Звягинцева Наталья
Мраморный слон

* * *

© Звягинцева Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Эта книга посвящается моей семье

Отнюдь не часто совершаются убийства в старых дворянских домах в самом центре Москвы. Но раз уж подобное произошло, то требует оно добросовестного и тщательного расследования. И самые очевидные причины злодеяния здесь – желание заполучить несметные богатства жадных стариков, отпрыски которых устали ждать их смерти, или любовь, а вернее, болезненное помешательство одной персоны на другой, искажённое, вывернутое наизнанку и превращённое в отчаянную ревность, а зачастую и ненависть. Ещё же случаются преступления из мести – импульсивной, сиюминутной, порывистой или обдуманной и выношенной годами. А пожалуй, что и нет больше причин, если не брать в расчёт случайности и убийства в состоянии затуманенного разума.

Теперь же обратимся к самому преступнику. Скажем откровенно, за десять лет, что минуло с московского пожара 1812 года, преступник обмельчал, подвергся деградации и оказался начисто лишён хоть какого-то воображения. Допустим, что убийство совершено с целью наживы неопытными и откровенно глупыми наследниками – они не обдумывают способ убийства, делают всё впопыхах, а потом надеются, что смогут избежать наказания. Как ни удивительно, это часто у них получается. О причинах подобных случаев можно рассуждать долго и скучно, в итоге придя к выводу, что убийства здесь вовсе не было, а старый дворянин мёртв, так как просто пришло его время.

Полковник Смоловой, опытный полицейский, ох как не любил связываться с высшим светом. Но и он, несмотря на звание и награды, был человеком подневольным. Уже час он сидел в своём крошечном кабинете, что занимал в полицейском управлении города Москвы, и сверлил бесцветными глазами раскрытую картонную папку с исписанными рукой полицейского писаря листами. Папка значилась за номером 113 и имела пометку, указывающую, что дело это об убийстве.

Когда его разбудили посреди ночи и доставили на место преступления, он сначала решил, что это розыгрыш. Ну кто, позвольте спросить, решил убить именно этого человека? Это же абсолютно бессмысленно! И почему на виду у всех? И таким странным образом? Действительно, мысль, что это чья-то глупая шутка, уж очень манила полковника. Но теперь, сидя за столом и ещё раз припоминая подробности увиденного, Смоловой понимал: всё это чистая правда – сомнений быть не могло.

На мгновение лицо полковника перекосилось. В этом деле он должен показать себя как никогда! Сделать всё возможное и невозможное и поймать душегуба! Нельзя ударить в грязь лицом, тем более когда рядом маячит этот граф в сопровождении молодого Василия Громова. Им он в этом расследовании не уступит.

Он снова опустил глаза к папке и стал изучать всё, что ему рассказали за время допросов, чтобы расположить события в правильном порядке и наконец увидеть всю картину целиком.

– Ну что ж, – пробормотал Смоловой, – попробуем ещё разок… Началось всё с… Так-так, утро пятницы…

Глава 1

Была самая обычная пятница. Первые лучи скудного ноябрьского солнца подсветили два мраморных хобота, поднятых вверх и похожих на змей, готовых к смертоносному броску. Они венчали головы монументальных изваяний, видимо представляющих каких-то мифических существ неизвестной породы. Помимо слоновьих голов, эти чудовища имели когтистые птичьи лапы, массивные туловища, покрытые чешуёй, и длинные хвосты с кисточками на концах. Существа, высеченные неизвестным скульптором из цельных кусков белого мрамора, размещались по сторонам от парадного входа московского особняка княгини Анны Павловны Рагозиной. И именно из-за их причудливых форм дом этот в городе иначе как «Мраморный слон» не именовали.

Богатый особняк княгини находился на одной из ближайших к Кремлю улиц и хорошо был известен хлебосольностью и гостеприимством. Особенно по пятницам. Именно в этот день каждую неделю сезона Анна Павловна делала у себя приёмы, на которые быть приглашёнными почитали за честь все аристократы и прочие видные деятели старой столицы.

Утро нынче началось как ничем не примечательное, за исключением того, что одна из горничных, а именно Евдокия Удалова, или просто Дуня, не поднялась с постели. Причина была банальная, никого не удивившая. Накануне девушка сильно бледнела и постоянно хваталась за живот, так что её было решено не выпускать к господам. За ночь состояние Дуни ухудшилось. Мадам Дабль, экономка княгини, чопорная француженка сорока восьми лет, прямая и длинная, как жердь, мельком взглянула на белое лицо горничной и, недовольно поджав губы, процедила:

– Ешели завтра не поднимешься, отошлу в деревню. Вот там и нахворашся вволю.

Всё же остальное в доме шло по плану. Продукты подвезли строго ко времени, так что на кухне уже вовсю ощипывали сотню чёрных цыплят, которых должны были за обедом подать под брусничным соусом на французский манер. По всему дому натирался паркет, полировались зеркала и ставились новые свечи.

Княгиня Рагозина в столь ранний час уже не спала. С возрастом ей всё меньше требовалось времени на ночной отдых, так что с первыми лучами солнца она открывала глаза, но вставать не торопилась. Любила она утренние час-два провести в мягкой постели за каким-нибудь полезным делом. Могла созерцать сквозь раздвинутые шторы небо и ветви раскидистой яблони, что росла перед самыми её окнами. Могла погрустить о прошедшей молодости, весёлой и яркой. Могла и поразмыслить о будущем, хоть его, в силу возраста, у неё оставалось не так уж много.

Сегодня же была пятница, и это означало, что придётся княгине с утра поработать. Приладив старое треснутое пенсне на такой же старый нос, Анна Павловна с живым интересом начала просматривать свежую газету из стопки бумаг, лежавших на прикроватном столике. Было там и несколько рукописных листков, где перечислялись самые последние сплетни и темы, популярные нынче среди московского бомонда. Княгиня изучала новости и происшествия, имевшие место за последние дни, чтобы не ударить в грязь лицом на собственном приёме. Дело это было важное, ответственное и значило много для поддержания соответствующей репутации.

Анна Павловна в свете считалась личностью незаурядной и привлекала к себе немало внимания. Первое и главное, по мнению многих, достоинство вдовствующей хозяйки «Мраморного слона» заключалось в неприличного размера состоянии и очень преклонном возрасте княгини. У неё было множество близких и дальних родственников, с коими она поддерживала отношения и коим всегда была готова помочь хоть материально, хоть советом, если только видела для этой помощи веские причины. В противных же случаях она ограничивалась приглашением на свой пятничный обед, что, кстати, тоже было немало.

Чтобы читатель более ясно представил себе старую княгиню, скажем, что была она невысокого роста, подтянутая, но в силу возраста уже страдала различного рода недугами, в частности мучили её больные колени, из-за которых старушка почти не могла ходить самостоятельно. По этой причине всё чаще передвигалась она по огромному дому на колёсном кресле, сконструированном специально для неё. Волосы княгини, походившие на пух одуванчика, такие же белые и пушистые, всегда были скрыты кружевным чепцом с оборками. А глаза, излучая живой блеск и выдавая не уставшего от жизни человека, цепко подмечали всё, что она могла разглядеть при своём сносном ещё зрении.

Также неоспоримыми достоинствами старой княгини считались её признанное всеведение (мы уже поняли почему) и острый язык, от которого не мог защитить ни громкий титул, ни видное положение в обществе. Напротив, чем значительнее была персона, тем сильнее она интересовала княгиню и тем вернее при встрече Анна Павловна заводила неудобный разговор или делала неуместное замечание. За это свойство некоторые её боялись и даже не любили, в душе желая старой карге побыстрее отправиться на тот свет. Однако никто из этих «доброжелателей», получив приглашение на пятничный обед к Анне Павловне, не отказывался, а при встрече каждый сердечно её благодарил.

Итак, в эту пятницу всё начиналось как всегда. Лакеи спешили по адресам, доставляя приглашения. Горничные доставали из сундуков парадные крахмальные скатерти и столовое серебро. С вечно поджатыми губами за всем происходящим с высоты своего роста наблюдала экономка мадам Дабль, изредка делая короткие замечания.

Зазвенел колокольчик. Горничная Анфиса, что была назначена сегодня подменять заболевшую Дуню, и два крепких лакея сорвались с места и поспешили к спальне княгини Рагозиной.

– А что же Дуняша, не оправилась? – спросила княгиня, увидев вошедшую к ней девушку.

– Нет, ваша милость. Хворая она ещё. – Анфиса поклонилась и в нерешительности застыла у дверей.

Анна Павловна недовольно хмыкнула. Потом отложила раскрытую газету на столик и со вздохом сказала:

– Ну что столбом стоишь? Делай свою работу, раз пришла.

Девушка с заученной чёткостью закружилась по комнате. Не прошло и получаса, а княгиня была умыта, причёсана и в домашнем платье и любимом кружевном чепце восседала на передвижном колёсном кресле. Было оно скорее похоже на небольшой трон, на котором при желании могли разместиться три барышни в модных в ту пору муслиновых платьях или одна в платье с самой широкой старомодной юбкой. Княгиня таких нарядов не носила и в просторном кресле казалась ещё более сухой и миниатюрной. С обеих сторон Анфиса обложила старушку парчовыми подушками, чтобы она крепко сидела и не заваливалась на бок во время движения.

Едва горничная успела вытолкать кресло с княгиней из её спальни и покатить по коридору, устланному длинным ковром, при этом лакеи последовали за ними, образуя привычную процессию передвижения княгини по дому, как тут же появилась худая сутулая женщина в жёлтом полинялом платье и таком же чепце; лицо женщины было заплаканное и красное. То была госпожа Лисина.

– Доброго здравия вам, Анна Павловна! – заискивающим тоном начала она и, сгорбившись больше обыкновения, пошла рядом с креслом княгини. – Вы позволите мне составить компанию вам по дороге? Вы сегодня удивительно свежи! Хорошо спали, я полагаю.

– Недурно, вполне недурно, – благосклонно кивнула княгиня, хотя уже понимала, что Ольга Григорьевна не зря поджидала у самой её спальни и что сейчас должна разыграться драма.

– Я так рада, что с вашим здоровьем теперь всё хорошо! И спите вы долго и крепко… – Женщина резко всхлипнула.

Княгиня Рагозина тяжело вздохнула и покосилась на Ольгу Григорьевну. Та поспешила объяснить своё состояние – прижав руки к плоской груди, она запричитала на ходу:

– А я вот совсем перестала… Всё думаю, думаю о том, что же теперь будет… Что нам теперь делать?

Княгиня поняла, что речь пойдёт об этом разбойнике Петре, сыне Ольги. Сколько раз уже она пожалела, что приютила свою дальнюю-предальнюю родственницу и её сынка-студента. Но с другой стороны, не сделай она этого, куда бы пошли эти несчастные? Родня всё-таки.

