Александр Козлов
Елена Глинская: Власть и любовь

Москва, Кремль, 1526 год

Стонет Кремль, Русь в тоске,

Елена Глинская в Москве!

А бояре, вот так диво,

На литовку смотрят криво.

Князь Василий с ней пропал,

Русь боярскую предал 1 !

Москва замерла в ожидании грядущих перемен. Звон колоколов, сорвавшись с кремлевских маковок, разносился над городом, смешиваясь с гулким эхом шагов редких прохожих и далеким конским топотом. За резными ставнями боярских теремов скрывались тайны, а в их горницах разгорались бурные споры о будущем земли русской.

И вдруг, подобно диковинной жар-птице, в чопорный мир боярских дум и монастырских обетов впорхнула Елена Глинская – дочь литовского воеводы. Стройная, гибкая, с глазами цвета грозового неба, она своей красотой и дерзкой улыбкой бросила вызов устоявшимся порядкам Московского великого княжества.

Конечно, ее появление в русской столице вряд ли кто-либо из московской знати относил к случайности. За этим стояла сложная сеть политических интриг и тайных соглашений. После неудачного мятежа 1508 года семья Глинских покинула Литву с большими надеждами. Дядя Елены, опытный государственный деятель Михаил Глинский, и ее родители тайно обсуждали возможность брака Елены с великим князем Василием III. При московском дворе также проявляли интерес к этому союзу, особенно после неудачного первого брака великого князя с Соломонией Сабуровой.

В этой сложной дипломатической игре каждая сторона стремилась извлечь свою выгоду. Глинские хотели укрепить свою власть и влияние, а Василий III искал молодую жену, которая могла бы подарить ему наследника. Поэтому появление Елены в Москве стало результатом тщательно продуманного политического шага, а не простым совпадением.

Боярские жены, забыв о повседневных делах, с нескрываемым интересом наблюдали за каждым ее шагом. В тиши своих опочивален они шептались о будущем Руси, упоенно гадая на картах и зеркалах.

Великий князь московский Василий III Иванович, доселе известный своей приверженностью традициям, вдруг преобразился, как завороженный. Ради единственного взгляда, полного восхищения, ради мимолетной улыбки на спелых, как малина, устах Елены, он решился на поступок, повергший в трепет всю Боярскую думу, – сбрил бороду!

Боярство, как потревоженный камнем улей, загудело от возмущения. Князья Шуйские, Бельские, Воронцовы и прочие именитые сановники бросали на юную княжну-литовку угрюмые взгляды, полные неприязни и суеверного страха.

– Да что ж творится-то, – вполголоса ворчал старый князь Василий Шуйский, поглаживая свою окладистую бороду, будто хотел убедиться, что она на месте. – Государь-то наш, видать, умом тронулся, аль молодильных яблок в Литве объелся?

– Тише, Василий Васильевич, тише, – шипел в ответ князь Семен Бельский, оглядываясь по сторонам. – Не к добру сии разговоры. Вон, судачат, она его приворожила.

– Приворожила? Да она, поди, и грамоте толком не обучена!

– А ему, похоже, и не надобно от нее грамоты той знания – абы личиком да станом полюбоваться…

– Видали, как она на богомолье ходила? – шептала за их спиной княгиня Авдотья Шуйская, надменно приподнимая тонкие брови. – В кружевах да бархате, словно на ярмарку! Где ж такое видано, дабы русская княгиня так себя выставляла? Срамница!..

Но Елену не страшили ни их хмурые лица, ни ядовитые шепотки. Она видела власть, неограниченную, абсолютную власть, которой обладал русский князь Василий. Власть, затмевавшую собой земные сокровища, способную перекроить мир по ее желанию. На его печати, словно высеченная в камне, красовалась надпись, от которой замирало сердце любого подданного: «Великий князь Московский и Владимирский Василий III Иванович». А на обороте трофеями красовался список земель, трепетавших перед его волей: Владимирская, Московская, Новгородская, Псковская…

– Что скажешь, Елена Васильевна? – спросил великий князь после трапезы, подводя ее к окну, из которого открывался вид на Кремль. – По нраву ли тебе мое скромное хозяйство?

Юная княжна обвела веселым взглядом башни и соборы, утопающие в снегу.

– Не скромное, государь, – диво дивное. Вижу, что тебе под силу им заправлять.

Василий самодовольно усмехнулся:

– Править людьми – как зверей диких приручать. Надобно в страхе их держать, да редкий раз куски им лакомые бросать. А иначе загрызут, косточки не оставят.

– Стало быть, усмиришь любого зверя? – она взглянула на него и, незаметно от придворной свиты, вложила свой тонкий пальчик в его горячую ладонь.

Великий князь утонул в пучине ее глаз…

Морозным днем 21 января 1526 года Москва ликовала, приветствуя новую великую княгиню. Колокола звонили, пушки гремели, и толпы кучковались вокруг Кремля и по берегам Москвы-реки, чтобы увидеть юную избранницу государя. Никто точно не знал, сколько ей лет – может, шестнадцать или меньше, – но это никого не волновало.

Навстречу Елене Глинской вышла вся блистательная свита Василия III – гордые и надменные отпрыски именитых княжеских родов. Но взгляд Елены, словно притянутый магнитом, остановился на Иване Телепневе-Оболенском. Высокий и статный, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом голубых, как топазы, глаз, он стоял один с непокрытой головой, и ветер развевал его густые светло-русые волосы. В нем чувствовалась внутренняя сила, скрытая под маской учтивости и благородства.

Их взгляды встретились, и невидимая, но ощутимая волна томительного напряжения пробежала между ними. Эта волна стала предвестницей бури, которая вскоре разразится в сердце юной княжны и всколыхнет весь московский двор.

– Кто сие? – спросила Елена у стоявшей рядом боярыни Агриппины, стараясь сохранить невозмутимый вид.

– Мой брат молочный – Иван Федорович Телепнев-Оболенский, – слегка покраснев, ответила боярыня Челяднина. – Он, княжна, славный и чтимый боярин при дворе.

Елена кивнула, делая вид, что удовлетворена ответом. Но в ее сердце уже зародилось предчувствие, что этот человек сыграет в ее судьбе не последнюю роль.

А жизнь тем временем текла своим чередом, не обращая внимания ни на людские драмы, ни на политические катаклизмы. Где-то там, в сырых казематах московского Кремля, влачил свои дни Михаил Львович Глинский, дядя Елены, расплачиваясь за ошибки прошлого. Митрополит московский Даниил уговорил Василия III сделать красивый политический жест, который мог бы укрепить его авторитет среди иностранных держав, – проявить милосердие к изменнику. Суровое сердце государя смягчилось, и он согласился на снисхождение. Хотя великий князь и не смог полностью простить Михаила Глинского за попытку предать его доверие и вернуться на службу к польскому королю Сигизмунду, он все же оставил его в живых, под неусыпным надзором стражи.

После свадьбы Елены и Василия минул год, наполненный придворными церемониями и приемами иностранных послов. Елена, снедаемая тягостными мыслями о заточенном родственнике и руководимая родственной заботой, решилась на отчаянный шаг – вымолить у мужа свободу для дяди.

– Василий, свет очей моих, пощади дядюшку Михаила Львовича, – просила она, искусно изображая любящую жену. – Пусть он и оступился, но ведь кровь-то наша, родной он теперь нам человек. Молю, пощади!

Василий, несмотря на свой суровый нрав, унаследованный от матери Софьи Палеолог, не смог отказать горячо любимой супруге.

– Быть по сему, – произнес он наконец, – но цена за его свободу будет высока.

Для освобождения Михаила Глинского потребовалось поручительство трех знатнейших русских бояр и огромный залог – пятнадцать тысяч рублей, достаточный для снаряжения целого войска. Кроме того, сорок семь виднейших бояр дали «двойную поруку», обязуясь в случае побега Михаила Глинского выплатить еще пять тысяч рублей в казну Московского княжества. Представители знатных боярских родов Шуйских и Бельских согласились участвовать в «двойной поруке» под сильным давлением лично Василия III.

– Что ж, – вздыхали бояре, – за родню приходится в поруку идти. Бог с ними, с этими деньжищами, лишь бы потом сие безумство не обернулось для нас бедой.

Так Михаил Львович, некогда опальный князь, вновь обрел свободу благодаря заботам своей племянницы. Никто тогда еще не догадывался, что судьба не единожды сведет всех этих людей, за него поручившихся, и что история Глинского при дворе Московского великокняжества только начиналась.

Елена сопровождала мужа в его бесконечных поездках по державе, но ее сердце оставалось равнодушным к государю. «Все эти земли, богатства, власть… – думала она, глядя на Василия, – все это пустое, просто прах. Что толку от трона, если нет любви!». Лишь при одном взгляде на князя Телепнева-Оболенского ее охватывало неудержимое, греховное желание. В глазах молодого воеводы она видела отблеск свободы, страсти и понимания – все то, что вызывало в ней бурю эмоций.

Однажды на веселом пиру по случаю празднования первых именин княжича Иоанна боярин-красавец, блистая парчовыми одеждами, изловчился незаметно приблизиться к великой княгине и, пожирая ее взглядом топазовых глаз, признался:

– В мире сем я не встречал никого красивее тебя.

– А ты, Иван Федорович, дерзок и смел! – ответила она, сохраняя невозмутимый вид, хотя внутри нее все вспыхнуло, отразившись на лице ярким румянцем. – Совсем как сокол, что на дичь бросается…

– Не сокол я, Елена Васильевна, а простой служивый человек, коему покоя нет ни днем, ни ночью с той поры, как ты во двор наш явилась.

– Поосторожнее, князь любезный, с глаголом сим страстным: услышит кто – беды не миновать ни тебе, ни мне, – прошептала великая княгиня, поспешно отходя. Однако, перед тем как скрыться, бросила на него взгляд, в котором он прочитал обещание.

Михаил Глинский, не упустивший ни одной детали этой встречи, удовлетворенно покачал головой…

Августовское солнце 1530 года словно сошло с ума, раскаляя добела древние стены Кремля. Двадцать пятое число месяца ознаменовалось не только зноем, но и криком, пронзившим тишину кремлевских покоев. Крик этот возвестил о начале новой жизни – о рождении Иоанна, наследника великокняжеского престола.

В палатах, украшенных золотом и бархатом, ликовали и праздновали без устали. Государь Василий, обычно суровый и властный, в этот день преобразился. Глаза его горели радостью, а из уст лились слова благодарности, обращенные к небесам. В знак признательности жене он сменил традиционное московское одеяние на польский кунтуш.

Пиры гремели на весь Кремль, вино лилось рекой, а золото сыпалось из царской казны на головы подданных, как из рога изобилия. Все радовались, прославляя долгожданного наследника, продолжателя рода Рюриковичей.

В тени всеобщего веселья, подобно луне, скрытой за ослепительным солнцем, таилась другая правда. Молодая княгиня Елена, утомленная бременем родов, взирала на бушующий вокруг праздник с отрешенным спокойствием. На ее бледном лице теплилась легкая улыбка, почти невесомая, как отражение былой жизнерадостности, но в глазах, обрамленных темными кругами усталости, читалась не радость, а глубокая, невысказанная грусть.

Елена, погруженная в глубокие раздумья, ощущала себя как сосуд, исполнивший свое предназначение. Она словно растворилась в тени своего сына, став лишь фоном для его величия. В душе, где еще недавно расцветали надежды и мечты, теперь царила безмолвная пустота. Она подарила Руси Иоанна, а что Русь подарит ей взамен? Признание? Уважение? Или бремя ответственности, которое вскоре ляжет на ее хрупкие плечи?

В безмолвной ночной тишине, когда Кремль спал глубоким сном, великая княгиня, склонившись над колыбелью своего первенца, смотрела на него с неизъяснимой грустью. Маленький княжич Иоанн дышал ровно и спокойно, не ведая о той бездонной пропасти, что лежала между ним и его отцом, великим князем. Любовь Василия к наследнику была подобна тусклому пламени свечи, едва мерцающему в ночной мгле.

Ее сердце, полное материнской любви, трепетало при взгляде на ребенка, в котором она видела черты не своего венчанного супруга, а того, кто по-настоящему владел ее сердцем – верного князя Телепнева-Оболенского. Она знала то, что скрывалось от других: хотя великий князь Василий и считался отцом ребенка, природа не наградила его даром продолжения рода. В своих молитвах она шептала не только о защите своего малыша, но и о сохранении великой тайны, которая могла бы разрушить не только ее жизнь, но и судьбу всего Московского княжества. Елена помнила печальную участь первой супруги великого князя: несчастную Соломонию Сабурову насильно постригли в монахини и заточили в дальний монастырь, чтобы навсегда скрыть правду от Василия III, который не догадывался о своем недуге.

При мысли о разоблачении великую княгиню охватывал страх, и ее сердце переполнялось тревогой за сына и любовью к его настоящему отцу.

В последнее воскресенье октября 1532 года Елена Глинская подарила великому князю еще одного сына – Юрия. Несказанную радость Василия III омрачило не столько известие о том, что ребенок родился глухонемым, сколько глаза младенца – небесного цвета, каким не обладал ни он, ни его супруга. Бурю предотвратила придворная повивальная бабка: она убедила государя, что многие дети рождаются с другим цветом глаз, но со временем он меняется. Василий взглянул на жену исподлобья, но Елена любовалась младенцем и делала вид, что не замечает обращенного на нее взгляда.

В тот же день опала обрушилась на князя Телепнева-Оболенского. Героя, защищавшего тульские земли от крымских татар, внезапно арестовали и отправили в Москву под стражей. Никто не знал, что послужило причиной столь внезапного гнева государя, но шепот пополз по стенам Кремля, связывая опалу молодого князя с рождением младенца Юрия.

Гнев Василия III смягчился, когда небесная лазурь в глазах его второго сына померкла, уступив место более привычному грозовому оттенку. Весной Телепнев-Оболенский получил прощение государя и был отправлен на службу в Каширу вторым воеводой – подальше от двора.

В начале ноября 1533 года во время охоты на медведя случилось несчастье.

Осеннее солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу свинцовых туч. В лесах под Волоколамском стоял пронзительный холод, пробирающий до костей, – предвестник скорой и суровой зимы.

