованный взгляд Антипов.

– Можно сказать и так. Только война у меня немножко другая была. Из тех, которые не кончаются.

– И вечный бой, покой нам только снится, – процитировал Антипов не слишком любимого официозом, но все же не запрещенного Блока.

Свой человек, сразу видно. Я чувствовал нутром тех, на кого можно положиться в окопе и в атаке. Ощутил в нем родную душу. Сработаемся. Да и Александра Блока я тоже люблю.

– Давай уж на ты, – предложил я.

– Как скажешь, капитан Петров.

– Что вообще по этому делу думаешь?

– Сейчас, – начальник угрозыска направился к массивному железному ящику. Матюгнулся, когда ключ заел и не проворачивался. С третьей попытки все же провернул его. Вытащил из недр стального чудища толстую папку и положил передо мной. «Уголовное дело № 333197/1950».

– Держи. На толщину не смотри. Половина документов – это осмотр места происшествия, рапорта и отписки, допросы ничего не знающих, объяснения ничего не видевших, – честно признался он. – Зацепок пока не нашли… Скажи как на духу – пострадавший ведь из ваших, из секретных мыслителей? Иначе чего такой кипеж?

– К делу не относится, – отмахнулся я.

Обсуждать это не могу, а начальник розыска и так все понял. Так давят по рядовому в принципе преступлению, или когда кто-то из власть имущих задет, или когда речь о государственных интересах.

– Хочешь мое мнение? – спросил Антипов.

– Еще как, – произнес я, хотя уже знал, какое оно будет.

– Зря время тратишь. Обычная мелкая уголовщина. У нас вообще места такие стремные. Сам понимаешь, Завод. – Слово завод он произнес с уважением, так сказать, с большой буквы. – Постоянно окрестности вычищаем, патрули пускаем, личным сыском работаем. Берем и шантрапу, и гоп-стопников опытных. Месяц-другой затишье, а потом опять.

– Плохо работаете.

– Ну покажи нам, как работать хорошо. Мало нас. Вон весь розыск – я и еще три человека. А территория приличная.

– Старая песня. Нас мало, бандитов много.

– Вот именно… Это обычная шантрапа отметилась. Надо меньше с этой швалью цацкаться. Как ни задержишь кого – тут же профком, местком, поруки. А сволочь – она на то и сволочь, что прощенная сволочь наглеет и считает, что ей все дозволено.

– И не поспоришь, – кивнул я. Насмотрелся на такое на Украине, когда прощали тех, кого прощать нельзя.

– Для меня что фашист, что уголовник – один черт. Они созданы, чтобы жизнь советскому человеку портить. И по большому счету, разговор с ними тоже должен быть один – или в расход, или в плен. А то привыкли им сопли вытирать.

– Ты уверен, что гоп-стоп обычный?

– На девяносто девять процентов.

– Один процент – это очень много.

– Даже два процента. Обычно на Базарном переулке не шалят, он рядом с немецким кварталом. Там освещение, патрули чаще бывают. И бузить там стремно, все же не родные бараки и овраги у Яузы. А тут забрели, сволочи… Нашу местную шантрапу мы тряхнули. Кое-кто в камере посидел. Попутно несколько висяков подняли – две кражи и пару грабежей. Но никто на твоего не колется.

– Значит?..

– Или залетные. Или кого-то из близлежащих районов занесло. Место такое, считается нейтральным. И никто там постоянно не ошивается – так, набегами бывают все, кому не лень. Значит, район поисков расширялся до неизвестных пока пределов.

– Что предлагаешь?

– Соседи уже сориентированы, и, думаю, стараниями твоих коллег накачали их прилично. Так что работают добросовестно. Ну а у нас… Будем и дальше контингент прессовать. Что-то да проявится. Территорию потопчем ножками.

– Я в деле! – азартно воскликнул я.

– Тебе-то зачем в эту грязь опускаться? – удивился Антипов. – У тебя кабинет. Вон машина служебная. По пивнухам, притонам шариться – это не ваше.

– Мое, мое. Пошли.

Начальник розыска посмотрел на меня искоса. Хоть вроде и приняли друг друга за своих, но ему постоянный соглядатай из нашей конторы явно в тягость. Да еще к оперативным материалам угрозыска у меня полный допуск.

– Да не куксись, – хлопнул я ладонью по столу. – Помогу чем могу. Да и вообще я везучий.

– Вот это хорошо, – на полном серьезе кивнул начальник уголовного розыска.

Любой оперативник знает, что раскрытие – это на треть кропотливая работа, а на две трети – оперская удача.

Антипов посмотрел на циферблат своих наручных часов – массивных, немецких, судя по всему, трофейных, – и выдал ближайший план:

– Пятнадцать двадцать. Сейчас и начнем. Но только запасись терпением, товарищ чекист. Это варьете с вульгарными плясками и боевым бубном не на один день…

Глава 4

В мероприятиях помимо меня с Антиповым были так или иначе заняты практически все оперативники и участковые отделения милиции. Объем работы оказался неожиданно большим.

Возразить местные стражи порядка мне не смели, но радости от сотрудничества не испытывали. Все шептались за моей спиной, что маются чепухой из-за плевого дела. А ведь другую работу с них никто не снимал.

Работы у них действительно было немало. Освобождался контингент из колоний, за ним надо присматривать. Серия квартирных краж зависла. Разбой. Ножевое ранение. Убийство еще с прошлого года – пьяная ссора, но фигурант куда-то отчалил, и дело числилось в висяках. Еще зависло убийство трехлетней давности – перестреляли семью военнослужащего из трех человек в ходе разбоя. Троллейбусные маршруты затерроризировали карманники. Одну их бригаду местные оперативники совместно с сотрудниками МУРа сняли месяц назад – там были матерые «выпускники» факультета карманной тяги института имени Воровского. А сейчас шарят по карманам малолетки с детдома имени Антонова-Овсеенко, которых в народе прозвали «антоновцы». Двоих повязали, но их таких еще немало «работает».

«Мы не сеем, мы не пашем,
По карманам мы колпашим…»

А тут я с этим несчастным гоп-стопом, на который необходимо бросить все силы.

– Давай заглянем на Инвалидку, – предложил Антипов с утра пораньше.

– Ты у нас рулевой, – хмыкнул я.

– Только держись плотно за мной. И присматривай за карманами…

Местный блошиный рынок в народе назывался инвалидным, а пару лет назад его официально поименовали колхозным. Здесь стали чинно торговать продуктами и прочими дарами советской деревни, но мелкие шустрые торговцы никуда не делись. Рядом с дощатыми павильонами и прилавками, с торговыми рядами, меж бочек с соленой капустой и мочеными яблоками, висящими на крюках мясными тушами толкались и суетились люди – неистребимая вечная порода тех, кто хочет что-то продать подороже и купить подешевле.

Когда весной 1945 года я впервые в жизни приехал в Москву, мне показалось, что она сплошь состоит из этих толкучек. Послевоенная разруха и нищета. Продовольствие по карточкам. В коммерческих магазинах было все, но по таким диким ценам, которые работающему человеку недоступны. Вот и спасались москвичи этими толкучками. Нужны тарелки-вилки, тулуп, папиросы, сало и картошка – иди на толкучку. Тогда там было очень много трофеев, привезенных из Германии, которые меняли на еду. Голодно было первые два послевоенных года – и в деревнях, и в городах.

С того времени перемены произошли просто волшебные. Карточки отменили. Кооперативные и государственные магазины наполнились товарами и едой, притом по доступным ценам. Зарплаты растут, цены падают. И толкучки стали уходить в прошлое. Но, конечно, не до конца, цепляясь за город своими когтями, не желая отступать. Во многих местах они все еще манили людей очень уж широким ассортиментом и дешевизной. Заодно являлись центром притяжения разных криминальных элементов – спекулянтов, торговцев краденым, карманных воров.

Бьют по ушам призывные крики:

– Дешево, ложки, мельхиоровые. Дешевле не будет!

– Продам часы. Хорошие. Немецкие. Наручные.

Сколько же барахла – прям глаза разбегаются. Вон бидон для керосина. Тут же и труба самовара. Посуда, старые часы с кукушкой, прищепки, тяжелый утюг, перочинный ножик, меховая шапка и войлочные тапочки. Да, тут можно найти все, что душе угодно.

Меня настолько закрутило, завертело в этом водовороте, что голова кругом пошла. Но Антипов ощущал себя здесь как рыба в реке. Только и успевал плавниками водить, менять направление и высматривать добычу. Вот и сейчас свернул быстро направо и уже тащит за шкирку из закутка между рядами низкорослого шкета-дистрофика лет пятнадцати.