– Что на этот раз приключилось? – с безразличием в голосе спросила княгиня.

Служанка остановила кресло у края лестницы. Лакеи подняли трон вместе с хозяйкой и, не обращая внимания на порывы Ольги Григорьевны схватить княгиню за руку, благополучно спустились на первый этаж. Женщина в жёлтом следовала по пятам.

– Душа моя, благодетельница наша Анна Павловна, не дай нам пропасть, – вдруг взвыла Лисина и повалилась на колени перед самым креслом княгини, перегородив ей путь. – Петенька мой, он такой добрый, доверчивый мальчик! Обманом его заманили на какую-то квартиру и выманили все деньги, что вы своей милостью даёте ему на месяц. Но эти бандиты не остановились на сём злодеянии и заставили моего милого мальчика дать им расписку, а там такой долг прописан! Такой долг! Что и за полгода не выплатить…

С княгиней произошла резкая метаморфоза. Спина её выпрямилась, голова вскинулась, а нижняя челюсть выдвинулась вперёд. Острый взгляд немигающих глаз застыл на просительнице.

– А скажи-ка мне, не играл ли твой сын в карты? – холодно спросила Рагозина.

– Да как можно, – залепетала Ольга Григорьевна, – он никогда… Но он такой добрый, доверчивый… Обманули его, силой заставили. Прошу, помогите! Мне не к кому больше идти…

Княгиня молча сделала знак лакеям, чтобы те отодвинули плачущую женщину и освободили путь для кресла. В прошлом месяце Анна Павловна, поддавшись на уговоры Лисиной, уже покрыла два небольших карточных долга её сынка-оболтуса, тогда же предупредила, что больше этим заниматься не станет, и сейчас решила сдержать своё слово. В ответ на стенания и причитания родственницы княгиня отчеканила:

– Вот умру, получишь от меня тысячу рублей в наследство и делай с ними что хочешь, но пока я жива, и копейки больше на это не дам.

В малой столовой всё было готово к завтраку. За накрытым на десять персон круглым столом пустовали два места. Ожидали хозяйку, стула на её месте не стояло. Княгиню вкатили в столовую на кресле и так установили к столу. Последнее свободное место предназначалось Ольге Григорьевне Лисиной, бедной родственнице княгини, которая по известным причинам сегодня к завтраку не вышла.

Слуги, до этого тихо стоявшие вдоль стены, засуетились, зазвенели посудой, и столовая наполнилась звуками и запахами, что должны сопровождать каждый завтрак в приличном доме.

– Что там за шум приключился? – полюбопытствовала белокурая красавица Анюта Белецкая, младшая внучка княгини.

Анна Павловна лишь махнула рукой:

– Пустое. – Но всё же бросила сердитый взгляд на сидевшего через стол от неё Петра Лисина, молодого человека с длинными чёрными волосами. Потом перевела взгляд на барышню, от этого взгляд княгини потеплел. – Расскажи лучше мне одну из твоих занимательных историй, Аннет…

Серебряный голосок зажурчал, сливаясь с другими. За столом заговорили сразу на несколько тем. В основном говорили о пустом, о домашнем, разнообразие внесла мадам Дабль, которая имела обыкновение завтракать за одним столом со своею хозяйкой. Женщины прожили под одной крышей уже два десятка лет и считали друг друга почти родственницами. Взглянув на часы, что стояли на каминной полке, француженка с недовольным видом сообщила, что к обеду выписаны были ананасы, но их, видимо, уже не привезут, и что скрипачи из театра в этот раз запросили двойную цену, с чем она была решительно не согласна.

Опрятного вида брюнет наклонился к сидевшей рядом с ним барышне. Их сходство сразу указывало на близкое родство. Такие же тёмные глаза под длинными ресницами, вьющиеся каштановые волосы, белая кожа и красные губы. И выражения их лиц были похожи – с лёгкой отстранённостью от всего окружающего. То были родные брат и сестра – Борис и Лизавета Добронравовы.

– До меня дошли слухи, – с равнодушным видом протянул Борис, – что ты, дорогая сестрёнка, опять дала отставку сразу двум кавалерам. Я начинаю переживать за твою репутацию…

Договорить он не успел, Лиза пронзила его ледяным взглядом и с насмешкой заметила:

– Зато ты, братец, ещё не вскружил ни одной красивой головки, хоть и старше меня будешь. Подумай лучше о своей репутации.

Барышня резко отвернулась и хотела уже заговорить с седоусым генералом Константином Фёдоровичем Зориным, за обе щеки уплетающим холодную свинину вприкуску с ломтём поджаренного хлеба. Борис же решил, что их разговор ещё не окончен и всем корпусом подался к сестре. И наверняка могла бы случиться ссора, как это часто бывало среди молодых людей, но в этот момент генерал, громко икнув, откинулся на спинку стула и неловким взмахом руки опрокинул бокал с остатками красного вина, что стоял на самом краю стола. Осколки разлетелись по паркету.

– Ох, до чего ж я неловок, – удручённо запричитал он, – возраст, знаете, берёт своё. Прошу у всех прощения. И у тебя, милая княгинюшка, в особенности. Знаю я, как ты дорожишь своим хрусталём. Прости меня, старого дурака-вояку. Всё никак не привыкну к мирной жизни. С моими манерами только в палатке да в чистом поле и завтракать, – генерал с силой стал растирать отёкшее запястье. – Рана старая, уж пора бы забыть о ней, но не выходит, вот рука стала плохо слушаться.

– Полноте, друг мой Константин Фёдорович. Уж лучше осколки посуды собирать, чем осколки отношений, – княгиня строго посмотрела на Бориса и Лизавету и погрозила им пальцем. Потом эту же руку протянула генералу, сидевшему за столом слева от неё, и он нежно прижался к ней белыми пушистыми усами. – Но вот вино в столь ранний час никого до добра ещё не доводило.

– Ох, матушка, знаю я эту свою слабость, знаю. Но что же мне делать, коль ничего кроме вина употреблять и не хочется. Чая я с детства на дух не переношу.

– А что вы скажэте за кофэ? – низким грудным голосом спросила мадам Дабль.

– Кофе? – генерал удивлённо переспросил, как будто только сейчас узнал, что кроме чая и вина существуют другие напитки. – От кофе у меня несварение. Как выпью глоточек, так в меня целый день ничего уж больше не лезет.

Значительно кивнув лакею, Константин Фёдорович тут же получил новую порцию свинины и бокал вина. И всё своё внимание незамедлительно переключил на них.

– А я вот, – мечтательно протянул импозантный мужчина лет сорока пяти, занимавший место по другую сторону от княгини Рагозиной, – ничего против кофия не имею. В Петербурге мы с Варенькой часто на завтрак только кофий и французские булочки употребляем. И ничего больше. Ваша манера завтракать немного старомодна, княгиня, но очень милая и домашняя.

Говорившего звали Фирс Львович Мелех, очередной дальний родственник княгини из Петербурга. Одет он был по последней моде, сверкал белоснежными манжетами и дорогой алмазной булавкой, приколотой к искусно повязанному, но не совсем уместно-пышному шёлковому шейному шарфу. Он с дочерью Варварой приехал навестить Анну Павловну и проживал в её доме вот уже третий месяц.

Рагозина слегка склонила голову вбок, не удостоив Фирса Львовича ответом. Аннет, которая всё время пристально наблюдала за бабушкой, заметила, как уголки её губ насмешливо дрогнули. Знала старушка что-то о дядюшке, чего никто не знал, но молчала, сколько Аннет ни пыталась у неё выведать.

Хоть ссора и не случилась, Борис всё же решил обидеться на сестру и, демонстративно отодвинув свой стул в сторону, оказался почти вплотную прижат к миловидной дочери Фирса Львовича Варваре. На барышне было светлое воздушное платье, перехваченное под самой грудью широкой атласной лентой. К лёгкой кружевной оборке почти у самого плеча была приколота брошь с крупным алмазом. От близости молодого человека Варя опустила глаза и так и просидела, не притронувшись к еде, до самого конца завтрака.

Не обращая на это никакого внимания, Борис с живостью пустился в пространные обсуждения нового экипажа графа Вислотского, недавно виденного им на Неглинной. Экипаж, по словам Добронравова, имел удивительно мягкий ход и необычную форму подножки. Кучер же гнал со всей мочи, и больше ничего рассмотреть не удалось.

– А этот граф престранный тип, надо сказать, – неожиданно, оторвавшись от свинины, снова подал голос генерал. – Знавал я его батюшку, ныне покойного. Уж скоро два года как будет. Воевали вместе. Большими друзьями мы были. Душа компании. Да, вот так и было. А Николу ещё мальчонкой помню, смышлёный был, бойкий, смеялся всё время. А сейчас как изменился, просто диву даюсь, нелюдимый сделался, прямо затворник. Давно уж он в обществе не показывается, с дамами знаться не хочет. Поговаривают, что связался с нечистым… Да только всё это глупости…

Анна Павловна вновь усмехнулась, на этот раз с горечью. Всё-таки она из собравшихся за столом была самой сведущей и знала об истинных причинах поведения графа Вислотского, но решила, что сейчас не время и не место их обсуждать, а посему промолчала.

С самого детства Василий Семёнович Громов был вынужден терпеть лишения по причине невероятной бедности его семьи, ведшей свою историю от древнего дворянского рода. Когда родителей не стало, Василию тогда шёл девятый год, пришлось переехать в деревню к родной сестре матери Глафире Андреевне Черновой. У тётки своей семьи не случилось, и племянника она приняла как родного сына, выплеснув всю накопленную за годы одинокого существования нежность. Но кроме чувств и крошечной вымирающей деревеньки в двадцать душ Глафира Андреевна ничего не имела. Здесь-то и пришлось Васе совсем несладко. Экономили на чём только можно. Эх и обижался он тогда на тётушку свою, а оказалось, зря. За несколько лет она смогла накопить достаточно средств, чтоб определить юношу в военное училище, а для этого одного обмундирования надо было пошить уйму. И жизнь Громова перевернулась, появилась надежда выбраться из нищеты и, может быть, даже жениться. Отучившись, он получил место адъютанта графа Николая Алексеевича Вислотского в самой Москве с годовым жалованьем, о котором и мечтать не смел. Да ещё целый флигель в распоряжение, куда тут же перевёз Глафиру Андреевну из деревни. И вот Василий Семёнович Громов уже четыре месяца как нёс свою новую службу.