Великий князь Василий, вырвавшись из окружения своей свиты, азартно преследовал добычу, не подозревая, что роковая стрела судьбы уже нацелена не в зверя, а в него самого.

Медведь, потревоженный гамом облавы, пытался спастись бегством. Но, раненный стрелой, выпущенной Василием, разъяренный зверь, как воплощение необузданной стихии, набросился на князя. Короткая, яростная схватка – и Василий, сраженный, рухнул на землю. Он отчаянно закричал вслед убегающему медведю, напуганному приближением людей. Кровь, алая и горячая, пропитала холодную землю.

Рана казалась пустяковой, всего лишь небольшой царапиной, но не заживала, а наоборот, ширилась, чернела, отравляя кровь ядом заражения. Княжеские лекари, обычно уверенные и высокомерные, сейчас оказались беспомощными; их лица выражали страх и растерянность. Они бормотали что-то о «злом роке» и «неизбежной судьбе», всеми силами стараясь переложить ответственность за случившееся на высшие силы.

В палате стояла гнетущая тишина, которую изредка нарушали глубокие вздохи великого князя и едва слышные молитвы его приближенных. В глазах Василия, еще недавно полных жизни и властной силы, теперь читались испуг и обреченность. Он, правитель огромной державы, оказался пленником собственного тела, не в силах противостоять неумолимой болезни. Государь всея Руси чувствовал, как жизнь, словно песок, утекает сквозь пальцы, оставляя после себя горечь нереализованных планов и страх перед небытием. В эти предсмертные дни он впервые осознал всю хрупкость человеческого существования, тщетность власти и величие неизбежного.

Елена Глинская нередко навещала великого князя вместе с детьми. Сердце ее сжималось от боли и сострадания к мучениям мужа. Однажды, чтобы порадовать его и отвлечь хотя бы на короткое время от мрачных мыслей, она принесла лакомое угощение, приготовленное ею самой: перепелиные яйца, фаршированные измельченным лососем.

Здоровье государя стремительно ухудшалось. Его перевезли в подмосковное Воробьево, где он, понимая, что смерть близка, составил духовную в присутствии митрополита Даниила. Великий князь просил бояр признать трехлетнего Иоанна наследником.

– Господа бояре, – хриплым голосом произнес он, – клянитесь служить моему сыну, как служили мне. Не допустите, дабы смута охватила землю русскую.

Отчаявшись, государь принял схиму, надеясь вымолить прощение и исцеление. Однако все его усилия оказались напрасными. Ангел смерти уже занес над ним свое крыло, и в первую субботу декабря 1533 года великий князь московский Василий III Иванович скончался.

На похоронах за гробом шел Телепнев-Оболенский, ни на шаг не отходивший от Елены Глинской. В этот скорбный час он стал для нее опорой и верным спутником.

Недавно князь вернулся с южных рубежей, где доблестно защищал русские земли вдоль реки Оки от нападений крымских татар. За проявленную доблесть и отвагу государь еще при жизни наградил его званием конюшего и назначил воеводой в Коломну. Но сейчас, оставив военные заботы, он неотступно находился рядом с великой княгиней, готовый разделить с ней не только бремя власти, но и ту страсть, что крепла в их сердцах в тени утраты.

– Что ждет нас впереди, Иван Федорович? – тихо спросила Елена, взглянув на него сквозь слезы. После погребения Василия III в Архангельском соборе она, изнеможенная, вернулась в личные покои.

– Впереди брань лютая, великая княгиня. Брань за власть державную, за чадо любимое, за… любовь святую, – молодой воевода не сводил с нее глаз, полных глубокой нежности.

И вот на эту зыбкую почву, напитанную горем и ожиданием смуты, ступила Елена Глинская. Молодая вдова, еще недавно прибывшая в златоглавую столицу наивной невестой, теперь держала в своих руках судьбу огромной державы. Воля покойного государя возложила на ее хрупкие плечи бремя ответственности за Московское великое княжество. Ей, двадцатипятилетней женщине, предстояло удержать в своих руках бразды правления, лавируя в бурном море интриг, где каждый придворный – акула, алчущая власти.

Внезапно ей вспомнились слова, сказанные однажды мужем: «Власти пол не ведом, Елена. Есть лишь крепость духа да дар прозрения, что иных превосходит».

В ее глазах, за пеленой скорби, уже теплился огонь решимости. Она стояла на вершине, одинокая и прекрасная, над бездной, полной предательства и лжи. Впереди ее ждали интриги, борьба за власть и любовь – трудный и опасный путь, усыпанный шипами и смертельными ловушками.

Суждено ли ей стать жертвой или победительницей в этой жестокой игре?

Время покажет…

Глава 1

Завещал Василий строго

Всем наследства понемногу!

Только братья тут в пролете,

Род их сгинет, как в болоте!

Глинская теперь у власти —

Ждите, братушки, напасти!

Солнце едва пробивалось сквозь узкие окна Грановитой палаты, окрашивая золотом лики святых на фресках. Но этот свет не мог проникнуть в души, скованные тревогой и честолюбием. Бояре и дворяне, облаченные в траурные одежды, замерли в напряженном молчании. Свечи, расставленные по углам палаты, отбрасывали мерцающие тени на их суровые лица. В воздухе витало ощущение перемен – осязаемое, как грозовые тучи в преддверии бури.

Митрополит Московский Даниил, облаченный в тяжелые, шитые золотом ризы, возвышался над собравшимися грозной фигурой. Он лично участвовал в составлении и заверении завещания Василия III, и государь назначил его одним из главных душеприказчиков. В его руках трепетал пергамент – завещание почившего великого князя Московского Василия III Ивановича, документ, который вскоре перекроит судьбы людей и целого государства.

– Слушайте все, – начал митрополит, – что пред смертью своей повелел Божьей милостью царь и государь всея Руси и великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский и Болгарский, и иных государь и великий князь Новгорода, Низовских земель, и Черниговский, и Рязанский, Волоцкий, Ржевский, Белевский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский и Кондинский Василий III Иванович…

В первом ряду застыли в тревожном ожидании братья почившего государя – князья Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий.

Юрий Иванович, с лицом, изъеденным оспой, сверлил митрополита тяжелым взглядом. В глубине его глаз скрывалась ярость, которую он с трудом скрывал за показным смирением. Князь помнил времена, когда они вместе с государем охотились и пировали. А теперь вынужден стоять здесь – ловить каждое слово завещания и бояться услышать то, что не поддавалось бы объяснению.

Андрей Иванович, напротив, старался сохранять спокойствие, но его напряженная поза и нервное подергивание щеки выдавали отчаяние. Обычно более мягкий и податливый, сейчас он испытывал гнев перед лицом надвигающегося унижения.

В их глазах, обращенных друг на друга, читались невысказанные упреки и разочарование в тех ожиданиях, которые они возлагали на жизнь.

Елена Глинская, хрупкая и изящная, казалась совершенно неуместной среди суровых мужчин. Однако в ее глазах горел твердый огонь, который выдавал стальную волю, скрытую под маской нежной красоты. Одетая в наряд из черного бархата и атласа, она сидела неподвижно. Ее темные, с медным отливом, волосы были уложены в изысканную прическу: густые пряди, собранные в виде короны, переходили в сложную конструкцию из мелких косичек, искусно переплетенных с золотыми нитями и жемчугом. Драгоценная филигрань обвивала высокий узел на затылке, где крупные алмазы сверкали, вторя пронзительному взгляду ее серых глаз. Каждое движение головы заставляло драгоценные камни в филиграни вспыхивать новыми гранями, создавая вокруг ее лица сияющий ореол. Серьги-подвески из чистого золота, тоже украшенные алмазами, спускались почти до плеч, создавая изысканную игру света. На шее красовалось ожерелье из крупного жемчуга, перевитого золотой нитью, – подарок Василия III по случаю рождения Иоанна IV.

Открытая прическа великой княгини соответствовала этикету, принятому для представительниц великокняжеского рода, и символизировала ее высокий статус. В то время как обычные женщины были обязаны скрывать волосы даже дома, правительницы могли появляться с непокрытой головой на официальных церемониях и заседаниях Боярской думы. Тогда это не считалось нарушением, напротив, подчеркивало особый статус великой княгини, ее авторитет и исключительное право на власть.

Елена Глинская ощущала на себе десятки взглядов, полных недоброжелательности, зависти и даже ненависти. Но именно сейчас ей надлежало оставаться надежной защитой для своего малолетнего сына Иоанна, единственной преградой на пути к анархии и междоусобице.

Трехлетний княжич уютно устроился на руках Агриппины Челядниной. Изредка он начинал хныкать, но заботливая мамка всегда находила способ его успокоить.

Рядом с великой княгиней на скамье сидел ее дядя, Михаил Глинский. Его темное, надменное лицо выражало смесь торжества и настороженности. Он хорошо знал цену власти, и теперь, когда она сама шла к нему в руки, готов был бороться за нее до последнего вздоха. Его проницательный взгляд внимательно изучал лица бояр, вычисляя среди них возможных союзников и противников.

Бояре Василий Шуйский и Семен Бельский каждый по-своему воплощали собой интриги и коварство московского двора. Бельский лебезил перед Еленой Глинской, выказывая ей показную преданность и сочувствие в невосполнимой утрате. Но в глубине его глаз читалась жажда власти, желание вырваться из тени. Шуйский, напротив, держался отстраненно, его лицо – непроницаемая маска. Старый и опытный, как вепрь, он видел взлеты и падения многих правителей. Сейчас он внимательно наблюдал за князьями Юрием и Андреем, оценивая их силу и готовность к бунту. Василий Васильевич знал, что в этой борьбе за власть победит тот, кто сможет правильно расставить фигуры на шахматной доске.

– Во имя Господа нашего и Пречистой Богородицы, по воле государя нашего Василия Ивановича… – голос митрополита, усиленный эхом каменных сводов, наполнил палату.

Бояре, застывшие в напряженном молчании, внимали каждому слову. Их лица, озаренные мерцающим светом свечей, выражали смешанные чувства тревоги и любопытства.

– …повелеваю и завещаю: во-первых, – митрополит сделал паузу, – приказываю сына своего, великого князя Иоанна, на попечение и защиту митрополиту всея Руси, отцу моему крестному Даниилу.

Среди бояр пробежал легкий шепот: имя митрополита прозвучало из его уст, как обет.

– Во-вторых, – продолжал глава Московской епархии, – оставляю на попечение митрополита всея Руси свою великую княгиню.

Свечи затрепетали от сквозняка, когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

– В-третьих, – его голос зазвучал еще торжественнее, – назначаю своим душеприказчиком митрополита всея Руси, отца моего Даниила, дабы он следил за исполнением моей последней воли.

Многие из бояр склонили головы в знак единодушного согласия и глубокого почтения к сказанному.

– В-четвертых, – священнослужитель обвел взглядом будущих наследников и правопреемников, – приказываю своим боярам князьям Василию и Ивану Шуйским, Дмитрию и Семену Бельским, Михаилу Воронцову… быть свидетелями сего документа.

Некоторые из упомянутых бояр поднялись со своих мест, подтверждая свою готовность исполнить волю покойного государя. Поднялся Семен Бельский, и весь его вид выражал почтительность. Князь при этом искоса поглядывал на великую княгиню. Василий Шуйский, оставшись сидеть на скамье, с улыбкой взглянул на Семена Федоровича. «Ах, пройдоха!» – промелькнуло в его голове, и на лице отразилось то, о чем он подумал.

– В-пятых, – голос митрополита зазвенел в тишине, – назначаю князя Михаила Львовича Глинского, князя Андрея Васильевича Старицкого, князя Михаила Семеновича Воронцова, князя Василия Васильевича Шуйского, князя Семена Федоровича Бельского, князя Михаила Юрьевича Захарьина и князя Михаила Васильевича Тучкова быть особо доверенными лицами в правлении державой.

Некоторые из бояр, как по команде, метнули свои взоры на старого боярина Глинского. Михаил Львович на мгновение встретился глазами с Воронцовым. Михаил Семенович приветливо улыбнулся ему и едва заметно кивнул. «Держись, я с тобой», – прочитал Михаил Львович в этом жесте и ответил тем же едва уловимым кивком. Затем он обвел взглядом тех, кто смотрел на него в этот момент. В глазах некоторых бояр он сразу заметил холодные искорки презрения и зависти и безошибочно определил в них своих будущих врагов. Свой привычный нейтралитет сохранял Захарьин: боярин не принадлежал к крупным феодальным кланам, открыто претендовавшим на власть, в отличие от Шуйских или Бельских, чем и заслужил доверие великого князя Василия III.

Елена Глинская не могла не заметить этот поединок взглядов; она с трудом подавила торжествующую улыбку и опустила глаза, чтобы скрыть свое удовлетворение.

– В-шестых, – прогремел голос чтеца, – приказываю сим боярам оберегать сына моего Иоанна до достижения им шестнадцатилетнего возраста.

Каждое слово завещания, произнесенное с особой торжественностью, падало, как камень в воду, вызывая волны размышлений среди присутствующих о будущем русской державы и маленьком наследнике престола. Казалось, даже воздух застыл в этот момент перехода власти от отца к сыну, от живого к мертвому, от прошлого к будущему.

После оглашения каждого пункта митрополит делал паузу, чтобы собравшиеся могли осмыслить услышанное. Затем он продолжал читать дальше, пока не были озвучены все ключевые положения духовной грамоты.

Наконец, митрополит Даниил, возвысив голос, перешел к самому тяжелому пункту завещания. Его взгляд остановился на князьях Юрии и Андрее, сидевших в первых рядах.

– Далее, по воле моей и для блага государства, объявляю следующее, – произнес он, и в палате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи.

Князь Юрий Дмитровский побледнел и так плотно стиснул зубы, что на скулах заходили желваки, а князь Андрей Старицкий судорожно сжал рукоять своего клинка, как будто опасался, что тот может выскочить из его рук и вонзиться в чью-то спину. Братья переглянулись, не замечая никого вокруг, а затем снова обратили напряженные взгляды на митрополита Московского.

– В-седьмых, – Даниил сделал паузу, давая возможность братьям осознать неизбежность сказанного, – князей Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, братьев моих младших, лишаю права иметь наследников по мужской линии, дабы не было распрей в государстве нашем.

По Грановитой палате пробежал ропот. Некоторые бояре опустили глаза, другие, наоборот, впились взглядами в побледневших князей.