– Пустите, – привычно, определенно не в первый раз ныл шкет.

Под заплатанной матерчатой курткой на груди он аккуратно держал пару голубей.

Москва не исключение – как и в любом городе России, в ней полно голубятен и голубятников, чуть ли не в каждом дворе. Никогда не понимал такую радость, но всегда принимал как данность. Голубятники были какие-то опасно увлеченные люди. Голубей покупали. Перепродавали. Крали. Притом воров за такое дело от избытка чувств запросто могли убить. Все же не кошелек какой-то украл, а голубя!

– У пакгауза натырил? – еще раз встряхнув пацана, осведомился Антипов.

– Дяденька милиционер, – захныкал пацан. – Мое это. Сам, можно сказать, воспитал.

– Что ты врешь, Чапа? Я же тебя знаю. Сам ты только воруешь.

– Мое. Пусть докажут, что их, – заныл Чапа.

– Вот сейчас отдам тебя пацанам с пакгауза, и разбирайтесь сами, – мстительно улыбаясь, произнес Антипов.

– Не надо!

– Ну тогда быстро говори – пока здесь крутишься, такие вещи никто не предлагал? – Начальник розыска описал, что стянули у потерпевшего Ленковского.

Пацан нахмурился. Потом сказал:

– Да ручками с перьями тут каждый второй торгует. Хлопком выбьют у ротозея из кармана, и сюда. А вот портфель – не, не видел такого. Я бы запомнил.

– Кто у Базарного переулка на гоп-стоп мужика взял?

– Не слыхал! Вам лучше знать!

– Поговори мне еще. Кто вообще там толкается?

– Не знаю!

– Залетные, ворье, шпана – видел кого?

– Нет!

– Чапа, не зли меня…

– Ну «пять бараков». В ближнем к железке, на втором этаже, у Петровича его кореша из тюрячки уже неделю не просыхают. Их и спросите.

– Петрович – это Гвоздь?

– Он, буржуй… А больше ничего не знаю.

– Портфель или ручку увидишь – свистни. И не дай бог кто-то мне об этом скажет раньше тебя. Ты понимаешь?

– Да понимаю я. Отпустите уж! Мне голубями торговать надо…

Уже третьи сутки мы с Антиповым обшариваем прилегающие к Заводу территории, а также весь остальной район. Разговоры, разговоры. Такова работа угрозыска – ходить и спрашивать в надежде наткнуться на то, что ищешь.

И вламываться на малины и в притоны. Чем мы и займемся сейчас по информации Чапы.

Антипов взглянул на часы:

– Одиннадцать. Шкет сказал, они там весь день квасят. Пошли?

– Пошли, – кивнул я.

Бывают сумасшедшие дома, где кавардак и дичь. А бывают сумасшедшие дни, когда то же самое, что и в сумасшедших домах, – кавардак и дичь, но только на воле и плотно спрессовано по времени.

Вот сегодня и выдался такой день. Правда, я еще не представлял, насколько он сумасшедший.

– Тогда вперед, к «пяти баракам», – призывно махнул рукой Антипов, сейчас сильно напомнивший вождя мирового пролетариата на броневике – лысый, в кепке и рука указывает путь. Э, что-то меня не туда понесло. Хорошо, что партийные органы мысли пока не читают…

Глава 5

Этот город переполнен самыми разными звуками.

– Берем! Старье берем! Все берем! – требовательно кричит обходящий дворы татарин-старьевщик.

С другой стороны ему как-то уныло, будто из-под палки, нараспев вторит точильщик:

– Точу ножи, ножницы!

Во дворах стук и победные крики – это доминошники радостно колотят костяшками по врытым в землю дощатым столам, забивая козла.

Вечером то с одной, то с другой стороны зазвучат патефоны, а на танцплощадке в парке закрутятся фокстроты и танго.

– Ура! Падай, ты убит!

– У меня граната! Получи!

Это носятся после школы по улицам вездесущие пацаны с деревянными самодельными автоматами, играя в войну, – самые несчастные выступают за фашистов. Мальчишки побольше сражаются в ножички и пристенки.

Звон и стук долгожданного трамвая, отчаянные крики людей, которые с трудом утрамбовываются в него:

– Надави сильнее!

– Дышать не могу!

– А ты выдохни!

Обычная жизнь обычных московских закоулков и окраин. Наши охотничьи угодья.

Господи, вроде всего лишь одно отделение милиции, а на территории его обслуживания такое количество всяких закутков, злачных мест, жилых зданий. Это Москва в миниатюре. Здесь и деревянные единоличные строения. И добротные новые дома с горячей водой. И двухэтажные особняки со сквозными дворами, голубятнями, дровяными сараями и подвалами. И парк, и толкучки. И железнодорожная станция.

Вот и те самые «пять бараков», где живет пролетариат с Завода и примазавшиеся к нему. Дома кирпичные, добротные, бараками считаются потому, что там коридорная система – из конца в конец здания идет один коридор с множеством дверей. Один сортир на этаж, зато в теплом помещении, а не на улице. Плинтусы обиты медью, чтобы крысы не прогрызали дырки.

Мы останавливаемся перед одной из таких дверей. Прислушиваемся. Из-за нее доносится приглушенная и грустная мелодия Глена Миллера. Сменяется музыкой Дюка Эллингтона. Одно время было полно трофейных пластинок с этими музыкантами. Вот и тут крутят трофейные пластинки.

– Стиляги, – хмыкнул Антипов.

– Буржуазная культура, – поддакнул я.

Да, таковая распространена, не поощряется вследствие борьбы с космополитизмом, но и особенно не преследуется. И кто же там так культурно разлагается?

– Начинаем. – Антипов колотит ладонью по двери: – Открывай, Гвоздь!

Не дождавшись должной реакции, молодецким ударом ноги вышибает дверь.

В тесной комнатенке праздник. Стол накрыт богато. Водочка «Столичная», крабы, краковская колбаса, соленья. Пир горой. За столом компания маргиналов в количестве трех синих от татуировок особей мужского пола и двух дам облегченного поведения. Еще почти что трезвые. Как они все сюда набились?

– Ну-ка встали все к стеночке, – велит Антипов, с порога оглядывая не слишком благородное собрание. – Плохо доходит?

Компания обреченно выстраивается вдоль стены. При этом хозяин подавляет даже робкую попытку своих товарищей начать качать права:

– Делай, что говорят. Это Антипов!

Двое из присутствующих со справками об освобождении – только что вернулись из мест не столь отдаленных. По этому поводу и праздник.

Один все же возмущается:

– Ничего же не сделали. Просто к корешу зашли. На огонек залетели, как мотыльки. И вот пожалуйста, нарвались.

– В отделении разберемся, – заверяет Антипов. – Строимся – и на выход.

Послушно, руки за спину, маргиналы тянутся на улицу. Транспорта у нас нет, так и провожаем до отделения – строем. Хорошо еще тут недалеко.

Там быстрый опрос по заготовленному заранее списку. Нужно отметить, что давил Антипов уголовников мастерски. Я тоже умелец не из последних в этом деле, хотя сейчас немножко форму и растерял при общении с научной общественностью. Да и раньше сталкивался все больше с отпетыми бандитами, убийцами, диверсантами и саботажниками, с чудовищным отребьем. Начальник розыска же виртуозно разводил на разговор именно уголовную шушеру, легко перегружая их и так недалекие умы их же правилами, понятиями, законами, запутывая, загоняя в тупик. Ну что, молодец. Человек на своем месте.

Отработали этих доставленных. Нет, к нашему делу они отношения не имеют. Но дали наводку на катран. Там всякий залетный народец в картишки перекидывается.

– Вечерочком туда нагрянем, – говорит Антипов. – Составишь компанию?

– А куда я денусь. Только позволь позвонить домой.

Я набрал номер с трудом – диск на черном эбонитовом аппарате постоянно заедал. Как контрразведчику из Проекта, мне установили в квартире телефон – даже по нынешним временам победной поступи городской телефонизации роскошь несусветная, так что Антипов посмотрел на меня с уважением.

Телефонную трубку взяла Анна, которая уже пришла со своей работы в школе.

– Анюта, сердце мое, тут такое дело. Знаешь…

– Знаю, – сухо произнесла моя благоверная. – Тебя сегодня не ждать. И билеты в кино выбросить в мусорную корзину. Кинофильм, кстати, «В мирные дни» – про твоих любимых шпионов.

– Билеты, билеты, – поморщился я как от зубной боли. – Ну сходи одна.

– Да я все время одна… И ведь, дура, уговорила соседку с Настей посидеть.

– Анют, служебная необходимость. От меня не зависит.

