Валерий Шарапов
Лесные палачи

* * *

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Цветет на пригорке яблонька,
Серебряными цветочками;
Цветут серебряные,
Одарит красными яблочками.

Латышская народная песня

Глава 1

Лето 1946 года. Западная Латвия

Полуденный густой жар растекся по окрестностям хутора Талаевиеши жидким янтарем. Обширный луг, раскинувшийся сразу же за изгородью из березовых жердей, окружающей хозяйственные постройки, утопал в солнечном цвете желтых одуванчиков и низкорослой ромашки. Проходившая через луг проселочная дорога, заросшая пожухлой от жары муравой, терялась вдали в желтой туманной дымке. Даже начинавшийся сразу за подворьем непроходимый лес с поникшими листьями и тот виднелся из сада как будто в оранжевом мареве. Ни малейшего дуновения ветерка, словно природа на время замерла, наслаждаясь нечаянным отдыхом. Тишина. Лишь слышен далекий голос одинокой кукушки да посвист иволги: «Фтиу-лиу, фтиу-лиу!» В горячем воздухе запах малины, яблочного вина, а еще слышен несмолкаемый звон кузнечиков и жужжание пчел.

Старый Мангулис возился на своей крошечной пасеке из пяти ульев. Его сутулая фигура в соломенной шляпе, в дешевой сорочке в полоску и в просторных, похожих на кальсоны штанах, поддерживаемых крест-накрест помочами через узкую спину, неторопливо перемещалась от одного улья к другому. Он неспешно вынимал рамку с сотами, близко подносил к морщинистому, смуглому от загара лицу, жмуря на солнце светлые, умудренные жизнью глаза, любовался ячейками с медом. Привычной для таких дел сетки опытный пчеловод не признавал, справедливо считая, что пчелы жалят только плохих людей. И переубедить его в обратном было невозможно.

– Мелкая тварь, а сколько от нее пользы, – добродушно бормотал он, с несказанным удовольствием наблюдая за тем, как деловито сновали пчелы-труженицы по сотам, заполняя ячейки принесенной с луга добычей. – А уж сколько радости она доставляет человеку, тут и не скажешь.

Мангулис осторожно вернул рамку на место, направился к следующему улью, находившемуся в десятке шагов возле старой раскидистой яблони, отягощенной мелкими, еще зелеными плодами, с наслаждением чувствуя подошвами босых ног исцеляющую силу земли, поросшей душистым разнотравьем. Ему оставалось проверить последний улей, как до его оттопыренных ушей донесся далекий волнующий колокольный звон. Мангулис привычно повернулся на звук, снял шляпу и с достоинством перекрестился слева направо, как подобает истинному лютеранину.

– Боже мой, благодарю Тебя за свет нового дня, – прошептал он дрожащими от волнения губами. – Будь со мной и моими близкими во все часы этого дня. Аминь.

В той стороне, в тридцати километрах от его хозяйства, на живописной реке Венте раскинулся уютный красивый городок Пилтене. Сегодня было воскресенье, и старинный костел, величественно возвышавшийся на центральной площади, увенчанный острым шпилем с четырехконечным крестом, звал прихожан к обедне. Раньше старый Мангулис часто бывал в костеле: запрягал лошадку в дрожки и отправлялся со всем семейством в далекую, но приятную для души и для тела дорогу. Мягко катились, шурша по примятой траве, ошинованные колеса, дробно постукивали по твердой земле копыта лошадки, а сам Мангулис только и успевал делать, что здороваться по пути со знакомыми и незнакомыми людьми, с достоинством приподнимал шляпу.

С приходом же советской власти в его маленькую страну Мангулис перестал бывать в костеле, считая это занятие излишне вредным и даже опасным для спокойного существования семьи. Но молиться совсем не перестал, лишь стал более осмотрителен и старался жить уединенно на своем отдаленном хуторе, который у латышей именовался «мыза», меньше стал бывать на людях. А потом неожиданно случилась страшная война, и двоих его сыновей – шустрого Яниса и тихого Раймонда – призвали в Красную армию. И в первый же год они погибли где-то под Москвой, храбро, как и подобает настоящим латышам, отражая натиск многочисленного и жестокого врага. Беда, как известно, одна не ходит, во время фашистского авианалета в 1944 году погибла его жена Бируте Мангулис, неосмотрительно отправившаяся с мешком картошки для своих родственников в Пилтене.

Кое-как справившись с горем, седой как лунь Мангулис теперь каждую ночь в своей спаленке горячо молится за единственную дочь, девятнадцатилетнюю Стасю. Стоя на коленях, со слезами на глазах старик жарко целует сухими жесткими губами маленькое распятие с сухощавым изнуренным телом Иисуса Христа, прибитого коваными гвоздями к древу, умоляя распятого Бога, чтобы он послал его девочке хорошего парня, любовь и достойную жизнь, наполненную, как святая чаша Грааля, вселенским добром и счастьем.

При воспоминании о дочери глаза у старика увлажнились – настолько ослабла нервная система. Он протяжно, со всхлипом вздохнул, тщательно вытер рукавом мокрые глазницы, с чувством высморкался и шагнул к последнему улью, чтобы на сегодня завершить свои дела с пасекой, но тут мимо пробежала Стася, весело размахивая оцинкованным ведром, предназначенным для дойки, и старый Мангулис отвлекся. Он всем корпусом медленно повернулся вслед дочери, провожая взглядом ее ладную фигурку, облаченную в длинную юбку из дешевенького ситца в красный цветочек, собственноручно ею перешитую из материнской, и белую блузку с длинными рукавами на резинках. Девушка высоко вскидывала острые коленки, подол ее цветастой юбки задирался, обнажая белые тонкие икры, сверкали загорелые пятки. На голове у Стаси венок, умело сплетенный из ромашек и одуванчиков с вкраплениями голубых, словно чистый лазурит, васильков. Тяжелая тугая коса из светлых волос, не ворохнувшись, лежала на спине, между мокрыми от пота лопатками, выпирающими, будто крылышки у ангела.

«Когда уже успела сплести венок? – подумал с некоторым удивлением старый Мангулис. – Только что была в доме, и на-ка тебе. Ну, ловкая… вся в мать. У той тоже в руках все спорилось».

Дождавшись, когда девушка привычно присела на корточки под пасшейся на лугу Пеструхой (так они с дочерью называли корову с белыми и рыжими пятнами) и первые струи парного молока упруго ударили в порожнее и оттого звонкое ведро, Мангулис неохотно отвел отцовский одобрительный взгляд от дочери, намереваясь вновь направить свои босые ноги в сторону еще не осмотренного им улья, как вдруг явственно расслышал голос кукушки, раздававшийся совсем рядом, будто к нему опять вернулся слух. Невидимая птица куковала монотонно и, как ему показалось, устало, суля ему долгую жизнь. С минуту послушав глухое «ку-ку», старик в волнении переступил босыми ногами на горячей траве и сердито сказал:

– Ну что за дурная птица. Столько мне лет насулила, что я по своим немолодым годам и не донесу, силенки уже не те. Да и поздновато мне уже в новую жизнь стремиться. Ты лучше моей любимой доченьке посули долгую и счастливую жизнь, а мне уже ни к чему.

Только он так проговорил, как кукушка и в самом деле перестала куковать, озадаченно запнулась на короткое время, а потом, как будто и вправду услышав искреннюю просьбу старика, закуковала с новой силой. Да так радостно, что слушать ее было одно удовольствие.

– Ну то-то, – сказал довольный Мангулис, с улыбкой покачал головой, потом сунул большие пальцы заскорузлых рук за резиновые помочи на груди и вновь неторопливой походкой двинулся к улью, что-то бурча под нос.

Занятый пчелиным домиком, старые доски которого пропахли душистым медом, старик не видел, как из леса вышли четверо вооруженных мужчин. Они воровато огляделись по сторонам и скорым шагом направились к девушке, все так же продолжавшей неловко сидеть на корточках под коровой, сноровисто дергая ее за тугие дойки. Стася сидела к лесу боком и не сразу заметила появление нежданных гостей.

– Добрый день, барышня… – негромко произнес рослый парень с автоматом шмайсер через плечо, остановившись от нее в двух шагах, и в знак уважения к девушке приподнял солдатскую кепку с козырьком немецкого кроя.

От неожиданности Стася вздрогнула, вскочила с места, чуть не опрокинув полное ведро парного молока.

– Разрешите молочка вашего отведать? – опять проговорил рослый парень, звучно шлепнув слюнявыми толстыми губами.

Он глядел на девушку насмешливыми маленькими глазами, посаженными друг к другу очень близко, что делало его круглое щекастое лицо, густо усеянное коричневыми конопушками, похожим на мордочку хорька. Курчавые волосы у парня были огненно-рыжие, как кленовые листья по осени. У него даже из расстегнутого на широкой груди ворота немецкого кителя, у которого были предусмотрительно оторваны погоны и другие знаки различия, торчала рыжая шерсть.

Он был ненамного старше самой Стаси: лет двадцати двух-двадцати трех. Собственно, и другие парни были если не ее ровесниками, то разница в годах между ними была несущественная.

Насильно выдавив на бледном напуганном лице жалкую улыбку, девушка слабо произнесла с запинкой:

– П-пожалуйста.

К ним подошел длинный худой блондин, чем-то отдаленно похожий на рослого парня, хотя на вид и был его полной противоположностью: вытянутое незагорелое лицо с узким отвислым подбородком и тонкими серыми брезгливыми губами, с красными, как у кроля, глазами. Парень был одет, как и его товарищи, в немецкий мундир, но тщательно застегнутый на все пуговицы, в кепке, небрежно сдвинутой от жары на потный затылок. На его тщедушной груди болтался немецкий автомат, который он то ли придерживал за длинную рукоятку магазина, то ли сам за него цепко держался левой рукой так, что побелели костяшки сухих пальцев.

Прежде чем сказать, блондин несколько раз нервно дернул правым плечом, потом осклабился, показав желтую, выпиравшую вперед подковку неровных зубов.

– Дайнис, – произнес он со зловещей ухмылкой, обращаясь к своему рослому товарищу, – я бы с бо-ольшим удовольствием ее молочка отведал. Парного…

Грязный намек приятели поняли, но приняли довольно сдержанно, должно быть, долгая затворническая жизнь в глухих лесах к тому обязывала. Только девушка все равно успела заметить, как при его словах у них алчно загорелись глаза, будто при виде огромного самородка золота, и ее тотчас охватил страх, мигом парализовавший тело. А тут еще и похотливый взгляд этого Дайниса, который, по всему видно, был у них в банде главным. Но он хоть и окинул глазами ее стройную фигуру с высокой грудью, нежное личико с алыми, еще не целованными губами и трогательными ямочками на бледных щечках, явно внутренне соглашаясь со своим озабоченным приятелем, все же его скверную затею не поддержал.

– Кончай трепаться, Каспар, – приказал он, раззявив свой слюнявый рот, с неохотой отводя от девушки глаза. – Пей, чего дают.

Блондин поморщился и незаметно для главного резко сунул стволом автомата корову в подбрюшье. Пеструха, которая все это время стояла, испуганно косясь вбок выпуклым глазом, от боли дернула хвостом, взбрыкнула и понеслась по лугу, грузно топая копытами по плотной земле.

Быть бы ведру с молоком перевернутым и смятым тяжелым коровьим копытом, но вовремя подсуетилась хозяйственная Стася. У нее непроизвольно сработала крестьянская скупость и требовательность к своему труду: в самую последнюю секунду она выхватила полное ведро из-под коровы.

Услышав глухой топот Пеструхи, которая никогда легкомысленно не бегала, сломя голову, по лугу, Мангулис в тревоге приподнял голову. Увидев возле дочери вооруженных людей, старик впопыхах оставил рамку возле улья и заторопился к группе незнакомцев, с волнением вглядываясь в их лица.

Он давно уже был наслышан о том, что многие латышские коллаборационисты из девятнадцатой добровольческой пехотной дивизии СС после войны ушли в леса вести партизанскую борьбу против советской власти. Они называли себя лесными братьями, нападали на предприятия и хозяйственные организации, грабили банки, сберкассы, а у крестьян изымали продукты питания, не желающих же их поддерживать латышей безжалостно убивали, сжигали хутора.

Не далее как месяц назад Мангулис собственными ушами слышал от своего старого знакомого с хутора Тобзинга господина Эхманса, который шепотом уверял, то и дело пугливо оглядываясь по сторонам, хотя они находились на открытой местности вдвоем (если не считать его лошадки), что такая банда теперь объявилась и у них в волости. «До чего довели человека, – тогда с тоской подумал Мангулис, невольно оглянувшись следом за старым приятелем. – Коня, и того стали бояться».

А ведь с того злополучного дня он только и делал, что каждую ночь тайком от дочери молился, сколько слез напрасно пролил, умоляя Всевышнего, чтобы сия чаша миновала его хутор. Но так и не смог он достучаться до Иисуса Христа (то ли сам грешен сильно, то ли Бог не пожелал до конца его выслушать), да только вот и у него на дальней мызе объявились незваные гости с оружием.

– Все отдам им, все… лишь бы дочку не тронули, – как заведенный бормотал старик, то и дело спотыкаясь на ровном месте, поспешая, пока ничего не произошло. – Пускай и Пеструху забирают себе на колбасу, пускай весь мед хоть вместе с пчелами с собой уносят… Но только Стасю пускай не трогают…

Он видел, как рыжий парень большущими ручищами обхватил ведро, легко приподнял и прямо через край принялся жадно пить: парное молоко текло по его квадратному подбородку, капало на грудь внутрь ворота, а потом густо пролилось и на серый китель. Наконец парень отнял десятилитровую емкость от лица, вытер усы о плечо и со смехом передал ведро блондину, который стоял рядом и нехорошо скалился. Тот с видимой неохотой взял ведро, сделал несколько глотков и сразу же передал его приятелю, перекосил физиономию и с отвращением выплюнул белую жижу на траву.

Третий парень при своем небольшом росте хоть и выглядел довольно сурово (имел глубокий синий шрам, наискось распахавший его некогда красивое лицо), оказался не таким брезгливым и пил непроцеженное молоко большими глотками, как видно, соскучившись по домашнему молоку, которого давно не видел. Спустя минуту его изуродованное страшным шрамом лицо появилось из-за ведра и расплылось в блаженной улыбке. Он отдал ведро с остатками молока четвертому парню, а сам с довольным видом гулко постучал себя ладонью по заметно вздувшемуся животу, выпирающего арбузом между краями распахнутого кителя.