– Запрещаю братьям моим вступать в брак без моего письменного дозволения, каковое не было и не будет дано. Удельные земли князей Юрия и Андрея после их кончины переходят в казну великокняжескую, – голос душеприказчика звучал непреклонно.

Юрий еще сильнее стиснул зубы от гнева, а Андрей ошарашенным взглядом уставился перед собой, будто не понимая, что происходит.

– И наконец, всем боярам и воеводам повелеваю не содействовать братьям моим в поисках невест и заключении браков. Сей запрет есть необходимость для сохранения целостности державы нашей, дабы не дробить земли русской и не давать повода к междоусобицам, – торжественно закончил митрополит Даниил чтение завещания.

Эти слова, сказанные с пастырской заботой, не смогли смягчить удар для опальных братьев. Их уделы, хотя и сохранялись за ними, но без права передачи наследникам, превращались в жалкую милостыню от великого князя. Сами они становились зависимыми князьями без всякой надежды на будущее. Братья покойного великого князя по его же собственной воле оказались в унизительном положении, лишенные права наследования и возможности продолжать свой род.

Первым не выдержал Юрий Дмитровский. С лицом, искаженным злобой, он вскочил со скамьи.

– Неужто дорогой наш братец лишил нас всего: жизни, имени – всего! – в его голосе клокотала ярость, перемешанная с горечью.

Андрей Старицкий сидел молча, сжимая кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели; в его глазах читались одновременно и отчаяние, и решимость.

– Не праведно сие решение! – сплюнул князь Юрий Иванович. – Он отнял у нас право мужеское! Право на семью, на рода продолжение! За что нам такое?

В тишине повисла тяжелая пауза. Все понимали: Василий III, стремясь к укреплению великокняжеской власти, видел угрозу в своих кровных братьях. Удельные князья, потомки Рюриковичей, всегда оставались костью в горле у московского престола. Однако цена, которую пришлось заплатить, оказалась слишком высокой.

– Что ж нам теперь делать? – рявкнул Юрий Дмитровский, глядя на брата с надеждой. – Покориться? Смирить душу с участью скопцов?

– Нет, брат, мы не скопцы, – ответил Андрей глухим голосом, в котором прозвучала угроза. – Мы – князья. И у нас есть право: на наследие, на жизнь.

Взгляд Андрея Старицкого метнул искры ледяной ненависти в сторону Елены Глинской. Этот взгляд, полный неприкрытой злобы, обжег великую княгиню, заставив ее сердце болезненно сжаться. Холодная волна прокатилась по ее груди, оставив после себя ощущение неминуемой беды.

Елена оставалась спокойной, даже сделала вид, что не заметила этого уничижительного взгляда. В ее глазах не отразилось ни тени страха, а только осознание надвигающейся бури и понимание, что каждый вдох теперь может стать последним. Она четко осознала, как хрупка власть в руках слабой женщины и как много врагов мечтают ее свергнуть. Но за этой внешней хрупкостью скрывалась стальная воля матери, готовой пойти на самые решительные меры ради будущего, которое она видела для себя и своего сына Иоанна.

Михаил Глинский угрожающей тенью застыл рядом. В каждом его движении, в каждой складке сурового лица читалась готовность в любой момент заслонить ее от надвигающейся опасности, принять на себя удар и уберечь от предательства. Его любовь к ней, как к источнику своего могущества, была всепоглощающей, готовой на самые немыслимые жертвы.

Князь Семен Бельский, словно застигнутый на месте преступления, поспешил отвести взгляд в сторону. В его опущенных глазах и нервном движении пальцев читалась трусливая надежда скрыть свои истинные, меркантильные намерения, утаить опасную игру, которую он вел за спинами других.

Старый боярин Василий Шуйский, напротив, не отрывал взгляда от этой напряженной сцены. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плясал зловещий огонек. Как хищник, предвкушающий победу над раненой добычей, он радовался хаосу, который собирался вокруг, надеясь извлечь из него выгоду.

После того как слова завещания отзвучали под сводами Грановитой палаты, митрополит Даниил, очевидно изнемогший, объявил о начале священного обряда приведения к присяге трехлетнего Иоанна.

Маленький княжич, словно оторванный от земли ангел, стоял на возвышении, еще не понимая всей тяжести возложенной на него ноши. Вокруг него один за другим преклоняли колени бояре и вельможи – гордые, властные люди, от которых теперь зависела судьба всей державы. Они клялись в верности ребенку, но в их сердцах зрели честолюбивые замыслы и стремление к господству, готовые при первом удобном случае вырваться наружу и погрузить страну в хаос. И только маленький Иоанн, с широко раскрытыми от страха глазами, не догадывался, что вокруг него уже закручиваются интриги и зреет предательство. Его детство было отравлено борьбой за власть, и ему еще только предстояло узнать о самых темных сторонах человеческой натуры.

В палате, как в могильном склепе, снова воцарилась тяжелая тишина. Она давила на плечи, словно каменная плита, и резала слух зловещим безмолвием. Все, кто сейчас здесь находился, нутром чувствовали: зачитанное завещание – еще не финал, а только пролог к грядущей буре, первый акт в жестокой драме за обладание властью, за право решать судьбу Московского великокняжества.

Впереди их всех ожидали запутанные интриги и коварные заговоры, подлые предательства и кровавые столкновения, способные запятнать историю багряным цветом. Хрупкое равновесие сил висело на волоске, готовое рухнуть в хаосе междоусобиц. Однако каждый из упомянутых в завещании был готов пойти на все, чтобы склонить чашу весов в свою пользу и заполучить лакомый кусок власти.

В спертом воздухе витало напряжение, как перед грозой. Искры ненависти и амбиций, животного страха и неутолимой жажды власти, подобно рою светлячков, метались вокруг, предвещая скорый пожар – огонь, который, разгораясь, поглотит все на своем пути, оставив после себя лишь пепел и руины.

Судьба державы зависела от решения каждого из правопреемников, оглашенных в завещании Василия III, и эта ноша давила на них с непомерной силой.

Глава 2

Глинская, литовская кровь,

Москва не дарует ей любовь.

Бояре только зубы точат,

Русь они совсем заморочат.

На трон сей женка не годна,

Державу ждет, лютая, беда!

Всего месяц минул с той поры, как в народе вспыхнуло возмущение из-за скоропостижной смерти великого князя Василия III Иоанновича. Эта потеря болезненно пронзила сердца подданных, пробуждая в них страхи и тревогу за судьбу государства, которое оказалось в руках молодой вдовы и матери-регентши малолетнего правителя. Беспокойство охватило умы людей, и разговоры о будущем Руси заполнили улицы и площади, подобно бурному течению реки, стремящейся к своему руслу.

Москвичи с неприязнью отзывались о чужеземке, чья принадлежность к ненавистному литовскому роду Глинских вызывала у них явное недовольство. Ее регентство в их глазах выглядело не просто предосудительным, а угрозой, нависшей над государственными устоями. Критически настроенные горожане считали, что ее влияние на жизнь государства – это результат постороннего вмешательства, а правительница, окруженная родственниками, не способна понять истинные нужды русского народа. Навязчивое восхваление ее добродетелей – благочестия, справедливости, милости и мудрости – воспринималось простыми людьми как лицемерие и раболепие придворной знати, старающейся угодить новой власти.

В народе открыто говорили, что управление огромным государством, полным противоречий и вызовов, порой не под силу даже сильному мужу, способному выстоять перед лицом испытаний. А что уж говорить о нежной, чувственной женщине, чьи взгляды и убеждения формировались под влиянием временщиков, плотно окружавших княжеский престол, как тени, алчущие власти? С каждым днем недовольство росло, и в воздухе витала напряженность, предвещавшая бурю, которая могла обрушиться на головы тех, кто осмеливался надеяться на благополучие в эти смутные времена.

В сумрачных палатах Кремля, где веками сплетались интриги и ковались судьбы государства Российского, Елена Глинская чувствовала себя хрупкой ладьей, брошенной в бушующее море. Смерть мужа, Василия III, обрушилась на нее, обрекая на регентство при юном наследнике, Иоанне IV, – часто болеющем мальчике с глазами, полными страха и непонимания.

Молодая вдова часами сидела у окна, глядя на заснеженный Кремль, и в ее душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она понимала тяжесть возложенной на нее ответственности, с другой – ощущала безмерную усталость от постоянного напряжения и страха. Каждый день приносил новые испытания: доносы, интриги, заговоры. Ночами она не могла уснуть, представляя, как враги плетут против нее заговоры, а утром снова появлялась перед боярами с гордо поднятой головой, стараясь скрыть свою тревогу за маской решительности. В этих сумрачных палатах она не только правила государством, но и училась оставаться сильной, несмотря на все страхи и сомнения, терзающие ее сердце.

Елена обвела взглядом палаты, украшенные тяжелыми бархатными занавесями, в полумраке которых золотом мерцали лики святых на иконах. Здесь, в этом сердце русской власти, воздух пропитался запахом ладана и старого дерева, а еще – запахом страха и честолюбия. Она ощущала на своих плечах бремя великокняжеской власти, напоминавшее ей каменную плиту, готовую раздавить в любой момент.

Одно только напоминание о Боярской думе вызывало у нее дрожь. Змеиный клубок из гордых князей и знатных родов, где каждый плел свою паутину интриг, ежедневно и еженощно грезя о власти. Да, формально они были ее опорой, а на самом деле – смертельной опасностью.

– Они взирают на меня, как голодные волки на добычу, – прошептала Елена, обращаясь к своему отражению в полированном зеркале. – Считают меня слабой, ибо я женщина. Думают, что я дрогну.

Она вскинула голову. Нет, не дрогнет! В ее венах текла кровь Глинских – гордых и бесстрашных воинов. Ее воля с детства ковалась в придворных интригах, и кому, как не ей, доподлинно известно, как играть в эту жестокую игру.

С первых дней регентства Елена сделала ставку на тех, кому она могла доверять, на тех, чьи интересы совпадали с ее собственными. На людей, преданных ей, а не старым боярским родам. «Нужно вырвать власть из их рук, – напряженно думала она, сжимая кулаки. – Нужно окружить себя верными людьми, чтобы уберечь сына и державу».

Двумя яркими звездами, вспыхнувшими на политическом небосклоне Кремля, стали князь Михаил Глинский, ее родной дядя, и князь Иван Телепнев-Оболенский, молодой и амбициозный боярин, связанный с первым родственными отношениями.

– Смутно у меня на душе, – обратилась она к Михаилу Глинскому, когда он вошел в ее покои; его лицо, изрезанное морщинами, выражало твердость и решимость. – Страшусь, что разорвут нас на части, ибо каждый в Боярской думе уже ножи точит, удавы плетет, козни строит, дабы ослабить нас и власть нашу разрушить.

Михаил Львович бесшумно приблизился к ней сзади:

– Не страшись, Елена Васильевна, я с тобой и ни в жизнь не отступлюсь. Мы – Глинские, и никому не позволим нас сломить или в страхе держать. Сумеем показать им всем, что есть подлинная власть.

На эти его слова она обернулась и пристально посмотрела ему в глаза. Тот выдержал взгляд – не дрогнул и не отвел глаз, в которых читались твердость и уверенность.

– А потому не убоимся козней их и лукавства, – произнес он проникновенным голосом. – Вместе силу нашу покажем, державу укрепим и врагов одолеем. Знай, Елена: в единстве наша сила, и никто не сломит нас, коли вместе стоять будем. Токмо слушай, не презирай мои слова – все они тебе в подмогу…

Родственные узы крепко связывали Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского. Михаил Львович был женат на двоюродной племяннице князя Ивана, и эта семейная связь служила ей надежной опорой в правлении. Благодаря этому родству она могла рассчитывать на поддержку и защиту двух могущественных семей, к одной из которых принадлежала сама, – и это значительно укрепляло ее положение на троне.

Князь Иван Телепнев-Оболенский – совсем другое дело. Он, подобно свежему весеннему ветру, врывался в затхлую атмосферу боярских интриг, наполняя ее энергией и решительностью. Его молодость и задор были заметны в каждом движении, а в выразительных глазах цвета топаза горел яркий огонь честолюбивых стремлений. Елена Глинская сразу разглядела в нем эти качества и, понимая их ценность, всячески поддерживала его амбиции. Да, князь жаждал власти, но она верила, что эта жажда не разъедает душу, а направляет его энергию ей на благо.

Великая княгиня, равно как и все при дворе, знала о его военных успехах при Василии III. Однако теперь, после смерти великого князя, ей потребовались иные доказательства верности Телепнева-Оболенского.

Первым испытанием для молодого военачальника стала проверка его дипломатических навыков. Елена намеренно отправляла князя на переговоры с литовскими или крымскими послами, внимательно наблюдая за тем, как он отстаивает интересы малолетнего Иоанна IV. Острый ум Телепнева-Оболенского, его находчивость в дебатах с послами очевидно демонстрировали, что он готов бороться за ее интересы до конца. Каждое его слово, каждый жест и взгляд становились для нее приятным открытием – новой строкой в книге верности.

Следующим шагом стала проверка его навыков в управлении государственными делами. Елена Глинская доверяла Ивану Федоровичу контроль над важными административными вопросами, а затем наблюдала, как он справляется с бумажной волокитой и интригами Боярской думы. Его умение находить общий язык с чиновниками и при этом оставаться преданным ее курсу стало для нее важным знаком.

Особое внимание Глинская уделяла тому, как Телепнев-Оболенский реагирует на растущее влияние боярской оппозиции. Она намеренно ставила его в ситуации, где он должен был проявить преданность ей, а не старым московским родам. Например, поручала ему возглавлять заседания Боярской думы, где его задачей было отстаивать ее позицию. Князь прекрасно справлялся с такими поручениями, полностью оправдывая надежды великой княгини.

Елена также испытывала его на способность хранить государственные тайны: как он относится к секретам, кому доверяет, а кого держит на расстоянии. И то, как он бережно относился к доверенной ему секретной информации, стало для нее знаком, что он полностью заслуживает доверия.

Важным испытанием стала проверка его лояльности в финансовых вопросах. Глинская поручала Телепневу-Оболенскому контроль над некоторыми государственными доходами и расходами, наблюдая за тем, как он распоряжается казенными средствами. Его честность и преданность в управлении бюджетом окончательно убедили регентшу в том, что она нашла в нем верного соратника.