На этом всё хорошее, пожалуй, заканчивалось. Служба оказалась не такой, как грезилось Василию поначалу. Граф Вислотский был странным, нелюдимым человеком, к которому адъютант никак не мог найти подхода, хоть старался изо всех сил. Целыми днями граф мог не выходить из своей спальни, а иногда и с постели не подниматься. Дом огромный, богато обставленный, находился в полном запустении. Шторы на окнах не раздвигались, комнаты не проветривались, большинство помещений стояли запертыми.

От поварихи Василий узнал, что немногим больше двух лет назад произошёл с графом несчастный случай: скинул его молодой необъезженный жеребец, да так неудачно, что нога графа оказалась искалеченной. Доктора тогда много его посещали, перевязки делали, мази целебные накладывали, но без толку всё. Считай, теперь придётся Николаю Алексеевичу в самом расцвете лет с одной ногой жить учиться.

– Тогда-то он и схоронился ото всех, – поведала повариха со вздохом, однако не прекращая начинять кусок мяса разными кореньями. – Большую часть слуг из дома по деревням отослал, чтоб глаза не мозолили. Не хотелось ему людям в таком виде показываться. Вот теперь и сидит, как медведь в своей берлоге. Беда прямо…

Громов уже знал, что в городе судачат о странностях графа, о его неожиданном затворничестве и узком круге общения. Предположения строились всевозможные, от женитьбы до пострижения в монахи. Теперь выходило, что это не так плохо, как дела обстояли на самом деле.

Одна радость была у Василия – дорогая тётушка теперь жила в тёплом каменном флигеле с модной обстановкой в самом центре Москвы. По утрам отправлялась она на променад по красивым мощёным улицам, а вечерами пила чай из блюдца по деревенской манере, громко от удовольствия фыркая. От этой картины сердце Василия трепетно сжималось.

По натуре Глафира Андреевна Чернова была чрезвычайно деятельна, уныние считала большим грехом и прививала подобные взгляды племяннику. Сидеть без дела полагала она за дурной тон. Из страстей был у неё пунктик, она обожала дамские шляпки (коих было у неё целых две: фетровая с облезлой меховой оторочкой и соломенная). Будь у неё деньги, каждый месяц бы заказывала у модистки новую по последней моде. Но денег у Глафиры Андреевны не водилось, зато наличествовал любимый племянник, что было гораздо важнее.

Утром вставала Глафира Андреевна рано, сама распоряжалась о завтраке (вместе с флигелем им были положены кухарка и горничная за счёт графа) и ровно в семь утра поднимала Василия. На службу полагалось являться к восьми.

Трижды в неделю к графу приходили почтенные учёные господа из университета, в эти дни Николаю Алексеевичу требовалась помощь адъютанта. Граф умывался, одевался, иногда выходил к столу. После запирался с гостем в своём кабинете и часа четыре кряду с ним беседовал. В такие дни Василию казалось, что начальник его имеет все шансы измениться, вернуться к прежней жизни, бурной и весёлой, по рассказам поварихи. Но как только дверь за гостем запиралась, точёное лицо графа вновь бледнело, зелёные глаза делались невидящими, и Вислотский опять становился ворчливым и раздражённым.

Сегодня гостей не планировалось. День предстоял длинный и безрадостный. Пересекая двор от флигеля до главного дома, Василий поздоровался с дворником, который передал ему два конверта для графа. Раньше посыльные их заносили в дом и оставляли на специальном серебряном столике в прихожей; бывало, за утро писем и карточек скапливалось по два десятка, но нынче поток писем иссяк, а те, что всё-таки доставлялись, передавались дворнику или оставлялись прямо у ворот.

Вскрыв почту, что входило в его обязанности, в первом письме Громов нашёл отчёт управляющего Берёзовки, одной из дальних деревень графа. Во втором конверте лежала пригласительная карточка на пятничный обед к княгине Рагозиной. Старая княгиня присылала приглашения каждую неделю без пропусков. Теперь уж немногие так делали.

Зайдя в дом и миновав несколько пустых тёмных залов, Громов, как часто бывало, пристроился на стуле подле дверей спальни начальника, поминутно прислушиваясь, не позовёт ли его граф. Так он просидел до полудня, после чего со вздохом поднялся и, толкнув высокую золочёную дверь, вошёл внутрь и стал раздвигать тяжёлые портьеры на окнах.

– Пошёл прочь! – простонал граф, натягивая одеяло на голову. – Я сплю…

– Доброго дня, Николай Алексеевич, – делано бодрым голосом заговорил Василий, – надо свет в комнату пустить. Хороший день нынче…

– А мне что с того? Нет у меня больше хороших дней, – ворчливо протянул граф. – Что б тебе не успокоиться? Зачем ты меня каждое утро будишь?

– Да как же это? Как же не будить, когда день новый настал? – Покончив с окнами, адъютант раскрыл платяной шкаф. – Что изволите сегодня надеть к завтраку?

– Сказал же, поди прочь, – голос графа стал походить на рык, – и передай, что завтрак мне сегодня не нужен.

Громов закрыл шкаф, коротко поклонился.

– Как изволите, Николай Алексеевич. А что с почтой делать? Сегодня письмо из Берёзовки, управляющий докладывает о делах, и приглашение к княгине Анне Павловне Рагозиной на вечер. Прикажете ответы написать?

– Так и не отвяжешься от меня? – сдёрнув с головы одеяло и обнаружив сильно взлохмаченную густую шевелюру, промычал граф. – Доклад в топку, а приглашение… – граф неприятно хмыкнул. – Поедешь вместо меня к княгине и передашь ей лично, чтобы больше не утруждалась и карточек мне не посылала.

Николай Алексеевич Вислотский был умён, богат и очень хорош собой. Высокий лоб, прямой узкий нос, тонкие губы сразу выдавали породистого дворянина. А нахально прищуренные зелёные глаза ещё недавно повергали в смущение красавиц Петербурга и Москвы. Граф блистал в обществе, и ему прочили славное будущее, что большинству даже в грёзах не привидится. Но судьба распорядилась иначе.

Уперевшись локтем, граф неровно сел и привалился к подушке. Его взгляд скользнул к изголовью кровати, где стояла изумительной работы резная трость с рукоятью из литого золота. На лице Вислотского отразилась ненависть.

Проворно двигаясь, Громов вновь открыл шкаф, достал свежее платье, затем подошёл к кровати и отвернул край пышного одеяла. Граф поморщился от боли. Его левая нога, представляя печальное зрелище, была изрыта набухшими красными шрамами, обвивающими конечность со всех сторон. Ухватившись за протянутую руку адъютанта, граф кое-как поднялся на ноги.

– Сегодня обойдусь халатом, – резко сказал он.

Граф рывком запахнул накинутый на его плечи длинный стёганый халат и, так и не позволив Громову привести в порядок его всклокоченные волосы, наклонился вбок, словно сломанная кукла, и одним пальцем подцепил трость. С усилием опираясь на неё, Николай Алексеевич заковылял, страшно хромая, в гостиную. Дойдя до первого попавшегося дивана, он рухнул на него и застонал:

– Когда же всё это кончится? – голос графа исказился, изливая злобу. – А идите все прочь! Немедля прочь! – прорычал он и закрыл лицо руками.

Лакей и две горничных, оказавшиеся в это время поблизости, побросав все свои дела, поспешили убраться подальше от хозяина. Под горячую руку никто попадать не хотел. Громов тоже не заставил упрашивать себя дважды. Быстрым шагом он вылетел из графского дома и направился к флигелю, бормоча под нос:

– Чем я провинился? За что судьба так немилостива ко мне? Неужто мне всю жизнь придётся прислуживать этому самодуру?

Глава 2

По своему обыкновению и в любую погоду сразу после завтрака княгиня Рагозина совершала прогулку в небольшом саду. Сад был разбит позади особняка и имел форму вытянутого прямоугольника. В самой дальней его части росла разлапистая ель, посаженная ещё дедом княгини. Дерево чудом не пострадало в пожаре 1812 года, хотя стоявший рядом сарай сгорел дотла. Вот под этой елью и было любимое место Анны Павловны, здесь она могла часами вспоминать былое или вести задушевные беседы. Нижние ветви дерева образовывали подобие навеса и надёжно защищали от дождя и снега лучше любой крыши. Сад пересекала широкая, мощённая плоским камнем дорожка, её выложили недавно, чтобы удобно было проехать на кресле. Вдоль дорожки росли розовые кусты и несколько яблонь. Яблоки с них убрали, и ветви голых деревьев и кустов сиротливо колыхались на ветру. В ноябре уже нет той красоты, что ждёшь от сада, теперь только снег спасёт его.

Попасть в сад можно было, обойдя особняк по двору или через высокие стеклянные двери малой столовой, где проходил завтрак. Была ещё одна дверь, ведшая в сад из небольшой оранжереи с экзотическими растениями, но с сентября по май она запиралась.

Откатив кресло с княгиней от стола, служанка принялась закутывать Анну Павловну в приготовленные для прогулки меховые накидки. С особенной тщательностью были закрыты ноги княгини, которые, по настоянию доктора, всегда должны находиться в тепле. Поверх кружевного чепца служанка поместила расшитый тонким золотым узором платок из индийского кашемира. Княгиня сносила все эти манипуляции с достоинством, не проронив ни слова.

– Ах, моя милая бабушка, – сияющие глаза Аннет с нежностью смотрели на княгиню, – этот платок так подходит к вашему лицу!

Барышня прильнула к Анне Павловне и что-то зашептала ей на ухо. Та в ответ улыбнулась и согласно кивнула. Аннет резко выпрямилась и, как это делала сама княгиня Рагозина, гордо вскинула голову. Но уже через секунду озорно топнула ножкой и накинулась на служанку:

– Отойди, неумёха, я сама всё сделаю! – Аннет ослабила узел платка на шее княгини. – Так тебе не душно, моя милая? – И взявшись за поручни кресла, воскликнула: – Немедленно отворите двери! Ну, живее! И не вздумайте увязаться за нами! – строго прибавила она.

Лакеи бросились к дверям, а нерастерявшаяся служанка в последний момент успела набросить на голые плечи барышни меховое манто.

– И как ты их терпишь? – ворковала Аннет, толкая вперёд тяжёлое кресло. – Совсем ничего не умеют, а едят, наверно, за двоих.

– В твоём возрасте я так же хорошо управлялась со слугами, – довольным голосом сказала княгиня, – и была такая же выдумщица на проказы.

Выйдя в сад, Аннет направилась в дальнюю, самую укромную его часть и остановилась около старой ели. Развернув кресло так, чтобы княгиня могла любоваться зеленью за стёклами оранжереи, единственным в это время года приличным видом, барышня присела в стоявшее здесь плетёное кресло и, поплотнее закутавшись в шубку, о чём-то с жаром заговорила.