«Может, все и обойдется, – мелькнула у Мангулиса спасительная мысль, когда он увидел по-детски трогательные жесты молоденького бандита. – Не звери же они, в самом деле!»

Четвертый бандит торопливо шмыгнул крючковатым носом, как-то жадно схватил ведро и тоже принялся пить молоко большими глотками; руки у него непонятно отчего дрожали, хоть и был он на вид довольно крепким, с широкими плечами. По его вискам из-под нахлобученной на уши кепки ручейками сочился пот. За короткое время, выдув все, что ему досталось от приятелей, он бесцеремонно отбросил порожнее ведро в траву и с силой наступил на него подкованным каблуком тяжелого немецкого сапога, в которые они все были обуты.

При виде столь пренебрежительного отношения к вещи, ценной тем, что без нее в хозяйстве обойтись никак невозможно, у Стаси от изумления округлились глаза; она ахнула, всплеснув руками, как белая лебедушка крылами, но вовремя сообразила, что этим недоумкам ее испуг только на руку, спешно зажала рот ладонями, пряно пахнувшими коровой и парным молоком.

– Иди сюда, – все же не смог осилить звериного инстинкта Каспар, увидев раскрасневшееся лицо девушки, цепко ухватил холодными пальцами ее за тонкую кисть и нагло потянул к себе. – Сегодня ты будешь моей, – заявил он, заметно дрожа худосочным телом. – Веди меня на гумно… милостивая барышня, – трясущими губами пробормотал он. – И поторопись.

Стася уперлась босыми ногами в траву, но силы были неравны, хоть блондин и был здоровьем явно обделен; девушка заскользила следом за ним босыми подошвами по траве.

– Не смейте трогать мою девочку, – натужно закричал, брызгая теплой слюной, старый Мангулис; голос его сорвался, он закашлял и уже тише сказал: – Отставь Стасю в покое… негодяй.

На него обратили внимание, захохотали, заулюлюкали, тыча пальцами в запыхавшегося старика, которому уже не доставало воздуха, чтобы кричать, и он только хрипел, задыхаясь. Страшно тараща белесые глаза, глубоко запрятанные в морщинистых глазницах, со страданием на постаревшем за какие-то минуты на десяток лет лице Мангулис от бессилия беспорядочно взмахивал руками, стараясь донести до бандитов свою невысказанную мысль. Его старенькая, но чистая, с любовью заштопанная руками дочери светлая одежда, в которой он выходил из дома только для работы с пчелами, была местами сильно испачкана зеленью травы. Но это теперь его совсем не волновало, не имело для него никакого значения, потому что его единственная дочь находилась в опасности: он падал, с трудом поднимался и вновь упорно шел вперед, покачиваясь от усталости.

– Не… трогайте… ее, – умолял он шепотом. – Оставьте… мою… доченьку… в покое.

– Чего это ты бормочешь там, старик? – поинтересовался с кривой ухмылкой Дайнис и скорым шагом двинулся навстречу, на ходу скинув автомат с плеча и взяв холодный увесистый металл в правую руку. – Не слышу.

В этот момент громко вскрикнула Стася, которую настырно продолжал тянуть на гумно Каспар, свободной рукой нетерпеливо расстегивая ремень на галифе.

– Изверги! – выкрикнул Мангулис, собрав остатки последних сил.

Сквозь мокрые от слез и пота глаза смутно, как в тумане, он видел увеличивающуюся в габаритах и без того крупную фигуру бандита, его рыжие конопушки, которые слились в одно целое; и отвратительное черное лицо бандита вдруг сделалось на вид до того ужасным, что старик содрогнулся.

– Бог вам этого никогда не простит. Все сгорите в адском пламени… чертово семя.

– Заткнись! – рявкнул озлобленно Дайнис, коротко размахнулся и ударил ручкой автомата старика в лицо, отчетливо услышав, как у того хрустнули слабые кости носа.

У Мангулиса из носа брызнула горячая кровь, и он без чувств опрокинулся на спину, всплеснув руками. Его шляпа далеко отлетела в сторону.

– Тя-атенька-а! – не своим голосом завизжала Стася, было кинулась к нему, но Каспар держал ее крепко.

Опалив парня ненавистным пламенем своих разом потемневших глаз, девушка до крови прикусила нижнюю губу и в ярости так ударила блондина острым коленом в пах, что тот от невыносимой боли согнулся, держась двумя руками за промежность, и тотчас рухнул на бок в траву. Скрючившись в позе зародыша, Каспар катался по земле, скрипел зубами до крошева во рту.

Вырвавшись из цепких, до омерзения липких рук, Стася что есть духу припустилась бежать в сторону кромки леса. Венок с ее головы свалился, толстая тяжелая коса металась, словно пушинка, трепыхался на ветру подол длинной юбки, а икры белых ног стегала высокая трава, выдавливая из мелких порезов капельки крови.

Парень со шрамом проворно вскинул автомат и от живота длинной очередью выстрелил вслед убегавшей девушке. Пули веером ушли куда-то в пустоту, не причинив ей никакого вреда, но зато посыпались в лесу ветки сосен и вязов, срезанные, будто лезвием. Парень ухмыльнулся, расставил шире ноги и стал целиться, неторопливо поводя стволом в сторону отдалявшейся юркой фигурки, которая принялась петлять, словно перепуганный заяц, сообразив, хоть и была девчонка, что так в нее будет попасть стрелку непросто.

– Виерстурс, – сдавленным голосом окликнул парня Каспар, уже сидя на корточках, с мучительной медлительностью стараясь подняться, липкий пот обильно тек у него по бледному лицу, капал на колени, – не стреляй… она мне нужна живая. Уж я вволю тогда потешусь над ней. Догони ее.

Чуть помедлив, как видно, сомневаясь в своей способности догнать девушку, которая сейчас представляла для них желанную добычу (а, как известно, запуганного зверя не так-то легко загнать), Виерстурс, как только представил ее обнаженное девственно-чистое тело с розовыми сосками и бесстыдно раскинутыми белыми бедрами, так его сразу опалило нестерпимое желание вдоволь натешиться над этим прекрасным созданием, которое в силу вынужденных обстоятельств не сможет ему ни в чем отказать.

Парень неуловимо повел глазами на сидевшего на корточках приятеля, моментально закинул автомат за спину и рванул с такой скоростью, что у него с головы свалилась кепка. Резко затормозив ногами через пару шагов, он бегом вернулся, стремительно подхватил головной убор, нахлобучил его на голову и снова побежал за девушкой, глухо топая каблуками сапог, истошно вопя:

– Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю! – чем только подстегнул Стасю.

Каспар, должно быть, почувствовал исходящую от Виерструса опасность оказаться в дураках или, что намного хуже, на вторых ролях. Плеснувшая в голову злоба пружиной подкинула его согбенное, еще не совсем отошедшее от боли худосочное тело; неловко раскорячив ноги, побежал следом, чувствуя, что онемевшая мошонка с каждой минутой распухает все сильнее.

Вскоре все трое скрылись в лесу.

Дайнис отвел глаза от покачивающихся веток, в гуще которых исчезла последняя нескладная и нерасторопная фигура Каспара, взглянул на оставшегося при нем бандита. Поиграв рыжими бровями, спросил:

– Харальд, нет желания побаловаться с девкой?

– Ну ее к черту, – отказался широкоплечий, зябко кутаясь в приподнятый воротник кителя. – Я лучше медом побалуюсь. От него хоть какая-то польза будет.

Он повернулся и торопливо зашагал к дальнему улью, увидев прислоненную к дощатому боку вынутую рамку, оставленную впопыхах старым Мангулисом. Сломив по дороге ветку с зеленым, но душистым яблоком, Харальд надкусил его желтыми, давно не чищенными зубами, скривился от кислятины и с раздражением запустил огрызком в улей. Удар пришелся в леток, через который пчелы проникали в улей. Деловито сновавшие на прилетной доске десятка два пчел тревожно загудели.

– Не дури! – крикнул предупреждающе Дайнис. – Это такие твари, что от них лучше держаться подальше.

Харальд ничего не ответил, лишь иронично улыбнулся; веткой смахнул ползавших по рамке кусачих насекомых, взял ее и ковырнул обломанным концом соты с густыми натеками янтарного цвета меда, словно напитанного горячим солнцем. Вязкую массу он сунул в рот и принялся жадно облизывать соты, мелко тряся головой, пачкая бледные, с дорожками пота щеки.

Дайнис с минуту за ним сосредоточенно наблюдал, с сочувствием морщился, переживая за приятеля, с которым приключилась непонятная болезнь. «Надо идти в Пилтене, – подумал он с неохотой, – чтобы доктор поглядел. Иначе окочурится парень. А нам еще ох как долго придется сражаться за свободную Латвию. Хорошо бы своего доктора иметь… да где его взять. А если городской откажет, сам ему кишки выпущу, чтобы знали, что мы не любим шутить, когда… когда вопрос стоит об освобождении нашей маленькой, но гордой страны».

Услышав за спиной шорох, Дайнис обернулся: старик, опираясь на подламывающиеся руки, с трудом поднялся и теперь, покачиваясь, шел к нему, рукавом вытирая окровавленное лицо, с бегущими по груди алыми ручейками. Кровь капала на зеленую траву, оставляя за собой дорожку бурого цвета.

– Да что ж тебе неймется-то, старик? – с досадой спросил парень. – Лежал бы себе да лежал.

Мангулис остановился, немного постоял, но, видно, чувствуя слабость в ногах, оперся грудью на улей. Шумно хлюпая сломанным носом, тяжело ворочая языком, он вытолкал изо рта сгусток сукровицы, хриплым, невнятным голосом произнес:

– Где моя дочь?

– Там, – погано ухмыльнувшись, кивнул Дайнис в сторону леса. – Ублажает моих парней. Давно они с бабами не кувыркались.

У Мангулиса задрожали, а затем запрыгали губы в кровянистой корке, он сказал с ненавистью, стараясь не сморгнуть:

– Убирайтесь с моего двора… Только прошу вас… верните мою дочь… оставьте ее живой… Берите корову… ульи. Все берите! – выкрикнул старик. – Но дочь не убивайте.

– Возьмем, – скабрезно усмехнулся рыжий парень. – Только вряд ли теперь это тебе поможет. Поздно ты спохватился, отец, – с наигранным сочувствием произнес Дайнис и с печальным видом покачал головой, как бы давая понять, что девушки уже и в живых нет.

Так, по крайней мере, понял его слова старый Мангулис. Несколько секунд он стоял, глядя расширенными, полными ужаса глазами на парня, а потом вдруг, страдальчески вскричав утробным голосом, порывисто скинул крышку с улья и принялся внутри него шуровать голой рукой, крича как ненормальный:

– Жальте этих двуногих тварей, мои хорошие! Грызите их поганые душонки! Отомстите им за свою хозяйку!

В глубине улья грозно загудело; звук стал нарастать с пугающей силой, а потом из нутра на свет вырвался пестрый клубок, наверное, не менее чем из тысячи пчел, неимоверно злых от того, что у кого-то хватило наглости сломать их отчий дом. Живой клубок, то растягиваясь, то сжимаясь, взлетел над головами Мангулиса и Дайниса; и если от старика, от его пропитанной запахом меда одежды исходил привычный, родной и близкий запах, то от чужака за версту остро разило липким потом, немытым телом и несвежей одеждой, а также чем-то едва уловимым, что связывало его со смертью, и пчелы вмиг обрушили весь свой праведный гнев только на незваного гостя.

– Все вы тут подохнете! – злорадно выкрикнул старый Мангулис. – Негодяи! Так вам и надо!

Медленно отступая, Дайнис испуганно взмахнул рукой раз, другой, напрасно стараясь разогнать над головой пчелиный рой. Но когда первая пчела больно ужалила его в толстое мясистое лицо, он озверел, сорвал с плеча автомат и в упор длинной очередью выстрелил старику в грудь: пули мгновенно вырвали из белой еще час назад, а теперь алой от крови рубахи рваные клочки, и кровь фонтанчиками упруго брызнула на поверхность. Ноги у старика подломились, он медленно осел, неловко подвернув колени, привалившись спиной к теплому боку улья, и замер. На какой-то миг у него перед затухающим взором пробежала маленькая Стася, озорно смеясь, затем лицо потянула предсмертная судорога, и взор окончательно потух.

Крошечная пчелка покружила над его лицом и стремительно полетела в сторону остальных четырех ульев, должно быть, поделиться свалившимся на них горем. Вскоре на помощь пчелам из первого улья присоединись другие пчелы.

– Харальд, – заорал в панике Дайнис, отчаянно отбиваясь от огромной тучи рассерженных насекомых, вившейся вокруг его сильного, но сейчас бесполезного в борьбе с ними рослого тела, – бежим в дом!

Беспорядочно размахивая руками, парни, охваченные неподдельным ужасом быть сильно покусанными, бросились к дому, пчелы же упорно гнались за ними и безжалостно жалили куда попало.

Тем временем Стася стремительно бежала через лес. Ветки царапали распаренное от бега, искаженное от страха лицо, колючие травы цеплялись за подол порванной в нескольких местах юбки. Загрубевшими подошвам босых ног, привычных к ласковой луговой траве и даже к жесткому жнивью, в лесу уже не было столь вольготно: каждый последующий шаг, особенно в тех местах, где на земле валялись сухие ветки и сосновые шишки, прикрытые розовыми невинными колокольчиками или низкорослым папоротником, сопровождался невыносимой болью. Девушка продолжала бежать, но уже не так резво, чувствуя, что с каждым с трудом преодоленным метром силы начинают ее покидать. И все ж неизвестно, как долго она могла еще бежать в горячке, если бы случайно не запнулась о коричневый корень корявой сосны, как будто специально кем-то запрятанный в густой траве, похожей на переплетенные плети ежевики. Через нее и так было тяжело двигаться, а тут внезапно Стася на миг почувствовала, что ее как будто кто-то невидимый схватил за ногу; она вскрикнула и с вытянутыми вперед руками распласталась на земле.

Не успела девушка подняться, как сверху навалился парень с обезображенным шрамом лицом. Зажав ее раскрытый в крике рот вонючей, мокрой от пота ладонью, он сквозь стиснутые зубы угрожающе процедил:

– Пикнешь, убью.