Так, убедившись в его преданности не на поле боя, а в хитросплетениях дворцовой политики, Елена Глинская окончательно сделала свой выбор. Князь Иван Телепнев-Оболенский стал не просто военным лидером, а ее ближайшим советником и доверенным лицом. Его роль в управлении великим княжеством с каждым днем становилась все более заметной.

Их союз, зародившийся в тени кремлевских башен, быстро стал несокрушимой опорой, способной преодолеть любые испытания, уготованные им судьбой. Хотя его военные таланты были известны и раньше, именно его преданность и сноровка в государственных делах сделали молодого воеводу незаменимым для молодой правительницы.

Елена доверяла ему как советнику и другу, способному понять ее тревоги и поддержать в трудную минуту. А он видел в ней не только регентшу, обремененную ответственностью за державу, но и женщину, измученную одиночеством, страхом и неуверенностью. В его глазах она находила утешение и поддержку, столь необходимые ей в этот сложный период укрепления престольной власти. Князь Иван стал для нее тем, с кем она открыто делилась своими сомнениями и опасениями, не страшась предательства.

Но даже эта, такая драгоценная и важная для нее связь, таила в себе серьезную опасность. Любовь к Телепневу-Оболенскому делала молодую женщину уязвимой, позволяя врагам использовать эти отношения и чувства против нее самой. Связь с молодым воеводой подрывала авторитет великой княгини и давала недоброжелателям повод сместить ее с поста регентши.

– Государыня, – сказал однажды ночью воевода-красавец, от одного вида которого у молодой вдовы подкашивались коленки, а сердце наполнялось истомой, – тебе я предан и буду служить верой и правдой. А посему клянусь, что не дозволю Боярской думе посягнуть на твою власть и жизнь государя-младенца.

– Не государыня еще, но я верую в тебя, Иван Федорович, всем сердцем, – ответила Елена, не сводя с него пристального взгляда.

– Ты государыня сердца моего!

Елена Глинская самодовольно улыбнулась и добавила:

– Но помни, власть – это не только честь, а еще и тяжкое бремя. Не злоупотребляй ею и не превозносись над другими, кто верен мне и моему сыну.

Князь поднял на нее взгляд своих лазурных глаз, вызвав в душе великой княгини бурю чувств:

– Все разумею и не допущу, чтобы власть затмила мне очи. Я буду служить тебе до последнего своего вздоха.

Елена Глинская выразительно взглянула на Михаила Львовича, стоявшего поодаль вместе с другими преданными боярами. Князь Глинский только и ждал этого сигнала – вмиг смекнул, что к чему. Он давно приметил, как племянница положила глаз на молодого вельможу, – еще в 1526 году, когда Телепнев-Оболенский состоял в чине на ее свадьбе с великим князем Василием III. Старый боярин втайне радовался этой связи и открыто проявлял готовность всячески ее укреплять, чтобы упрочить собственное положение при великокняжеском престоле.

Момент настал! Михаил Львович что-то коротко шепнул боярам, и те, обменявшись многозначительными взглядами, вместе с ним один за другим покинули палату.

Великая княгиня и молодой воевода остались наедине.

– Послужишь, значит, до последнего вздоха? – переспросила Елена Глинская, вплотную и недвусмысленно приблизившись к князю.

– Клянусь! – прошептал Телепнев-Оболенский, задохнувшись, когда почувствовал, как маленькая и нежная рука молодой женщины скользнула под полу его кафтана и крепко обхватила за промежность.

– Как поживает твоя супружница? – в голосе великой княгини прозвучала усмешка.

– Иринка гостит у батюшки своего, князя Осипа Андреевича.

– Отправил подальше от дворцовых передряг?

– Так и есть.

– Вот и правильно. Пускай там и остается, – предостерегающе прищурилась правительница, – ежели не хочет жизнь свою опасности смертельной подвергать.

Князь Иван Федорович понял намек и, завороженный красотой правительницы, кивнул в знак согласия. Внутри него все закипело от неистового вожделения, необузданной страсти, выпущенной на волю диким зверем, который уже не помещался в маленькой ладони Елены Глинской.

– Так, послужи мне… до последнего вздоха! – она привстала на носочки и, не выпуская из руки то, чем теперь полновластно владела, жарко поцеловала князя в губы…

Глава 3

Свеча в Кремле чуть оплыла,

Глинская клятву произнесла.

Не просто женка – а кремень,

Власть защитит хоть в этот день!

За сына встанет, как скала,

Пусть знают все: она сильна!

Несмотря на поддержку дяди и любовника, Елена Глинская чувствовала, что ходит по тонкому льду. Каждый ее шаг находился под пристальным наблюдением, и любое решение могло стать роковым. Боярская Дума, подобно хищному зверю, выжидала момент, чтобы наброситься на нее и растерзать.

Она понимала, что ей придется оставаться сильной, хитрой и беспощадной. Придется играть по их правилам, но при этом ни на йоту не отступать от своих принципов. Ей придется защищать свою власть и жизнь государя-младенца, даже если для этого потребуется запятнать руки кровью.

– Я выстою, – произнесла она тихо, глядя в окно на засыпающий Кремль. – Докажу им всем, что стану сильной и мудрой правительницей. Я сохраню трон для своего сына, чего бы мне сие ни стоило.

В промозглую тишину кремлевских покоев, пронизанную слабым светом оплывающей свечи, ее слова прозвучали с той сокрушительной силой, которой обладают только самые искренние клятвы. Не просто слова, а обещание, которое вырвалось из глубины ее души, стало залогом верности самой себе – измученной женщине, внезапно взвалившей на свои плечи бремя власти. Клятва, выкованная из страха и надежды, боли утраты и непоколебимой решимости. Присяга, которую ей предстояло сдержать любой ценой, даже ценой собственной жизни, потому что от этого зависела ее судьба, застывшая в хрупком равновесии над бездной политических интриг и внутренних угроз.

Елена Глинская, ощущавшая себя одновременно хрупкой былинкой и несокрушимой скалой, понимала, что живет в окружении хищных аппетитов и коварных замыслов. После кончины великого князя Московского Василия III Ивановича заботу о малолетнем Иване IV взял на себя опекунский совет, состоящий из семи влиятельных бояр. Вокруг молодой вдовы сплелась паутина, сотканная из честолюбивых замыслов и жажды власти. Каждый ее жест и каждое слово оценивались врагами с единственной целью – получить преимущество в борьбе за влияние на трехлетнего государя и, следовательно, прибрать к рукам всю власть в державе.

Михаил Глинский, наделенный покойным Василием III полномочиями главного (но не единственного!) советника, оставался для нее фигурой неоднозначной, вызывавшей сложную гамму чувств. Хотя он приходился ей родным дядей и по неписаным законам обязан был оберегать и поддерживать племянницу, Елена относилась к нему с определенной долей осторожности. Она уважала его опыт и мудрость, но доверять ему всецело все-таки осторожничала, ведь в этой опасной игре за власть даже кровные узы могут оказаться ненадежными. В его хитром взгляде, в каждой фразе, выверенной до последнего слова, читалось неприкрытое честолюбие и стремление к власти. Елена наблюдала день ото дня, как сильно он хотел укрепить свое влияние в Московском великокняжестве, как мечтал навсегда закрепиться у кормила правления, превратив ее регентство в плацдарм для достижения личных целей. Его советы, зачастую продиктованные корыстью и желанием манипулировать ситуацией в свою пользу, великая княгиня принимала с особой осторожностью: старалась отделить зерна истины от плевел лжи и интриг. Довериться ему безоговорочно – значило подписать смертный приговор и себе, и своему сыну, и всей державе, которой она сейчас правила.

Ночью, когда дети засыпали, а шумные придворные страсти утихали, Елена оставалась наедине со своими мыслями. Она задавалась вопросом, достаточно ли у нее сил, чтобы справиться с возложенной на нее ответственностью и защитить себя и своего сына от надвигающейся угрозы. В ответ на эти сомнения в сердце великой княгини рождалась непоколебимая решимость, подкрепленная клятвой, данной в тишине ночи.

Эта клятва стала для нее священной.

Холодный воздух просачивался сквозь неплотно закрытую раму, словно вторя ледяному страху, сковавшему ее сердце. Она смотрела в окно, спиной к Михаилу Глинскому, но кожей чувствовала на себе его пристальный взгляд.

– Елена, – произнес он мягко, почти ласково, – зачем терзаешь себя напрасными мыслями, коли у тебя есть я – твоя опора?

Она медленно повернулась к нему, в ее глазах плескалась буря: горечь, страх, недоверие.

– Опора? Это ты, Михаил Львович, называешь себя моей опорой – после всего, что произошло?

«Ах, змеюка же ты подколодная, – Глинский сузил глаза, и тень суровости промелькнула на его лице, – неужто намекаешь на перепелиное яичко с «чудесной» начинкою, кое перед кончиной откушал твой благоверный? Так, это не я, а твоя матушка измыслила, как сотворить оное ядовитое лакомство и положить в самый рот великого князя, покамест все думали, что он от крови гнилой помирает», – но, опомнившись, он тут же вернул лицу прежнее выражение участливости.

– Елена, разумею твою скорбь. Василий отошел от нас слишком рано. Но именно потому ныне не время для слабости. Печься надобно о нашем грядущем, о твоем сыне…

– О моем сыне? – перебила его Елена, ее голос дрожал от еле сдерживаемого гнева. – Сладко, как всегда, ты глаголишь о моем сыне, а я-то хорошо вижу, как жадно ты глядишь на его престол! Думаешь, я слепа? Не ведаю, как сам ты плетешь интриги, подкупаешь бояр и шепчешь им на ухо ядовитые речи?

Глинский коротко шагнул к ней, его лицо выражало искреннее оскорбление.

– Воистину, все сие творю ради тебя! Мы ведь единой кровью связаны, посему желаю тебе и моему внуку-племяннику лишь благого! Желаю я утвердить нашу власть и надежно защититься от врагов. Кому же, ежели не мне, ты сможешь доверить сие дело?

– Защитить? – великая княгиня отступила на шаг. – Не лги мне! Ты хочешь узреть меня безвольной куклой в своих руках! Не обманывай себя, Михаил Львович, будто знаешь, как меня провести, – уж кто-кто, а я-то знаю тебе цену!

Глинский тяжело вздохнул, его плечи поникли. В эту минуту он словно примерял маску обиженного благородства.

– Ох, несправедлива ты ко мне, Елена. Обвиняешь в том, чего нету. Лишь стараюсь я, как бы помочь тебе удержать бразды правления. В державе смута, бояре в любой миг предать готовы, враги у рубежей копошатся… Нужна тебе крепкая рука, надежная опора.

– О, не хитри – сильная рука! – Елена усмехнулась, в ее голосе звучала ирония вперемешку с горечью. – Ты предлагаешь мне передать тебе мою волю, мое право вершить дела? Хочешь отобрать у меня все, что осталось после Василия Ивановича: его силу, его власть, его сына!

Думный боярин остановился, оглянулся в поиске кубка с вином. Нет, правительница не пьяна, значит, изливает душу, ищет, на кого переложить свой страх, терзающий ее. На мгновение в его глазах вспыхнуло раздражение, свойственное для всех из рода Глинских, но он тут же подавил его, решив, что чревато сердить и без того разгневанную женщину.

– Не глаголь безумий, Елена Васильевна. Я никогда не причинил бы тебе вреда. А желаю, дабы ты была в безопасности, дабы сын твой возрос достойным правителем. Разве сие есть преступление?

– Преступление – покрывать властолюбивые замыслы заботой, Михаил Львович, – глухим голосом ответила молодая женщина, глядя ему прямо в глаза. – Преступление – уповать на смерть супруга моего, на скорбь мою и слабость мою для захвата власти. Я знаю, что ты не остановишься ни перед чем, дабы добиться своего. Но и я тоже не сдамся. А буду бороться и не допущу обратить меня в пешку в игре твоей подлой.

Тишина повисла в палате, тяжелая и напряженная. В глазах великой княгини горел огонь решимости, а в глазах думного боярина застыл холодный расчет. Они стояли друг против друга, как два обезумевших хищника, готовые в любой момент броситься в смертельную схватку. Что ни говори, а в жилах каждого из них кипела одна кровь!

– Вижу, не желаешь ты внять мне, Елена. Но я готов быть тебе советником, верным помощником, коли доверишься мне сполна.

– Советником? Как же! Ты хочешь стать моей тенью, дабы управлять мной, как марионеткой!

– Слишком ты подозрительна, племянница, – покачал головой боярин. – Неужто не зришь, что я лишь помочь тебе желаю?

– У твоей «помощи» всегда вкус предательства, – усмехнулась Елена. – Думаешь, здесь позабыли, как ты и твои братья уже силились захватить власть при Василии Ивановиче?

– То было давно, – Глинский побледнел, вспомнив позор своей семьи после событий 1508 года, – и тебе тогда было всего два годка. Ныне я изменился и желаю лишь добра для тебя и для державы.

– Довольно глаголить одно и то же! Изнемогла я от сих бесед. Все, уходи! – махнула она рукой.

Глинский, помедлив, зашагал к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Елена тяжело опустилась в кресло. Ее била мелкая дрожь, а в висках стучало от напряжения.

«Что я сотворила! – подумала она, прижимая руки к груди. – Ужели я впрямь стала такой подозрительной?». Она закрыла глаза, пытаясь унять волнение. Перед глазами стоял образ дяди – его бледное лицо, сжатые в тонкую линию губы. «В одном он прав – я стала слишком осторожной. Но как иначе, когда вокруг плетутся заговоры?» Она обхватила голову руками, чувствуя, как усталость накатывает волнами.

В дверь осторожно постучали. Елена вздрогнула и подняла голову:

– Войдите, – сорвалось с ее уст безвольным вздохом.

Дверь тихонько скрипнула, и в покои великой княгини вошел Иван Телепнев-Оболенский. В его взгляде отражалось беспокойство.

– Что здесь стряслось? – спросил он. – Михаил Львович выходил отсюда в гневе.

– Повздорили мы, – устало улыбнулась Елена. – Я стала чересчур недоверчивой.

Телепнев-Оболенский присел перед ней на корточки, нежно взял ее руки в свои ладони, и Елена с облегчением вздохнула, ощутив их тепло.