Отец и дочь Мелехи перешли в диванную и разместились напротив большого окна, через которое хорошо просматривался сад. Фирс Львович с раздражением, которое так не шло ему, выговаривал Варе:

– И откуда в тебе столько робости? Упустить такой шанс! Да что же тебе ещё нужно было? Ты знаешь, в каком мы положении. Неминуемый крах! Даже думать об этом мне страшно. Нет у нас времени сантименты разводить. Каждый день на счету.

– Простите меня, – слабым голосом отозвалась Варвара. – Я… Я растерялась. Все мысли в голове смешались. И слабость…

Варя попыталась поднять вялые руки, но они непослушно упали на колени. Она всё ещё была бледна и сидела, не поднимая глаз на родителя.

– Придётся тебе, дочка, собраться и попробовать ещё раз. Всё теперь только от тебя зависит. Моё благополучие, твоё благополучие… И обязательно надень ту брошь с изумрудом твоей покойной матери, – Фирс Львович подцепил указательным пальцем подбородок дочери и развернул Варино лицо к свету. – Глаза покраснели, не дело это. Так ты никакого жениха не поймаешь. – И, тяжело вздохнув, продолжил: – Нас только двое на этом свете. Я рассчитываю на твоё понимание и помощь.

Глаза Вари заблестели от слёз. Как ей было противно притворяться кокеткой! Хотелось сбежать из Москвы, от этого унизительного положения, в котором она оказалась. Но что тут поделаешь…

Послышались шаги. В комнату торопливо вошёл Борис.

– Простите, не помешал я вам?

– Нет, нет, Борис Антонович, ничуть. Мы с Варенькой воркуем о том о сём. Ничего важного. Прошу.

– И всё же я не хотел мешать… – молодой человек развёл руками, выказывая искреннее извинение. – Моя сестра Лиза вчера позабыла здесь свою работу. Она вообразила себя умелой мастерицей и теперь всё свободное время занимается рукоделием.

– Ах, как интересно! – Фирс Львович поднялся с дивана. – И что же, позвольте узнать, Елизавета Антоновна мастерит?

– Вяжет шерстяные носки для калек и ветеранов войны. Говорят, у неё хорошо получается. – Низко наклонившись, Борис заглянул под диван, на котором всё ещё сидела Варвара.

Барышня вскочила как ужаленная и отбежала к окну. Мелех подошёл к дочери и, взяв её за руку, стал подавать бровями непонятные сигналы. Варя удивлённо смотрела на отца. Борис продолжал осмотр диванной:

– Да только вот беда, Лиза всё время бросает своё вязанье где попало, а потом гонит меня, чтоб искал. На прошлой неделе, например, оно обнаружилось в кухне! Как оно вообще могло туда попасть?

– Что вы говорите? В кухне? – сильно смущаясь, переспросила Варя. – Хотите, мы с отцом вам поможем?

– Это было бы замечательно, – Борис бросил короткий благодарный взгляд на барышню.

Ответ Бориса обрадовал Фирса Львовича, и он, энергично потирая руки, заявил, что поиск утерянного надо организовать по правилам. Конечно же, именно он в этих правилах разбирался лучше всех и таким образом принял на себя руководящую роль.

– Вы будете осматривать все диваны, двигаясь по часовой стрелке, начиная от этой двери. А я обойду комнату, загляну в углы и под портьеры, – он приподнял ближайшую к нему штору. – Если не ошибаюсь, то я нашёл.

На паркете лежало нечто бурое и лохматое, напоминающее небольшого щенка с торчащими из него прутьями. Борис поднял находку и пожал плечами:

– Это даже на носок не похоже. И вроде как спиц должно быть больше. Здесь только две.

– Вот ещё одна, – Варя подняла короткую металлическую палочку с заострёнными концами и протянула Борису.

– Благодарю, – молодой человек поклонился. – Надеюсь, что сегодня пропаж больше не случится.

Мадам Дабль стояла посреди кухни и с высоты своего роста обозревала суетящихся вокруг неё слуг. Природное стремление к порядку и логический ум были скорее свойственны мужчинам, политикам или военным, но мадам Дабль реализовала их в своём собственном стиле ведения хозяйства в особняке «Мраморный слон». Всё было организовано по-военному чётко, и самой экономке отводилась роль контролёра. Все слуги знали свои обязанности и неукоснительно выполняли их. Если же кто-то не справлялся, то в несколько дней ему находилась замена. И опять отлаженный механизм начинал работать как швейцарские часы.

Пятничные обеды были венцом искусства Агаты Дабль. Меню начинали составлять уже в субботу утром, чтобы к следующей пятнице успеть найти и выкупить все необходимые ингредиенты. Для этого главный повар княгини Сильвен Ришар, бывший, как и сама экономка, французом, открывал кулинарные книги, на покупку которых мадам Дабль не жалела ни времени, ни денег. В коллекции были иностранные поваренные тома на французском, немецком, английском и даже турецком языках, а также большие тетради в телячьей коже, куда Ришар своею рукой заносил придуманные или подсмотренные где-то рецепты. В течение всего сезона ни одно блюдо на пятничных приёмах у княгини Рагозиной не повторялось дважды.

Ситуация с ананасами была неприятной. Именно в таких случаях механизм грозил дать сбой, и мадам Дабль включалась в процесс, чтобы исправить ситуацию. Как хорошо, что третьего дня один из поставщиков фруктов заглянул к ней и предложил ящик лимонов. Хоть цена была высока, но экономка не раздумывая согласилась. И как же сейчас эти лимоны оказались кстати.

В кухню приоткрылась дверь, и лицо в обрамлении жёлтых оборок чепца появилось в проёме. Глаза женщин встретились.

– Нет ли здесь моего сына? – так и оставшись наполовину скрытой дверью, спросила Ольга Григорьевна.

Мадам Дабль нахмурила брови, как бы пытаясь о чём-то вспомнить. Она стояла вполоборота и лишь повернула голову в сторону говорившей. Вдруг глаза француженки заблестели, и, развернувшись всем корпусом, она направилась к женщине.

– Как раз о вашем сыне, сударына, у меня ест разговор до вас. – Стремительно двигаясь, мадам Дабль подошла к двери и, взяв женщину за локоть, втянула в кухню. – Слэдуйте за мной. Вот суда.

– Но постойте, – запротестовала Ольга Григорьевна, – я заглянула, лишь чтобы найти моего Петрушу, мне некогда с вами разговаривать.

– Это много времени не займёт, – сообщила мадам Дабль, так и не выпустив локтя в жёлтом платье. – Здесь нам никто не мешат.

Женщины оказались в небольшой кладовке при кухне. В целях экономии мадам Дабль зажгла лишь одну свечу, которая скудно осветила обстановку. На длинных деревянных полках, уходящих под потолок, стояли горшки с вареньем, мёдом, домашним мармеладом и бог знает с чем ещё. Одна из стен была сплошь утыкана гвоздями, на которых в холщовых мешках хранились высушенные пряные травы.

– Зачем вы меня сюда завели? – испуганно зашептала Лисина. – Мне надо к Петру. Выпустите!

Мадам Дабль пожевала губу:

– Мне неприятно говорит вам. Вы – мать, я понимат. Но я должна предупредит, что молчат я не стану, если такое повторится.

– Да о чём вы? – шёпот сменился шипением, и в отблеске свечи на жёлтом лице отобразился оскал дикой кошки.

– Я дважды видет, как ваш сын Пётр берёт то, что ему не принадлежит, – жёстко отчеканила мадам Дабль. – И если ещё раз заметит подобное, я буду вынуждена доложит княгине.

Дикая кошка превратилась в тигрицу, и, не будь мадам Дабль на целую голову выше её, Ольга Григорьевна кинулась бы в бой.

– Это ложь! – взвизгнула она.

– Как вам будет угодно. Но моё слово крепкое. Как я сказала, так и будет, – экономка посторонилась, давая дорогу Ольге Григорьевне.

Вырвавшись на свет, Лисина бросилась к двери. Подальше от этой страшной женщины. Да что она вообще может понимать? Её Петруша на такое не способен! Одно слово – иностранка.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, Ольга Григорьевна спешно шагала по коридору. Теперь ей точно надо найти Петра. В гостиной и столовой никого не оказалось. Зато в оранжерее она наткнулась на генерала. Хотя его было сложно обнаружить: старик стоял, заложив руки за спину, скрытый ветвями пальмы, и не отрывая глаз наблюдал за кем-то сквозь стекло. Часто дыша, женщина спросила:

– Константин Фёдорович, не видели вы моего Петю?

– Вы только посмотрите, как они похожи, – будто не услышав вопроса, протянул генерал.

Лисина мельком взглянула в окно и увидела княгиню Рагозину и Аннет. Барышня рассказывала, видимо, что-то очень смешное, потому что Анна Павловна то и дело взмахивала руками и смеялась. Действительно, было что-то неуловимо схожее в их движениях, в сиянии их глаз, улыбках. Будто две сестры, только одна из них очень старая.

Наконец генерал вышел из своего укрытия.

– Милочка, зачем же так спешить? Раскраснелись как! Нехорошо, – он покачал головой. – Сын ваш не должен видеть вас в таком виде. Да и никто не должен. – С этими словами Константин Фёдорович ушёл.

– Да что ты понимаешь, старый вояка, – в сердцах воскликнула пристыженная Ольга Григорьевна.

В глубине оранжереи раздался шорох, и из дальнего угла вышел высокий молодой человек с длинными тёмными волосами.

– Петруша! – женщина бросилась к сыну. – Как же хорошо, что я нашла тебя.

Пётр остановился в некотором отдалении от матери, но Ольга Григорьевна подбежала, обняла сына и сразу отпрянула.

– Ты опять курил, – печально констатировала она. – И доктор тебе не указ. Батюшка твой слаб лёгкими был, от этого и умер молодым, а ты весь в него. Уж если тебе своего здоровья не жаль, то подумай хоть обо мне. Я же теперь места себе не найду…

– Маман, – нетерпеливо прервал причитания матери Пётр, – вы лучше скажите, удалось ли раздобыть денег? Сейчас для меня это важнее всего на свете.

Ольга Григорьевна опустила голову, отчего её спина ссутулилась ещё больше.

– Ох, сыночек, просила я сегодня об этом княгиню. Отказала она. Боюсь, в этот раз не дождаться нам от неё помощи.

– Это слышали все, маман, – в нетерпении бросил Пётр. – Я же говорил вам к старухе не ходить, а идти к дядюшке. Судя по бриллиантам, что он и его дочь надевают к месту и не к месту, денег у них предостаточно.

Лисина горько вздохнула:

– Вчера у Фирса Львовича просила.

– И что ж? Не дал?

– Нет, сказал, что все деньги вложены в дело и наличности с собой много не имеет.

Развернувшись на каблуках, Пётр нервно зашагал по оранжерее.