– Я понимаю. Служба… Ну служи, Ванюша. А я в кино пойду. На шпионов. Одна.

Запиликали гудки.

Я вытер пот со лба. В кино она собирается. У нас тут такое кино, что ни один режиссер не снимет. Поэтому я и не особый любитель этого важнейшего из искусств – сама моя жизнь гораздо напряженнее и куда веселее, порой до икоты.

Антипов понимающе произнес:

– У меня то же самое. Женщины требуют, чтобы мы любили их больше, чем работу.

– А мы…

– А у нас это никак не получается…

Глава 6

Пистолет ТТ в моей руке привычно рявкнул. Отдача. Пуля начала свое смертельное движение. Ну что, пошло веселье со стрельбой! Закономерное завершение сумасшедшего дня!

Но обо всем по порядку…

Когда мы шатались по улицам и переулкам, мне пришла в голову мысль, что к Москве я так и не привык. Она давила, стискивала. Здесь порой так трудно дышать. Душа все время рвется на простор. Вместе с тем теперь я сцеплен с этим городом намертво. Кажется, нет такой силы, чтобы разорвать возникшую связь.

Воздух в столице наэлектризован энергией гигантских задач. Я ощущал, что именно здесь находится какой-то сакральный центр, где решаются судьбы всего мира, где строится образ будущего, где сходятся гигантские силы. И именно здесь так нужны те, кто умеет защищать и оборонять все это. Я чувствовал здесь сопричастность с великими делами. С такими, как Проект.

Вместе с тем, конечно, Москва еще и просто огромный город – административный, промышленный, полный добродетелей и низких пороков. В нем живет, страшно представить, уже почти пять миллионов человек. И это город не только помпезных проспектов с великолепной архитектурой, высоток и дворцов, с упорядоченной чистотой и энергичной степенностью. Все же здесь куда больше рабочих окраин, районов бараков, где царят свои законы – порой патриархальные, а местами и уголовные. Все так же, как и в любом другом городе. Только вот масштабы.

Здесь все огромно. Заводы размером с город. Жилые районы размером с иную область.

Я не настолько хорошо знал этот город, его ловушки и опасности. И просто терялся здесь. Это не мои родные западноукраинские леса. А вот Антипов был просто лоцманом в этом бушующем море. Особенно на территории обслуживания, где он знал, кажется, каждый подвал и скамейку, не говоря уж о притонах и местах скопления антиобщественного элемента.

Ему бы экскурсоводом работать. Только и успевает кивать – там брали вора-домушника, он прокусил оперативнику ногу. А вон там в сорок первом году взяли ракетчика – немецкого агента, обозначавшего сигнальными ракетами цели для бомбежки. Там хранили краденные с Завода листы металла. А там барыга жил, его воры прирезали, польстились на тайник.

– А вон дом – там постового милиционера застрелили, – показывает начальник уголовного розыска на подъезд давно не ремонтировавшегося кирпичного трехэтажного дома. – Проверял документы у подозрительного гражданина. Тот бросился бежать и заскочил в подъезд. Наш следом – и тут же схлопотал пулю. Когда в дверь подъезда входишь – ты для того, кто там затаился, мишень. Сколько наших ребят вот так положили. Мы потом инструктировали – следом за бандитом не идти. Перекрывать выходы. Ждать подмогу. Именно так Рыжего два года назад брали. Заблокировали. Пустили собаку. Он ее уложил и сам застрелился. Жалко пса. Но так бы сотрудника убил… Эх, до сих пор стреляем, но куда меньше…

Конечно, грустно смотреть на город с такого неказистого ракурса – со стороны выгребной ямы. А ведь большинство людей живут совершенно нормально и полноценно. Ходят на работу, в театры, кино и клубы. Занимаются детьми. Но именно они нам сейчас неинтересны. Нас ждет заброшенное отдельно стоящее бомбоубежище около станции. Тот самый катран – притон для карточной игры. Там обильно татуированные игроки мусолят карты.

Мы спускаемся в бомбоубежище по мокрым ступеням. Тяжелая дверь распахнута и никогда не закрывается, тусклая лампочка светит под потолком. Идет азартная игра, и никого больше здесь не ждут. А тут мы пришли с приветом, рассказать, что солнце… нет, еще не встало.

Я и рта не успеваю открыть, а в мою сторону уже летит бутылка. Приходится ловко уворачиваться.

Увернулся. Реакция все еще хорошая.

– Замерли! Милиция! – Я выстрелил для острастки из своего старого доброго ТТ в деревянный щит, прислоненный к стене, – так, чтобы пуля не срикошетила и не задела нас самих.

Подействовало. «Клиенты» застыли, как изваяния. Больше никто не рыпается.

– На пол! – заорал я. – Или стреляю на поражение!

Что такое стрельба на поражение, эти субъекты представляют отлично. Безропотно разлеглись. Чтобы они не уснули, мы с Антиповым награждаем их пинками и тумаками от всей широты нашей чекистской души, не обращая внимания на завывания:

– Прости, начальник! Обознался!

Нормальная повседневная милицейская работа. Обычный человек на ней свихнется за пару дней, а для меня вроде и ничего. На Украине и похлеще карусели крутились.

– О, Куркуль! – обрадованно развел руками Антипов, разглядев задержанных в количестве пяти отпетых особей, когда мы их, прилично помятых, поставили на ноги и расставили в ряд вдоль стены. – Только вчера на тебя ориентировка пришла. Ты на лыжи встал и оставил места отбывания заслуженного, заметь, наказания.

Квадратный, почти лысый Куркуль зло посмотрел на него и потупил глаза.

– Вот только не пойму. Чего ты рванул? Тебе два месяца чалиться оставалось.

– Да на ножи суки правильных воров поставить хотели, – пожаловался на несправедливость судьбы беглец. – Там столько народу полегло. Потом вертухаи шмаляли по всем подряд. Я и ушел в суете.

– Ну готовься теперь обратно.

– Не, я в сучью зону не пойду! Лучше руки на себя наложу!

– Да не ко мне вопрос…

Сдали картежников в отделение. Отработали.

Давно стемнело. Неужели на сегодня этот дурдом закончен? Но главное не то, что он закончился, а то, что результата опять нет.

Я еще успевал на трамвай. И двинул домой, к Никитским Воротам.

А там жена, все же сходившая в кино одна, привычно дулась и принялась упрекать меня в бездушии и пренебрежении семьей. Я привычно отбрехивался. Дочка привычно спала. Но все это было для меня каким-то фоном. Все мысли у меня были о недоделанной работе.

– Все-таки черствый ты, чекист, – выдала мне зло Аня.

Я только рассеянно кивнул. Со всем согласен. Я черствый. Я чекист. И утром мне опять на территорию – пахать за уголовный розыск. Отработка криминального элемента продолжается.

Подустал я что-то от мерзости бытия. За эти дни передо мной прошла галерея совершенно гнусных личин. То ли Ломброзо, автор учения о соответствии преступных наклонностей убогой внешности, был прав, то ли весь этот контингент жизнь так потрепала, но один другого краше. Фиксы, небритые рожи, низкие лбы, выступающие нижние челюсти, иногда цепкий, но чаще тупой взгляд. Да, это явно не играющие мышцами красавцы физкультурники с демонстрации на 1 Мая, а будто какой-то другой биологический вид. Только один сахарно-смазливый попался, хорошо одетый и с манерами, да и тот мошенник.

Кроме ворья, мы шерстили и барыг, втихаря скупающих краденое, – с ними было легче всех, они обычно добросовестно барабанили на розыск. И хулиганье – там в основном ученики ремесленных училищ, детдомовцы и дворовые крысята. Они кучковались по району стайками, на полном серьезе считали себя весомой силой, обороняли места своего обитания от таких же, как они, со словами: «Ты откуда? Ты чего по нашей земле ходишь?»

Многие из шпанят выглядели не намного лучше воров – та же печать дегенерации, злобные глазенки людей, жаждущих самоутверждения и насилия, трусливые завывания «отпустите, дяденька», когда их брали за шкирку, как нашкодивших котов. Достаточно мерзкое и опасное порождение неблагополучных районов. И шанс, что именно они напали на нашего ученого, был высок.

…С утра пораньше снова с начальником уголовного розыска на территорию. Опять воришки, хулиганье и прочие паскудники.

– Сейчас мы их поприжали. А вот после войны от них житья не было. – Антипов препроводил увесистым пинком очередного шпаненка, на которого мы наткнулись, когда он присматривался, что бы спереть на железной дороге. – Табунами бродили, на прохожих нападали, сумки рвали с продуктами и карточками. Ну тогда понятно – безотцовщина, голод, неустроенность. А сегодня просто распущенность… Так, пришли…

Вперед… Еще один подвал отработан. И опять без результата.