– Не недоверчива ты, а осторожна. И сие – вещи разные, – сказал он, поглаживая ее руки. – В твоем положении нельзя быть беспечной.

– Но и жить в вечном страхе негоже. Боюсь я, что превращаюсь в тень самой себя

– Неправда, ты становишься мудрой правительницей, которая ведает цену предательства.

– Думаешь, что я поступаю верно?

– Уверен, ибо ты печешься не только о себе, но и о державе. А сие – главное.

Его слова немного успокоили Елену.

– Благодарствую, – она с улыбкой коснулась пальчиком его губ, – ты всегда ведаешь, как воротить мне силы. А теперь ступай, вели готовиться к вечернему совету бояр-опекунов – много дел накопилось.

Князь покорно кивнул, но не спешил уходить. На смену беспокойству в его глазах появилось лукавое выражение.

– Я ворочусь ночью, – прошептал он, целуя ей руку, – дожидайся меня, моя государыня, – и быстрым шагом направился к выходу.

Елена Глинская посмотрела ему вслед, и внутри нее разлилось приятное тепло. В нем она нашла не просто советника и помощника – он стал для нее опорой в этом сложном мире дворцовых интриг. Его присутствие дарило ей спокойствие и уверенность, позволяя на мгновение забыть о тяжести власти. В глазах князя она видела искреннюю заботу и преданность – бесценный дар для женщины, отягощенной бременем своих обязательств.

«Как же мне посчастливилось с ним, – подумала она, глядя на закрытую дверь. – Он не ищет власти ради власти, он совсем не похож на дядю».

А вместе с теплом сердце захлестнула горечь. Елена знала, что их отношения никогда не смогут перерасти во что-то большее: ответственность за государство, бремя власти и маленький сын не позволяли ей полностью отдаться чувствам. Однако даже самая сильная женщина иногда нуждается в простом женском счастье, которое для нее, великой княгини, навсегда останется недосягаемой мечтой.

Глава 4

Зеркало – кошмар ночной,

Ведьма там трясет рукой.

Свиток рвет – судьбе венец,

Сыну княжьему конец!

Птиц ужасных слышен крик –

Карлики слетелись вмиг.

Ужас и тоска вполне

Ждут Елену в этом сне.

…студеный ветер пронизывает.

Елена стоит на заснеженном кремлевском крыльце и цепенеет от холода, превращаясь в ледяную статую. В побелевших пальцах она крепко сжимает символ надежды, который стал для нее проклятием, – маленькую корону своего сына, юного Иоанна. Но вместо ожидаемого сияния самоцветов корона источает зловещую, пульсирующую кровь. Алая влага струится по ее рукам, оставляя липкий и леденящий след ужаса.

С каждой упавшей каплей перед ее глазами разверзается бездна невообразимого кошмара. Кровь превращается в скопление живых, извивающихся змей, каждая из которых не больше мизинца, но с выражением ярости, достойным обитателей ада. Змеи, будто одержимые бесами, впиваются своими крошечными, но смертоносными зубами в нежную кожу Елены. Адская боль, словно раскаленное железо, пронизывает ее насквозь, выжигая не только плоть, но и душу. Елена застывает в безмолвном ужасе, стиснув зубы до хруста, чтобы не выдать ни единого стона, ни малейшего признака слабости.

Багровое зарево, похожее на распоротое брюхо небесного чудовища, разгорается за неприступными стенами Кремля, жадно облизывая зубчатые башни языками адского пламени. Небо, еще недавно бледное и зимнее, теперь истекает кровью, отражаясь в замерзшей глади Москвы-реки и превращая ее в багровую ленту, опоясывающую город страха.

Море факелов колыхается внизу, неистовое и зловещее, будто вырвавшийся из преисподней сонм демонов. Каждый огонек – глаз, горящий ненавистью, каждая искра – частица расколотой души. Дым, густой и едкий, пропитывает воздух запахом гари и отчаяния, оседая на лицах толпы пеплом рухнувшей надежды.

Голоса, хриплые от крика и промерзшие до костей, сливаются в единый первобытный вой. В нем слышатся стоны голодающих, проклятия обездоленных, шепот безумия, рожденный в темных углах человеческой души. Этот зловещий гул проникает в мозг, под кожу, заполняя собой все пространство, лишая рассудка и воли. Кажется, сама земля дрожит под натиском этой неукротимой ярости.

Толпа, обезумевшая от горя и отчаяния, напоминает живой, пульсирующий организм, ведомый лишь инстинктом выживания и жаждой мести. В глазах – лишь отражение пляшущего пламени и звериная злоба. Лица, искаженные гримасой ненависти и жаждой возмездия, кажутся масками, надетыми самой смертью.

Эти люди движутся как одно целое, не замечая преград и сметая все на своем пути. Топот тысяч ног устрашающей поступью самой судьбы отдается гулким эхом в узких переулках. Они требуют жертвы, требуют искупления за годы страданий и унижений. Каждый крик, сорвавшийся с их пересохших губ, полон первобытной ярости и безысходности.

Их крики погребальным звоном разносятся над заснеженной Москвой и проникают в самые отдаленные уголки, вызывая леденящий душу страх. Слова, сорвавшиеся с губ обезумевшей толпы, просты и беспощадны, как приговор:

«Кровь за кровь! Смерть тиранке!»

Оторвавшись от этого жуткого зрелища, Елена всеми силами старается унять дрожь и спешит укрыться в своих покоях. Ей чудится, что за каждым углом, в каждой тени притаилось нечто зловещее, готовое в любой момент наброситься на нее, истерзать в клочья.

Она в ужасе останавливается в центре покоев и с непониманием смотрит на огромное старинное зеркало, занимающее всю стену от пола до потолка. Его поверхность, обычно отражающая свет, сейчас кажется черной, как бездна, и зловещей.

Елена невольно приближается, завороженная и испуганная одновременно. И то, что она видит в этой зловещей зеркальной глубине, повергает ее в еще больший ужас, парализует волю и разум.

В отражении она видит себя, но не такую, какая сейчас, а свою состарившуюся копию: старую, иссохшую ведьму, чья кожа похожа на пергамент, натянутый на кости. Седые, спутанные волосы свисают неровными прядями, обрамляя лицо, изрытое морщинами, словно сетью трещин на древнем надгробии. Но самое страшное – глаза. В них нет ничего человеческого, лишь горящие угли ненависти, красные от вечного пламени ада.

В костлявых руках, дрожащих от неистовой энергии, страшный двойник сжимает свиток. От пожелтевшего пергамента веет могильным холодом, который проникает под кожу и замораживает кости. Елена узнает этот документ – это родословная ее сына Иоанна, написанная красивым почерком. В нем указано его право на престол и родство с великими Рюриковичами. Каждая буква – частица будущего ее сына, его власти и судьбы.

Ведьма окидывает Елену взглядом, полным презрения, и ее губы искривляются в усмешке, обнажая жуткий частокол гнилых, почерневших зубов, словно вырванных из челюсти давно погребенного мертвеца. От ее дыхания веет могильным холодом и тошнотворным запахом разлагающейся плоти – запахом смерти, пропитавшим ее до костей.

И вот начинается ритуал осквернения.

Костлявые пальцы смыкаются на пергаменте свитка. Старая иссохшая кожа на руках натягивается, как на мумии, и трескается, обнажая сеть черных пульсирующих вен. Ведьма рвет свиток медленно, на мелкие неровные клочки, наслаждаясь действом, будто отдирая куски живой плоти.

Каждый раз, когда рвется бумага, слышится шепот, проникающий ледяными иглами в самое сердце. Шепот превращается в грозные проклятия, которые отравляют душу и лишают рассудка.

Голос старухи звучит как скрежет трущихся друг о друга костей, как предсмертный хрип повешенного, как вой ветра в пустых глазницах черепа:

«Твоя кровь – моя плата, твоя надежда – моя пища…» – шипит она, и эхо ее слов дрожит в воздухе.

«Ты не сможешь спастись, даже если будешь молиться», – добавляет она с усмешкой, и в этом звуке сквозит зловещая радость.

С каждым клочком, летящим в воздух, Елена теряет частичку надежды, и будущее ее сына становится все более туманным. Тьма проникает в ее разум ядовитым дымом, заполняя его ледяным ужасом и всепоглощающим отчаянием. В зеркале она видит своего Иоанна: свет в глазах ребенка угасает, а улыбка на его губах превращается в гримасу боли.

«Нет, не смей! – кричит Елена, падая на колени и протягивая к зеркалу руки. – Умоляю, отпусти его!»

«А-ха-ха, твои мольбы бесполезны, ты уже не сможешь его спасти!» – насмехается ведьма, отрывая очередной клочок.

Елена смотрит на нее в немом страхе. Нет, это не просто уничтожение бумаги – это ритуальное убийство судьбы; каждый клочок – частица жизни, безжалостно вырванная из ткани бытия!

Ведьма, наслаждаясь ее страданиями, продолжает свой чудовищный ритуал, приближая к неминуемой гибели. Ее глаза горят безумным огнем, отражая торжество зла, и в этом пламени Елена видит зияющую пустоту, вечную и безжалостную.

«Скоро ты поймешь, что все твои надежды – химера!» – хрипит старуха злорадно, торжествуя и упиваясь предвкушением бесконечного ужаса.

Внезапно, словно под ударом невидимого молота, зеркальная гладь покрывается сетью трещин. Они расползаются и разрастаются, углубляясь и расширяясь. Стекло вздрагивает, судорожно содрогается и вдруг взрывается с оглушительным треском, осыпая Елену градом ледяных осколков. Невыносимый холод пронизывает тело до самых костей, как будто сама смерть коснулась ее своим ледяным дыханием.

И вот из разверзшейся черной бездны, из самого нутра зеркального кошмара вырывается рой черных, склизких птиц. Их перья кажутся пропитанными тьмой, а когти скребут по воздуху, оставляя за собой невидимые царапины ужаса. Они кружатся в безумном вихре, их очертания искажаются и меняются, превращаясь в уродливые человеческие фигуры.

И вот ужас достигает своего апогея: птицы уменьшаются, сжимаются, превращаясь в злобных карликов – двойников Иоанна. Но это не просто копии – их лица искажены гримасой ненависти, а глаза горят дьявольским красным пламенем. Они с пронзительным писком и клекотом носятся вокруг Елены, и их голоса сливаются в жуткий, нечеловеческий хор, эхом отдающийся в стенах палаты.

«Ты не сможешь спасти его! Ты обречена! Поражение ждет тебя!» – каждый клекот звучит как удар ножа.

Елена кричит, закрывает лицо руками; она уже не в силах бороться с леденящим ужасом, сковавшим ее тело, с тем безумием, которое настойчиво заглядывает ей в глаза, суля нескончаемый кошмар.

Охваченная паникой, она пытается оттолкнуть их, но ее руки проходят сквозь их призрачные тела. Собрав всю свою волю, Елена кричит, полная отчаяния: «Я не позволю вам забрать его! Он – мой сын, моя надежда!» – и в ее голосе звучит сила, подкрепленная любовью ко всему, что связывает ее с Иоанном, готовностью бороться за него до конца.

С каждым словом ее страх начинает отступать, а птицы, взвиваясь кверху и истошно вопя, стремительно опадают вокруг, гулко ударяясь своими маленькими уродливыми тельцами о пол.

В сыром, пропитанном запахом тлена воздухе застывает гнетущая тишина, предвестница очередного немыслимого ужаса. Кажется, будто сама тьма, клубящаяся в углах палаты, затаила дыхание, ожидая решающего момента.

Елена делает шаг вперед, но каждый дюйм дается ей с неимоверным усилием. Холодный пот пропитывает ее одежду, липнет к коже. Внутри, в самом сердце, вспыхивает крошечная искра отчаяния, разжигая костер на время забытой ярости.

Она оглядывается и видит лица предков, застывшие в вечности на пыльных портретах. В их глазах – отражение ее судьбы, бремя, которое они передали ей по наследству вместе с родовой кровью. Кровь Глинских – кровь воинов, магов, людей, не сломленных ни голодом, ни войной, ни проклятиями. И эта кровь – ее единственное оружие против надвигающейся тьмы.

«Я – Глинская!» – выдыхает она, и голос ее, сначала дрожащий от страха, крепнет, становится гулким, наполняя затхлое пространство первобытной мощью.

Каждое слово разносится по палате пронзительным ударом колокола и пробуждает древние силы, спящие под толщей веков.

«И не убоюсь вас! Подите прочь!» – кричит Елена в слезах ярости, готовая голыми руками сразиться с невидимым врагом, и в этот момент тьма начинает медленно отступать.

Вокруг – искаженные птицы, сотканные из кошмаров и теней, корчатся в предсмертной агонии. Их оперение, словно сгнившие лохмотья, осыпается в удушливый пепел. Иссушенные клювы раскрываются в беззвучном крике, а глаза, полные безумного ужаса, лопаются, источая зловонную жижу. Вся стая превращается в клубы густого черного дыма, который, извиваясь змеями, исчезает в воздухе, оставляя после себя лишь тошнотворный запах разложения.

Зеркало, до того извергнувшее из себя множество осколков, вдруг начинает медленно восстанавливаться. Все осколки, повинуясь чьей-то воле, возвращаются на прежнее место, скрепляясь друг с другом невидимой силой. В глубине зеркала вновь отражается свет, слабый и трепещущий, но все же свет, который постепенно прогоняет тьму из древних покоев.

Елена чувствует, как к ней возвращается сила, как дух, до этого скованный ужасом, расправляет крылья. Она больше не беспомощная жертва, дрожащая перед лицом неминуемой гибели, а воин, готовый сражаться за свою жизнь и жизнь своего сына!

Но, увы, недолго длится миг триумфа.

Из самой глубины зеркала, из мрачной бездны, где отражения искажаются до неузнаваемости, раздается леденящий кровь смех. Не человеческий, а похожий на хриплый вой, наполненный злобой и презрением. Смех ведьмы, столетия назад проклявшей род Глинских, снова обрекает их на вечные страдания.

«Убогая смертная! – шипит голос, проникая в сознание Елены, отравляя ее мысли. – Думаешь, что справилась, победила? Как бы не так! Это токмо начало!»

«Замолчи, карга! Ты немощна и навек заточена в оном зеркале!» – отвечает Елена, собрав остатки сил противостоять зловещей тьме.