– Как же некстати всё это приключилось, – рассерженно заговорил он и, остановившись в том месте, где ещё совсем недавно стоял Константин Фёдорович, машинально схватился за прут, торчащий из кадки с пальмой, и стал с силой втыкать его в землю.

С улицы раздался шум. Обычно в оранжерее не слышно, о чём говорят снаружи. Но не в этот раз. Кричала Аннет:

– …Вам наплевать на меня! На мои чувства, на мои переживания! Какая же вы чёрствая!

Лисина подскочила к сыну. Они оба уставились в окно на разыгравшуюся сцену. Бледная Анна Павловна сидела в своём кресле и протягивала руки к Аннет. Та, отбежав от бабушки на несколько шагов и развернувшись к ней, кричала, вытирая слёзы:

– Я никогда вам не прощу! Никогда! Уйду к себе и буду плакать весь вечер, пока вы все будете веселиться, а завтра уеду из этого дома… Раз моя судьба для вас не важна, значит…

Барышня обняла себя за плечи, с которых соскользнула меховая накидка, и с громкими стонами бросилась прочь из сада в дом. Княгиня неподвижно смотрела ей вслед, не опуская протянутых к внучке рук, пока не подоспела служанка и не покатила кресло княгини следом за Аннет.

Борис находился в своей комнате, где собирался убить время до начала приёма. Он стоял перед книжным шкафом и разглядывал корешки двух десятков томиков, пылившихся здесь, но так ни на что и не решился. Молодой Добронравов маялся скукой. У Лизаветы в доме княгини хоть было с кем словом перемолвиться, она дружила с кузиной Аннет и Варварой Мелех. А он так одинок здесь, как былинка в степи. Конечно, можно послушать россказни старика Зорина про войну, про походы да про сражения, но всё это уже в прошлом. Отжило, отыграло, мхом поросло. Текущее положение политических дел генерала мало волновало. Борис же, напротив, с удовольствием бы об этом порассуждал.

Петра Лисина Борис как друга не воспринимал, хотя студент и был ему интересен. Да только он с утра до ночи где-то пропадал со своими дружками очень сомнительного происхождения. Борис полагал, что ему такое общество не пойдёт на пользу. Если же случалось, что Пётр оставался в доме, за ним неотрывно следовала его маман, не давая молодым людям сблизиться. Сделав несколько неудачных попыток сойтись с Лисиным покороче, Борис остыл к нему.

Был ещё столичный франт Фирс Львович, слишком богатый и старый, слишком спокойно живший и размякший от этого. Интересовали его только модные наряды и камни самоцветные, прямо как барышню какую. Вот дочь его Варя совсем другая была, хвостом не крутила, и похоже было, что богатства своего даже стеснялась. Это Борису нравилось. Но была она уж слишком застенчива, робка да неуклюжа в танцах, что странно для столичной девицы. Получается, в большом особняке Борису друга по сердцу не сыскалось.

Выйдя из своей комнаты, Борис оказался на пути бежавшей с прижатыми к лицу руками и вследствие этого ничего не видящей Ани Белецкой.

– Кузина, что случилось? – молодой человек попытался её остановить.

Аннет громко всхлипнула и, не сбавляя шага, пронеслась мимо.

Борис проводил взглядом плачущую барышню и направился вниз, чтобы узнать, что же всё-таки произошло.

Перед распахнутыми настежь стеклянными дверьми в сад в несуразно большом кресле на колёсах сидела сгорбленная старушка и молчала. Плотно сжатые губы, сдвинутые брови и холодный взгляд как-то не вязались с её миниатюрным телом. Даже меховые накидки и шали не делали фигуру княгини Рагозиной больше, чем она была на самом деле. Вокруг кресла неловко топталась служанка, то поправляя накидки, то пытаясь их снять.

– Двери! – громогласно скомандовал подоспевший генерал. – Закройте эти чёртовы двери!

Лакеи бросились исполнять. Наконец в столовой сделалось теплее, и служанка начала раздевать княгиню. Константин Фёдорович наклонился к старушке.

– Матушка, голубка моя, что тут у вас творится?

Та в ответ лишь сверкнула глазами.

– Они-с с Анной Сергевной поругали-с, – тихо начала служанка, развязывая кашемировый платок, что был надет на голову княгини поверх чепца.

– Цыц! – неожиданно для всех взревела княгиня, меняясь в лице, и рывком скинула с себя платок. – Нечего прислуге барские дела обсуждать. А ну пошла вон.

Служанка со страху попятилась и скрылась за дверьми, сквозь которые в столовую вошли Лисины, мать и сын. Увидев бескровное искажённое лицо княгини, Ольга Григорьевна молитвенно сложила руки и запричитала что-то себе под нос. Пётр остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.

В это же время, но с другой стороны в комнате появились мадам Дабль и любопытствующий Борис. Экономка тут же оценила ситуацию и, подойдя к княгине, строгим голосом заявила, что Анне Павловне нужен отдых, что её сейчас же уложат в кровать, а приём есть ещё время отменить, и что надо бы послать за доктором…

– За доктором?! – резко вскинулась княгиня. – За душеприказчиком посылай. Буду завещание править. Раз не хочет по-хорошему, будет по-моему, – старуха заходила ходуном в кресле, исподлобья озирая стоявших вокруг неё. – А может, всех вас вычеркнуть и отписать всё на приюты?

Княгиня схватилась за сердце и часто задышала, закатив глаза. Зорин не мешкая сунул ей под нос пузырёк с нюхательной солью.

– Вот, дыши, матушка, дыши, – закудахтал он, делаясь похожим на жирную наседку. – Нервишки у тебя пошаливают. Нельзя так в нашем возрасте себя изводить.

– Я всё же настоят на отмене приёма, – воспользовавшись паузой, вставила мадам Дабль, – и срочно в постел уложит…

– Агата, прекрати тараторить. – Княгиня, отдышавшись, заговорила твёрдо и медленно: – Это так тебе не идёт. Приём отменить не позволю. Иди, занимайся своими делами, обо мне найдётся кому побеспокоиться.

– Тогда я посылат за доктором, – не сдавалась француженка.

– Не вздумай! На всю Москву ославить меня хочешь? – вскинула брови Анна Павловна. – Как увидят его коляску у «Мраморного слона», сразу слухи поползут, что умираю я. Или уже померла. Даже не знаю, что из этого хуже.

Взмахом руки княгиня показала, что разговор с Агатой кончен и чтоб та отправлялась проверять готовность особняка к приёму гостей.

– Вот и вы на шум пожаловали, – с раздражением в голосе продолжила княгиня Рагозина, таким образом приветствуя просочившегося в дверь Фирса Львовича. И обратившись к Зорину, сказала: – Устала я, голубчик, проводи меня и последи, чтоб никто меня не беспокоил. И за душеприказчиком пошли. Безотлагательно.

Последние часы перед началом приёма были самыми ответственными и самыми хлопотными для мадам Дабль. Экономка, казалось, находилась во всех местах одновременно, видела и знала всё, что происходит в особняке. Инцидент, случившийся между княгиней и её внучкой, мгновенно стал достоянием всех слуг в доме, что, конечно, отразилось на их работе. И если бы не тяжёлые шаги экономки, эхом разносившиеся то из приёмной, то из диванной, то из столовой, к приходу первого гостя идеального порядка не получилось бы.

В то время как генерал, раздувая от усердия щёки, катил кресло с княгиней по коридору второго этажа, мадам Дабль пронеслась им навстречу с чрезвычайно озабоченным видом.

– Она, как всегда, всё успеет, – усмехнулась Анна Павловна, – и сколько же в этой женщине энергичности и целеустремлённости. Диву даюсь, – из уст княгини это прозвучало как осуждение. – А ведь она француженка.

Лакеи растворили двери в покои Анны Павловны, и генерал, закатив кресло внутрь, остался с княгиней наедине.

– А что, француженки не могут быть таковыми? – нарочито весело спросил Константин Фёдорович.

– Даже не знаю, – задумчиво сказала княгиня, – но я никогда подобных не встречала, хоть и живу давно на этом свете и много чего повидать успела. Все эти французы да француженки такие изнеженные, а эта…

– Ну здесь я с тобой, душа моя, не соглашусь. Воевать они точно умеют, и ни дождь, ни ветер им нипочём. Сам видел и могу сказать…

Княгиня замахала на него руками:

– Опять ты про это вспоминать вздумал. Уж не надеешься ли отвлечь меня от мыслей?

– Почему бы и нет? – Зорин крякнул и выпрямил спину по-военному. – Давай я тебе, матушка, баек каких расскажу.

– Отстань, не до них мне сейчас. Уж десять лет минуло, как мы французов с нашей землицы прогнали, а ты всё никак не навоюешься, не успокоишься… Лучше посоветуй, как мне с Анной поступить? Простить али вычёркивать её из духовного…

– Да ты б объяснила мне, из-за чего ссора у вас вышла. Может, и посоветую что.

Княгиня протянула Константину Фёдоровичу сухую руку и сказала:

– Лечь хочу.

Оказавшись на мягкой тахте у окна, княгиня вздохнула и выложила всё как на духу про капризы и проделки взбалмошной девчонки, про нежелание Аннет вести себя сообразно своему возрасту и положению, про вредные и даже опасные идеи, что посещают голову любимой внучки. Генерал только покрякивал и раза три сказал: «Да-а-а уж».

– И что после этого всего прикажешь мне делать? – Анна Павловна опять разгорячилась и с новой силой засверкала глазами. – Пожалуй, всё же стоит вычеркнуть её… Иди-ка, голубчик, пошли за душеприказчиком. И попроси у Агаты что-нибудь покрепче для меня. От нервов.

Зорин поднялся, оправил мундир и вышел, но направился не в прихожую, где всегда обитал мальчишка для разных срочных посылов, а в противоположную сторону, в левое крыло, где занимали комнаты проживающие и гостившие в доме, в том числе Аннет.

В дальнем углу оранжереи, где стоял ящик с покрытым бледно-розовыми цветами кустом, копошился молодой садовник. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал свои манипуляции, обмазывая ветки и торчащие из земли корни какой-то едкой тягучей субстанцией. Делал он это крайне старательно и от этого очень медленно.

– Вот здесь мы с маман стояли и смотрели аккурат на Picea abies. – Пётр Лисин протянул вперед руку и тут же пояснил ставшим рядом Фирсу Львовичу и Борису: – Так ёлка по-научному называется.

– И что ёлка? – переспросил Добронравов, пытаясь уловить суть.

– Ничего, стоит как стояла, – пожал плечами Пётр.

В разговор вмешалась Ольга Григорьевна. Протиснувшись к сыну ближе, она принялась в подробностях описывать блаженную тишину, что была в оранжерее в то время.