Постепенно накатывало ощущение бесполезности всей этой работы. Уже не верилось в успех. Хотя по своей практике я знал, что при такой тщательной отработке территории нередко кажется все беспросветно, и вдруг раз – и цепляешь кончик ниточки, а потом и весь клубок разматываешь. Главное, не упустить этот момент и крепко ухватиться.

К часу дня мы вернулись в отделение. Там за чашкой чая прикидывали ближайшие планы, и Антипов, видя, что я постепенно впадаю в меланхолию, предложил:

– Пошли на природу.

– Это в леса?

– Почти что. Посмотрим, что за контингент в парке Лихачева в пивнухе трется. Там иногда можно повстречать очень неординарных личностей.

Ну что же, мы и пошли. И повстречали этих самых неординарных. Да еще каких…

Глава 7

Пивная точка представляла из себя дощатый хлипкий павильон под сенью парковых деревьев. Бойница окошка, куда совали деньги и откуда получали кружки, напоминала амбразуру дота. Вывеска незатейливая, исполненная масляной краской на длинном куске фанеры, – «Пиво». Время ее потрепало и потерло, так что она едва читалась. За вкопанными в землю высокими деревянными столиками посетители пили стоя. Правильно, место не для того, чтобы вальяжно разваливаться на стульях и скамьях. Постоял, выпил и быстренько пошел по своим делам.

Хоть и раннее время для пива, но на точке уже толпились люди, желающие приобщиться к культуре пития. У одного столика цивилизованно проводили время трое работяг. Опасливо озираясь, они доливали в кружки из бутылки водку – дополнительный прицеп, чтобы «коктейль» молотом врезал по мозгам. И вели интеллигентный разговор, что мастер, сука такая, неправильно им наряд закрыл, управы на гада нет. Хуже старорежимного буржуйского приказчика к народу относится. И что с ним делать? Бока намять или в партком идти?

От столика к столику бродил небритый инвалид без руки, в солдатской шинели без петлиц и знаков различия, держал перед собой пустую кружку:

– Плесните, люди добрые.

Обычно добрые люди отливали чуток.

– Выпей за наше здоровье, – сказал работяга, плеснув.

Инвалид с достоинством кивнул:

– За ваше здоровье!

Таких нищих инвалидов, жертв войны, и не только войны, особенно много было в Москве лет пять назад. Некоторые действительно не могли себя найти в мирной жизни, другие с готовностью скатились по социальной лестнице до маргиналов – им так удобнее. Власти время от времени принимали меры: кого-то пристраивали на работу, кого-то в дом инвалидов, а кого и в тюрьму. Постепенно этих людей становилось меньше. И уже не первый год в Москве обещали решить проблему окончательно – очистить столичные улицы от этого позора, загнать тех, кто не понимает русского языка и продолжает бродяжничать и попрошайничать, в соответствующие им места.

Два густо татуированных «питекантропа», улыбаясь во все свои фиксы, мирно беседовали и попивали пиво. Перед каждым из них стояла пара покрытых пеной, как Эльбрус снегом, кружек.

Как уверял начальник угрозыска, пиво здесь хорошее, почти не разбавленное. Бывало, что ведомая жаждой справедливости разгоряченная публика лупцевала не понявших, куда попали, торговцев пивом за недолив и разбавление водой божественного напитка. Правда, пенить и разбавлять не перестали – тут уж у работников прилавка непреодолимый условный рефлекс, но наглеть и волновать народ, озабоченный культурой пития, прекратили.

Инвалида, приблизившегося к их столику, один из «питекантропов» отшил обнадеживающим обещанием:

– Бог подаст.

И татуированные вернулись к разговору. Мы застали самый его конец, логическое завершение. Как я понял, в пылу диспута один другого назвал чем-то непотребным.

– Ты за базар-то хоть отвечаешь? – грустно осведомился татуированный номер один.

– Отвечаю, – легкомысленно проинформировал татуированный номер два.

Тогда первый номер, больше ни слова не говоря, сосредоточенно разбил о столик кружку, остатки пива выплеснулись как на спорщиков, так и на столик. В его руке осталось импровизированное оружие – ручка с острыми стеклянными лезвиями. Им он с ходу полоснул собеседника по лицу.

Тот оказался тоже парнем не промах. Невероятно шустро отпрыгнул назад. Рука его нырнула за пояс. Нож там наверняка.

Нет, не нож. Заточенная отвертка. Добрый инструмент. Продырявить можно так же надежно, как и финкой, но в разряд уголовно наказуемого холодного оружия не попадает.

– Ша, урки! – гаркнул Антипов. – Замерли! Оружие на землю!

Оба татуированных будто налетели на стену. Покосились на начальника уголовного розыска. Видно, наблюдали его не в первый раз, и отнюдь не с доброй стороны. Тут же синхронно отбросили предметы нанесения ран и увечий – мол, не наше это, случайно под руку подвернулось. Сопротивляться никто и не думал. Капитан Антипов держал район железной рукой.

– Коррида, значит, – удовлетворенно кивнул начальник уголовного розыска. – Пошли, тореадоры. Разговор по душам будет…

Вскоре оба задержанных ждали своей участи в отделении. Первым мы допрашивали того самого, с разбитой кружкой, требовавшего ответить за базар. На его лбу выступил пот, он пыхтел, ерзал на стуле, зябко поводил могучими плечами – казалось, в тесном кабинете начальника уголовного розыска ему не хватает и простора, и воздуха.

– Ну что, Лука, – присел напротив него Антипов. – Один раз я тебя простил. Да ты, как погляжу, все не угомонишься!

– Гражданин начальник! – залепетал виновато Лука. – Я же мирный. В завязке. Но ты представляешь, Сутулый меня как назвал!

– И как?

Страшное слово Луке сперва не давалось, но он все же с натугой выдавил:

– Козлом!

– М-да, – сочувственно протянул Антипов. – Такое оскорбление смывается только кровью.

– Ну вот, вы же понимаете!

– Да ни хрена я не понимаю! – взорвался Антипов. – Все эти ваши козлы, петухи и прочий зоопарк! Ей-богу, вы, урки, как дети малые! Все обижаетесь. Дуетесь. А потом как бараны рога топорщите – и в бой! Что, надоела жизнь на воле?

– Не, не надоела, – затряс головой задержанный. – На зонах сейчас совсем плохо. Не все выживают.

– Ну вот и посмотрим, какой ты живучий.

Опасения Луки были вполне понятны. В местах лишения свободы последние годы творились сумятица и чертовщина. Образовывались враждующие фракции уголовников. Ссученные, польские воры, ломом подпоясанные – голову сломаешь. И все друг другу в горло вцепиться норовили. Классические воры, которые по их закону не должны работать, служить в армии, бились с теми, кто отслужил в штрафбатах, загремел снова под суд и теперь признавался «автоматчиком» или ссученым, лишался в воровской среде всех прав и состояний. Уже и название появилось – сучьи войны.

А тут еще массово осужденные бандеровцы организовывали свое подполье – уж они в этом деле мастера. Администрация в эти процессы не сильно и вмешивалась. Почему так? Да просто утомленное войной государство, судя по всему, решило плюнуть на уголовный сброд. Собрать взрывоопасный элемент вместе. И пускай варятся, грызут друг друга, лишь бы производственный план давали. Никто кормить задарма уголовников не собирался в период, когда страна гигантскими усилиями восставала из развалин.

Все чаще это напряжение нарастало до крайности и разряжалось резней и бунтами. Тогда лязгали затворы, автоматчики и пулеметчики на вышках косили всех без разбора и особых раздумий. Были случаи, что в бунтующие зоны вводили танки.

Правда, основной пик пришелся на первые послевоенные годы. Но не успокоилась система исправительно-трудовых учреждений до сих пор. Время от времени случались массовые вспышки насилия.

По моему мнению, эта политика была ошибочна. Ведь эти озверевшие уголовники рано или поздно выходят на свободу. И приносят туда свои волчьи законы, свои правила, свою осатанелость.

– Ким Сергеевич, а нельзя ли… – заныл Лука. – Я ж не порезал никого. Так, побалакали. Ну чего между корешами не станется.

– Это, друг мой ситный, хулиганка, – наставительно произнес Антипов. – Или даже покушение на убийство.

– Гражданин начальник! Какое покушение?! – чуть не подпрыгнул на месте Лука.

– А что? – Антипов задумчиво посмотрел на задержанного, потом придвинулся к нему поближе и доверительно произнес: – Слушай, у нас же доброе взаимопонимание одно время было?

– Было, – насупился Лука.