«Не-е-ет, твои страхи, они как пиявки будут навсегда к тебе прилипши, душу твою пить будут! Они будут расти, крепнуть, пока не согнут и не сломят твои косточки! Не убережешь ты его, нет! Сынок твой – моя добыча, никуда не денется!»

Ужас новой волной накрывает Елену, сковывая ее тело студеными объятиями. Она видит в зеркале лицо своего сына, искаженное страхом и болью. Сердце разрывается от бессилия и отчаяния.

«Я не сломлюсь, не жди, яга проклятая! – кричит она, сражаясь с собственным страхом. – Смогу уберечь своего сына от твоего проклятья, а тебя навек изведу!»

Елена произносит эти слова как заклинание и с решимостью делает шаг вперед, к зеркалу, – навстречу злу, несущему смерть…

Глава 5

Тучи над Москвой сгустились,

Власть бояре ощутили.

Шуйский с Бельским затаились,

Глинских оба не возлюбили.

Елена путь им преграждает,

Князей к трону не пускает!

На заседании Боярской думы Михаил Глинский огласил решение великой княгини о выдвижении двух кандидатур на посты главных советников при малолетнем Иоанне IV – своей и Ивана Телепнева-Оболенского. Этим заявлением Елена Глинская официально закрепила свое ближайшее окружение и определила главных помощников в управлении государством.

По Треугольной палате прокатилась волна возмущения. Столь непредвиденное решение вызвало бурю негодования среди бояр, которые обрушили на правительницу ненавистные взгляды. Многие знатные бояре убежденно считали, что право единолично влиять на государственные дела должно принадлежать именно им, представителям самых родовитых семейств.

Особенно болезненно эту ситуацию восприняли князь Василий Шуйский и боярин Семен Бельский, чье положение при дворе в последнее время заметно пошатнулось. Этих высокородных дворян возмутил сам факт рассмотрения двух кандидатур. Они опасались затяжной борьбы за власть, которая могла привести к расколу в правящих кругах. Кроме того, ни Глинский, ни Телепнев-Оболенский не могли сравниться с родовитыми московскими боярами по древности рода и богатству.

Возмущение нарастало. Бояре перешептывались между собой, бросали настороженные взгляды то на Глинского, то на Телепнева-Оболенского. Некоторые уже начинали втайне обдумывать, чью сторону занять в грядущем противостоянии, другие задумывались о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру.

Ситуация накалилась до предела. В воздухе повисло напряжение. Казалось, еще немного, и Боярская дума превратится в поле боя.

Михаил Глинский чувствовал, как тяжелая атмосфера давит на него, но старался сохранять внешнее спокойствие. Его взгляд, холодный и решительный, медленно скользил по лицам присутствующих, будто предупреждая: «Тот, кто поддержит моего соперника, станет моим врагом». А сторонники Телепнева, в свою очередь, обменивались многозначительными взглядами: «Время покажет, кто достоин высшей власти».

Елена Глинская находилась в своих покоях, откуда наблюдала за происходящим в Треугольной палате через специальное окошко, занавешенное тонкой тканью, чтобы ее не могли увидеть. Ей, как женщине, не позволялось открыто присутствовать на заседаниях, но она нашла способ находиться в курсе всех решений и влиять на них, оставаясь при этом за кулисами.

Окошко, искусно замаскированное под один из многочисленных резных узоров, было выполнено мастером-стеклоделом из тонкого муранского стекла, которое практически сливалось с каменной кладкой, если не знать, куда именно смотреть. Окошко бесшумно открывалось и закрывалось с помощью специальной задвижки в виде резного деревянного бруска. Когда Елена хотела остаться незамеченной, она просто закрывала его, и тогда стена выглядела совершенно целостной. Бояре, привыкшие к сложной системе помещений Кремлевского дворца, просто не обращали внимания на этот участок стены, считая его частью декоративной отделки.

Великая княгиня с удовлетворением отметила, как искусно ей удалось столкнуть двух самых влиятельных претендентов: предложив сразу две кандидатуры, она не только ослабила свое прямое влияние на принятие окончательного решения, но и спровоцировала их на противостояние друг с другом. Теперь каждый из претендентов будет стремиться доказать свою незаменимость, что позволит ей манипулировать ими обоими. Более того, их конкуренция поможет ей сохранить баланс власти, не позволяя ни одной из сторон возвыситься слишком сильно. Глинская знала: пока они будут бороться друг с другом за влияние и признание, реальная власть останется в ее руках, а она сможет использовать их соперничество, чтобы укрепить свое положение при малолетнем сыне.

В ответ на заявление Глинского раздался громкий голос князя Ивана Шуйского:

– Неужто мы станем слушать выскочек и чужеземцев? Где это видано, чтобы боярин без роду и племени решал судьбы державы? – его слова эхом прокатились по палате.

Василий Шуйский с одобрением посмотрел на брата.

Бояре начали подниматься со своих мест, переговариваясь между собой:

– Как можно доверять власть человеку без роду?

– Глинские – пришлые, не достойны сего доверия!

– А Телепнев – любодей правительницы, а не радетель за государство!

Елена Глинская побледнела, услышав такое в свой адрес, но постаралась совладать собой и сохранить спокойствие.

Телепнев-Оболенский сжал рукоять меча, готовый в любой момент отразить нападение.

Глинский почувствовал угрозу и громко произнес:

– Братья-бояре! Не забывайте, кто держит в руках истинную власть! Пока жив юный государь, правит его матушка – великая княгиня Елена Васильевна! А мы лишь верные ей слуги!

– Слуги, говоришь? – выступил вперед Иван Федорович – один из братьев Бельских, чей бунтарский дух не позволял ему долго хранить терпение. – Больше похоже, что ты и сей вот самый, – небрежно указал он на Телепнева-Оболенского, – желаете обратить Боярскую думу в свой притон!

Его брат Семен Федорович положил руку ему на плечо, призывая сдерживаться, но тот упрямо оттолкнул его руку.

Напряжение достигло предела. Некоторые бояре уже обнажили оружие, другие готовились последовать их примеру. В воздухе запахло кровью и заговором.

Василий Шуйский, понимая, что ситуация выходит из-под контроля, топнул ногой.

– Довольно! – крикнул он и взглядом призвал Семена Федоровича утихомирить своего брата Ивана Бельского. – Созываю экстренное заседание через три недели после сороковин государя нашего Василия Ивановича. Ко времени сему все вы должны будете привести свои доводы и аргументы. А покуда толковать нечего – разойдись! – повелел он на правах председателя Думы.

Бояре неохотно начали расходиться, испепеляя друг друга ненавистными взглядами.

Михаил Глинский и Иван Телепнев-Оболенский поспешили к правительнице – совещаться, как им укрепить свои позиции перед предстоящим заседанием.

В зале остались только стражники и несколько дьяков, которые собирали разбросанные в пылу спора бумаги и оружие.

А над Москвой сгущались тучи, предвещая неспокойные времена.

Когда Василий Шуйский и Семен Бельский покидали Кремль, они лишь мельком взглянули друг на друга. Однако уже через час Василий Васильевич принимал Семена Федоровича в своем теремном дворце на Юрьевской улице.

Тяжелые занавеси в просторной, богато убранной горнице думного боярина Василия Шуйского, казалось, впитывали в себя последние лучи заходящего солнца. Комната погружалась в полумрак, и только отблески жара из огромной печи плясали на суровом лице старого князя. Василий Васильевич, согбенный годами и политическими бурями, сидел в кресле, взгляд его был устремлен в никуда, словно он пытался разглядеть в сумраке грядущие события.

Его лицо с резкими, будто выточенными чертами, дышало той суровой властностью, какая свойственна бывалым дельцам, не раз проверявшим на прочность свою удачу. Глаза у него были посажены глубоко, как у человека, привыкшего всматриваться в суть вещей; они пронизывали собеседника насквозь, ничего не оставляя незамеченным. В этих глазах читалась та особая проницательность, которая приходит лишь с годами, прожитыми среди интриг и заговоров. Высокий лоб, покрытый темными волосами с благородной проседью, говорил о многом: о пережитых невзгодах, о бессонных ночах, проведенных в думах о делах государственных. Густая борода, обрамлявшая лицо, придавала его облику ту необходимую строгость и весомость, какая приличествует человеку его положения.

– Ишь, как они вокруг трона вьются, словно мухи на мед! – прорычал князь, нарушая тишину, и голос его звучал хрипло и злобно, как скрежет металла. – Глинский да сей выбритый, на бабу похожий … как его… Телепнев-Оболенский! Совсем литовка ослепла, что ли? В двух шагах узреть не может, кто истинные слуги государевы, а кто – выскочки, лизоблюды!

В углу комнаты тенью притаился князь Семен Бельский. Высокий, сухопарый мужчина с аристократическими чертами лица и горделивой осанкой, он являл собой истинный образ русского дворянина. Темные, чуть тронутые сединой волосы его были аккуратно подстрижены, а небольшая клиновидная бородка оттеняла впалые щеки. В надменном взгляде серых глаз, пронзительно взиравших на окружающих, читалась та властная уверенность, которая свойственна людям, привыкшим повелевать.

Бледное лицо князя почти сливалось с полумраком, и лишь холодный блеск глаз выдавал его присутствие. Он медленно, крадущейся походкой приблизился к Шуйскому.

– Василий Васильевич, гневаться – дело последнее, когда дело касается власти, – прошипел Бельский, его голос был таким же холодным и расчетливым, как и взгляд. – Тут нужны не вопли, а разум и ухищрения. Елена Васильевна – вовсе не простушка. Окружила она себя сими временщиками единственно за тем, что страшится нас с тобой.

Шуйский резко вскинул голову, его глаза сверкнули яростью:

– Боится? Меня ли? Да я ж за сей престол кровь проливал, живота своего не щадя, когда она еще пеленки пачкала! Я – потомок суздальских князей! А кто такой сей Глинский, что он вообще собой представляет!

– Недостойно нам презирать врага, Василий Васильевич, – Бельский усмехнулся, но усмешка эта выглядела безрадостной и какой-то зловещей. – Глинский опытен и хитер, аки старый лис, и, что хуже всего, обладает влиянием на великую княгиню. А влияние, самому тебе известно, – есть власть.

Шуйский тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он прекрасно понимал, о чем говорит Бельский, ведь сам нередко прибегал к подобным уловкам.

– Что ты предлагаешь, Семен Федорович? – спросил устало.

Бельский медленно, бесшумно приблизился к печи, и огонь, осветивший его лицо, подчеркнул тонкие губы и острый подбородок. В этот момент он выглядел воплощением хитрости и коварства.

– Нам должно убедить великую княгиню, что сей выбор опасен для нее самой, – произнес он, глядя прямо в огонь. – Убедить не словами, а деяниями. Приневолить ее засомневаться в преданности сих выскочек. Посеять зерно раздора, что прорастет и отравит их союз.

– И как ты оное дело себе представляешь? – нахмурился Шуйский.

– У всякого человека есть уязвимое место, Василий Васильевич, – Бельский повернулся к нему, и в глазах его вспыхнул недобрый огонек. – У всякого… Даже у Елены Васильевны. Надлежит лишь отыскать его и в дело толковое обратить.

Наступила тишина, которую нарушало только легкое потрескивание дров в печи. Шуйский, не произнося ни слова, смотрел на Бельского тяжелым, испытующим взглядом, пытаясь разгадать его замысел. Он знал наверняка, что этот человек готов пойти на все, даже на самые низкие поступки, чтобы достичь поставленной цели. И это его сейчас не на шутку пугало. Однако, с другой стороны, он понимал, что другого пути изменить ситуацию в свою пользу у них нет.

– Хорошо, – наконец произнес Шуйский твердым голосом, несмотря на усталость, подпитываемую изо дня в день болезнью. – Я согласен. Но ежели, Семен Федорович, не отыщем чего убедительного супротив регентши, головы полетят у обоих.

– Риск, Василий Васильевич, – занятие благородное, сколько же раз на ратном поле к нему прибегали в минувшие времена! – усмехнулся Бельский.

– Что правда, то правда, друг мой, Семен Федорович…

Они обменялись взглядами, в которых читалось взаимное недоверие. Оба предвкушали новую бурю политических интриг и кровавых распрей. В этот момент они походили на двух волков, загнанных в угол, но готовых на все, чтобы выжить и сохранить свое место у престола Московского великокняжества. Борьба за власть только начиналась, и ставки в этой напряженной игре были очень высоки. Елена Глинская подозревала, но не знала наверняка, какую опасность представляют эти двое властолюбивых и амбициозных людей. Она полагалась на преданность своих приближенных, но в то же время с тревогой наблюдала, как вокруг нее сплетается сеть лжи и предательства, готовая в любой момент задушить ее, вырвать из рук скипетр.

Ночь опустилась на Москву, окутав ее не только тьмой, но и зловещей тишиной. В этой тишине зарождались планы и замыслы, способные изменить судьбу русского государства. И в этой тишине два боярина, движимые ненавистью и стремлением к власти, готовились к решающей схватке за трон.

Василий Шуйский, потомок суздальских князей, прожил сложную жизнь. Он прошел путь от новгородского воеводы до одного из самых влиятельных вельмож Москвы. На этом пути ему пришлось столкнуться с множеством испытаний и трудностей. На его совести лежала кровь, а руки запятнаны политическими интригами. За плечами Шуйского стояли годы интриг, заговоров и предательств. Он, умудренный многолетним опытом, умел ждать, терпеливо вынашивая свои планы в тишине и выжидая подходящий момент для удара.

Семен Бельский, нелюбимый родственник покойного государя, отличался холодным и расчетливым характером. Каждое его слово было тщательно продумано, а каждый шаг – просчитан до мелочей. Он не любил рисковать, предпочитая действовать исподтишка, искусно плел интриги и распускал слухи. Семен Бельский умело манипулировал людьми, играя на их слабостях и страхах.

Оба думных боярина, Шуйский и Бельский, ясно осознавали, что выдвижение Глинского и Телепнева-Оболенского на посты главных советников фактически лишает их возможности участвовать в управлении государственными делами. Это означало и то, что их заветные мечты о великокняжеском престоле становятся все более несбыточными. Каждый из них, втайне от другого, надеялся когда-нибудь занять трон, но на их пути стояли Елена Глинская и ее приближенные.