Неловко упершись ему в грудь слабыми кулачками, Стася принялась извиваться, пытаясь сбросить с себя ненавистное тело парня, одежда которого источала невыносимый удушливый запах сырой земли и почему-то мочи. Но бандит сноровисто перехватил ее руки и завел ей же за спину, плотно прижал к земле ее же телом, а свободной своей рукой быстро завернул подол и без того задранной юбки ей на голову и туго завязал в узел. Теперь, сколько бы Стася ни извивалась и ни брыкалась, печальные последствия для нее были предрешены. Тогда девушка плотно свела оголенные белые ноги и согнула их в коленях, давая понять, что не намерена мириться со своим безнадежным положением и просто так с девичьей невинностью не расстанется.

Увидев ее белоснежную кожу и темный шерстистый мысок внизу напрягшегося живота, покрывшегося блестящим потом в предчувствии того, что через минуту с ней произойдет в первый раз то, что, собственно, должно случиться лишь после свадьбы с любимым, Виерстурс совсем потерял голову. Он дрожащими руками завернул на девушке дешевенькую кофту, обнажив ее упругие груди с острыми пуговками розовых сосков. Затем быстро привстал на колени, отбросил автомат в сторону и, спустив галифе, навалился сверху на девушку, пытаясь своим телом раздвинуть ее плотно сжатые, согнутые в коленях ноги.

От бессилия что-либо предпринять против насильника Стася зло сжала губы и горько заплакала, тонко поскуливая, как щеночек, которого обидели злые люди. Она не видела, как в этот момент появился Каспар, только почувствовала присутствие другого человека. Судя по тому, как он сипло и загнанно дышал, парню пришлось очень сильно поторопиться, чтобы успеть самому снять сливки, о которых он час назад упоминал.

– Отошел, – сказал он приятелю дрожащим, хриплым от вожделения голосом, потому что от вида обнаженного тела девушки у него у самого мигом пересохло в горле. – Быстро.

Не дожидаясь, когда Виерстурс уступит место, Каспар бесцеремонно схватил его за шиворот и рывком скинул со Стаси. Затем лихорадочными движениями спустил с себя галифе, стал на колени и коротко ударил девушку кулаком в напрягшийся живот. От резкой боли Стася вскрикнула и разжала ноги, чем и воспользовался насильник.

Девушка не помнила, в какой момент потеряла сознание. Все, что осталось в памяти, это красные кроличьи глаза блондина, его потные трясущиеся руки, беззастенчиво шарящие по ее телу, его тяжкое сопенье возле ее лица и резкие движения, которые как будто разрывали ее изнутри. А потом извращенец захотел, чтобы девушка поцеловала его в губы; порвал завернутую на ее лицо юбку и кофту и принялся ловить своими темными отвратительными губами ее по-девичьи свежие алые губы.

Стиснув зубы, Стася неистово мотала головой, стараясь увернуться. Тогда бандит схватил ее нежные щеки своими твердыми пальцами и сжал их как клещами, от боли она разомкнула рот, и он впился в ее губы своим ртом. Этот похотливый подонок кусал и сосал их с наслаждением, как будто он был не человек, а вампир и стремился вытянуть из нее последние жизненные соки.

От отвращения девушка почувствовала рвотные позывы, несколько раз дернулась, сглатывая рвавшееся наружу содержимое желудка, но не смогла себя пересилить, и ее вырвало утренним завтраком прямо в лицо бандиту.

– Ах ты, сука, – заорал он, моментально с нее скатившись. Затем вскочил, не застегивая галифе, с болтавшимся сразу поникшим вонючим отростком, и несколько раз с силой ударил девушку в бок носком тяжелого сапога.

В тот момент Стася, по-видимому, и потеряла сознание, напоследок успев догадаться, что парень со шрамом с нетерпеливым желанием переворачивает ее на живот, с жадностью похотливого самца охватив белые тугие ягодицы своими липкими руками. А потом наступила спасительная темнота…

Стася разомкнула слипшиеся от слез и крови веки, блуждающим взглядом повела вокруг, с удивлением отмечая, что в природе ничего не изменилось: все так же продолжали летать красивые бабочки, в горячей траве трещали невидимые кузнечики, жужжали пчелы, видно, залетевшие сюда от их пасеки, где-то далеко куковала кукушка.

Собравшись с силами, Стася вначале встала на колени, потом с великим трудом поднялась, как немощный человек, упираясь руками в землю. Постояла, покачиваясь, словно на ветру, вытерла подолом сгустки крови на бедрах и неуверенно сделала первый шаг, но сразу же вскрикнула от резкой боли в щиколотке, которую подвернула, когда налетела на корень; поспешно ухватилась за тонкий ствол орешника. Но настолько было велико ее стремление вернуться домой, что девушка, стиснув зубы, быстро оттолкнулась от деревца и, ступая на поврежденную ногу, сильно прихрамывая, оставляя за собой кровавые следы, двинулась по направлению к хутору. Через полсотни шагов боль притупилась, и далее Стася двигалась механически, движимая лишь одним желанием – увидеть отца живым.

Она шла будто в тумане и не помнила, как долго добиралась до хутора. Лишь когда вышла из леса и увидела разруху на пасеке, сознание понемногу вернулось, но особого значения это уже для нее не имело. Медленно оглядывая потухшими глазами сгоревшие ульи, она блуждающим взглядом наткнулась на обгоревший труп отца: он лежал на спине, оскалив прокопченные зубы, с черными выгоревшими глазницами. Рядом валялся фонарь «летучая мышь» с разбитым стеклом, откуда бандиты добыли керосин, чтобы запалить пасеку. Горела мелкая сухая трава и уже подбиралась к старому бревенчатому дому, которому в прошлом году исполнилось двести лет.

Стася могла погасить огонь и сохранить дом в надежде, что в нем придется жить, выйти замуж и растить детей. Только зачем ей жить с позором, когда ее в разных непотребных позах обесчестили похотливые самцы, зная, что держать ответ за бедную девушку они ни перед кем не будут.

– О, милостивый Боже, Отец Небесный! Помоги моему доброму папеньке прийти в царствие Твое! – невнятно прошептала Стася разбитыми покусанными губами лютеранскую молитву, слабой рукой перекрестила труп старого Мангулиса; еще немного постояла, как бы запоминая отца, повернулась и побрела к сложенной из серого камня риге с распахнутыми настежь воротами.

Войдя внутрь, Стася сняла со стены висевшую на крюке косу-литовку. Опустившись на колени на прошлогоднее, но еще душистое сено, прислонила косу пяткой к основанию стены, направила острие под левый сосок и с силой, всем телом подалась вперед, чувствуя острую, пронзающую грудь боль и хруст молодых, еще не до конца отвердевших костей.

* * *

Через лес шли четверо бандитов, настороженно озираясь по сторонам, торопясь уйти подальше от хутора Талаевиеши.

Один из них, с опухшим и оттого заметно покривевшим угрюмым лицом, зябко кутался в китель, гнал перед собой Пеструху, время от времени нервно пинал ее в зад кованым каблуком немецкого сапога. Корова тоскливо косила на него лиловый глаз и вынужденно прибавляла шаг, понимая, что жить ей осталось недолго.

Рыжий парень и крепыш ростом пониже несли за плечами короба с медом и узлы с одеждой. И без того толстые влажные губы рыжего после укуса пчел были безобразно вывернуты, отчего по подбородку безостановочно текла липкая тягучая слюна, а распухшая правая щека выглядела так, как будто он держал за ней камень-голыш. И лишь один блондин шел налегке, откровенно ухмылялся, вспоминая недавнее развлечение с голой девкой в лесу, ее аппетитную попку, жалея, что не до конца успел насладиться ее прелестями.

Глава 2

Несколькими днями позже, но уже в Советской России

Такого подвоха начальник Управления МВД по Тамбовской области генерал-майор Пресняков Климент Петрович никак не ожидал: три часа назад звонили из Москвы, из Управления уголовного розыска, и настоятельно советовали командировать двух сотрудников в Западную Латвию в городок Пилтене. Все это генералу было знакомо и особого неприятия не вызывало, если бы не одно но… Эти деятели из столицы просили не каких-то абстрактных Петрова и Сидорова, а настаивали именно на его лучших оперативных сотрудниках – начальнике отдела уголовного розыска майоре Климе Орлове и старшем лейтенанте Илье Журавлеве.

Все речи большого московского начальства сводились к тому, что в Латвии в последнее время особенно сильно активизировались многочисленные местные банды, но главное – хорошо вооруженные организованные националистические группировки, которые поставили своей целью свержение в Прибалтике Советской власти. Поэтому необходимо оказать незамедлительную помощь латвийским товарищам после реорганизации НКВД в МВД, практически с нуля создать в городке уголовный розыск и наладить его четкую оперативную работу. Дело это очень серьезное и ответственное, требующее особого отношения, и лучше Орлова и Журавлева с ним никто не справится.

Это была сущая правда. В прошлом году сотрудники Управления из отдела по борьбе с бандитизмом под руководством Клима Орлова отличились при разгроме местной банды под управлением жестокого главаря по кличке Филин, а спустя пару месяцев молодой, но уже опытный оперуполномоченный Илья Журавлев участвовал в операции, разработанной МУРом. Тогда он самостоятельно внедрился в Ярославле в банду кровавых убийц, которой верховодил самый настоящий мясник с рынка по прозвищу Ливер. Банду, как водится, уничтожили, Ливера застрелил его же сообщник, чтобы не тащить на себе раненого главаря, и уголовное дело можно было с чистой совестью закрывать. Но внезапно выяснилось, что не все так просто… Настоящим главарем отпетых урок оказался не Ливер, а – кто бы мог подумать – Ноябрина Устюгова, девица двадцати четырех лет, бывшая старшая надзирательница в концентрационном лагере Озаричи. И если бы не Журавлев, то Устюгова, этот озаричский зверь, прозванная так за особую жесткость, с которой нелюдь расправлялась с заключенными и со свидетелями ее службы у фашистов, избежала бы советского правосудия за свои преступления. И вот таких сотрудников вдруг потребовалось командировать в Западную Латвию, в неизвестный городок Пилтене.

Конечно, каждому генералу лестно, что у него в управлении служат такие профессионалы, как Орлов и Журавлев, но вот так взять и за здорово живешь с ними расстаться на год, а то и на все два, когда у самого в области не все еще спокойно, это непозволительное расточительство.

Климент Петрович в который раз остановился напротив стола совещаний, где в простенке висела карта Советского Союза с новыми прибалтийскими республиками; раскачиваясь с носков на пятки, долго и неотрывно смотрел на едва заметное черное пятнышко, означающее городок с количеством жителей чуть больше тысячи человек. «Да у меня в области в самой маленькой деревне и то людей больше, – с досадой думал он, раздувая от возмущения ноздри. – И вот на тебе, отправлять туда своих сотрудников… Да каких!» – восклицал он мысленно и вновь принимался ходить по кабинету, с тоской и болью поглядывая на дубовую дверь в ожидании вызванных им оперативников, которые в эти минуты были заняты тем, что ловили на живца одного упыря – серийного убийцу, любившего душить, насиловать, а потом расчленять свои жертвы.

Сегодня наживкой был Илья Журавлев, переодетый в женщину и умело накрашенный искусными руками старенькой гримерши из местного драмтеатра. По словам Орлова, пожилая коммунистка даже предложила себя в качестве праздношатающейся по парку девушки, так сказать, вспомнить революционные годы, но он якобы не разрешил. Рассказывая все это, майор ржал как сивый мерин, вспоминая недовольное лицо женщины, (в этом месте Климент Петрович не сдержался и сам невольно улыбнулся). И смех и грех.

Сокрушенно мотнув седой породистой головой, генерал присел на стул, потом порывисто поднялся и упругим шагом торопливо направился к рабочему столу. Выдвинув верхний ящик, достал оттуда позолоченный массивный портсигар с гербом Советского Союза на крышке и с витиеватой надписью на обратной стороне «Генерал-майору Преснякову Клименту Петровичу от сослуживцев в День милиции. 1945 год. Тамбов», подаренный ему в прошлом году на торжественном вечере, устроенном в их профессиональный праздник в Доме культуры «Знамя труда».

Из-за ранения в легкое он три года уже не курил, но привычка нюхать папиросы перед тем, как закурить, у него осталась. Генерал вынул одну папиросу, аккуратно, с чувством внутреннего благоговения помял ее подушечками шишковатых в суставах пальцев, поднес к носу, принялся глубоко вдыхать, насыщая раненые легкие приятным запахом табака.

– Хорошо, – буркнул он, когда вдоволь насытился привычным с семи лет, когда закурил в первый раз, запахом. – А то даже мыслями тяжело ворочать. Я и не знал, что они бывают столь неподъемными.

Климент Петрович с довольным видом хмыкнул, сделав для себя неожиданное открытие.

– Да-а, – протянул он неопределенно и принялся вновь ходить по кабинету, машинально постукивая пустым концом папиросы по портсигару. – Ну и дела-а. Вот они мне задачку задали. Вместо Орлова, допустим, я временно исполняющим назначу Василия Федорова. Парень он ответственный и в работе рьяный… на такого можно положиться. Но опять-таки одной единицы будет не хватать. Придется подбирать кого-нибудь из других служб на место Журавлева. Только хрен ты его кем заменишь. Такие ценные кадры, и на тебе… Куда-то к черту на кулички отправлять! – едва ли не со стоном произнес он и болезненно поморщился. – Да еще, не дай бог, бандиты пристрелят их. Где я потом таких специалистов найду? Не было печали, так купила баба порося, – зло выругался генерал и вдруг замер на месте, почувствовав взгляд со стороны. Чувство было столь явственным, что он рывком поднял голову и оглянулся, повернувшись всем корпусом: с портрета на стене на него осуждающе смотрел генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин.

Вождь сидел боком за своим рабочим столом в Кремле, облокотившись правой рукой на его поверхность, и, подпирая слегка сжатым кулаком подбородок, внимательно глядел на генерала. Весь его облик с раскрытой на столе толстой книгой для записей и его желтые, как у тигра, глаза с мудрым прищуром как бы говорили: «Что ж ты, Климент, за человек такой? Тебе партия, советский народ доверили возглавить одно из наиболее ответственных учреждений, чтобы ты боролся не на живот, а на смерть со всякими отщепенцами и преступными элементами, которые не дают спокойно жить трудовому народу, так и норовят совершить какую-либо диверсию по отношению к советской власти, а ты тут проникся жалостью к сотрудникам, которые в силу своей профессии просто обязаны находиться в первых рядах в борьбе с врагами и другими несознательными гражданами. Думаешь, мне легко управлять такой огромной страной? Но я же не скулю, а стараюсь обеспечить нашему народу достойную жизнь. Такую жестокую войну выиграли, а тут с какими-то коллаборационистами не справимся, да быть такого не может. Тех, кто не дает достойно жить гражданам Советского Союза, надо без жалости выкорчевывать с нашей ухоженной поляны, чтобы росткам было просторно и свежо. Так что засунь свою жалость… сам знаешь куда и отправь Орлова и Журавлева на помощь нашим латвийским товарищам. Прибалтийские Советские социалистические республики – новые республики в составе Советского Союза, и от того, как сложится в них жизнь для простого человека, будет зависеть о-очень многое».