– Вот и сейчас может быть. Я тебя пойму. Ты же мне шепнешь кое-что. Исключительно между нами.

– Что надо? – угрюмо осведомился задержанный.

– Кто фраера на гоп-стоп у Базарного переулка неделю назад взял? В тот день, когда «Спартак» с «Динамо» рубился. Не слышал?

– Про «Спартак»? Так он вчистую проиграл!

– Про гоп-стоп.

– А… Слышал, конечно, – даже с легким недоумением произнес Лука – мол, как можно такое не слышать? Об этом разве только в газетах не писали, а так все знают.

– И кто? – подался вперед начальник угрозыска, положив задержанному руку на плечо и сжав пальцы так, что уголовник поморщился.

– Микроб. Он недавно от хозяина. На какой-то блат-хате у Силикатного лежка у него. Никчемный, не в сильном авторитете, но очень беспокойный. Окружил себя гопотой и шпаной. Уму-разуму их учит. Хвост перед ними пушит, какой он великий и ужасный. К тюрьме пацанов готовит.

– Дело почетное, – хмыкнул начальник уголовного розыска.

– Ну да. В обществе поощряется… Слышал я – вся эта компания в тот день там ошивалась.

– И где мне их искать? Где они собираются?

– Так каждый день по-разному. К одному месту не привязаны.

– Как их искать будем?

– Узнаю – свистну… Только в вашем каземате я много не узнаю.

– Ладно. Пиши явку с повинной, что имел место бытовой конфликт, хулиганство.

– Это еще зачем?

– Пусть у меня полежит, пока ты погуляешь. Чтобы легкомысленного желания соскочить у тебя не возникло. Сделаешь дело – я о ней забуду.

– Но…

– Пиши, а я продиктую.

Лука обреченно вздохнул, глядя на лист бумаги и автоматическую чернильную ручку, которые положили перед ним. И принялся писать под диктовку.

Писал он, аккуратно выводя каждую буковку и прикусив язык. Кстати, без ошибок.

Закончив процедуру и отправленный на четыре стороны, он аж зажмурился от удовольствия, когда шагнул из отделения навстречу сияющему в его честь солнцу. Свобода и простор! Как же ценишь их после того, как постоишь на пороге камеры!..

Глава 8

В нашем деле что главное? Незаметно подобраться и заметно нагрянуть. Для первого нужна грация кошки, для второго – напористость асфальтоукладчика, раскатывающего все в блин на своем пути.

За строительным мусором, кустами и развалинами дощатых летних построек я, начальник розыска и еще двое местных оперативных сотрудников приближались к месту, где собралась интересующая нас компашка. Подошвы ботинок противно скользили по мусору и прошлогодним прелым листьям. Антипов тихо выругался, вляпавшись в нечистоты. Место на редкость неухоженное, дворники и прочие благоустроители территории о нем забыли еще до исторического материализма и больше не вспоминали.

Двигались мы аккуратно. На стреме гопники никого не выставили. Так что подобрались мы незаметно поближе и смогли не только рассмотреть компанию в свете двух желтых, чудом работающих и не разбитых парковых фонарей, но и услышать, о чем там мирный разговор идет.

Компания собралась на окраине парка Лихачева, у фундамента и покосившейся будки разобранного пару лет назад, да так и не восстановленного чертова колеса. Сюда даже доски завезли, обнесли место заборчиком. Но потом обо всем забыли, доски сгнили, заборчик частично рухнул.

Шестеро пацанов расселись вокруг «наставника» – кто на досках, кто на корточках. На корточках даже круче – так настоящие матерые уголовники сидят, потому как в ногах, как и у прокурора, правды нет. Перед ними дымился углями небольшой костерчик, из которого извлекали печеную картошку. На деревянном ящике стояли стаканы и опустевшая бутылка водки. Да, все по-взрослому. Пацаны были счастливы.

Многие хулиганы льнут к ворам и мечтают ступить на эту стезю. А что, чем не жизнь! Ничего не делать, сладко жрать, много пить, орать уголовные песни, травить байки про Колыму. И чтоб тебя все боялись, потому что за голенищем твоего сапога заткнуто перо, которым ты вскрыл немало животов. Они просто не понимают, в какую преисподнюю затягивает их молодость и дурость. А также такие вот «наставники».

– Вот я и говорю. За такой базар на пику, – вещал худосочный, лет тридцати пяти на вид, мужичонка с короткой стрижкой и низким лбом, весь татуированный. Это и был обещанный Микроб. Впалая грудь, землистый цвет лица – ну чисто туберкулезник с виду. Понятно, откуда взялось такое погоняло.

Пацаны смотрели на него с открытыми ртами. Откровения сидельца сладко будоражили им кровь, как романтические рассказы о дальних островах и о пиратах. А он все распалялся:

– А козырный фраер, это кореш мой лепший, кивает так ласково и пером поигрывает. Ну тут ссученый нам и отвечает…

Договорить мы краснобаю не дали.

– Угрозыск! Оставаться на месте! – гаркнул Антипов.

Один гопник от неожиданности уронил картошку, которую охлаждал, быстро перебрасывая из руки в руку. Другой вздрогнул и расплескал содержимое наполненного водкой граненого стакана в своей руке.

– Атас! – послышался истошный испуганный вопль.

Трое шпанят бодро сорвались с места и бросились врассыпную. Двоих тут же сбили с ног и устроили поудобнее на мокрой земле. За третьим помчался местный оперативник, задорно крича вслед:

– Стервец, а ну стой! Все равно достану!

За спиной Микроба был забор, к которому, как казалось, он был приперт прочно, ведь впереди – мы. Так что попался, голубчик.

Но тут произошло то, чего никто не ждал. Микроб затравленно посмотрел на нас, сделал несколько шагов навстречу – мол, сдаюсь на милость победителя. А потом резко повернулся, устремился вперед и перепрыгнул через дощатый забор. Красиво так сиганул, как в армии на полосе препятствий, с перебросом своего худосочного тела.

Я был ближе всего к нему. И ринулся следом. Повторять я гимнастический трюк не стал. Просто вышиб ногой калитку поблизости. И затопал по земле – тяжело, неумолимо и быстро, как зубр.

Несмотря на щадящие условия существования, окончательно канцелярской крысой я так и не стал. Держал себя в хорошей физической форме. Лыжи, бег, гиря, борьба и рукопашка. Так что у туберкулезника, несмотря на неожиданную резвость и некоторую фору, шансов скрыться было немного.

Нагнал я его у той самой уже знакомой мне пивной. Символично. Здесь мы нащупали ниточку, приведшую к Микробу. Здесь я настиг и его самого. Мои соратники затерялись где-то позади, так что с беглецом мы получили возможность пообщаться наедине.

– Отбегался, – переведя дыхание и смотря на прижавшегося к дощатой стене павильона жулика, произнес я. – Пошли, Микроб.

Нет, он не был напуган. Это слово слишком слабое. Он был в ужасе, переходящем в панику. В глазах – безумие.

– Не подходи, сука легавая! – Он вытащил откуда-то из недр синего бушлата, который на пару размеров больше него, финку. Лезвие сверкнуло в свете болтающейся на павильоне под резкими порывами ветра лампочки.

– Не дури, болезный, – примирительно произнес я. – Перо на пол. И идем со мной.

Мои слова улетели в пустоту. Микроб потерял способность мыслить разумно. Он начал неистово размахивать финкой. Притом, надо отметить, получалось у него достаточно ловко – такие кружева крутил.

Нож – вещь серьезная. Пока достану пистолет из подмышечной кобуры, пока сделаю предупредительный выстрел – без него никак. За это время Микроб или прорвется, или попытается нанизать меня на лезвие. Он хоть и чахоточный с виду, но резкий.

Я шагнул навстречу противнику. Тот замахал ножом еще сильнее. Я подался немного в сторону, повернул голову и крикнул:

– Стреляй в него!

Микроб автоматически вслед за мной повернул голову направо.

Тут я и ринулся вперед. Саданул ногой в его коленную чашечку. Кажется, что-то ему сломал.

Микроб рухнул как подкошенный, выпустив финку и схватившись за ногу. Дико взвыл – как волк, лапа которого угодила в капкан.

Я нагнулся, подобрал финку. И осведомился:

– Идти можешь?

– Ногу сломал, мусор! Я прокурору напишу! – захныкал он.

– О как. Как на опера бросаться – так в своем праве. А как ножку отдавили – так к прокурору. Западло это для урки – прокурору жаловаться!

– А я напишу, – снова хмыкнул Микроб. – Слома-а-ал!!!

– Я вам пишу, чего же боле. Что, Микроб, никак прокурор – твой сердечный друг?