– Как же посчастливилось сему Глинскому, сему Телепневу! – проворчал Шуйский, его голос звучал приглушенно, словно эхо в пустом колодце. – Сии выскочки возомнили себя вершителями судеб! А литовка ослеплена своим любодеем и не зрит, к какой пропасти они, окаянные, державу подводят!

– Ослеплена? – презрительно хмыкнул Бельский. – Или то искусно задуманный замысел? Ведь не безумцы они, Василий Васильевич, а хорошо разумеют, какую угрозу мы для них представляем. Потому и тщатся нас, старую гвардию, отвадить, лишить влияния при дворе.

В этих словах сквозил гнев вперемешку со страхом. Страхом потерять то, что они считали своим по праву рождения – власть. В глубине души каждый из них считал себя достойным большего, нежели казенного жалованья в Боярской думе.

– Значит, предлагаешь терпеливо ждать, покуда сии лисы друг другу глотки не перегрызут? – спросил Василий Шуйский. – Покуда они окончательно казну не истощат и Русь не погубят?

– Терпение, Василий Васильевич, – Бельский вздохнул, его широкие плечи поникли. – Открыто восстать ныне – все равно что в петлю лезть. Елена сильна, у нее поборников немало. Надобно нам ныне поступать лукаво, с ухищрением.

– Поясни!

– А что, ежели мы толкнем их на погибель своими же руками? Подстроим так, дабы сама великая княгиня от них отвернулась, дабы народ поднялся против их правления? – в голосе Бельского прозвучала зловещая нотка, которая не укрылась от внимания Шуйского. – Есть и иной путь.

– Говори, какой!

– Великий князь литовский Сигизмунд издавна вожделеет северские земли, ищет и ждет помощи, обещает богатые поместья пожаловать тому, кто с ним соединится…

– Ай, умолкни, бога ради, Семен Федорович! Уж больно ты распалился. Побежишь, когда под ногами земля воспламенится. Мало тебе братьев наших родных, коих литовка голодом в темнице изведет? Не торопись, дружище, не искушай судьбу, ибо жестока она, зараза такая, никого не пощадит, не помилует…

Старый боярин умолк, призадумался. Потом посмотрел в окно, на заснеженные крыши Москвы, и представил себя на троне – величественным и могущественным.

– Одно заруби себе на носу, Семен Федорович: отныне никаких тайн и недоговорок меж нами, – сказал он вдруг.

Бельский кивнул, показывая, что согласен с условием Шуйского, хотя ни один из них не собирался его выполнять.

– В единстве наша сила, Василий Васильевич. Вместе мы низложим Глинскую и ее прихвостней! – ответил Бельский, но в глубине его глаз таилась другая мысль: после свержения Елены Глинской и ее приближенных останется только один победитель, и этим победителем станет он – Семен Федорович Бельский!

Оба боярина хорошо понимали, что отступать уже поздно – запущенный механизм невозможно остановить. Вместе они совершат дворцовый переворот, но в разгар ожесточенной схватки каждый из них позаботится о том, чтобы один уступил место другому.

Однако судьба, как известно, полна сюрпризов, и то, что казалось неизбежным, могло принять самый непредсказуемый оборот.

Глава 6

В молельне ладан, полумрак,

Елена шепчет в четки фраз.

Шуйский с Бельским, злые гады,

На престол таращат взгляды.

Но княгиня зубы стиснет враз,

И за сына всех порвет за раз!

В полумраке молельной комнаты витал тонкий аромат ладана, смешиваясь с терпким запахом старых книг. Великая княгиня Елена Глинская, погруженная в молитву, словно сама была соткана из света свечей и теней. Ее лицо, всегда бледное, казалось почти прозрачным, сквозь тонкую кожу проступала сеть мелких вен. Однако в тишине, когда никто не видел, в ее глазах вспыхивал огонек стальной решимости.

– Господи, дай мне силы, – шептала она, сжимая в руке четки из черного дерева. – Силы, дабы устоять, дабы защитить своего сына, малого Иоанна, от хищных когтей бояр.

Она знала об этих тайных мечтаниях, об этих сплетениях змеиных интриг, обвивающих ее со всех сторон. Шуйский и Бельский! Их имена звучали в ее голове, как тихий шепот ветра перед бурей.

В ее памяти всплывало лицо Михаила Львовича, его тревожный взгляд, предостерегающий голос: «Елена, будь осторожна! Они, как стервятники, кружат над тобой. Шуйский и Бельский только притворяются верными слугами, но сердца их полны честолюбия и жажды власти». Да, что ни говори, а Михаил Львович всегда видел то, чего не замечали другие, и остро чувствовал приближение беды.

Еще задолго до смерти ее супруга, великого князя Московского Василия III Ивановича, эти двое – Шуйский и Бельский – плели вокруг нее свои сети. Они приходили к ней, смущенно потупляя взор, предлагали свою помощь, свои советы. Их речи были полны лести, а поклоны – низкими, почти до самой земли.

– Великая княгиня, мы, твои верные слуги, готовы живот положить за тебя и за наследника престола, – елейным голосом лепетал Василий Шуйский, но в холодных глазах плескалась ненависть.

Елена молча слушала, сохраняя невозмутимый вид. Она без труда могла разглядеть сквозь их лицемерные маски истинные намерения – использовать ее, как слабую женщину, как пешку в своей борьбе за власть.

Однажды, после одной из таких «доверительных бесед», она дрожащей рукой написала письмо своему брату, князю Юрию Глинскому.

Незадолго до смерти Василия III князь Юрий Васильевич Глинский отправился в Литву в качестве посла. Перед ним стояла непростая задача – провести переговоры с мудрым, но суровым князем Сигизмундом I, чтобы предотвратить надвигающуюся угрозу Стародубской войны. День за днем проходили напряженные переговоры в роскошных залах Нижнего замка – величественной резиденции литовских князей, расположенной у подножия Замковой горы в Вильнюсе.

Молодой, но весьма даровитый Юрий Васильевич обладал острым умом и непревзойденным дипломатическим талантом. Он умело лавировал между интересами двух великих держав, находя пути для разрешения сложных ситуаций. Подобно талантливому гончару, он всеми силами старался создать мир из хрупкой глины компромиссов, стремясь удержать чашу весов от падения в бездну военного конфликта. В его руках находились судьбы тысяч воинов, спокойствие городов и благополучие подданных. Юрий Глинский с легкостью решал сложные вопросы, особенно те из них, которые касались территориальных притязаний. Князь умело находил баланс между требованиями разных сторон, защищая интересы московского престола с достоинством и решимостью.

Елена хорошо понимала, что это письмо может быть перехвачено и неверно истолковано, а затем использовано против нее. В Москве уже распространялись слухи о ее тайных связях с Сигизмундом, и это послание могло стать для ее врагов неоспоримым доказательством предательства, которого они так жаждали. Но что еще ей оставалось? Оппозиция бояр становилась все более настойчивой, а их заговоры – все более очевидными. Маленький Иоанн нуждался в защите, и она была готова пойти на любой риск, лишь бы сохранить для него трон.

Дрожащими руками она выводила строки письма, понимая, что каждое слово может стать роковым. Ее сердце сжималось от мысли, что она подвергает опасности не только себя, но и своего любимого брата. Однако отчаяние, как темный туман, окутывало ее разум, затмевая все остальные чувства.

В своем письме, замаскированном под купеческую переписку, великая княгиня поделилась с братом одолевавшей ее тревогой и попросила о помощи, орошая бумагу слезами:

«Юрий Васильевич, брат мой!

В сию пору в Москве я будто в клетке со зверями. Князь Шуйский и князь Бельский, хоть и улыбаются мне лицемерно, да в груди своей носят яд змеиный, лишь выжидают часа разорвать на куски и меня, и чадо мое, племянника твоего! Каждое слово их сладко, но обманчиво, как мед, что скрывает яда горечь. Лицемеры проклятые, волки в овечьей шкуре, бродят вокруг и ждут, как бы наброситься да растерзать нас! Ибо злые замыслы их не дремлют, и коварные взгляды в тени снуют, внимая лишь тому, как бы край мой в несчастье повергнуть.

Тревога душу рвет, и нет мне ни минуты спокойной, ни веселья светлого в окружении сем. Сердце трепещет от страха лютого, и каждый час последним мне кажется. Пришествие твое станет светом в темных пределах, да и в сердце моем вновь зажжет надежду. Умоляю тебя, дражайший брат мой, о помощи крепкой! Только соединенными силами можем мы отразить напасти, что над нами сгущаются. Ибо грядут дни судные, когда все расплаты старые будут взысканы, и всяк должен будет встать на свое место под солнцем нашим.

Приезжай, Христом Богом заклинаю, и стань мне защитой в дни лютые, дабы могла я с сыном своим в тишине и благости жить, а не в трепете пред супостатами, что на погибель нас ведут!

Твоя любящая сестра

Елена».

Когда письмо было запечатано и отдано гонцу, великая княгиня ощутила смешанные чувства облегчения и страха перед возможными последствиями. Она словно переступила невидимую черту, и теперь оставалось только ждать, надеясь, что ее отчаянный поступок не станет роковой ошибкой.

На тот момент Елена еще не знала, что ее письмо так и не дойдет до адресата. Боярские шпионы шныряли повсюду, и их глаза и уши проникали во все щели Кремлевского дворца.

Ночью, в своей опочивальне, Елена Глинская долго не могла заснуть. В голове роились мысли, страхи, подозрения. Она чувствовала себя одинокой и беззащитной.

– Что же мне делать? Как уберечься от заклятых врагов? – шептала она в подушку, едва сдерживая слезы отчаяния. – Они повсюду, их много, как комарья в душную, безветренную ночь!..

Каждый шорох за дверью заставлял ее вздрагивать, а в темных углах опочивальни чудились зловещие тени. Она чувствовала, как вокруг нее сжимается кольцо врагов. Боярская знать не могла простить ей самостоятельности в управлении государством, ее решительности и твердости. Бояре шептались за ее спиной, плели заговоры, строили козни. Елена знала наверняка, что все эти люди без исключения готовы предать ее при первой же возможности, лишь бы вернуть себе прежнее влияние. Боже, как она устала от этой вечной борьбы, от необходимости все контролировать и всегда оставаться начеку!

Елена тяжело вздохнула и села в постели. За окном на нее безмолвно глядела темная, безлунная ночь. Завтра с утра предстояло принимать придворных боярынь, и нужно было выглядеть спокойной и уверенной, а у нее внутри все дрожало от страха.

Она провела руками по своим распущенным волосам. Большие серые глаза под круглыми бровями, окруженные крошечными, едва заметными веснушками, уставились в темноту. В ясном, но изменчивом взоре читалась тревога – та самая тревога, которая последнее время не покидала ее.

– Я должна быть сильной, – прошептала она, – ради сына, ради власти, кою ему даровала судьба, – но даже эти слова не могли заглушить внутренний голос, который шептал: «Они убьют тебя, как погубили уже многих до тебя, потому что ты слишком слаба, ты слишком одинока!»

Елена застонала и схватилась руками за голову.

Внезапно в потайную дверь, о существовании которой ведали только самые доверенные лица, тихо постучали.

Древняя твердыня московских правителей – величественный Кремль – скрывала в своих недрах множество тайн. За его мощными стенами, которые казались несокрушимыми, скрывалась целая сеть тайных ходов и переходов, проложенных еще пращурами нынешних правителей. По этим запутанным коридорам, как по призрачным тропам, можно было незаметно пройти из глубоких подвалов в верхние палаты, минуя все основные залы и переходы. Поговаривали, что в этих подземельях хранятся несметные богатства князей, священные реликвии православной веры, а может быть, и древние артефакты, привезенные из завоеванных княжеств.

Елена вздрогнула.

– Кто там? – спросила вполголоса, стараясь унять дрожь.

– Это я, Елена, отвори, – так же тихо донеслось из-за двери, и она узнала голос своего дяди Михаила Глинского.

Великая княгиня облегченно выдохнула и открыла дверь. В дверях стоял Михаил Глинский, его лицо выражало мрачное беспокойство, а в глазах сверкала с трудом сдерживаемая ярость. В полумраке потайного хода его фигура казалась еще более зловещей, а шепот звучал как-то особенно таинственно, будто сам Кремль помогал хранить их разговор в тайне.

– Елена, – прошептал он, войдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь, – прости покорно, что причиняю беспокойство, но у меня плохие новости. Только что достоверно узнал от людей своих надежных, что Шуйские и Бельские готовят супротив тебя заговор. Они хотят объявить тебя неспособной и недостойной управлять государством, а во главе правления державой поставить Боярскую думу…

– Изверги! – Елена похолодела. Она знала, что рано или поздно это произойдет, но сейчас, когда угроза стала реальной, ее охватил леденящий ужас.

– Не оценили они, голубушка, милость твою великодушную, когда назначила их председательствовать и верховодить Боярской думой. Мало им, зверью кровожадному, перста твоего – хотят теперь всю руку сожрать и тебя саму всю целиком тоже.

– Не время нравоученья мне читать, дядя! – побелела молодая женщина. – К чему сейчас твои упреки, коли власть у нас с тобой отымают!

– У нас с тобой? – переспросил старый боярин с иронией в голосе.

Елена Глинская впилась в него горящим взглядом, губы ее лихорадочно дрожали:

– Не время, говорю! – повторила угрожающим голосом.

Задыхаясь от волнения, она бросила тревожный взгляд на дверь, за которой мирно почивал в своей комнате маленький Иоанн, не подозревающий о надвигающейся опасности.

Михаил Львович поймал этот взгляд, ближе подошел к великой княгине, обратив на себя ее внимание.

– Тебе не нужно тревожиться, покамест время терпит, – сказал он, ободряюще сжимая ее локоть.

– Что же нам делать? – прошептала она, глядя на него с надеждой.

Михаил Глинский вздохнул.

– У меня есть план, – ответил он, и в его глазах вспыхнул хитрый огонек. – Правда, рискованный да неизвестно, получится ли все так, как я замыслил, но сие – наш единственный шанс,

Елена внимательно слушала его, понимая, что их следующий шаг определит ее судьбу. Она окинула опочивальню оценивающим взглядом, восхищаясь роскошью, которая ее окружала. Возможно ли допустить, чтобы все это великолепие: красота великокняжеской опочивальни, богатство Кремлевского дворца и сокровища державной казны – досталось кому-то другому, а не ей!