– Хотя нет, какая ж там тишина была? – перебила сама себя Лисина. – Это в другой раз. Перепутала я, извиняюсь. А вот сегодня, как вы после завтрака разошлись все, я по делам сходила. И вспомнила, что к Петруше вопрос у меня есть, пошла искать.

На лице Фирса Львовича отразилось недоумение. Почему эта женщина не может ответить на заданный вопрос прямо? Обязательно заведёт разговор в непонятную сторону, так что и вспомнить, с чего всё началось, невозможно. Но придётся потерпеть, никто другой сейчас об этом не расскажет. Сделав усилие над собой, Мелех надел маску крайней заинтересованности.

– Очень, очень увлекательно, – он попытался так изогнуть шею, чтобы увидеть, куда только что показывал Пётр.

Лисина, заметив потуги Фирса Львовича, без предупреждения схватила его за рукав и, втянув под пальму, установила ровно на то место, где ранее стоял генерал.

– Вот так он и стоял здесь, – радостно сообщила она.

– Кто? – Франт не выдержал и взмолился: – Ольга Григорьевна, милая, да расскажите же мне всё по порядку.

– Я по порядку всё и рассказываю, – оживлённо затараторила женщина. – Как вошла я сюда, смотрю, под пальмой Константин Фёдорович стоит и умиляется. Глаза аж прослезились. Стыдно, видать, ему стало, вот и сбежал, как меня заприметил.

– Никак в толк не возьму, при чём здесь генерал, вы же сказали, что княгиня с Аннет ссору сделали, а вы теперь мне про генерала толкуете. – Мелех пристально посмотрел на Петра, может, хоть он что вразумительное скажет.

Но Лисина не собиралась останавливаться:

– Вы же меня не дослушали, сударь. Мы с Петей стояли здесь, вот где вы сейчас. Анна Павловна и Белецкая – под ёлкой. А потом как началось! Тебе, мол, нет дела до моих чувств, и что теперь я тебя ненавижу и собираюсь уйти из дому.

– Но постойте. – Наконец хоть что-то начало проясняться, и Мелех решил разобраться до конца. – Вы здесь, а они в саду. Окна и двери в оранжерее были закрыты?

– Да, я тогда никаких сквозняков не почувствовала, – тут же ответила Лисина.

– Так как же, позвольте узнать, вы смогли услышать, о чём они говорят? – подал голос Борис, он стоял чуть в стороне и внимательно слушал.

– Вот именно! Наконец и вы всё поняли! – Ольга Григорьевна от удовольствия пошла красными пятнами.

– Аннет кричала, – разъяснил Пётр. – Так громко кричала, что здесь было слышно каждое слово. Она сказала обидное Анне Павловне и убежала в дом. А дальше вы сами всё видели, бедная Анна Павловна так расстроилась, что велела за душеприказчиком послать. И я не удивлюсь, если она всё-таки вычеркнет её из духовного. И поделом ей будет.

В оранжерею вошли два лакея, нагруженные расшитыми подушками, за ними служанка и уставшая мадам Дабль.

– Разложит на диван, – приказала она девушке, указывая на гору подушек, – и смотри, чтоб большие – с боков, а маленькие – по центру, не перепутай, как в прошлый раз.

Переведя взгляд на Фирса Львовича и Бориса, экономка удивлённо вскинула брови, но ничего не сказала. Она обошла оранжерею, заглянула в каждый угол, поправила пальмовые лапы, придавая видимость порядка. У ящика с кустом, возле которого по-прежнему стоял на коленях садовник, мадам Дабль грубо окрикнула его:

– А вы что тут делает, мистер Грин?! Если мне не изменяет памят, вчера я напоминат вам, что сегодня пятница. Чтоб вы не ходили здес и не пугали гостей своей чумазой физиономией.

Молодой человек в круглых очках с толстыми линзами, застенчиво улыбаясь, вынырнул из-под куста и виновато покосился на только что вошедшую в оранжерею в поисках отца Варю Мелех. Разведя руки и таким образом давая понять, что он вовсе не виноват, мистер Грин сказал:

– Никак не мог пропустить сегодня. Лекарство сложного рецепта приготовил. Обязательно надо свежее наносить.

– Как же вы мне надоели с вашими кустами. Ничего понимат не хотите. Непременно доложу об этом княгине. А теперь уходите скорее отсуда, гости вот-вот начнут приезжат. – Повернувшись на каблуках, экономка тяжёлым шагом покинула оранжерею.

Выскользнув из комнаты Аннет, Константин Фёдорович на цыпочках прокрался мимо двух соседних дверей, за которыми располагались комнаты Лизы и Вари. Нечего им знать, что он здесь был, решил Зорин. Довольный собой и от этого помолодевший, генерал отправился на кухню.

Там всё было в клубах белого дыма, из которого навстречу генералу выплыла мадам Дабль.

– Ох, вы уже здесь? Изумительные запахи, – Зорин с силой потянул носом, – молоденькие цыплята ни с чем не сравнимы. А что за соус наш кудесник сегодня подаст?

– Месье Ришар обещал удивит, – неожиданно мягко ответила экономка, видимо, от усталости. – Но большего сказат не могу. Будет сурприз.

Генерал почмокал губами, выражая восхищение кулинарным искусством главного повара княгини, и перешёл к тому, за чем, собственно, пожаловал:

– Помнится, была здесь бутыль с полынной настоечкой. Княгинюшка просила меня принести ей для укрепления здоровья.

Услышав пожелание хозяйки, мадам Дабль тут же организовала графин с настойкой и две хрустальные рюмочки, крикнула девушку и велела ей отнести поднос, следуя за генералом.

– Премного благодарен, – поклонился Зорин.

Глава 3

Особняк княгини Рагозиной преобразился. В нём не осталось и тени той покойности, что царила за завтраком, и той истеричности, что после него. Светский лоск окутал залы и парадный вход, отбрасывая блики на высоко поднятые хоботы мраморных привратников.

Экипажи прибывали один за другим. Разряженные в шитые золотом камзолы и лоснящиеся фраки господа в сопровождении жён и дочерей, а кто поодиночке, поднимались по ступеням и попадали в атмосферу праздника и роскоши. Вновь прибывших гостей у самого порога встречал лакей с подносом уже наполненных шампанским хрустальных бокалов. Сквозь растворённые двери гостиной струились оживлённые голоса и смех.

Весь цвет московской знати сегодня был здесь. Дородные седовласые отцы почтенных семейств с чопорными жёнами, чьи шеи и мочки ушей отягощали изысканные украшения. Совсем молоденькие барышни в лёгких струящихся нарядах напоминали греческих нимф; они, только начавшие выезжать в свет, робко жались поближе к матерям и умудрённым опытом старомодно разряженным в платья с фижмами матронам. Светские кокетки, знающие себе цену, скользили вдоль гостей с высоко поднятой головой и удивительным безразличием на красивых личиках. И конечно, ещё пока холостые наследники богатых фамилий, надеющиеся найти спутницу по душе или просто скоротать очередной вечер.

Княгиня Рагозина сама встречала гостей, для чего покинула своё кресло и теперь стояла почти у самого входа в гостиную. На ней были заграничного чёрного кружева свободная накидка, кружевные перчатки выше локтя и неизменный кружевной чепец на голове. В двух шагах от неё топтался широкоплечий лакей, готовый в любую секунду подоспеть на помощь. Анна Павловна улыбалась, слегка пожимала протянутые ей руки и с каждым вошедшим знала, о чём заговорить.

Гостиная, освещённая не одной сотней свечей, постепенно заполнялась. Гости мерно двигались от одного кружка, где велись острые политические беседы, к другому, где обсуждались последние светские новости Москвы и Петербурга, или образовывали свои собственные и темы задавали уже сами.

Борис и Лиза Добронравовы, внуки хозяйки приёма, присоединились к группе молодёжи, где говорили обо всём понемногу, начиная от модной тогда поэзии и заканчивая ходом строительства нового здания Петровского театра в центре Москвы. Пётр Лисин, обычно с удовольствием участвующий в подобных беседах и притягивающий интерес всех собравшихся вокруг юных красавиц своей оригинальной внешностью и красноречием, сегодня отмалчивался. Что-то его беспокоило, занимало мысли, не давая присоединиться к царившему вокруг оживлению. Но свято место пусто не бывает, и, воспользовавшись этим, Борис примерял роль оратора на себя.

– Как по мне, – с жаром говорил Добронравов, ликуя в душе от всеобщего внимания, – так колонн на главном фасаде, выходящем на площадь, следовало сделать на две больше. Вы только представьте, какая бы монументальная фигура могла получиться?

Поднесли шампанское. Десяток рук потянулись к бокалам.

– Вы позволите? – хриплым от долгого молчания голосом обратился к Елизавете стоявший рядом с ней молодой дворянин в военной форме.

Скользнув взглядом по открытому лицу с чётко очерченными скулами, по новой офицерской форме, по начищенным до блеска чёрным высоким сапогам и белоснежным лайковым перчаткам, Лиза кивнула. Взяв с подноса пару бокалов, говоривший протянул один из них барышне.

– Василий! Ты ли это? – Борис повернулся на голос и, увидев знакомое лицо, тут же приблизился. – Рад тебя видеть! Ты знаком с моей сестрой? Елизавета Антоновна, рекомендую. Но советую быть поосторожнее, моя сестра, когда не в настроении, остра на язычок.

Княгиня, решив, что проявила достаточное внимание к собравшимся, позволила себе вернуться в колёсное кресло. Лакей откатил её к дальней стене, там было излюбленное место хозяйки вечера. Весь зал как на ладони, и, если прислушаться, можно понять, кто и о чём говорит. Рядом стояло несколько кресел, которые теперь попеременно занимались гостями, хотевшими обсудить с Анной Павловной последние новости или какой-либо наболевший вопрос. Все знали, что на своих приёмах княгиня Рагозина может помочь составить выгодное знакомство, дать толковый совет и выслушать. Неподалёку крутилась Ольга Григорьевна Лисина в надежде ещё раз просить княгиню помочь в их с Петром затруднении.

– Вот вы, дорогая моя Анна Павловна, даже представить не можете, что со мной приключилось на днях, – нараспев затянула пожилая графиня Софья Николаевна Хмелевская и сделала глоток душистого травяного чаю из изящной чашечки, поданной ей одним из лакеев. – В годы моей юности я и подумать не могла, что на московских улицах будет вершиться такое безобразие. И это среди бела дня!

– И что же, милочка моя, с вами такого приключилось, что я до сих пор об этом не ведаю? – приподняв брови, вкрадчиво поинтересовалась Анна Павловна. Она ещё не оправилась от ссоры с внучкой, но искусно изображала радушную хозяйку вечера.