Климент Петрович невольно подтянулся, глядя на портрет. От неловкости за свои недавние мысли о том, что, будь его воля, ни за что бы не отправил Орлова и Журавлева в Западную Латвию, в незнакомый городок Пилтене, и, не зная, куда деть портсигар, быстро заложил руки за спину, мысленно ответил с суровой решительностью: «Да не переживайте вы так, Иосиф Виссарионович. Я разве не понимаю всю возложенную на нас ответственность за благополучную жизнь наших советских граждан. Понимаю. Просто… как-то неожиданно все произошло. Хотя там давно уже без меня все решили… с часу на час жду московского гостя из Министерства госбезопасности».

Генерал по-военному четко повернулся, направился к столу, засовывая по пути папиросу в портсигар, который тут же вернул в ящик стола. Хмуря темные, с заметной проседью брови, взглянул на циферблат больших напольных часов, стоявших в углу кабинета. Крупные резные стрелки показывали двадцать два часа пятьдесят минут.

Пресняков перевел озабоченный взгляд на окно. За распахнутыми створками заметно сгустились сумерки: развесистый тополь, у которого час назад легко было разглядеть каждый лист, теперь выглядел серой неровной глыбой на фоне темного голубеющего неба с узкой, нежного розового цвета полосой над островерхими крышами пятиэтажек.

Генерал непроизвольно сжал пухлый кулак, с досадой впечатал его в крышку стола. Услышав на улице шум мотора, с нетерпеливой поспешностью подошел к окну, выглянул наружу, свесившись наполовину в оконный проем.

В свете мутных желтых фонарей у подъезда было видно, как из остановившегося внизу автобуса ЗиС-8, принадлежавшего управлению, Орлов за шкирку бесцеремонно выволок какого-то низкорослого типа и, методично пиная его коленями под зад, погнал к дверям. Пресняков даже слышал, как злой до невозможности Клим при этом утробным голосом рычал: «Иди, сволочь. Отгулял ты свое, подлюка, вышка тебе светит. Потрошитель… Будь моя воля, я бы тебя сей момент собственноручно на куски порезал. Гнида».

Следом за ними из автобуса гурьбой вывалились другие участники задержания. Возбужденно переговариваясь об успешном завершении операции, они одобрительно похлопывали по плечам своего товарища Илью Журавлева. Оказывается, он до того искусно вжился в роль, изображая праздно гулявшую девушку, что насильник и душегуб ни на миг не усомнился в том, что это настоящая девушка, а не переодетый сотрудник уголовного розыска. Каково же было его изумление, когда Журавлев ловким приемом выбил у него из рук остро отточенный сапожный нож, мощным ударом кулака между глаз сломал ему нос, потом повалил на землю и надавил в спину коленом с такой силой, что у насильника перехватило дыхание.

Стеснительно улыбаясь одной стороной обветренных губ, Илья устало передвигал вдруг ослабевшие ноги, с ожесточением вытирал изнанкой женского парика со своего бледного потного лица театральную краску и косметику.

«Перенервничал парень, – с сочувствием подумал Климент Петрович, наблюдая со второго этажа за своими сотрудниками, в тесном окружении которых с трудом передвигался Илья, скребя по асфальту женскими ботинками неожиданно большого размера. – Но ничего, – снова, но уже одобрительно подумал генерал с легкой усмешкой и облегченно вздохнул, – главное, что взяли эту сволочь».

– Журавлев! – окликнул он из окна Илью; и когда тот поднял голову, сказал: – Зайдите ко мне с Орловым!

– Слушаюсь, товарищ генерал, – тотчас отозвался снизу Илья, придавая голосу уверенной бодрости, чтобы начальство не подумало, что он раскис и все еще переживает по поводу недавней схватки с душегубом, который ведь и его мог запросто ножичком освежевать.

Пресняков вернулся к столу; на миг задержавшись возле портрета генералиссимуса, с заметной гордостью вслух сказал:

– Работаем, товарищ Сталин. – И уже садясь за стол, негромко проговорил: – И парней я своих обязательно пошлю в Западную Латвию. Можете не сомневаться, они там такого шороха наведут, что не только недобитым коллаборационистам-националистам, но и чертям станет тошно.

В безлюдном коридоре в отдалении гулко зазвучали шаги, которые уверенно приближались к кабинету, и вскоре в дверь деликатно постучали.

– Войдите, – крикнул генерал, с готовностью поднялся и пошел встречать дорогих гостей, которых сегодня по-иному и назвать нельзя, широко распахнул руки для объятий. От души тиская в крепких объятиях поочередно Орлова и Журавлева, он добродушно гудел: – Молодцы, парни, доброе дело совершили. Объявляю вам благодарность. А теперь присаживайтесь, дело у меня к вам государственной важности имеется.

– А я-то думал, – с наигранной разочарованностью произнес веселым голосом Клим Орлов, служивший под началом генерала довольно долго, чтобы иметь смелость в редких случаях в его присутствии и пошутить, – что вы нас водочкой угостите. Так сказать, продезинфицировать нутро. Этот мерзкий тип так кусался и царапался, что не ровен час мы с Журавлевым (он на секунду взглянул на товарища и заговорщицки ему подмигнул) запросто могли какую-нибудь неизлечимую заразу подцепить. И тогда нам точно кирдык настал бы.

Видя, что генерал на минуту задумался, с любопытством поглядывая на него, Орлов в свойственной ему немного развязной манере принялся с жаром рассказывать:

– Прыткий, сволочь, оказался. Хорошо, что Илюха меня не послушал и туфли лодочками не надел. А то точно упустил бы сукиного сына. А так ботинки ему актриса что надо подобрала, устойчивые даже для мужика… сорок пятого размера. Каково? – воскликнул он и сам с удовольствием засмеялся над своими словами, откинувшись на спинку стула, запрокидывая голову, щеря крепкие белые зубы.

– Орлов, ты особо не веселись, – осадил генерал, сдержанно хмыкнув в ответ на его рассказ. – Пришло распоряжение из Москвы командировать вас с Журавлевым в городок Пилтене в Западной Латвии. Помощь ваша требуется нашим товарищам из УГРО… и все такое. – Он указательным пальцем начертил в воздухе непонятную фигуру.

– А что, я согласный! – неимоверно оживился Клим. – Слышал, у них там бабы дюже красивые. Думаю, и Журавлев не против поехать.

– Орлов, – вскипел генерал, – ты когда-нибудь можешь быть серьезным? Без этих своих штучек, – он опять показал в воздухе нечто непонятное, но уже правой рукой, порывисто рассекая ребром ладони воздух перед собой, – закидонов дурацких.

Видя, что генерал шутить и впредь не намерен, Клим сурово сдвинул темные брови к переносице, подался вперед, всем своим видом выказывая полную готовность слушать. Журавлев тоже напрягся, неестественно ровно выправил спину, незаметно подобрал под стул ноги, обутые в женские ботинки, которые впопыхах не успел переодеть в привычные сапоги.

– То-то же, – уже сдержанней проговорил Пресняков, задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столу, время от времени бросая мимолетные взгляды на сосредоточенно напряженные лица оперативников с капельками пота от волнения и вновь повторил: – То-то же.

Затем он пару раз кашлянул в ладонь, прочищая горло для долгого доверительного разговора; хмурясь, покачал головой, глубоко, всей широкой грудью с орденскими планками на френче, вздохнул, высоко приподняв широкие плечи с генеральскими погонами: мол, делать нечего, надо говорить, и принялся с убедительной тональностью, иногда повторяя одни и те же слова по нескольку раз, размеренно постукивая пухлым кулаком по столу, доводить до своих лучших оперуполномоченных сотрудников уголовного розыска сведения, для чего они летят в братскую республику и чем им надлежит там заниматься.

– Но это еще не все. – Генерал устало поднялся, как будто выдохся от непрерывного монолога, прошелся взад-вперед по кабинету и, опершись о край стола массивными ладонями, сказал: – С минуты на минуту должен подъехать сотрудник госбезопасности из Москвы. Он выехал на поезде еще утром. Я за ним на вокзал своего водителя на «эмке» послал. Будете вместе работать… и по распоясавшимся уголовникам, и по националистическим бандам. Все ясно? – наконец завершил он непривычно долгую для себя речь.

– Так точно! – в один голос ответили Орлов с Журавлевым.

– Вот и славно, – подытожил Пресняков, с хитринкой взглянул на их озадаченные лица и звучно хлопнул по столу широкой ладонью, сказал, как о давно решенном деле: – А сейчас на дорожку, по старой русской традиции, по стопочке хорошего армянского коньячку.

Он грузно прошел к дубовому, покрытому коричневым лаком шкафу. Под его внушительным весом тонким жалобным голоском пискнули рассохшиеся доски древних полов, уложенных еще до революции, когда четырехэтажное здание Управления областного МВД принадлежало епархиальному женскому училищу. Тяжелые дверцы шкафа, застекленные мутными стеклами с трогательными рисунками божьих птиц – голубей, отворились тоже со скрипом.

– Давно его заменить хочу, – болезненно поморщился генерал, – да все как-то недосуг сказать об этом начальнику хозчасти.

Пресняков взял одной рукой приземистую толстопузую бутылку с яркой цветной наклейкой, другой по-хозяйски загреб во вместительную ладонь четыре крошечных стаканчика, изготовленных из тонкого стекла нежного голубого цвета. Все это он аккуратно расставил на столе, добродушно пояснив, что набор из шести стаканчиков и графина ему подарили старые фронтовые приятели из города Гусь-Хрустального, но это, к сожалению, не хрусталь, а самое обыкновенное стекло.

– А по виду и не скажешь, – хмыкнул он с довольным видом, как видно, гордясь подарком. – Ну что, парни, выпьем? Ну, разом! – скомандовал генерал и первым опрокинул стопку, подавая пример подчиненным. – А звон каков! – сказал Пресняков, пальцами вытирая губы от середины к уголкам. – Да и коньячок не подкачал. Кстати, тоже подарок… но уже от жены. Дома не держу, а тут… вот и пригодился. Ну что, по второй?

В этот момент на улице раздался короткий сигнал легкового автомобиля.

– А вот и товарищ из Москвы прибыл, – с видимым удовольствием отметил генерал, и его зависшая в воздухе рука с бутылкой вновь пришла в движение, поочередно наполняя под самую завязку все четыре стопки. – Как раз вовремя.

– Условный знак? – понимающе хмыкнул Орлов и указал квадратным подбородком в сторону распахнутого окна, откуда в кабинет звонким эхом плеснул предупреждающий гудок. – Ловко придумано.

– Все-то ты, Орлов, замечаешь, – с досадой крякнул Пресняков, как будто его уличили в предосудительном поступке. – Мог бы и промолчать для приличия.

Клим с наигранным испугом тотчас зажал рот ладонью, стрельнул в сторону Журавлева насмешливым взглядом: мол, знай наших. Сам же Илья с опаской оглянулся на дверь, переживая, что в присутствии московского гостя будет чувствовать себя неловко, одетый не по форме, в женские ботинки и непонятного кроя стильные брючки, к тому же за столом с алкоголем. Он было привстал, собираясь уйти, но генерал властно положил тяжелую ладонь ему на плечо и легким нажатием вернул парня на место.

– Сиди, Журавлев, – сказал он по-товарищески и пошутил: – Еще не все выпили.

Позвонил снизу дежурный Соколов, немного растерянным голосом доложил о прибытии высокого московского гостя. Не успел генерал положить трубку, как в коридоре послышались легкие стремительные шаги, которые, судя по звуку, могли принадлежать подростку, но ни в коем случае не взрослому человеку. Вскоре невесомые шаги замерли по ту сторону двери, и сейчас же в дверь постучали.

– Входите, – начальственным баском пророкотал Климент Петрович.

Массивная дубовая дверь на четверть приотворилась, и в кабинет не вошел, а как бы свободно проскользнул человек невысокого роста. В правой руке он держал коричневый фанерный чемоданчик, а через согнутую в локте левую руку был аккуратно перекинут серый в мелкую клетку пиджак. Вошедший был похож на отпускника, собиравшегося отправиться на черноморское побережье, куда-нибудь в солнечную Ялту.

Оставив чемоданчик у дверей, человек сверху бережно разместил на нем пиджак и размашистым шагом, мягко ступая резиновыми подошвами парусиновых ботинок по полу, быстро подошел к сидевшей за столом компании. Выбившаяся с правой стороны из-под ремня черных брюк светлая в полоску рубаха его ладно скроенной моложавой фигуры не портила, а наоборот, придавала ей легкость, словно мужчина весил не больше двух пудов.

– Капитан госбезопасности Еременко Анатолий Михайлович, – представился он и поочередно пожал руки вначале генералу, потом Климу Орлову и Илье Журавлеву, неуловимо задержав свой взгляд на лице каждого.

Его пожатие было на удивление крепким, хоть ладонь выглядела сухой и узкой, но оказалась сильной. Это про себя и отметил несколько изумленный таким несоответствием невзрачного на вид, но обладавшего незаурядной силой капитана, Журавлев. Сухощавое интеллигентное лицо Еременко разительно отличалось от суровых лиц тех людей из органов госбезопасности, которых до этого Илье приходилось видеть: небольшой узкий нос, пытливо-умные пронзительные зеленоватые глаза, в уголках рта ироничные складки и короткие на висках темные волосы с вьющимся чубом.

Еременко бросил мимолетный взгляд на стол, разом заметив весь мужской набор: бутылку коньяка и несколько стопок, четвертая явно предназначена для него.

– Как я понимаю, перед дорожкой выпиваете? – спросил он, сразу догадавшись о причине застолья.

– Без этого никак нельзя, – обескураживающе развел руками Климент Петрович и пододвинул свободный стул к столу. – Традиции надо уважать. Присаживайтесь. Заодно и познакомитесь с моими орлами.