Он посмотрел на меня диковатым взором.

– Эх, ты еще не знаешь, на что напросился, – вздохнул я участливо…

Наконец подоспели местные оперативники. И этого чахоточного придурка пришлось тащить на руках, как римского патриция. Слава богу, не нам, а его подопечным гопникам…

Глава 9

Купив газету «Правда» в киоске «Союзпечати», я развернул ее. Это вошло в привычку – читать на ходу. Время экономится, которого постоянно так не хватает.

Что там у нас. Культурные мероприятия, посвященные двадцатилетию смерти гордости советской поэзии Маяковского… Шахтеры Кузбасса в соревновании против шахтеров Донбасса… Европа в экономической удавке плана Маршалла… Во многих странах развертывается кампания прогрессивной общественности по сбору подписей под воззванием о запрещении атомного оружия и об объявлении военными преступниками правительства, которое первым сбросит ядерную бомбу…

Свернув газету, засунул ее в карман пиджака. Потом дочитаем. Сейчас меня ждет важный разговор. В тюремной больничке – которая уже передо мной.

На входе я предъявил удостоверение. Прошел спецчасть, где уже лежало разрешение следователя на мои встречи с обвиняемым, и отправился на свидание с Микробом.

Церемониться с ним не стали. Прокурорский следователь тут же возбудил дело, предъявил обвинение за нападение на сотрудника МУРа, коим я числился в документах прикрытия. И теперь этот мелкий негодяй в гипсе валялся на больничной койке по соседству с такими же антиобщественными личностями.

Увечных сокамерников Микроба, кого на костылях, кого в гипсе, я выпер из палаты с решетками на окнах. После чего приступил к задушевному разговору.

– Не виноват я! – тут же с вызовом начал хорохориться Микроб, даже не выслушав, что от него хотят. – Все грязный поклеп и гнусная провокация!

– О, как запел, – всплеснул я руками. – И за нож не хватался?

– Не хватался. Когда сотрудник милиции, то есть ты, мне представился, я вытащил нож, чтобы бросить его на землю. В это время сотрудник милиции, то есть ты, превысил власть, беспричинно ударив меня и сломав ногу!

– Ух ты, – даже восхитился я юридически выверенной правильной речи Микроба. – Сам придумал? Или посоветовали добрые люди?

Я выразительно обвел рукой опустевшие койки. Обычно в таких местах находятся ушлые советчики, закончившие свои юридические факультеты в лучших зонах СССР.

Микроб не ответил и, откинувшись на подушке, гордо уставился в потолок, изучая на нем извилистую трещину.

– Ладно, все это лирика, былины и сказки, – махнул я рукой. – Меня интересует, куда ты вещички потерпевшего дел.

– Какого потерпевшего? – буркнул Микроб. Похоже, потерпевших у него было много.

– Ну которого вы срисовали у Базарного переулка. Про остальных жертв пока говорить не будем – там вопрос отдельный. Ну, вспоминай, с портфелем, высокий такой.

– Даже не пойму, о чем вы, гражданин начальник, – равнодушным голосом произнес урка.

– Да ладно тебе ломаться. Твои волчата тебя и вломили. Шел солидный мужчина, никого не трогал. Хотели толпой на него навалиться, выпотрошить, но не стали. Слишком тот серьезно выглядел, в дорогом пальто и шляпе, за такого и пострадать можно. Это не пьянь по переулкам у Завода после зарплаты потрошить.

– Ну тогда какой с меня спрос? – Он приподнялся на кровати и посмотрел на меня с ненавистью. – Никого не трогали – сам же сказал.

– Оно так. Вот только еще говорят, ты в одиночку за ним увязался. Что, хотел показать высший класс мастерства сопливым воспитанникам?

– Не было этого! Пусть в глаза мне скажут!

– Да скажут, за это не беспокойся.

– Никого я на гоп-стоп не брал. Все это провокация. Ножик да, мой, за него отвечу. Но больше года не дадут, да и то… Я же ныне пролетариат, на заводе работаю. Поруки там, поручения.

– Ох, значит, не хочешь по-хорошему… – Я вытащил удостоверение, ткнул ему под нос. – Читай.

Он сперва мазнул небрежно взглядом по корочке. Потом вчитался. Тут с него и стал сползать нездоровый туберкулезный румянец, делая его вообще похожим на труп.

– Капитан госбезопасности, – прошептал он.

– Так что напал ты не на сотрудника милиции, а на чекиста. Да и тот гражданин с портфелем тоже не простой. Прослеживается, знаешь ли, тут связь с бандпольем и зарубежными разведками. Слышал небось, что в начале года смертную казнь за государственные преступления восстановили. Так что намажут тебе лоб зеленкой, Микроб. И никакие тебе дешевые уловки, мол, я не я и лошадь не моя, не помогут. Ну, что думаешь? Как, будешь жить? Или все же умирать?

Он набрал в легкие побольше воздуха. Хотел что-то выдать дерзкое и обидное, но прикусил язык. Задумался. Потом удрученно произнес:

– Что мое, то мое. Возьму. Ну было, гопничал, волчат натаскивал. Можно сказать, ремеслу обучал воровскому.

– Не льсти себе. Грубый гоп-стоп с благородной кражей не мешай.

– А все одно – работа. Вор обязан молодежь воспитывать. Вот я и воспитывал.

На самом деле у уголовников считается такой почетной общественной нагрузкой присматривать из безрассудных, неустроенных, злых пацанов кандидатов на роль новых завсегдатаев тюрем, обучать их воровским профессиям. Блатной мир жив, пока в него есть приток молодого пополнения. Работа с ним на воле даже вменяется в обязанность откинувшимся из зон ворам. Чем Микроб и занимался.

– Молодец, – хмыкнул я. – Медаль тебе от Минпроса. Сколько народу на гоп-стоп взяли?

– Ну человек десять. В основном подгулявших пьяниц. Там и заяв-то нету, наверное.

– Это ты потом угрозыску распишешь. Ты про тот случай вспоминай, с портфелем. В подробностях.

– Да чего там вспоминать. Волчата правду говорят. Побоялись мы его брать. Слишком вальяжно выглядел. Видно, что непростой, с таким греха не оберешься, потом будут легавые всех шерстить. Да и он такой здоровый был, видно, что за себя мог постоять. С выправкой. Может, военный. Тогда там и наган в кармане.

– А ты-то зачем тогда за ним пошел?

– Дурь в голову ударила. Подумал – а чего я, не щенок же! Решил показать – один с пером тоже в поле воин.

– И что? Показал?

– Какой там! Пошел за ним. И тоже не решился. Вот нутром ощутил, что не один он идет!

– А с кем? – заинтересовался я, надеясь на неожиданный и полезный оборот.

– Что следом за ним идут мои неприятности. – Микроб замолчал. И молчал долго, так что терпение мое истощилось.

– Дальше! – прикрикнул я.

– А не было дальше. На этом все.

– Что все? Тебе вторую ногу сломать? При попытке побега. Для прояснения сознания. Давай в подробностях!

– За угол завернул, в сторону немецкого квартала двинул. Там еще котельная и дорога идет. Больше я его не видел.

– И все? – угрожающе прошипел я.

– Но слышал, – поспешно добавил Микроб.

– Что слышал? Не тяни резину!

– Там шум какой-то, шараш-шабаш. Крики.

– Что кричали?

– Да не разобрал я! Очень надо в чужие дела лезть – своих хватает. Сделал ноги в темпе вальса.

– Есть еще что добавить, Микробушка? – с ласковой угрозой спросил я. – А то как-то скупо ты сотрудничаешь с органами госбезопасности. Подозрительно скупо, будто и не вор ты, а чистый враг народа.

– Да машина там была, – затараторил Микроб. – Там такое место, что в это время мало кто ездит. Да вообще никто. А тут целая машина.

– И ты, конечно, ее не видел, – с максимальной язвительностью и недоверием произнес я.

– Не видел, но слышал. Я в движках секу капитально. У меня на них ухо, как локатор, наводится. Это полуторка была. ГАЗ АА. И мотор добрый, не убитый…

Глава 10

Микробу я поверил. Есть такая у меня особенность – будто в груди что-то проворачивается при чужом вранье. И наоборот, спокойствие, когда правду говорят. Ошибаюсь, конечно, не без этого. Но сейчас не тот случай. Мелкий уголовник истину глаголил. Я в этом уверен на все сто процентов и даже больше.

И что получается? Ленковского сбила машина? Нет, травмы не характерные для дорожно-транспортного происшествия. А вот для избиения вполне типичные.