Собеседница её покрылась румянцем то ли от горячего чаю, то ли от осознания того, что сейчас она удивит саму княгиню Рагозину. Сидевшие рядом сёстры Сопеловы, Марья Дмитриевна и Наталья Дмитриевна, обе старые девы, но очень активные, оборвали свой разговор и тоже повернулись к графине в ожидании.

– Это просто необъяснимое происшествие. – От внезапно увеличившейся аудитории графиня смутилась. – Но всё обошлось.

– Ах, Софья Николаевна, ну нельзя же так! – воскликнула Марья Дмитриевна. – Сначала завлекли нас, а теперь молчок?

– Да уж, Софи, выкладывайте, – поддержала сестру Наталья Дмитриевна.

Немного потянув для приличия, Софья Николаевна всё же решилась:

– Мне неловко такое рассказывать, я хотела лишь по секрету Анне Павловне. Вы ведь никому не передадите? Так вот… – Сделав ещё один глоток чая, графиня продолжила: – Третьего дня мы с моим Мишенькой решили прогуляться, и я как раз вспомнила, что ни разу ещё не надела ту шляпку, что он мне из Парижа выписал. Лежала она в большой коробке, я про неё грешным делом позабыла. А тут вспомнила. Приколола её покрепче, чтоб ветром не сорвало, и пошли мы. А как стали проходить по Никольской, слышу, сзади сапоги грохочут и…

Тут Софья Николаевна вздрогнула и чуть не выронила пустую уже чашку. Княгиня Рагозина ловко её подхватила и поставила на столик подле себя.

– До сих пор дрожь охватывает, как вспоминать начинаю. Я даже обернуться не успела, а он как вцепится мне в голову и давай рвать. Мишенька мой не растерялся, стал кричать городового, кинулся мне на выручку, но только поздно. Этого негодяя и след простыл.

– Вот это приключение, – с завистью вздохнула Марья Дмитриевна, – хотя шляпку невероятно жалко. Ведь я её ещё не видела.

– Так шляпка цела, – неожиданно фыркнула графиня Хмелевская, – на голове моей осталась, не зря я её так крепко прилаживала. Но вот перо! Перо со шляпы, его грабитель оторвал и унёс с собой. А здесь, в Москве, такое не найдёшь. Полосатое и блестит, будто лаковое. Придётся, видимо, из Парижа замену выписывать.

Сёстры заохали ещё больше от осознания того, что такая экзотическая красота досталась уличному негодяю. Но вскоре кресла подле княгини заняли следующие гости, и разговор перешёл на другое.

Меж модных платьев гостей мелькнуло строгое серое платье мадам Дабль. Это не ускользнуло от внимания Анны Павловны, значит, пришло время музыкантам потешить публику своим мастерством, а гостям похвастаться умением в танце. Среди молодёжи тут же сделалось оживление, да и старики не прочь уже были немного размяться.

Это можно было назвать скорее некой пародией на бал, чем настоящим балом. Небольшой оркестр исполнял мелодии, а гости, кто хотел, начинали вальсировать меж диванов и кресел, изображая только самые простые фигуры. Прочие же, наоборот, рассаживались, наблюдали за движениями пар и продолжали беседы за бокалом шампанского.

Со стороны внутренних комнат в гостиную вышел генерал Зорин, он переоделся и надушился, привёл в порядок пышные усы, преобразившись в статного военного. И сразу чуть не столкнулся с пронёсшимся мимо него Борисом и темноволосой барышней в светло-зелёном струящемся платье. В гостиной гремела кадриль, и, нарушая все правила танца, что, кстати, и было одной из главных причин радости всех присутствующих молодых людей, пары хаотично передвигались по залу. Елизавета в паре со своим новым знакомым Василием Семёновичем Громовым грациозно плыла по гостиной, притопывая ножкой в такт музыке.

Кое-как добравшись до противоположной стены и ругая себя за нерасторопность, что стоило побыстрее закончить с туалетом и успеть до начала танцев, Константин Фёдорович зашёл за кресло княгини Рагозиной и, низко наклонившись, зашептал ей на ухо. Лицо княгини мгновенно сделалось холодным, губы сжались. А генерал всё говорил и говорил.

Княгиня почти жалела, что повелась на уговоры Зорина и не стала править завещание. Но объявлять об этом тоже не спешила. Мало того, этот старый дурак принял сторону Белецкой и ведь почти уговорил Анну Павловну простить её.

– Старею я, друг мой, старею, – вздохнула она, тихо отвечая генералу. – А от этого к чувствам большее расположение иметь начинаю. Что мне с вами делать-то?

– Простить, матушка, простить. Меня, старика, что не тебя в споре поддержал, и Анюту, внучку вашу любимую, за то, что слишком уж она нежная и избалованная выросла.

Княгиня опять вздохнула и покачала головой.

– Не могу я этого позволить, не могу. Передай Аннет, пусть выходит к гостям, нечего взаперти сидеть. А мы с ней после поговорим.

С соседнего дивана поднялся элегантный Фирс Львович Мелех и, сверкая изумрудной булавкой невиданного размера, поклонился княгине.

– Отменный вечер, Анна Павловна, выражаю своё восхищение. Шампанское что ни на есть самое лучшее в Москве. Меж гостей уже пари держат, что у вас подадут к столу.

– Неужели? – довольно хмыкнула княгиня. Она видела льстеца насквозь, но всё равно его комплименты принимала. – И на что держат?

– На бочонок берёзового сока, – весело хохотнул Фирс Львович.

– Вот те на, – генерал, собравшийся уходить, задержался, заинтересованный темой, – на вино было дело, на мёд куда ни шло, а чтоб берёзовый сок! Такого я ещё не видывал. Всё у тебя, матушка, в первый раз случается. Уверен, теперь всю зиму в Москве только на сок пари держать станут.

Княгиня благосклонно улыбнулась:

– Вполне может быть, – но увидев приближающуюся к ней Ольгу Григорьевну, замахала на неё руками. – Уйди, не до тебя.

Лисиной ничего не осталось, как покориться судьбе и отступить.

– Вы позволите? – неожиданно протянул ей руку Фирс Львович и, не дожидаясь ответа, увлёк Ольгу Григорьевну в самый центр гостиной, где пустился в пляс.

Двигался Мелех удивительно легко и плавно в отличие от Лисиной, то и дело путающей фигуры. Но Фирса Львовича это не смущало, казалось, он был полностью поглощён танцем и не замечал ошибок партнёрши. В один момент он так близко наклонился к ней, что его щека почти коснулась щеки Лисиной. Губы его зашевелились. Ольга Григорьевна вздрогнула и внезапно часто задышала. Больше княгиня Рагозина ничего рассмотреть не успела, обзор танцующей пары оказался перекрыт бальной юбкой очередной партнёрши Бориса, теперь в персиково-розовом.

Сидя в своём углу, в своём наблюдательном пункте, как про себя называла его княгиня, окружённая друзьями и приятелями, Рагозина с лёгкостью решала чужие вопросы, улаживала проблемы, а что делать со своей, не знала. Она выглядывала в толпе Аннет: если девушка явится, значит, признала вину и ищет примирения. Но голубоглазая блондинка Анна Белецкая не появлялась. Зато княгиня заметила, что третий танец Борис танцевал с Варей Мелех.

Робкая и пугливая барышня нравилась княгине, в ней она видела истинную доброту и благодетель, что большинству современных светских девиц были несвойственны, и, если бы не обстоятельства, связанные с её отцом, которые вот-вот грозили выплыть наружу, Анна Павловна сама бы способствовала браку своего внука и Вари. Но репутация в наше время слишком много значит. Княгиня вздохнула, размышляя, что надо бы просить Фирса Львовича съехать из «Мраморного слона», говорил же, что на неделю, а уж третий месяц, как с дочерью здесь проживают.

– Какой большой изумруд в броши этой молодой прелестницы, – краснолицый толстяк наклонился к ручке княгини, – на той, что составляет пару с Борисом. Кто она?

– Варвара Мелех, – доброжелательно ответила Анна Павловна.

– Уж не дочка ли это столичного Мелеха? Он ведь здесь? И на нём сегодня тоже изумруд. Ах, эти камни составляют великолепную пару, впрочем, как и отец с дочерью, – толстяк уже разговаривал сам с собой, и княгиня не нашла нужным продолжать беседу.

– Василий Семёнович, рада видеть вас у себя, – начала княгиня, как только Громов робко присел на краешек кресла подле хозяйки приёма.

– Покорнейше благодарю, – Василий поспешно вскочил и поклонился.

– Да вы сидите, сидите, так удобнее говорить, – улыбнулась порыву молодого человека Рагозина и, переменив тон на серьёзный, спросила: – Как здоровье тётушки вашей Глафиры Андреевны?

Громов опять попытался вскочить, но княгиня его удержала.

По приезде в Москву Глафира Андреевна Чернова возобновила все свои юношеские знакомства и даже некоторые семейные. Нанесла визит и княгине Рагозиной, которая встретила её более чем радушно, представила Константину Фёдоровичу Зорину и дала множество советов по проведению досуга в большом и шумном городе, а также присоветовала несколько лавок, где всегда торговался отменный товар. Глафира Андреевна рассказала почтенным старикам о племяннике своём Василии, не пожалев слов для описания его старательности на новой службе у графа Вислотского.

– Тётушка вполне здорова. Нравится ей в Москве проживать. Каждый вечер мне сказывает, куда ходила да что видела. – Тут Василий замялся. – Я ведь к вам пришёл по поручению графа…

Анна Павловна многозначительно кивнула.

– Догадываюсь я, какого рода поручение, – сказала она, ничуть не обидевшись. – Можете считать, что вы его исполнили. Но в ответ Николаю Алексеевичу вот что передайте. Негоже друзей своих забывать. Так и передайте. А если не хочет он на званые мои вечера являться, пусть приезжает запросто с утра пораньше. Встаю я с рассветом. Выпьем с ним травяного отвара да про жизнь поговорим, может, что хорошее из этого и выйдет.

Лакеи распахнули двери из гостиной в парадную столовую. Публика потянулась занимать места, оживлённо беседуя и смеясь. В самом углу столовой на небольшом возвышении была установлена массивная золотая арфа, подле которой сидела смуглая черноволосая женщина, напоминающая цыганку. Взмахнув полными голыми руками, она осторожно коснулась струн, и столовая наполнилась лёгкими, невесомыми музыкальными вибрациями. Вздохи одобрения послышались со всех сторон.

– Княгиня Рагозина умеет удивлять! – шептали дамы.

– Что же нас ждёт после обеда? – вопрошали господа.

Анна Павловна поманила Варю к себе, а когда барышня подошла, ласково сказала:

– Варенька, душечка, будь за обедом моей компаньонкой. Аннет, видимо, не почтит нас сегодня своим присутствием. Ты заменишь её.