– Не откажусь, – кивнул Еременко и ловко, даже изящно присел на краешек стула, сощурил глаза и пытливо поглядел в порозовевшие от первой стопки лица Орлова, затем Журавлева, с любопытством наблюдавших за ним, и охотно ответил, как само собой разумеющееся: – Наслышан я о ваших орлах. И об Орлове, и о его соколике Журавлеве.

Генерал понимающе хмыкнул, но ничего на это не ответил, догадавшись, что местная госбезопасность не дремлет, и этот вежливый, общительный и, по всему видно, простой и честный парень уже успел довольно близко познакомиться с делами его сотрудников. Прихватив двумя пальцами крошечный стаканчик, Климент Петрович приподнял его на уровень своих глаз, сказал с чувством, делая интонацией упор на то, чтобы все у этих компанейских парней, выпивавших с ним сегодня в первый и, дай бог, не последний раз, закончилось удачно в далекой Западной Латвии, где, помимо обыкновенных уголовников, развелось много националистических банд, с которыми справиться будет не так просто.

– Ну что ж, – закончил генерал свой милицейский тост на обнадеживающей ноте, – за хорошее дело, разом! Ух!

Пресняков смачно крякнул и сразу же разлил остатки коньяка поровну в стопки.

– Нечего… эти слезы… оставлять, – сказал он, с напускной бодростью выговаривая слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а глаза начинает помаленьку щипать от мысли, что через час-полтора ему предстоит прощаться с молодыми коллегами. – Пускай хоть и хватит только язык намочить, зато… – не договорив, он плеснул в рот те несколько граммов, которые разлил, и резко поднялся.

Отвернувшись к окну, как бы вглядываясь в синюю зорьку, с шумом вздохнул. Но как старый генерал ни старался крепиться, все же его голос дрогнул, когда он негромко произнес:

– Особо на рожон там не лезьте… – и, помолчав, уже уверенным голосом распорядился, насупленно взглянув на оперативников из-под лохматых бровей: – А сейчас поезжайте с моим водителем домой, собирайте нужные вещи, которые возьмете с собой, и быстро назад. Лично провожу вас с аэродрома в Летке…

– Разрешите уточнить, товарищ генерал-майор? – Еременко аккуратно поставил на стол порожний стаканчик, не спеша поднялся, привычным жестом военного поправил выбившуюся из-за ремня рубаху, и когда генерал, разрешая говорить, утвердительно кивнул, сказал: – Парни, мы летим на бомбардировщике дальнего действия Пе-8 с аэродрома вашего летного военного училища. Борт выделен специально для нас. Но, чтобы не гонять самолет порожним в такую даль, по пути в Белоруссии, в Витебске, он заберет груз для воинской части в латвийском городе Лиепая. Нас же высадят на старом, но пока временно функционирующем аэродроме в лесу, в двадцати километрах от Пилтене. Там нас будет ждать машина. – Он перевел взгляд на Преснякова: – Ну, собственно, на этом и все.

Генерал в очередной раз кивнул, затем поочередно поглядел на Орлова и Журавлева, задержав на каждом внимательный и, как им показалось, сочувствующий взгляд.

– Слышали, какая на вас ответственность возложена? – спросил он, и красное от коньяка и высокого давления полное лицо генерала стало неприступно суровым. – Так что не подведите… – Он устало махнул рукой. – Поезжайте.

Неловко улыбаясь одной стороной лица, Журавлев стремительно поднялся со стула и быстрым шагом, грохоча ботинками по деревянному полу, направился к двери, торопясь к себе в отдел, где находилась его милицейская форма. Проводив взглядом его нескладную в женском одеянии фигуру, Еременко сокрушенно мотнул головой, улыбаясь одними глазами.

– Между прочим, Илья в этом обманном обличье пару часов назад одного серийного убийцу взял, – сухо проговорил Орлов, заметив насмешливый взгляд московского гостя, круто развернулся и следом за Журавлевым вышел из кабинета, у двери пробурчав себе под нос: – И непонятные ухмылочки тут вовсе не к месту.

– Орлов, – с напускной строгостью прикрикнул Пресняков, – разговорчики!

Но Еременко на слова строптивого майора ничуть не обиделся.

– Хорошие ребята, – сказал он. – С такими хоть в огонь, хоть в воду Ледовитого океана.

– Да-а уж, – неопределенно протянул генерал, прислушиваясь к шуму снаружи, где стоял его автомобиль.

Снизу донеслись невнятные мужские голоса, глухие удары закрываемых дверей, затем, удаляясь, пророкотал мотор, наступила тишина.

– Присаживайся, капитан, – предложил генерал и первый грузно опустился на скрипнувший под ним стул, неловко избоченившись, взглянул на циферблат напольных часов: – Есть немного времени поговорить.

Сухощавый и ладный Еременко с такой ловкостью присел на краешек стула, что у генерала невольно возникла легкая зависть к его поджарой фигуре. С восхищенными огоньками в глазах поглядывая на парня, сидевшего немного подавшись вперед, словно готовый взлететь молодой орел, Пресняков удовлетворительно крякнул.

С минуту он помолчал, задумчиво почесывая указательным пальцем бровь, потом шумно вздохнул, колыхнув широкой грудью, и негромко, как-то по-отечески, попросил:

– Капитан, не в службу, а в дружбу, ты бы мне коротко рассказал об обстановке, которая на данный момент сложилась в Западной Латвии, куда направляются мои сотрудники.

Еременко открыто поглядел в его окруженные мелкими морщинками припухлые усталые глаза, не мигая застывшие в ожидании сообщения, затем взглянул в сторону окна, за которым уже стало заметно рассветать, и от воспоминаний на его впалых щеках проступили женственные ямочки.

– В войну мне приходилось бывать в тех местах. Тогда я был оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, – ответил он, оживляясь. – Когда десятого октября сорок четвертого года части советской 51-й армии вышли к побережью Балтийского моря в районе города Клайпеда, около четырехсот тысяч солдат армий «Север» оказались отрезанными в Западной Латвии, в Курляндии. Так возник «Курляндский котел». Он просуществовал вплоть до самого разгрома нацистской Германии, потому что Красная армия не стала задерживаться в Латвии. Выделив силы, достаточные для удержания в «котле» сил противника, она продолжила развивать свое наступление.

После же капитуляции Германии группа армий «Курляндия» во главе со своим последним командующим генералом Карлом Хильпертом сдалась. В общей сложности в советском плену оказались сорок два генерала, сто восемьдесят девять тысяч солдат и офицеров противника. Несколько тысяч смогли эвакуироваться в Германию из Лиепаи и Вентспилса до занятия их Красной армией или сбежать на подручных транспортных средствах в Швецию. Были и те, кто не сложил оружия. Двадцать второго мая отряд из трех сотен солдат 6-го корпуса СС, пробивающийся в Восточную Пруссию, наткнулся на подразделения Красной армии и был полностью уничтожен. Командир корпуса обергруппенфюрер Вальтер Крюгер застрелился прямо во время боя.

Многие из оказавшихся в «котле» латышских коллаборационистов, в частности, из 19-й добровольческой пехотной дивизии СС, ушли в леса вести партизанскую войну против советской власти. Вот их-то теперь нам и предстоит уничтожить…

На улице неожиданно раздался призывный длительный сигнал автомобиля.

– Вот мы и посидели перед дорожкой, – со вздохом сказал генерал, ладонями звучно ударил себя по коленям и тяжело поднялся. – Пошли, Еременко!

Они молча прошли безлюдными коридорами управления: высокий седой генерал, неповоротливый и надежный, и невысокий молодой человек с фанерным чемоданом в одной руке, с пиджаком, перекинутым через другую руку, со стороны очень похожие на отца с сыном. Вскоре они вышли под крышу вычурной ротонды.

Утро было прохладное. Между могучими тополями в парке напротив пластался легкий белесый туман. Тяжелая роса на резных листьях клонила тонкие ветви книзу, с шорохом капала в траву. Пресняков зябко повел широкими плечами.

От умиротворяющего вида природы у генерала опять защемило сердце, но уже от легкого налета томительной грусти, оттого, что молодые люди улетают на ответственное задание, а он, ни на что уже не годный пожилой человек, остается здесь. Еременко, который собрался распахнуть перед ним дверь, Пресняков отслонил рукой, давая понять, что справится сам. И пока они с водителем размещали в багажнике чемодан, генерал неуклюже забрался в салон и, насупившись, как большая птица, притих. Вернулся водитель, и они поехали.

По дороге говорили мало, лишь перебросились несколькими незначительными фразами. Каждый из них думал о своем, и все вместе они думали о том, доведется ли им впредь когда-нибудь увидеться. Эта неопределенность и тяготила их очерствелые за время войны души, успевшие за послевоенное время размягчиться. Впрочем, расставаться всегда нелегко, несмотря на любые ситуации, даже самые благие.

Автомобиль генерала беспрепятственно пропустили через КПП прямо на аэродром, где уже наготове стоял бомбардировщик, прогревая моторы. В кабине тотчас отодвинулось плексигласовое стекло, и из окна высунулась недовольная физиономия летчика. Он что-то сердито прокричал, но за шумом работающих двигателей было не разобрать. Тогда он вытянул руку и многозначительно постучал указательным пальцем по своим часам, давая понять, что пора лететь.

– Ну что ж, – сказал Пресняков и протянул широкую, как лошадиное копыто, ладонь. Но вдруг его лицо пошло бордовыми пятнами, и он на высокой ноте, когда бывает, если человек чем-то сильно взволнован, громко произнес: – Да чего уж там! Увидимся еще, нет ли? – Генерал порывисто подался вперед и поочередно обнял парней, с чувством невысказанной любви каждого крепко прижал к своей могучей груди. – Ну… с богом!

Парни поднялись по приставной лесенке в самолет, штурман втянул лесенку внутрь, плотно закрыл дверь. Самолет натужно взревел двигателями, пробежал метров триста по летному полю и, тяжело поднявшись в воздух, стал набирать необходимую высоту, ложась на нужный курс. Пассажиры приникли к иллюминаторам.

Сверху было отлично видно, как на востоке занимался новый день. Ранняя заря проглядывала сквозь вытянутые темные наслоения облаков, подсвечивая окраины одного необычно пушистого облака розовым светом, а немного в стороне сквозь их толщу уже пробивались первые солнечные лучи.

На аэродроме же одиноко стоял старый седой генерал и до рези в слезящихся глазах смотрел в небо, наблюдая за удалявшимся самолетом. Он стоял до тех пор, пока далекая точка совсем не скрылась из поля зрения.

Глава 3

Лето 1946 года. Западная Латвия

Лес вплотную подходил к дороге. Глубокая машинная колея с уже подсохшими комьями грязи на неровном шишковатом гребне поверхности петляла среди деревьев. По ухабам и колдобинам, наполненным мутной дождевой водой, которая никогда не высыхала даже в жаркие дни, на большой скорости мчался «Виллис» с открытым верхом.

За рулем американского военного внедорожника сидел молодой милиционер в звании младшего сержанта. Из-под нахлобученной по самые уши фуражки с красной звездой по бледному от волнения лбу и по вискам ручейками стекал пот. Водитель яростно крутил баранку, не сбрасывая скорости даже на крутых поворотах, когда перед глазами внезапно возникали на дороге залитые грязной водой ямы, куда более глубокие, чем те, которые остались позади. Это говорило о том, что сержант хорошо знает местность.

На пассажирском сиденье лежал ППШ с полным диском, еще один диск лежал рядом. Внимательно следя за дорогой, водитель тем не менее успевал бросать по сторонам настороженные взгляды, отмечая про себя даже самые незначительные изменения в окружающей природе. В одном месте он заметил, как качнулась довольно толстая ветка, хотя ни малейшего ветерка не ощущалось, и тотчас протянул руку к автомату, положил потную ладонь на отполированный приклад. В другом месте на дорогу внезапно выбежал олень, водитель в доли секунды схватил автомат и лишь тогда разглядел лесного красавца, когда ППШ уже находился у него на коленях. «Вот сволочь! – мелькнула нехорошая мысль. – Так недолго и разрыв сердца получить». На место он положил оружие, когда впереди показался полосатый шлагбаум КПП, а возле него молоденький красноармеец с автоматом на груди.

Увидев подъезжавший «Виллис», красноармеец приветливо заулыбался и скорым шагом пошел навстречу, не торопясь открывать поперечную перекладину, примотанную веревкой к столбу в виде огромной рогатки, сделанной каким-то умельцем из сучковатой березы.

– Здорово, Андрис, – сказал он, на ходу закидывая автомат за спину, затем обтер потную ладонь сбоку о гимнастерку и протянул руку. – Курить не найдется?

– Здорово, Ваня, – охотно ответил водитель, проворно выбрался из машины и с чувством пожал широкую, как лопата, ладонь своего русского товарища. – Для тебя всегда найдется.

Андрис полез в карман галифе за кисетом. Это был высокий русоволосый парень с бледными голубыми глазами, которые оставались грустными, даже когда он улыбался. Его глаза в окружении белесых ресниц, некогда пронзительно голубые, выцвели раньше времени от того, что у него на виду фашисты в сорок третьем повесили мать и сестру: перекинули веревку, в которой он носил сено скотине, через балку в сарае и повесили их рядом.

– Кури, Ваня, – сказал он, передавая тому потертый кожаный кисет с завернутыми в него аккуратно вырезанными квадратиками бумаги. – Можешь отсыпать себе, сколько захочешь. Самолета еще нет?

– Пока нет, – мотнул головой часовой, бережно отсыпал самосад в свою ладонь, затем ссыпал небольшую горку прямо в карман широких галифе, отслюнил стопку газетной бумаги, свернул в трубку и тоже спрятал в карман. – Теперь порядок. Как доехал? – в свою очередь поинтересовался он, исподлобья поглядывая на товарища, теперь уже сворачивая небольшую, затяжки на три папиросу для себя. – Лесных братьев не встретил? А то они тут кишат, как муравьи в муравейнике. Того и гляди нападут. От них всего можно ожидать.

– Ничего, Ваня, разберемся и с ними. Дай время.

Андрис грустными глазами взглянул на красноармейца, хотел еще что-то сказать, но тут послышался далекий гул самолета, приближавшийся с нарастающей силой, и вскоре над их головами, ревя моторами, грузно пролетел бомбардировщик Пе-8.