Получается, теперь гоп-стопщики разъезжают на машинах, притом грузовых? Конечно, может быть всякое, но как-то не верится. Гоп-стоп не просто способ преступного заработка и утоление страсти к унижению и насилию. Тут своя атмосфера. Посиделки в подворотнях. Водочка под закусочку. Единогласный неудержимый порыв пойти пощипать припозднившегося прохожего, показать, кто на улице хозяин, прибрать «лопатник» и портсигар.

Ну а что еще могло быть? Да что угодно. Перебежал, например, Ленковский дорогу в неположенном месте, да еще перед носом грузовика. Водителю такое сильно не понравилось. Слово за слово, монтировкой по ребрам. Заодно повелитель баранки портфельчик, портмоне и авторучку прихватил – чего добру пропадать. Шоферы ведь тоже с разной биографией встречаются.

А, это все пустое. Предположений можно строить сколько угодно, притом самых экзотических. Но самое главное – ситуация становится неопределенной. А неопределенная ситуация – это тот самый омут, где могут водиться черти. И булькать зловонной жижей те самые злые происки врагов, о которых параноил мой руководитель.

Надо дожимать эту ситуацию до конца. До полной ясности. Это означает искать машину. Задействовать на это все возможности МВД и МГБ.

Все это я и выдал начальнику угрозыска. Антипова, конечно, мои находки не сильно обрадовали. Он полагал, что это занозистое дело скинуто и МГБ опять уйдет в тень, не будет его донимать всякими задачами государственного значения и мудрыми вводными. Не тут-то было.

– Будем искать грузовик ГАЗ АА, – вздохнул он. – Ты хоть представляешь, сколько их в Москве?

– Боюсь представить, – сказал я.

ГАЗ АА – самый распространенный грузовик в СССР, усовершенствованная копия «Форда АА». Начали его производить до войны и на сегодняшний день наштамповали более семисот тысяч. Наглядная иллюстрация роста советской промышленности и автомобилизации всей страны. И где среди них наш?

– Вот именно. Тьма, – произнес начальник уголовного розыска.

– Нет такой тьмы, которую не развеет факел в твердой руке оперуполномоченного. Будем работать, Ким.

– Будем, будем. По уму и по науке. Начнем с нового обхода местности и поиска свидетелей. Кто-то должен был видеть эту машину.

Как ни странно, отработка местности и жилого сектора быстро дала положительный результат. Один из загулявших пьяниц, возвращавшийся именно в этот день с празднования юбилея своего сослуживца, видел ту самую машину около Базарного переулка и даже слышал какой-то шум. Мелькали люди. Потом машина уехала. Он и пошел своим курсом, хотя в состоянии далеко не легкого опьянения это было тяжело.

Из интересного – свидетель видел, что возилось у машины минимум трое человек. И машина была действительно АА, притом в модификации фургон-бокс.

Эх, вот пока не столкнешься, так и будешь жить в неведении о том, какое огромное количество в Москве и Подмосковье автотранспортных предприятий, автоколонн, ведомственных гаражей, а в них – фургонов. Я полагал, что всего несколько штук – ну мясо развозят, почту, мебель, всякую продукцию. А оказалось, что их несколько сотен.

Путевые листы. Выявление маршрутов, приближенных к месту преступления. Или даже не очень приближенных. Машина – это же не трамвай, не по рельсам ездит, а куда угодно. И зарулить в сторону от маршрута для водителя в порядке вещей.

Ну кто бы мог подумать, что основная масса этих самых фургонов начинает колесить ближе к вечеру и даже ночью, развозя мешки с почтой, товары по магазинам, которые откроются с утра. Так что в итоге все равно оставалось больше сотни. А еще всякий спецтранспорт, вроде «Мосгаза». И войсковые части нельзя сбрасывать со счетов, там автотранспорт вообще на учете в милиции не состоит.

В общем, эпопея оказалась страшно трудозатратной и до ужаса занудной. Занимался я этим дня три. Сам ездил по автобазам с документами прикрытия и лепил цветистую легенду о расследовании ДТП. Так же напористо работал и уголовный розыск.

Водители, которых я опрашивал, отвечали испуганно, но уверенно – ничего не знаем, нигде, кроме маршрута, не были. У многих бегали глазки – но не так, как у злодеев, а мелочно. Или бензин сливали, или подкручивали спидометр, или левые рейсы какие делали, или просто баклуши били. Ведь человек чем отличается от животного – тем, что мелких грешков у него, как у ежика иголок, и при этом он, как существо разумное, прекрасно осознает понятие греха и всячески скрывает свои непотребства.

Наконец моему начальнику надоело выслушивать от меня, что я еду на очередную автобазу.

– Мне одному кажется, что ты ерундой занимаешься, Иван Пантелеевич? – насмешливо посмотрел он на меня своими бульдожьими глазками. – А дело стоит, как троллейбус без проводов.

– Выполняю ваши поручения, – огрызнулся я. Мне самому осточертело эта так и не желающая останавливаться карусель.

– Поручения, поручения. Вот что. Оставляй этот твой самосвал…

– Фургон, – поправил я.

– Этот твой фургон на уголовный розыск. Я им еще пинком ускорения придам, чтобы шевелились шустрее. А сам двигай в Вийск. Там как раз работа над «Астрой» к финишу подходит. Проконтролируешь. Заодно узнаешь, как наш беспамятный потерпевший поживает. Его академик Циглер вроде уже к делу приспособил.

– Будет исполнено.

– И учти, что враг об «Астре» в курсе.

Я только вздохнул.

Двойную игру в рамках разработки «Супостаты» мы вели уже год. Нам удалось вовремя распознать вражеский вербовочный подход к одному из технических сотрудников Проекта и перехватить инициативу. Теперь вот с американцами играем, и пока выигрываем. Тот самый сотрудник исправно получает задания от кураторов из ЦРУ, шлет им с нашей подачи тщательно подобранную дезинформацию. Вся так любимая мной шпионская атрибутика присутствует, аж на сердце тепло становится – тайники, метки, система экстренной связи и предупреждений. Даже деньги от американцев получаем, и неплохие, надо сказать, которые до копеечки приходуем в бухгалтерии.

В ходе игры мы зафиксировали пару сотрудников из американского посольства, кто в эти тайники лазил. Так что действо развивается ко всеобщему удовольствию. Американцы считают, что получили источник информации в Проекте. Мы с радостью водим их за нос. Шпионские игры – они по накалу страстей и азарту куда забористее карточных будут.

Вот в результате этой игры мы узнали, что американцы в курсе технической разработки установки «Астра-1». И это сильно портило нам настроение. Потому что означало – в Проекте, или близко к нему, у них есть еще источники. Значит, мы сильно недоработали.

«Астра-1» была не ключевым этапом, но достаточной важной частью Проекта. Работы по ней шли ударными темпами. Время, как всегда, поджимало. Сейчас заканчивались подготовительные мероприятия к пуску. Ну куда же такое событие, да без присмотра нашего ведомства. Хотя, по большому счету, вряд ли мое присутствие там что-то даст. Так, только обозначу себя. Да еще переговорю с учеными, прозондирую ситуацию с помощью агентуры. И с удовольствием напечатаю рапорт, что все в порядке, враг дремлет.

– Завтра вылетаешь, – уведомил полковник. – Из Внуково. Специальным рейсом. Машина за тобой придет в десять утра, к дому. Жди.

Я только кивнул. Завтра так завтра. Все равно воскресенье – это только для рабочих и служащих, согласно Указу Президиума Верховного Совета 1940 года о семидневке, единственный выходной в неделю. У нас чаще и такого нет. Провожу его в Особняке, погруженный в нескончаемые бумаги, нарываюсь на очередной выговор от жены, которую все в кино тянет.

– А на сегодня свободен. Езжай домой. Собирай чемодан. – Беляков потянулся за своей вечной газетой, демонстрируя, что разговор закончен.

Тут его взгляд упал на статью на третьей полосе «Правды». И он возмутился:

– О, смотри, что гадкие империалисты творят. Генерал-полковник вермахта Гудериан, тот самый, разрабатывает ныне проект структуры военного аппарата США. Всю фашистскую сволочь подбирают! Совсем не стесняются!

– Генерал проигравшей армии, – сказал я. – Может, научит, как вовремя сдаться.

– Для этого нам нужно оружие. И «Астра-1». Понимаешь ответственность?

– Понимаю.

– Ну и хорошо. – Полковник окончательно углубился в газету, а я отправился домой…

Глава 11

Человек я на подъем легкий. Добраться до квартиры. Покидать в чемодан заранее подготовленные на такой случай вещи. Тут проблем нет. Проблемы начинаются дальше – объявить об отъезде жене. И утонуть в очередной волне недовольства от нее.