Так непринуждённо и приятно протекал вечер в «Мраморном слоне». Анна Павловна занимала место во главе стола, по правую руку княгини сидела Варя. По левую руку было место генерала Зорина, который так и продолжал то появляться, то исчезать во внутренних покоях. На это уже никто не обращал внимания.

С каждой переменой блюд княгиня делалась добрее и под конец совсем разомлела. Осушив залпом бокал вина, она наклонилась к Варе и о чём-то страстно зашептала, указывая то на Бориса, то на саму барышню. Тут же Варвара сделалась чрезвычайно бледной и упёрла перед собой застывший взгляд. Но княгиня, не замечая, какой эффект оказала её речь, ласково потрепала барышню по щеке и отвернулась к генералу.

Гости наперебой нахваливали яства. Цыплята, поданные на серебряных тарелках, оказались удивительно нежными и пряными, и даже дамы, придерживающиеся умеренности в еде, попробовали по кусочку.

– Ох, Анна Павловна, как же вам удаётся всё так устроить? Поистине, ваши приёмы лучшие в Москве, – отирая крахмальной салфеткой жирные пальцы, промурлыкал полный господин в малиновом фраке.

– Да, да, истина, истина, – подхватили гости.

Княгиня прижала руки к груди и с большой искренностью сказала:

– Люблю я порадовать и побаловать моих гостей. Да и повара мне Бог послал хорошего. Они с Агатой чего только не удумывают на своей кухне.

Лицо экономки, находившейся в это время у одной из дверей парадной столовой, приобрело надменно-горделивое выражение, показывая, что она и не сомневалась в признании её умений и стараний хозяйкой.

– А не боитесь, что переманят их? – игриво и от этого неожиданно громко спросил раскрасневшийся после вина Фирс Львович. – Знаю я пару недавних историй, как господа друг у друга слуг уводили. Кто перекупал, а кто ещё чем заманивал. Ведь ваши экономка и повар – это настоящий клад, и в столице таких поискать, и здесь…

– Такую послушную и преданную прислугу как мои французы, во всей Москве не сыщешь, это правда, – Анна Павловна согласно закивала.

– А всё же, дорогая княгиня, что, ежели найдётся охотник и по их души? Что делать станете? – Мелех хищной птицей смотрел на Рагозину и ждал ответа.

– Ежели переманит их кто, – старуха сморщила лицо, отчего на нём отразилось невероятное презрение, – что ж, так тому и быть, печалиться не стану. Незаменимых слуг у меня нынче нет, – княгиня обвела гостей взглядом. – А сейчас разрешите мне покинуть вас ненадолго. Здоровье моё уже не то…

Широкоплечий лакей, ловко управляясь с креслом княгини, скрылся с ней за дверью, подле которой столбом стояла бледная мадам Дабль, увозя хозяйку на небольшой отдых. Гости, разгорячённые вином и настойками, продолжили пировать. Несколько дам, последовав примеру Анны Павловны, перешли в диванную и комнаты отдыха. Перед подачей десерта следовало немного полежать.

Молодёжь парами и небольшими группами разбрелась по дому. Перерыв пришёлся кстати. Лиза в окружении поклонников, среди которых был и Василий Громов, скрылась ото всех в оранжерее, а когда по настоятельному требованию Бориса вернулась в столовую, то княгиня Рагозина была уже на месте. Старушка сидела в своём кресле, уронив голову в кружевном чепце на грудь и, похоже, спала. Ни звуки арфы, ни голоса гостей её не пробуждали. Вино, а может, и полынная настойка сделали своё дело.

Сидевший рядом генерал вскинул вверх руку с бокалом:

– Предлагаю выпить за хлебосольный дом, за радушие его хозяйки и за её любимую внучку Анюту!

Зазвенел хрусталь. Княгиня даже не пошевелилась. И тут кто-то проронил:

– Которая так и не соизволила явиться!

– Вот уж что правда, то правда, высокомерная особа эта Аннет Белецкая.

– Но постойте, она ещё слишком молода… – попытался встать на защиту кузины Борис.

Но гостей было не сдержать.

– Капризная кокетка, знает, что унаследует большую часть состояния Рагозиной, и ведёт себя…

– И не так уж она красива, как принято говорить. Эти бледные брови, а ресниц вообще будто нет…

Княгиня вздрогнула во сне. Говорившие тут же примолкли. После долгой паузы разговор возобновился, но имя любимой внучки Анны Павловны уже никто не называл. Зорин сидел надутый и сердито бормотал себе под нос:

– Вот я старый дурак. Совсем из ума выжил. Прости уж меня…

В гостиной сделалось оживление, призывно зазвенели бубенцы, приглашая гостей выйти из-за стола и стать свидетелями дива. Вертлявый мальчонка ходил меж диванов колесом. Рубаха его была расшита серебряными бубенчиками, а на голове сидел шутовской колпак.

Представление началось. Мальчонка тоненько хихикал и грозно охал, изображая то медведя, то охотника, то собаку. Гости покатывались со смеху. Настал самый ответственный момент сценки, когда дикий зверь был загнан и яростно поражён храбрым охотником в самое сердце. Публика утирала слёзы и хохотала громко до неприличия. Такое могло случиться только на приёме у княгини Рагозиной.

Неожиданно из-за портьеры возникла фигура, закутанная в чёрный бархатный плащ до самых пят. Сбросив своё одеяние, перед публикой предстал статный усатый красавец. Грянула музыка. Усач, выйдя на середину гостиной, до этого занимаемую мальчиком, принял изящную позу с высоко поднятой вверх рукой. Это был Григорий Романовский, самый популярный балетный артист обеих столиц. Билеты на его спектакли были распроданы на полгода вперёд. Присутствующие дамы и многие сведущие господа ахнули и застыли.

Все взгляды были прикованы к знаменитому танцору, исполнявшему балетные па. Миг танца искрой промелькнул и погас. Романовский раскланялся и исчез так же внезапно, как и появился. Мадам Дабль резким каркающим голосом, так не подходящим к столь возвышенному моменту, пригласила всех к десерту.

Княгиня Рагозина мирно проспала всё представление и подачу великолепного воздушного десерта с лимонным кремом, проспала и вторую часть танцев – видимо, годы уже брали своё. Постепенно гости стали расходиться, для приличия подходя к склонившей голову хозяйке. Прикладывались к вялой руке в чёрной кружевной перчатке и желали ей доброй ночи. Княгиня только покачивала головой, отчего оборки на чепце тряслись и ещё больше сползали на лицо, которого и так под ними не было видно.

Последний гость покинул дом, и лакеи заперли двери. Генерал Зорин уже отбыл в свои покои и крепко там спал, даже не удосужившись снять парадный мундир и сапоги. В столовой находились только спящая княгиня Рагозина, болтающийся без дела слегка хмельной Борис и мадам Дабль да прислуга, убирающая посуду и оставшиеся кушанья со стола. Долгий вечер подошёл к концу. Служанка княгини склонилась над хозяйкой и легонько потрясла за плечо.

– Ваше сиятельство, все разошлись. Позвольте отвезти вас наверх?

Княгиня вздрогнула всем телом и захрипела. Голова её запрокинулась.

Служанка отпрянула назад и закричала. Её громкий крик, скорее похожий на звериный вой, разорвал тишину дома. В столовую с поспешностью вбежали Фирс Львович с Ольгой Григорьевной.

На кресле княгини неподвижно сидела Аннет. Её светлые волосы были спрятаны под чёрным кружевным чепцом, лицо с широко открытыми голубыми глазами перекошено, а из шеи торчал металлический прут. Аннет была мертва.

Глава 4

Полковник Илья Наумович Смоловой душой и внешностью походил на престарелого бульдога. Он так же громко дышал и отфыркивался, а его дряблые щёки под бакенбардами висели словно собачьи брылы. Глазки-бусинки, умные и внимательные, цепко следили за окружающими, подмечая неуловимые для обывателя мелочи. Полковник не отличался тонкой интуицией, но жизненный опыт и полицейская практика были на его стороне. Когда же он решал чем-то заняться, то хватка его оказывалась крепкой, словно железные тиски, и не ослабевала до самого конца.

Разбуженный посреди ночи и доставленный на казённом экипаже в особняк княгини Рагозиной, Илья Наумович сразу взялся за дело. Перво-наперво он очистил место, где находилось тело жертвы, от посторонних, для чего, зычно гаркнув, послал всех вон из столовой. Приказал запереть все двери в помещение, кроме одной, подле которой выставил с обеих сторон по полицейскому.

Убиенная (звали жертву Анна Сергеевна Белецкая, двадцати лет от роду, в браке не состояла и жениха не имела, проживала в московском доме своей бабки – княгини Анны Павловны Рагозиной) по-прежнему находилась в массивном кресле подле обеденного стола. Поза была неестественная, но привыкший за годы службы в полицейском управлении полковник ничему не удивлялся. Кроме позы подозрение и непонимание вызывало чёрное платье и такие же чёрные перчатки и чепец на жертве. Современные молодые барышни удавились бы, но не стали наряжаться в подобное. Уж это Илья Наумович знал не понаслышке, три его незамужние дочери только и судачили о нарядах. Жалованья Смолового на модные штучки не хватало, но даже он не позволил бы своим дочерям появиться в таком облачении на людях. А уж на званом обеде и подавно.

Полковник Смоловой уже был в курсе, что с княгиней случился припадок, и доктор Линнер, прибывший чуть раньше самого Ильи Наумовича, сейчас находился у неё. Доктор Грег Линнер пользовался прекрасной репутацией в городе и часто привлекался полицейским управлением для консультаций. Решив, что лучшего специалиста полковник сейчас не сыщет, он стал ждать.

За столом, где был откинут угол скатерти, обосновался писарь и с поспешностью заносил в протокол всё, что происходило и говорилось. Смоловой, любивший порядок во всём, особенно требовал порядка в бумагах. Вскоре появился доктор. Высокий и худой, он склонился над телом мёртвой барышни, тонкими пальцами ощупывая остывающую кожу на лице и шее Белецкой.

– Илья Наумович, дорогой, ну что вы от меня сейчас хотите? – Доктор Линнер выпрямился и посмотрел на грузного господина с красным лицом, что стоял прислонясь к стене. – Тело я забираю, до полудня передам вам отчёт.

– Нет уж, голубчик, осмотрите всё ещё разок, – настойчиво повторил полковник. – Может, что-то упустили… Да и с отчётом не тяните, побыстрее уж.

За одной из закрытых дверей, что вела в гостиную, послышалась возня и судорожные всхлипывания. Полковник взглядом послал молодца, что стоял у двери, разобраться, тот бесшумно выскользнул, а вернувшись – сообщил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.