– Легок на помине, – с досадой воскликнул красноармеец, проводив долгим взглядом самолет. Обжигаясь, несколько раз быстро и глубоко затянулся, отбросил крошечный окурок, вдавил его каблуком сапога в сухой суглинок и побежал открывать шлагбаум, запоздало крикнув на ходу: – Спасибо за курево!

Андрис въехал на раскинувшуюся среди леса обширную поляну, густо опутанную по периметру колючей проволокой, с вышками по углам и чашами мощных прожекторов. Во время войны здесь размещался военный аэродром, с него советские бомбардировщики дальнего действия летали бомбить фашистские укрепления на Западном фронте и даже города в самой Германии. Теперь об этом напоминали лишь несколько порожних цистерн, в них раньше хранилось горючее для заправки самолетов. Сейчас же авиационный керосин находился лишь в одной цистерне: его держали на всякий случай, когда редким самолетам, пролетавшим мимо на дальние расстояния, приходилось дозаправляться. Бывший аэродром охраняли три взвода красноармейцев, проживавших в крепких бревенчатых теплых землянках.

Посреди поляны, величественно замерев, стоял только что прибывший бомбардировщик Пе-8, отдыхал после долгого перелета. От нагретых моторов поднимались горячие волны, заметно колебался лиловый воздух, пронзенный янтарными лучами сияющего на небосводе солнца. Это было похоже на мираж, когда можно увидеть на блестящем горячем асфальте несуществующие лужи. Лопасти пропеллеров неподвижно застыли, готовые в любую секунду вновь поднять самолет в необъятные воздушные просторы для выполнения задания командования.

Возле самолета стояли четыре человека: трое были одеты в военную форму, на их фоне выделялся четвертый, беспечно одетый в гражданскую одежду и с непокрытой головой. Его темный чуб трепал низовой ветерок. У ног приезжих на траве стояли два чемодана и небрежно лежал вещмешок.

Несмотря на свой юный возраст – а Андрису только недавно исполнилось девятнадцать, – парню уже довелось повоевать, о чем говорили его воинское звание и потускневшая медаль «За отвагу», краешек которой был отмечен вражеской пулей, когда их полк участвовал в наступлении на Кенигсберг. Поэтому он безошибочно определил в гражданском человеке сотрудника госбезопасности, а еще в одном – коменданта аэродрома украинца капитана Хмару.

Тот что-то с жаром рассказывал вновь прибывшим, как всегда бурно размахивал короткими руками, словно с яростью отбивался от невидимых пчел. Увидев подскакивающий на скрытых в жухлой траве мелких кочках «Виллис», который через луг мчался в их сторону, Хмара указал на него пальцем.

Его собеседники с готовностью повернули головы по направлению зачерствелого, желтого от никотина пальца с обгрызенным ногтем; с любопытством пригляделись к сидевшему за рулем водителю, ловко управлявшему американским внедорожником, о чем-то между собой переговорили и дружно расхохотались, ощеряясь влажными, блестевшими на солнце крепкими зубами.

Что их так развеселило, Андрис не знал. Но, не желая ударить перед приезжими в грязь лицом – все-таки он возил не кого-нибудь, а самого начальника милиции городка Пилтене и его окрестностей майора Эдгарса Лациса, – он с видимым удовольствием вдавил педаль газа до упора. Отчего сам едва не вывалился из кабины, когда за какую-то минуту преодолел расстояние в три сотни метров и круто развернулся, не доезжая до компании военных нескольких шагов. За это время он так успел разогнаться, что при торможении резина на колесах заскользила по траве, как по льду.

– Здравия желаю, – вскинул Андрис узкую кисть, касаясь кончиками пальцев потного виска. – За вами приехал. – Он выскочил из машины, подхватил в обе руки вещи приезжих.

– Гарный хлопчик, – похвалил водителя Хмара, всем своим добродушным видом выказывая особое расположение к гостям, на самом же деле стараясь побыстрее их проводить с вверенной ему территории, пока не произошло чего-нибудь такое, за что потом придется отвечать перед вышестоящим начальством. – Он вас мигом домчит до Пилтене. Шофера искусней нашего Андриса во всем Вентспилском крае не найдется.

Разместив чемоданы и вещмешок позади сидений, для надежности туго перетянув их вожжами, которые он раздобыл месяц назад для хозяйственных нужд у местного жителя, Андрис вновь забрался на место водителя, словно цапля, ловко перекинув ногу через край. Удобно устроив свой автомат между передними сиденьями с таким расчетом, чтобы можно было в любую секунду без помех им воспользоваться, он цепко охватил длинными пальцами баранку и деловито застыл, выжидательно поглядывая на своих пассажиров, которых следовало доставить в целости и сохранности в отдел милиции городка Пилтене.

– Ну, хлопцы, бывайте, – доброжелательно гудел капитан Хмара, суетясь около машины. – Еще увидимся… какие наши годы.

Он по-дружески приобнимал мужчин со спины; похлопывал пухлой ладошкой по влажной от пота гимнастерке, как бы ненавязчиво подталкивал к «Виллису», с украинским гостеприимством помогая им удобно расположиться в тесном пространстве открытой кабины. Орлов как старший по званию и по возрасту занял место впереди, рядом с водителем.

– Любопытный экземплярчик, – весело проговорил он, оглядываясь на коменданта, который, как только убедился, что они уезжают, со вздохом облегчения обтер платком потное щетинистое лицо и сразу же сорвался с места, на бегу распекая какого-то нерадивого, по его мнению, солдатика, возившегося возле сбитого из досок длинного стола, разбирая пулемет: – Шо ты творишь, бисов сын?! Кто же так робит? Это як баба… к нему с ласкою треба, дурила стоеросовая!

Журавлев с Еременко одновременно повернули головы в ту сторону, но Андрис в это время резко газанул, и они откинулись назад. Чувствуя, как под жестким сиденьем на большой скорости трясутся рессоры на неровной поверхности вдоль и поперек изъезженного колесной и гусеничной техникой обширного луга, подбрасывая вверх их тела, ставшие вдруг легкими, словно уже им не принадлежавшими, Илья с Анатолием невольно ухватились руками за металлическую обшивку бортов.

– А ты, парень, смотрю, и вправду мастер вождения, – с уважением произнес Еременко, звучно клацнув зубами, когда водитель внезапно наехал на высокую кочку, незаметную в густой траве.

– Вы не переживайте, товарищ… – Андрис на секунду запнулся.

– Капитан, – подсказал Еременко.

– Товарищ капитан, – договорил Андрис и продолжил рассказывать: – Здесь по-другому нельзя ездить, иначе станем отличной мишенью для лесных бандитов. Поэтому вы уж потерпите немного. А потом и сами привыкнете к такой езде, уже другой и не пожелаете.

– И много у вас здесь предателей? – осведомился Орлов, сбоку взглянув в напряженное лицо водителя, неотрывно смотревшего на дорогу перед собой.

– Хватает, – ответил словоохотливый парень. – Но за советскую власть людей намного больше. Можно сказать, вся страна. А эти… которые лесные, они практически все сынки помещиков да других богатых господ. Нам с ними не по пути.

– А кто твои родители? – спросил Орлов, с интересом приглядываясь к водителю, рассуждавшему очень здраво для его юных лет, хотя и не успевшему пожить при новой власти: в сороковом Латвия стала Союзной республикой, а в сорок первом пришли фашисты.

Андрис не успел ответить, так как в эту минуту они подъехали к КПП. Знакомый красноармеец торопливо приподнял шлагбаум, пропуская «Виллис», а сам замер по стойке смирно, отдавая честь офицерам, которые оттого, что не были ему знакомы, казались еще более значимыми персонами. Проезжая мимо, Андрис по-свойски кивнул ему. Провожая машину с важными гостями одними глазами, расторопный Иван все же улучил момент, когда офицеры на секунду отвлеклись, и в ответ дружески подмигнул своему приятелю.

«Виллис», как только оказался за территорией аэродрома, вновь набрал скорость. Машину бросало из стороны в сторону, грубая резина с выпуклыми протекторами, наезжая на высокие выступы колеи, противно скреблась по краю, и передние колеса вновь возвращались в глубокую неровную колею. Внедорожник, подпрыгивая на колдобинах, проезжал, и позади с шорохом осыпалась подсохшая глина, перемешанная с вязкой грязью. Зеленые мухи, распуганные натужным ревом двигателя и брызгами, стремительно разлетавшимися в разные стороны, чуть погодя снова слетались к вонючей, затянутой тиной воде с плавающими на поверхности хвоей и листьями, со злобным жужжанием начинали ползать по влажной земле, быстро-быстро потирая от удовольствия лапки.

– Мои родители, товарищ майор, люди были мирные… самые обычные крестьяне, – продолжил прерванный разговор Андрис. – В июле сорокового года они поддержали новое правительство во главе с Августом Кирхенштейном в Народном Сейме за то, чтобы наша Латвия на равных вошла в Советский Союз. За это они при немцах и поплатились – матушку и сестрицу повесили в сарае на перекладине, а отец на фронте в сорок втором погиб, защищая новую Латышскую республику. Поэтому у меня к нашим латышам-предателям свой… особый счет. Фашистов мы разбили, расправимся и с этими гадами.

– В этом ты можешь, парень, не сомневаться, – заверил водителя Орлов. – Для того мы сюда и приехали…

Выслушав столь простенькое и бесхитростное объяснение, Клим и сам заметно расчувствовался. Только у него, в отличие от Андриса, потемневшие глаза не стали влажными от выступивших слез, а наоборот, стали до невозможности сухими и жесткими, и так пугающе глубоко запали в этот миг в провалы глазниц, что можно было не сомневаться: Орлов исполнит свое обещание при любом раскладе. Даже если ему придется отдать свою жизнь за латышский народ, который уже стал для него братским.

– Мы с тобой, парень, еще выпьем на могиле этих ублюдков, – хрипло проговорил Орлов, в волнении помял пальцами острый кадык и, как видно, стесняясь своих высокопарных слов, уже тише произнес: – Советскому человеку все посильно. Верь мне.

Не отрывая рук от баранки, Андрис неловко вытер скатившуюся по щеке слезу о свое плечо, его пухлые, по-юношески ярко-алые губы тронула благодарная улыбка.

– Спасибо, товарищ майор.

В этот момент не только повеселевшему Орлову, но и Журавлеву с Еременко показалось, что мотор у машины зазвучал ровно, без прежнего надрыва, как будто певец после разухабистой скверной песни вдруг запел мелодичную песнь на спокойную умиротворяющую музыку.

Так оно на самом деле и было, потому что Андрис сбавил обороты, чтобы непривычных к подобной езде хороших людей не так быстро утомила тяжелая дорога, не забыв, однако, предупредить, чтобы они глядели в оба. Его голос при этом звучал настолько серьезно, зловеще и тревожно, что исключало с его стороны всякие неуместные в эти минуты шутки. И сразу окружавший их лес стал казаться полным опасностей, как будто весь он кишел вурдалаками и не менее хищными озверевшими от войны людьми. Журавлев незаметно для товарищей на всякий случай расстегнул кобуру и положил влажную ладонь на рукоятку пистолета.

Перед его глазами глухой стеной стоял старый смешанный лес с густым непроходимым подлеском: высились ровные, как свечи, сосны; кряжистые дубы, раскинувшие свои руки-сучья; могучие вязы толщиной в два обхвата с нависшими пушистыми кронами над дикими яблонями и грушами; прижимавшиеся друг к дружке трепетные осины; тополя; кое-где видневшиеся среди редких ясеней березы, похожие в своем белом одеянии на стройные фигурки радостных невест, празднично одетых в фату. Сквозь беспорядочное нагромождение ветвей вниз точило пыльные лучи горячее солнце, мелькавшее за деревьями расплавленным шаром.

Все это проносилось чередой перед взором Журавлева со скапливающимися капельками пота в морщинистых прищуренных уголках глаз, а вот то, что творилось за зеленой стеной лесной кромки, при всем желании он видеть не мог.

А там, скрываясь в чаще, у самой дороги стояли двое вооруженных автоматами шмайсер мужчин, которые внимательно наблюдали через ажурные просветы в листьях за движением «Виллиса», выехавшего из-за поворота. Судя по потрепанной немецкой военной одежде с потускневшими от времени петлицами с буквами СС, которую, по всему видно, не первый год носили затаившиеся в лесу люди, это были коллаборационисты, некогда служившие в 19-й добровольческой пехотной дивизии.

По мере того, как машина приближалась, переваливаясь с боку на бок, время от времени подскакивая молодым козликом на дорожных ухабах, хоть Андрис и старался аккуратно проехать в тех местах со стоячей водой, которые не вызывали у него особого доверия, у одного из мужчин стали заметно сдавать нервы. Он то и дело в волнении переступал ногами, обутыми в пыльные сапоги с вымазанными жирной глиной подошвами. За какую-то минуту этот неуравновешенный человек вытоптал подкованными каблуками ямку. Затем он медлительным движением чуть подрагивающих от перевозбуждения рук, обросших мелкими белесыми волосками, приподнял висевший на груди автомат; потертым стволом деловито раздвинул ветки, загораживающие ему обзор для прицельной стрельбы. С нетерпением поджидая, когда машина приблизится настолько, что можно уверенно попасть в живую мишень, бандит взял на мушку голову офицера в звании майора в синей фуражке с малиновым околышем.

До места засады «Виллису» оставалось проехать метров тридцать, как вдруг «американец» угодил в вязкий влажный песок. Колеса завертелись со стремительной скоростью, но сама машина уже не двигалась так уверенно вперед, а, дрожа всем корпусом, с мучительной натугой ползла. Тогда этот человек с торжествующей злой ухмылкой снял с ремня гранату с длинной рукояткой, уперся носком сапога в выбитую им же ямку, готовясь метнуть смертоносную начинку в металлической оболочке в машину с советскими офицерами.

– Клавс, – тотчас приглушенным шепотом к нему обратился на латышском языке приятель, испуганно схватив его за руку, – ты с ума спятил? Улдис Культя нам такого самовольства ни за что не простит. Самих расстреляет как бешеных псов.

Клавс застыл, держа руку с гранатой на замахе, злобно сверля холодными колючими глазами осмелившегося ему перечить приятеля. Нервно дергая правой сухой щекой, обросшей щетиной, он угрожающе выговорил, шевельнув тонкими бледными губами со щеточкой аккуратных белесых усиков над верхней:

– Гинт, он нам только спасибо скажет.