Так, надо начать заискивать и умасливать. Хотя вряд ли поможет, но хоть попытаюсь.

У Никитских Ворот я зашел в кондитерскую. Хорошая такая кондитерская, от изобилия аж глаза разбегаются. Шоколадные конфеты «Рот-фронт», «Мистер Твистер», «Коломбина». Шоколад «Гимн», «Дирижабль» и «Октябрь». Пирожные – безе, эклеры, муфточки, кольца, трубочки, обсыпные глазированные «картошки». От одного их вида даже у меня, не великого сластены, слюнки потекли. Будет пир на весь мир.

Господи, пирожные, кондитерские. Еще года три назад я бы вылетел в трубу с такой покупкой. В коммерческих магазинах цены были просто запредельные. Сегодня все доступно. В том числе и пирожные – они все еще не дешевы, но и не так дороги. Цены на них упали больше чем в десять раз.

Я купил коробку разных пирожных, самых крошечных, чтобы дите подольше их осваивало. Покупка сделана. Теперь мне в кривые и горбатые московские переулочки.

Вот и мой двор за кованой металлической оградой. Его сторожит бессменный Али – наш дворник-татарин, массивный и колоритный, в фартуке, с бляхой на груди, в кармане свисток. Он вечно со скрежетом метет землю своей метлой и собирает бумажки. Он настоящий домовой, охранитель жилья – от него веет надежностью, порядком и спокойствием.

Завидев меня, он уважительно произнес:

– Доброго вечера, товарищ начальник!

Меня он считает большим начальником. Оно и неудивительно. Только две семьи во всех домах, у которых он метет асфальт, имеют свои отдельные квартиры. Хоть и крохотная, с маленькой кухней и с комнатой, куда с трудом помещается шкаф, кровати и стол, но все же своя. И еще телефон. Определенно, ну очень большой начальник. А дворник начальство уважает, особенно которое по повадкам имеет отношение к органам. Сам каждый вечер вместе с другими дворниками отчитывается и получает задания в ближайшем отделении милиции.

Аня встретила меня в прихожей. Взяв у меня коробку с пирожными, холодно и утвердительно произнесла:

– Уезжаешь.

Ну конечно, она прекрасно знала мои привычки. Пирожные в коробке – это верный признак того, что снова несет меня куда-то на другой край света. Это как бы мое извинение, что я опять уезжаю от семьи и ее проблем.

– Ненадолго, Анечка.

– И снова неожиданно. И опять… – Она по привычке хотела высказать мне все и сразу, но тут нам помещали. Из комнаты материализовалось торнадо, все закрутилось и заходило ходуном. Имя торнадо было Настя.

Она с лету запрыгнула мне на шею с победным криком:

– Папка пришел!

– А кто будет нынче есть пирожные? – спросил я, подбрасывая в воздух мою четырехлетнюю дочку, страшно энергичную и не по возрасту рассудительную.

– Я! – крикнула она радостно и добавила уже грустно: – Ну и ты с мамой.

– Не бойся. Всем хватит.

Чай на гудящем керогазе подогрели. Расселись вокруг круглого стола на тесной кухне.

Дочка умяла одно пирожное. Потом другое, уже с трудом, но нет таких трудностей, которые эта сластена не могла преодолеть.

– Еще эклер хочешь? – спросил я.

– Не хочу. – Настя все же сломалась.

– А что хочешь?

– Пулемет!

У меня чуть чашка из пальцев не выпала.

– Что?

– Пулемет.

– Почему пулемет?

– Мама сказала, что ты свои пулеметы, гранаты и шпионов больше нас любишь. Вот я и хочу пулемет. Хочу, хочу, хочу, – закапризничала дочка.

– Вот вернусь. И поговорим, – пообещал я, прикинув, что, может, дать ей поиграться с пистолетом, из которого извлечь все патроны, но тут вспомнил, что мне высказала жена, когда однажды я сделал это.

Беспокойное дите отправилось играть в комнату. А я хмыкнул:

– Значит, пулемет мне дороже.

– А что! – тут же вскинулась Аня, как пионер – всегда готовая к свершениям, а также к скандалу и выяснению отношений. – Тебе лишь бы подальше от семьи!

Она гневно раскраснелась, а у меня в груди что-то екнуло – она была все такая же красивая, как и раньше, а эмоции, пусть и вредные, придавали ей очарования и энергии.

– Лишь бы ребенка лишний раз в кино не сводить и мороженым не кормить! Лишь бы…

– Аня. Не начинай. Я слышал это не раз.

Как-то у нас с ней в последнее время не ладится. Мы вроде как не семья, а просто две рабочих особи в улье. Побыли вместе несколько часов, поели, поспали и полетели жужжать по своим делам. Каждый живет работой. Я извожу супостатов. Аня обучает в школе подрастающее поколение и числится самой строгой училкой. Все эти строгости практикует и дома. Все должно быть по ней.

И вечные претензии, что я не занимаюсь домом, с дочкой был в парке последний раз год назад. И что она тянет на себе всю семью. И что мне предлагали должность повыше и поспокойнее, а я отказался.

Почему все это? Да черт его знает. У нее спокойная профессия, размеренная жизнь, милые мирные заботы на работе и в быту, которым она принадлежит. И при этом в ней так много жажды движения и сильных чувств, ей нужны от меня вечные проявления внимания, эмоций, поступки, в центре которых будет тоже она. Ей претит сухая обыденность. А я не могу дать всего этого. У меня вечная война, которой я принадлежу весь, без остатка.

Мне кажется, она просто ревнует меня к этой войне. Но и заурядная ревность ей тоже не чужда, что не удивительно, когда муж неделями дома не бывает. Так что разговор, как обычно, вильнул на этот скользкий каток.

– Слушай, Иван, – как-то многообещающе сказала она. – Мне все чаще кажется, что ты не чекист, а матрос.

– Почему? – изумился я. Это было что-то новенькое в ее богатом арсенале семейной войны.

– Потому что у тебя в каждом порту зазноба! Катя, Катюша. А кто следующая? Леночка и Танечка?

Катя, Катюша. Да, Аня припомнила мне действительно имевшую место легкую интрижку. Ну право, с кем не бывает, пусть первый бросит в меня камень. Интрижки страшны лишь тогда, когда выходят на свет. А та самая как раз вышла. И вызвала лавину чувств у моей благоверной – хорошо, до развода не дошло. Но теперь та история вспоминалась по поводу и без повода. Аня будто наслаждалась, произнося эти «Катя, Катюша».

Правда, иногда мне казалось, что ее ревность – это просто способ воскресить увядающие чувства. Так или иначе, порой дома я уставал куда больше, чем на работе, так что вечные переработки меня нисколько не угнетали.

– Знаю я твои командировки, – все не могла успокоиться жена. – Все эти твои…

– Кати, Катюши, – хмыкнул я.

И получил новую бурю эмоций.

Все, надо завязывать этот пустой и нервный разговор. Электрон так же неисчерпаем, как атом, – говаривал Ленин. А причуды женской психологии так же неисчерпаемы, как электрон. Разбираться в женской душе – жизни не хватит. А мне есть на что тратить эту самую жизнь. Например, на обеспечение запуска комплекса «Астра-1»…

Утром у дверей Аня обняла меня, прижалась всем телом. Всхлипнув, произнесла:

– Возвращайся, Ваня! Только возвращайся!

Она все же была женой чекиста. И прекрасно знала, что даже из простеньких командировок возвращаются не все и не всегда. И знала, что такое, когда вместо этого самого возвращения ее приглашали в госпиталь, где лежит муж, при этом заверяя фальшивым голосом, мол, никакой угрозы для жизни, просто легкое ранение. Ну да, легкое, насквозь, кровопотеря от бандеровской пули… Да, всякое бывало.

– Конечно вернусь! – заверил я.

Теперь обнять дочку. И можно идти.

Машина уже ждала внизу. Это была не наша разъездная отдельская «эмка», а представительский ЗИМ – длинный, черный, до ужаса солидный. На таких министры ездят. Ну и мы. Иногда.

Мой начальник считал, что во время всяких служебных официальных визитов нужно держать марку и максимально пускать пыль в глаза, чтобы все знали, насколько у нас серьезная контора. И, надо отметить, это часто срабатывало. Такие вот лакированные просторные машины внушают уважение и делают рабочие контакты гораздо легче и продуктивнее…

ЗИМ проехал на территорию аэропорта Внуково через служебные ворота. В двухэтажном приземистом здании с башенкой и аршинными буквами «Москва» ждали своего отлета пассажиры «Аэрофлота». Но нам туда не надо. Машина подкатила прямо к трапу самолета, принадлежащего Первому главному управлению при Совмине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.