– Ты что, не знаешь, Улдиса Культю? – спросил тот, которого звали Гинт.

Это был маленького роста мужичок, с острым, как у лисы, носом, которым он поминутно шмыгал, втягивая зеленую соплю, как видно, не находя времени, чтобы выбить ноздрю, забитую клейкой слизью.

– Помнишь, как он застрелил Юргиса, осмелившегося его ослушаться? А ведь тогда покойный был прав, и то…

Он снизу глядел в хмурое лицо высокого, дожидаясь от него положительного ответа. Но тот молчал, продолжая злобно вращать белками глаз, но уже не с такой полыхавшей в его взгляде ненавистью, чтобы с безрассудством пойти против воли своего командира. И тогда Гинт, горячась, напомнил ему о том, для чего они сюда пришли, стараясь, чтобы его слова прозвучали весомо.

– Клавс, – сказал он и с силой сжал короткими пальцами кисть его слегка подрагивающей от волнения руки, – если мы не выполним задания, считай, что мы трупы. Улдис Культя послал нас взорвать на аэродроме цистерну с керосином, чтобы самолеты не могли дозаправляться… А это намного важнее, чем эти офицеры. До них мы тоже доберемся. Немного попозже, – добавил Гинт и, чуть помолчав, вкрадчиво поинтересовался: – Или, думаешь, наш полковник Культя ошибается? Это надо для нашей родины.

Часто вздымая грудь, раздувая ноздри, Клавс глухо переспросил, сипло дыша теплым воздухом приятелю в лицо:

– Говоришь, на благо нашей многострадальной родины?

Гинт кивнул, мягко высвобождая из его руки гранату.

Клавс перевел свой прищуренный взгляд на машину, которая к этому времени сумела как-то выбраться из сыпучего, засасывающего колеса песка и уже стала понемногу отдаляться. Но еще не настолько успела отъехать, чтобы при желании нельзя было если и не добросить до нее гранату, то из автомата прицельно стрелять было очень даже можно.

Проскрипев зубами, бандит раздраженно вырвал руку с гранатой из цепких пальцев приятеля и, что-то бурча себе под нос, смиряясь со сложившейся ситуацией, опять нацепил гранату на ремень. Затем закинул автомат за спину и двинулся широким шагом в сторону аэродрома, раздвигая перед собой густые кусты орешника и широкие листья высокого папоротника.

– Пошли, – уже на ходу сурово произнес он.

Вскоре двое скрылись в лесу. О том, что здесь только что были люди, говорило лишь легкое покачивание веток.

Глава 4

Впереди показался старый деревянный мост через реку Венту. Уже можно было разглядеть на другом берегу окраинные домики городка Пилтене, когда позади неожиданно прогремел приглушенный расстоянием мощный взрыв.

Сидевшие в машине пассажиры разом повернулись на его звук: за зубчатой, похожей на гребень неровной каемкой оставленного ими полчаса назад далекого леса к небу поднимался столб черного дыма. Издали он выглядел как смерч, медленно втягиваясь в пушистые, как вата, белые облака, неподвижно застывшие на потускневшем от жары бледно-синем небосводе.

– Стой! – крикнул Орлов и первым выскочил из машины.

Торопливо поднявшись на пригорок на цветущем лугу, он стал вглядываться в ту сторону, где раздался взрыв, по-гусиному вытягивая шею, как будто мог что-то разглядеть за скрытым от его глаз лесным массивом.

Журавлев с Еременко каждый со своей стороны сиганули прямо через борт. Стоя у машины, они наблюдали, как на их глазах облака постепенно напитывались дымом и буквально через несколько минут приобрели пепельный цвет, а еще через минуту стали черными.

– Бандиты цистерну с керосином взорвали, – определил Андрис, тоже выйдя из машины.

И тотчас до их слуха донесся тихий частый стук, как будто баловались хулиганистые мальчишки, проводя палками по частоколу в ограде: это строчил ручной пулемет. Потом донеслись еще несколько коротких очередей из автомата, и все стихло.

– И часто такое бывает у вас? – спросил Еременко у водителя.

– С переменным успехом, – меланхолично ответил Андрис, привычный к налету лесных людей. – То в одном месте устроят диверсию, то в другом.

– Разберемся, – буркнул Орлов, возвращаясь к машине; окинул всех хмурым взглядом и уверенно произнес: – Думаю, капитан Хмара со своими людьми там и без нас управится.

– Ему не привыкать, – согласился Андрис. – В прошлый раз при налете его парни человек пять бандитов положили.

Журавлев удовлетворенно мотнул головой.

– Молодцы!

В эту минуту никто из них даже не подозревал, что упомянутый ими капитан Хмара геройски погиб, отражая нападение диверсантов. Все произошло настолько стремительно, что охранявшие аэродром солдаты ничего толком так и не поняли.

Добродушный украинец Хмара возвращался от стола, где наглядно продемонстрировал молоденькому солдату, как надобно обращаться с пулеметом, и вдруг заметил острым взглядом, что возле колючей проволоки колышутся высокие метелки пырея, что было очень похоже на то, что там кто-то прячется. Он поспешно направился к подозрительному месту, не сводя с него глаз. Внезапно разглядев серый китель – такие носили практически все служившие у фашистов коллаборационисты, – капитан заполошным голосом закричал: «Взвод, в ружье!» – и побежал туда, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Он успел выстрелить пару раз, ранив в плечо одного из налетчиков, который мигом скрылся в лесу, но второй к этому времени, оказывается, уже заложил взрывчатку в основание цистерны.

Прогремевший взрыв разорвал огромную металлическую емкость на острые осколки, один из которых и срезал, словно лезвием, шею коменданта. Голова с распахнутыми от удивления глазами, разбрызгивая горячую кровь, мячиком покатилась по траве. Туловище, лишенное головы, сделало по инерции еще несколько шагов и упало ничком, сжимая в руке пистолет; кровь с бульканьем хлынула из мясистой с рваными краями шеи.

Пока солдаты, поднятые по тревоге, прибежали, было все кончено. Второе отделение, пустившееся в погоню за диверсантами по горячим следам, вернулось ни с чем, налетчики как будто испарились…

Не знали, садясь в «Виллис», офицеры и о том, что они сами час назад едва не стали случайными жертвами этих же диверсантов, находясь от них буквально в нескольких шагах. Конечно, неизвестно, как бы закончился скоротечный бой, напади неожиданно на них в тот момент бандиты из засады, но в том, что кто-то из военных во время перестрелки погиб бы, сомнений не вызывало.

– Поехали, – распорядился Орлов.

Он еще раз оглянулся на темную, будто грозовую, тучу, нависшую над лесом, и с унылым видом, словно предчувствуя, что там не все так удачно могло сложиться, как только что говорил Андрис, занял прежнее место. Хотел было еще что-то добавить, но, подумав, он только молча махнул рукой и поморщился.

– Да не переживайте вы так, товарищ майор, – приободрил Орлова водитель, видя, что тот пребывает в угнетенном состоянии. – Там еще три цистерны остались, наполнят их по-новому керосином, и все дела.

Немного погодя «Виллис» аккуратно въехал на мост, в воду с шорохом посыпался через щели неплотно подогнанных досок мелкий мусор, набирающийся от каждодневно проезжающего через мост транспорта.

В распаренное лицо Журавлеву повеяло свежим ветерком. Он снял фуражку и с удовольствием подставил ветру лицо, чувствуя исходящую от реки легкую прохладу. Положив фуражку на колени, стал сверху обозревать блестевшую на солнце водную поверхность.

На тихой воде плавали широкие зеленые листья, среди которых желтым огнем горели тугие бутоны влажных кувшинок, ярко, как первый молодой снег, белели изящные лилии, летали, треща слюдяными крыльями, синие и зеленые пучеглазые стрекозы. Время от времени то в одном месте, то в другом на воде расходились круги от больших рыб, темные спины которых были видны даже с высокого моста.

– Неплохо сейчас ушицы бы хлебануть, – ни к кому конкретно не обращаясь, мечтательно произнес Илья. – Даже и не помню, когда последний раз ее ел.

Еременко покосился на него, но ничего не сказал, лишь загадочно улыбнулся.

– Товарищ старший лейтенант, если свободное время позволит и разрешит мое начальство, я вас обязательно свожу на рыбалку, – пообещал, снисходительно улыбаясь, Андрис. – У нас здесь такие места имеются, где рыба сама в котел прыгает.

Когда съезжали с моста, в густых кустах ракит, длинной цепочкой тянувшихся вдоль невысокого песчаного берега, вдруг громко прокричала какая-то птица и тотчас смолкла, словно сама испугалась своего пронзительного голоса.

– Горлинка! – радостно выпалил Илья, угадав невидимую птицу по голосу, будто встретил за столько километров от России своего старого знакомого.

– Точно! – подтвердил его слова Орлов и, к удивлению присутствующих, ловко изобразил своим голосом ее крик, да так похоже, что птица сейчас же отозвалась. – Мы так на фронте в разведке между собой переговаривались, – пояснил Клим и, вольно откинувшись на спинку, от души захохотал. – А ведь все недавно было, а как будто в другом веке, – помолчав, сказал он уже серьезным тоном, должно быть, вспомнив своих погибших однополчан. – Да-а…

В окружающей природе сейчас ничто не говорило о том, что недавно завершилась война; разве несколько глубоких воронок от авиационных бомб и подбитый немецкий танк посреди ржаного поля с озимыми посевами начинавших набирать силу упругих колосьев.

– А вот и наш Пилтене! – радостно воскликнул Андрис, подъезжая к околице, искоса поглядывая на Орлова, пытаясь угадать, какое впечатление произвел на него городок. Видя невозмутимость, с которой продолжал сидеть русский, парень все же не утерпел, чтобы не поинтересоваться, как обычно интересуются люди, которые давно живут в какой-либо местности, и жизнь здесь им доставляет огромное удовольствие: – Правда, красивый?

Глядя на кривые узкие улочки предместья, которые вели вглубь крошечного городка, теряясь за двухэтажными и одноэтажными домами, в большинстве своем крытыми тесовыми крышами, трудно было согласиться с парнем. Поселение и на город-то не было похоже, скорее, на большое село с видневшимся – должно быть, в центре, где располагалась базарная площадь, – высоким костелом, выстроенным из красного кирпича и увенчанным на остром шпиле кованым железным четырехконечным католическим крестом. Да и запах здесь стоял соответствующий, больше привычный сельскому укладу жизни, когда едва ли не каждый крестьянин держит в своем хозяйстве корову, козу и мелкую живность, а во дворе находится нужник и помойка.

Илья невольно втянул ноздрями горячий воздух, пропитанный удушливыми запахами конской мочи, человеческих испражнений и еще чего-то неуловимо знакомого, отдаленно напоминавшего запах горячих домашних лепешек, которые до войны мать изредка пекла в русской печи. Это тронуло деревенского парня до глубины души, и непроизвольная улыбка обозначилась в уголках его обветренных губ, выдав то возвышенное состояние, в котором он сейчас пребывал.

Но уже через минуту им овладело новое чувство, когда «Виллис», гремя рессорами, поехал по булыжной мостовой и он увидел, с каким вниманием машину с военными провожали глазами жители. Одни смотрели на них с большой надеждой, другие с долей сомнения, а были и такие, у которых во взгляде сквозила откровенная ненависть, неудачно притушенная безразличием. Но у всех у них в глазах была заметна настороженность: не получится ли так, что Советы опять уйдут, бросив на произвол судьбы латышский народ, как это было уже в сорок первом году, когда в их страну пришли немцы, а эти сразу удрали, несмотря на то, что в сороковом году обещали нации райскую жизнь; они поверили и проголосовали за вступление Латышской республики в Советский Союз.

«Теперь будет все по-другому… И возврата к прежней старорежимной жизни уже точно не будет, – подумал Илья, с любопытством разглядывая проплывающие перед ним разнотипные лица людей, среди которых ему с друзьями придется долгое время находиться. – Пока лесных недругов не уничтожим, доверять никому нельзя».

Чем ближе они подъезжали к центру, тем улицы становились шире, просторнее, и в двухэтажных домах, крытых коричневой черепицей, на металлических балкончиках были видны стоявшие в глиняных горшках цветы, а снизу, около фундамента, где тянулась узкая полоска унавоженного чернозема, росли какие-то вьющиеся растения, густо усыпанные мелкими цветочками: розовыми, голубыми, белыми, лиловыми. Своими тонкими и гибкими, словно змеи, стеблями они красиво оплетали стены с отвалившейся штукатуркой, доползали до балконов и окон с распахнутыми ставнями, обрамляли проемы цветочными венками.

– Красиво у вас тут, – запоздало ответил Илья, и не потому, что не хотел разочаровать Андриса, а и вправду вдруг проникнувшись непривычной для него красотой латышского городка. – Прямо как за границей.

– А я что говорил! – обрадованно воскликнул Андрис и, не в силах перебороть чувство благодарности, быстро обернулся к Журавлеву, на миг потеряв бдительность.

– Дурила! – тотчас выкрикнул Орлов, стремительно вцепился левой рукой в баранку и умело разминулся с отощавшей лошадкой, уныло тянувшей за собой громыхающую по мостовой телегу с металлическими ободьями на деревянных колесах, груженую парой охапок сочного клевера.

– Тпру, – ошалело заорал перепуганный мужик, одетый в грязную ковбойку и холщовые портки, в соломенной шляпе на косматой голове.

По всему видно, разморенный полуденной жарой пожилой ездок нечаянно заснул и едва не поплатился за свою беспечность жизнью. Он туго натянул левой рукой вожжи, и лошадка, должно быть, перепуганная не менее своего хозяина, резко забрала в сторону, едва не сломав оглоблю.

– Виноват, товарищ майор, – поспешно сказал Андрис, двумя руками крепко вцепившись в руль, выпучив от усердия глаза. На его бледных скулах заиграли желваки, впалые щеки покрыл легкий румянец. – Этого больше не повторится.

Илья из любопытства оглянулся. Лошадь все так же продолжала идти, уныло свесив голову. Прядая ушами, она время от времени отгоняла хвостом оводов и тучи мух, которые так и норовили сесть на ее отощавшие бока, покрытые подсохшим навозом. Мужик, который чуть не устроил столкновение на дороге, опять клевал носом, дремля, уронив руки с вожжами на свои колени.

«Наш мужик почем зря обматерил бы шофера, даже если бы и сам был виновен, а этот смолчал, – с состраданием подумал Илья. – Должно быть, боятся нас. Или до того здесь задурен народ своими прежними господами, что уже и веру в справедливость потерял».

Андрис пересек базарную площадь. Несколько человек, расположившись напротив костела, что-то продавали прямо с земли, подстелив под свой товар старые пожелтевшие газеты. Чем именно здесь могли торговать, когда производство в стране еще не начало работать в полную силу, Журавлев разглядеть не успел, потому что «Виллис» в эту минуту остановился возле двухэтажного здания старинной постройки с вытянутыми, как бойницы, зарешеченными окнами.

Над входом едва шевелился на слабом ветру красный флаг с золотым тиснением звезды, серпа и молота. Приткнувшись к тротуару, стояли два мотоцикла с люльками. Тот, который находился около порога, был вооружен крупнокалиберным танковым пулеметом, прикрепленным сошками к металлической поверхности – сваренному вручную квадратному коробу коляски.

– Раньше здесь располагалась городская самоуправа, – пояснил Андрис голосом, в котором отчетливо слышались виноватые нотки за произошедшее на дороге. – А сейчас находится наш отдел милиции.

Дежурный милиционер почтенных лет стоял, прислонившись худым задом в обвислых галифе к сиденью мотоцикла и вытянув скрещенные в голенях ноги в пыльных сапогах, сложив руки на груди, сладко посапывал, прикрыв глаза от солнца козырьком фуражки. Взглянув из-под козырька на приехавших офицеров, он торопливо вытянулся и отдал честь.

– Здравия желаю!

Распекать его за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей Орлов не стал, чтобы с самого начала не портить отношения с местными сотрудниками милиции. Он вялым движением руки отдал честь и молча прошел мимо. Следом внутрь здания вошли Журавлев и Еременко, а Андрис остался у машины, с деловым видом пиная скаты и осматривая машину на предмет ее исправности, в душе все еще переживая за свою оплошность перед чужими людьми, которые могут подумать, что водитель из него никудышный, как, наверное, и милиционер. Надо было как-то реабилитироваться в глазах офицеров.

Кабинет начальника милиции майора Эдгарса Лациса находился на втором этаже. К двери была прикреплена соответствующая табличка, что само по себе уже говорило о том, что здесь трудится человек ответственный. Что, естественно, подразумевало и наличие ответственности у его подчиненных. От таблички за десять шагов пахло свежей краской.

– Новенькая, – ухмыльнулся Орлов и щелкнул по табличке ногтем. – Перед нашим приездом постарался. Уважаю. Значит, работа пойдет в нужном направлении, раз нас уже побаиваются. Прямо как елей на душу.

– Входите, – тотчас на стук отозвался из-за двери мужской голос, в котором слышались тревожные нотки. – Не заперто.

Орлов вскинул брови, сильно удивленный столь острым слухом у начальника, бросил быстрый взгляд на товарищей и с какой-то отчаянной решимостью, как будто прыгал с обрыва в омут, распахнул дверь в кабинет.

– Здравия желаю, – от порога заговорил он в свойственной ему раскрепощенной манере. – Не ждали, а мы прибыли.

Сидевший за столом человек в милицейской форме с погонами майора не спеша поднялся. Он был довольно высокого роста, с длинными руками, имел неожиданно худое, изможденное лицо с ввалившимися бледными щеками, свойственное недоедающему жителю какого-нибудь блокадного города. Аккуратные усики и козлиная бородка острым клинышком, выпирающая вперед, придавали майору вид довольно воинственный, несмотря на его заметную сутулость. Не сводя с вошедших голубых усталых, окруженных мелкими морщинками глаз за очками в металлической оправе, он с нескрываемым любопытством изучал стоявших перед ним незнакомых людей, переводя немигающий взгляд с одного на другого.

– Почему же не ждали, – наконец проговорил он, непривычно растягивая слова, – как раз очень даже ждали… К тому же с распростертыми руками.

Шутку этот сорокалетний человек принял достойно: вышел из-за стола, раскинул руки в стороны, как бы желая всех обнять, и с вымученной улыбкой пошел навстречу. Поочередно пожав всем влажные от духоты ладони, при этом дружески похлопывая другой рукой сверху по крепкому рукопожатию, он доброжелательно предложил:

– Ну, проходите, располагайтесь. Сейчас я введу вас в курс дела. Чаю желаете?

– Потом, – резко отказался Орлов, чувствовать себя у кого-нибудь в гостях ему было невыносимо. – Все потом. Вначале дела… – Он широким шагом пересек кабинет и присел на один из стульев, которые стояли по обе стороны от узкого стола, прислоненного торцом к обширному дубовому столу начальника, крытому зеленым сукном, с массивной настольной лампой под зеленым абажуром и красным советским флажком посредине. – Рассказывайте.

Журавлев с Еременко разместились с противоположной стороны; по-ребячьи навалившись грудью на стол, приготовились внимательно слушать, следя глазами за действиями начальника милиции. Тот с минуту постоял в задумчивости посреди кабинета, от волнения трогая пальцами острый кадык, потом мотнул головой и, быстро вернувшись к столу, занял свое место.

– О том, для чего вы здесь находитесь, повторяться не буду, – сразу отмел все лишние разговоры Эдгарс Лацис, давая понять вновь прибывшим, что на сегодняшний день имеются дела и поважнее, связанные с конкретными преступлениями на вверенной ему территории. – На прошлой неделе коллаборационисты на хуторе Талаевиеши убили старого Мангулиса, изнасиловали его дочь, девятнадцатилетнюю Стасю, сам хутор сожгли. Девушка не вынесла такого позора и в риге попыталась покончить с собой. Проткнула косой себе грудь, но в сердце не попала, помешала серебряная иконка на гайтане… Жива осталась, но потеряла много крови, сейчас находится на лечении в больнице. Доктор Брокс сказал, что жить будет, но мышца, отвечающая за-а… перемещение шеи, сильно задета, и теперь девушка так и останется на всю жизнь… кривошеей. Одним словом, поворачиваться, как раньше, шея уже точно не будет. И если бы не их сосед, товарищ Мангулиса пожилой Эхманс с хутора Тобзин, который случайно проезжал мимо, Стася давно бы встретилась с отцом на небесах.

Но это только то, что произошло буквально на днях… Так сказать, нам видна лишь поверхность айсберга, основная масса которого находится в глубине ледяной воды, – заговорил вдруг непонятными аллегориями, как видно, сильно начитанный начальник милиции. – А там и убийство продавца хозмага, и опять-таки изнасилование юной школьницы, и налет на кассу, и убийство с особой жестокостью директора пищекомбината, и поджог школы… Много чего нам предстоит расследовать… А уж о том, чтобы с вашей помощью создать новый уголовный розыск и наладить его работу, даже говорить не буду… У меня всего сотрудников двенадцать человек. Как у Иисуса Христа было двенадцать апостолов, – немного помолчав, сказал он с кривой усмешкой. – Ну так что, чаю хотите?

– Уголовные дела? – осторожно спросил Еременко, в душе опасаясь, что кроме этих слов да пары листов с протоколами осмотра мест преступления ждать им ничего больше не приходится, раз местная милиция не справляется со своими законными обязанностями, когда в округе орудуют банды с таким размахом.

– О-о, этого добра хватает, – горделиво ответил Эдгарс Лацис, повернулся всем корпусом влево и со значительным видом постучал узкой ладонью сбоку по высокому зеленому сейфу, скрытому тюлевой занавеской. – И даже… пополняется… с каждым прожитым днем.

По глухому звуку металла опытные оперативники тотчас на слух определили надежность и наполненность массивного сейфа и, не сдержавшись, все разом удивленно присвистнули.

Внезапно на столе резко затрезвонил телефон. Его оглушающе пронзительный звонок был настолько чудовищен по тональности, что непривычные к такому звуку оперативники от неожиданности вздрогнули.

– Твою мать, – вполголоса буркнул Орлов, становясь румяным от стыда.

Еременко покосился на него, но промолчал, стараясь сдержать улыбку, невольно вызванную его растерянным видом.

Лацис неторопливым движением протянул руку, плотно приложил эбонитовую трубку к уху. Хмуро поглядывая поверх очков на сидевших за столом новых сотрудников, он терпеливо выслушал неразборчивый из-за помех на линии женский потерянный голос, доносившийся с того конца провода, то и дело переходящий на душераздирающий крик.

– Я понял, – спокойно ответил он, катая по-над скулами тугие комки желваков. – Сейчас приедем.

Лацис положил трубку на телефонный аппарат, резко поднялся. Привычным движением зачесал растопыренными пальцами светлые волосы на голове, надел фуражку.

– На улице Мурниеку, двадцать один, убийство с особой жестокостью, – ответил он на вопросительные взгляды коллег. – Поехали. Сейчас сами увидите, что у нас творится.

Они торопливо спустились вниз. Лацис занял место рядом с водителем, Журавлев с Еременко расположились на заднем сиденье.

– Недолго музыка играла, – вполголоса проговорил Орлов, устраиваясь на багажнике, свесив ноги в пыльных сапогах сбоку «Виллиса», – недолго фраер танцевал.

На этот раз Андрис превзошел себя; он так мчался по узким улочкам, запруженным людьми, что мотоциклы с другими милиционерами безнадежно отстали и приехали, когда они уже были на месте.

Возле дома, огороженного метровой высоты оградой, с цветущими в палисаднике подсолнухами и флоксами толпились люди, по всему видно, соседи. При виде подъехавшей машины с милиционерами они стали поспешно расходиться, и вскоре против дома, где произошло убийство, остались только двое: старик в потертых холщовых портах и в длинной до колен рубахе, подпоясанной витой веревкой, да, очевидно, его жена, такая же древняя старуха в замызганном платье и в деревянных башмаках. Прижимая к ссохшимся бесцветным губам кончик облезлого платка, она скорбными глазами, опутанными коричневыми морщинами, испуганно глядела куда-то через сад с раскидистыми яблонями, усыпанными ранними, но еще недоспелыми, едва начавшими краснеть яблоками.

Пока Лацис, Журавлев и Еременко неловко выбирались из машины, Орлов спрыгнул с багажника и быстро подошел к этим людям.

– Чего тут у вас стряслось? – спросил он по-свойски, видя, что они и без того до смерти напуганы.

Все так же продолжая прижимать кончик платка ко рту, старуха чуть слышно пробормотала: «Там… господин Юдиньш… наш учитель», – и указала заскорузлым пальцем вглубь палисадника.

Орлов вошел в калитку, миновал сад и увидел на двухстворчатых воротах, умело разрисованных масляными красками разными цветочками, распятого человека, одетого в исподнее: рубаху и кальсоны. Из пробитых крупными коваными гвоздями отверстий на руках и ногах, а также из разрезанной ножом груди капала кровь, которая образовала на земле под трупом приличную лужицу.

В ногах у распятого человека на коленях стояла простоволосая женщина и горячим шепотом, обескровленными губами истово молилась, глядя снизу вверх на разбитое окровавленное лицо мужчины немигающими полусумасшедшими глазами.

Орлов, пораженный увиденным, не сразу расслышал, как подошедший сзади Эдгарс Лацис негромко сказал:

– Вот что у нас вытворяют нелюди, предатели трудового народа Латвии. Убили… чтобы все видели… чтобы неповадно было другим сотрудничать с нами… А он ведь так ждал, когда начнется новый учебный год… Не дождался.

Лацис с тяжелым вздохом снял фуражку, за ним тоже обнажили головы Еременко и Журавлев. Чуть погодя снял фуражку и Орлов, зло покусывая губы, которые отчего-то стали пепельного цвета, а во рту появилась невыносимая горечь.

Глава 5

С тех пор как латышские националистические банды стали безраздельными хозяевами лесов, миролюбивые граждане старались без особой необходимости в них не появляться. Былые походы в леса за ягодами или грибами стали настолько опасными, что люди даже отказывались ехать за сухим хворостом для печей, который являлся для них насущной потребностью. А если кому доводилось в каком-либо месте случайно встретиться с вооруженным бандитом, такой человек, понимая всю ответственность, которая лежала теперь не только на нем, но и на всей его семье, крепко держал язык за зубами, боясь расправы оголтелых борцов с советской властью, не жалевших и собственных земляков.

Красная армия, милиция, органы госбезопасности периодически устраивали на распоясавшихся недобитых коллаборационистов облавы, но все было безрезультатно. Изворотливые, жестокие, безжалостные не только к чужим, но и друг к другу лесные братья тотчас прятались в схроны и в другие скрытые от людских глаз места, расположенные в самых неожиданных частях обширного лесного массива.

Затаившись как мыши в своих норах, которые иногда выглядели как добротные подземные дома, националисты пережидали опасность и вновь принимались за свои преступные дела до следующего рейда силовых структур законной власти.

В лесу стояла какая-то нехорошая, напряженная тишина, какая бывает в непролазной глуши, в которой заблудившемуся человеку ничего не стоит встретиться нос к носу с хищным зверем. Солнечный свет сюда не проникал сквозь спутанные кроны высоких деревьев. В прохладной густой тени терпко пахло грибными спорами, прелой трухой упавших от старости гнилых стволов потемневших от времени берез, влажными листьями папоротников, бурно разросшихся в овраге, по дну которого, негромко журча, протекал ручеек с прозрачной водой.

В вышине, где на ветру качались макушки могучих сосен, разноголосо пели птицы, с ветки на ветки, звучно цокая, скакали рыжие белки.

Ветки густого орешника раздвинулись, и на край оврага из чащи один за другим вышли трое мужчин. Двое были одеты в выгоревшую на солнце, уже успевшую слегка порыжеть немецкую форму с небрежно засученными рукавами. За плечами у военных болтались также немецкие автоматы шмайсер. И хотя их щеки были заросшими щетиной и выглядели мужчины сурово, можно было с уверенностью сказать, что им не было еще и тридцати лет.

Третий человек выглядел сугубо гражданским: на нем был тесный, застегнутый на все пуговицы серый пиджак с довольно короткими рукавами, из которых виднелись потертые обшлага светлой рубашки, черные широкие брюки, не доходившие до щиколоток, грубые пыльные ботинки и серая, изрядно помятая шляпа с обвислыми полями.

Мужчина был явно старше своих спутников лет на двадцать. В бледных руках с костлявыми пальцами, выглядывающими из-под обшлагов, он бережно держал саквояж.

По тому, как мужчина часто и отрывисто дышал, приподнимая узкие плечи, было понятно, что путь он проделал тяжелый и неблизкий, так же как и остальные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.