– Говори, Михаил Львович, я готова! – произнесла она твердым голосом, и в глазах воспрянувшей духом правительницы снова вспыхнул тот стальной огонек, которого так боялись ее враги.

В эту ночь ей так и не удалось заснуть, несмотря на усталость. Она подошла к окну и взглянула на просыпающийся Кремль. Солнце еще не взошло, но первые лучи уже окрашивали башни в золотистый цвет. Елена знала, что у нее еще много времени, прежде чем ее сын станет достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно. Однако расслабляться нельзя: она должна использовать каждую минуту этого времени, чтобы укрепить его положение на троне, даже если это будет стоить ей жизни.

Глава 7

Глинская в черном вся стоит,

По мужу искренне скорбит.

А Оболенский в степь помчал,

Наказ казакам передал,

Чтоб земли наши охраняли —

Врагов к Москве не подпускали!

Сорок дней после ухода великого князя Василия III ознаменовались грандиозным поминовением.

Елена Глинская, облаченная в траурные одежды, с непритворной скорбью в глазах, организовала торжественные богослужения по всем канонам православной веры. В величественном Успенском соборе, хранившем память о многих поколениях московских правителей, прошла торжественная литургия, за которой последовала проникновенная панихида.

В то время как молитвы наполняли воздух, в тени колонн собора митрополит Даниил тихо беседовал со своим духовником, обсуждая происходящее и значение этих священных моментов. Однако вскоре разговор принял иное направление, и глава Московской епархии словно невзначай заметил:

– Не по-нашему сие, когда жена на престоле – что скажут иные княжества?

– Владыка, – ответил духовник, – важно не то, кто правит, а как правит. Княгиня Елена умна и тверда духом.

– Слишком тверда! – зыркнул на него митрополит, чем поверг исповедника в замешательство и напрочь отбил у него охоту продолжать этот опасный разговор.

Великая княгиня повелела устроить поминовения не только в Москве, но и во всех крупных городах державы. В каждом храме, от северных земель до южных границ, звучали молитвы за упокой души почившего правителя. После служб устраивались обильные трапезы, за которыми делили хлеб как знатное духовенство, так и простой люд.

Особое внимание Елена Глинская уделила делам милосердия. По ее велению в день сороковин великого князя щедро раздавали милостыню: беднякам дарили деньги и еду, нищим странникам открывали княжеские столы, приютам и больницам оказывали щедрую помощь, а монастыри получили богатые вклады.

Для проведения служб были приглашены лучшие церковные певчие. Их голоса, подобно звукам небесных арф, исполняли печальные песнопения, посвященные памяти усопшего. Весь день в княжеских палатах Кремлевского дворца горели свечи и лампады, а монахи непрестанно читали молитвы, наполняя пространство благоговением.

Елена Глинская, воплощение скорби и достоинства, лично присутствовала на каждой церемонии, демонстрируя свою глубокую веру и преданность памяти мужа. В ее глазах читалась неизменная печаль, а движения были исполнены достоинства. После церковных служб она уединялась в своих покоях и в тишине предавалась молитвам.

Эти торжественные поминовения стали не только данью памяти великому князю, но и символом преемственности власти. Пышные церемонии показывали подданным, что государство остается сильным и стабильным под управлением мудрой правительницы при малолетнем наследнике престола.

В тот же день, в память о супруге, Елена Глинская повелела заложить несколько новых храмов и монастырей. В Расходной палате Кремля, где собрались самые влиятельные бояре для обсуждения государственных расходов и доходов, царила торжественная тишина.

На совещании не присутствовал князь Телепнев-Оболенский, и его отсутствие не осталось незамеченным.

Елена Глинская обвела взглядом собравшихся и произнесла:

– Достопочтенные бояре! В память о моем супруге, великом князе Василии III, я повелеваю заложить новые храмы и монастыри. Пусть они вознесутся к небесам золотыми куполами и станут вечным памятником нашему правителю.

Боярин Василий Григорьевич Морозов, склонив голову, молвил:

– Государыня, это благое намерение. Следуя древней традиции наших предков, мы увековечим память великого князя в камне и золоте, дабы потомки помнили его деяния.

– Храмы и монастыри не только прославят князя, но и станут оплотом веры и мудрости на многие века, – добавил боярин Дмитрий Ростовский.

– Да будет так, – утвердительно кивнула Елена Глинская. – Пусть зодчие приступят к работе немедля. А вы, бояре, проследите, чтобы все было исполнено в лучшем виде, подобающем памяти великого князя.

Она с вызовом посмотрела на Василия Шуйского. Думный боярин понял, что правительница ожидает его мнения по поводу только что принятого решения и готова к схватке, если оно не совпадет с ее собственным. Василий Васильевич не стал рисковать и омрачать и без того печальную обстановку. Не произнося ни слова, он склонил голову в знак согласия, и остальные бояре последовали его примеру.

Тут же палата наполнилась шепотом голосов – бояре обсуждали предстоящие дела, планируя закладку новых святынь, которые вскоре должны были подняться над московскими улочками, вознося к небу свои золотые купола.

А тем временем князь Иван Телепнев-Оболенский во главе многочисленного отряда стрельцов находился у южных рубежей государства с важной миссией. Официально Елена Глинская поручила ему проверить состояние крепостей и гарнизонов в Стародубе, а также боеспособность войск на границе с Крымским ханством. Как опытному военачальнику, ему предстояло оценить фортификационные сооружения и спланировать усиление защиты окраин княжества: в период траура и потенциальной нестабильности безопасность границ требовала повышенного внимания.

При этом его реальная задача носила куда более серьезный и деликатный характер, чем простое инспектирование военных укреплений. Втайне от посторонних глаз князю предстояло встретиться с вольными казачьими атаманами – независимыми предводителями, чьи дружины несли пограничную службу. Такие встречи требовали особой дипломатии и умения находить общий язык с людьми, которые уважали только силу и преданность.

– Они верные слуги, но привыкли к особым условиям службы, – сказала великая княгиня Ивану Телепневу-Оболенскому за день до его отбытия из Москвы. – Надобно договориться о дополнительной охране границ на время траура. Особенно важно свидеться с атаманом Венжиком. Венжик – волк-одиночка, но верный. Люди его – как стихия, неукротимые и своевольные. А коли доверие их заслужишь – станут надежным щитом на южных рубежах. Окажи им честь, привези дары достойные: самолучшие соболиные шубы для атамана и его старших сотников, оружие закаленное да кольчуги крепкие. И не забудь про чарку серебряную – без нее ни один казак серьезного разговора не начнет.

Елена Глинская вплотную приблизилась к Телепневу-Оболенскому, будто опасалась, что даже стены ее личных покоев могут подслушать то, что никому знать не полагалось.

– Только смотри, – она предостерегающе подняла руку, – держи ухо востро. Казаки – народ хитрющий, тотчас поймут, коли попытаешься их перехитрить либо обмануть. Говори прямо, но с умом. Обещай лишь то, что выполнишь, и держи свое слово крепче железа. И вот еще что, – ее голос стал едва слышен, – поговаривают, что Байда влияние имеет на прочих атаманов. Ежели удастся с ним сговориться – прочие сами потянутся. Но помни, как Отче наш: казаки ценят не сан твой, а силу духа и верность слову.

– Ведаю я сие, моя государыня, и все уразумел: безопасность державы – превыше всего, – Телепнев-Оболенский смотрел на нее влюбленными глазами и ослепительно улыбался.

– Довольно пялиться на меня как дитя несмышленое! – воскликнула молодая женщина и рассмеялась, уже не заботясь ни о стенах вокруг, ни об ушах за ними. – Мы о делах важных толкуем, а ты глядишь на меня двумя ясными небесами и мысли мне путаешь!

– Гляжу, дабы запечатлеть твой лик прекрасный!

– Ну, ладно, гляди, – смущенно отмахнулась Елена. – Только ухо держи востро, а нос – по ветру!

В переходный период, когда престол Московского государства фактически пустовал в ожидании венчания на великое княжение Иоанна IV, обстановка на южных границах оставалась крайне напряженной. Русское правительство особо не рассчитывало на дружественные отношения с Крымом, поэтому крупные силы приходилось держать в Коломне, и это создавало дополнительную напряженность в регионе.

Казачьи отряды под предводительством атамана Венцеслава Хмельницкого, известного как «Венжик», занимали стратегически выгодное положение, обеспечивая надежную защиту от нападений крымских татар. Поэтому главная цель переговоров заключалась в том, чтобы убедить казачьи отряды усилить охрану государственных рубежей: в дни траура существовала реальная угроза набегов с южных пределов, и противники могли воспользоваться сложившейся ситуацией.

Когда весть о кончине великого князя Василия III пронеслась над Русью подобно грому в ясный день, в далекой Литве уже готовились к набегу. Король Сигизмунд жадными глазами уставился на богатые смоленские земли, а вальный сейм, подобно стае хищников, предвкушал богатую добычу и войну.

Несмотря на все усилия посла Юрия Васильевича Глинского, предотвратить угрозу военного конфликта между Москвой и Литвой не удалось. Сигизмунд I, воспользовавшись нестабильностью на московском престоле, предъявил дерзкий ультиматум – вернуть границы к рубежам 1508 года. Москва отвергла эти притязания, и над Русью сгустились грозовые тучи.

На южных границах, где каждый холм и каждая река помнили следы татарских набегов, появились первые признаки надвигающейся бури. Литовские и крымские войска, как ненасытные волки, кружили вокруг границ, примериваясь к богатым русским землям.

В январские морозы 1534 года Стародуб оставался важным стратегическим пунктом на пути возможных нападений со стороны Литвы, и его значение возрастало с каждым днем. Город активно готовился к возможной новой осаде: укреплялись стены, пополнялись запасы продовольствия, усиливались гарнизоны.

Жители города, привыкшие к постоянной угрозе, вели обычную жизнь, но при этом были готовы к любым неожиданностям. Стародубские купцы, несмотря на тревожное время, старались поддерживать торговлю, хотя и заметно поредевшую – многие боялись выезжать в такие неспокойные времена. В торговых рядах с тревогой шептались, что литовцы готовят большой поход и что в их войске много жолнеров – наемников из дальних земель.

Успех миссии Телепнева-Оболенского зависел не только от военной силы, но и от его способности убедить вольных атаманов в том, насколько важно их участие в защите всей Руси в эти сложные времена. От того, насколько успешно князь справится с секретной миссией, возложенной на него великой княгиней, зависело спокойствие и безопасность внутренних регионов во время траурных церемоний. Пока Москва погружалась в скорбь, юго-западные границы должны были оставаться неприступными для неприятелей.

Перед отъездом из Москвы Иван Телепнев-Оболенский провел бессонную ночь в опочивальне великой княгини. Они лежали на роскошной кровати, и князь смотрел на Елену с нежностью и преданностью.

– Моя государыня, – прошептал он, – у тебя не должно быть ни крупицы сомнения в моих усилиях.

Елена приподнялась на локте и, приблизившись к нему, коснулась щекой его гладко выбритой скулы.

– Иван Федорович, – прошептала она мягким голосом возле его уха, – ты должен ведать, что я вполне полагаюсь на тебя. Твоя мудрость и отвага не однажды доказали свою ценность.

– Твое доверие – моя величайшая честь. Готов я душу за тебя положить.

Елена прижалась щекой к его лицу, и он почувствовал теплую влагу на своей коже.

– Молю, будь осторожен, – прошептала Елена, борясь со слезами, которые предательски катились у нее из глаз, – храни тайну своего задания. От сего зависит безопасность всей Руси.

– Клянусь, что никто не узнает настоящей цели моего странствия. Действовать буду осмотрительно и возвращусь с добрыми вестями.

– Верю, – она неожиданно толкнула его в грудь, и, когда он упал на спину, с кошачьей ловкостью взобралась на него сверху.

Князь вскрикнул, ощутив ее тепло, и оба канули в небытие…

Глава 8

Земли братья попросили,

Да отказ лишь получили.

Глинская ни пяди не дала,

У них надежду отняла:

Поворот им от ворот –

Будут помнить сей урок!

Едва отзвучали молитвы об усопшем великом князе, как на второй день после сороковин в покои Елены Глинской принесли неожиданное известие. Князь Андрей Иванович Старицкий, ее деверь, просил срочной аудиенции. После короткого раздумья вдовствующая княгиня назначила прием через день.

Когда назначенный час настал, во дворец прибыли не только сам князь Андрей Старицкий, но и его старший брат Юрий Иванович Дмитровский. Их совместный приезд, столь редкий в стенах московского Кремля, не предвещал ничего хорошего: наверняка братья Василия III пришли обсудить вопрос первостепенной важности, и их совместный приход уже свидетельствовал о серьезности намерений.

Напряженные отношения между Еленой Глинской и братьями ее мужа сложились задолго до кончины Василия III. Истоки этого противостояния уходили корнями в далекое прошлое, когда братья великого князя еще при его жизни чувствовали себя обделенными.

Юрий Иванович Дмитровский, один из главных претендентов на великокняжеский престол после смерти Василия III, имел все основания для своих притязаний. В свои пятьдесят три года он обладал большим опытом управления обширными территориями, включая собственные уделы в Дмитрове, Звенигороде, Кашине, Рузе, Брянске и Серпейске. В отличие от младшего брата – сорокатрехлетнего Андрея Старицкого, который владел сравнительно небольшой частью земель, Юрий Иванович был хорошо подготовлен к управлению государством.

Еще при жизни Василия III Юрия терзали серьезные обиды на своего венценосного брата. В 1507–1508 годах польский король Сигизмунд I предлагал ему помощь в захвате московского престола, что свидетельствовало о признании его как одного из законных претендентов. Однако Юрий отказался от этого предложения. С рождением Иоанна IV шансы Юрия на престол уменьшились. Его переполняло недовольство рождением наследника, который становился главным претендентом на престол. Это раздражение проявилось даже в том, что он не соизволил явиться на крестины племянника.

Андрей Старицкий долгое время оставался Василию III добрым братом и верным соратником. Вместе с великим князем он участвовал в важных государственных мероприятиях, в том числе в походе на Смоленск. Однако Василий III, опасаясь передачи прав наследования боковым ветвям рода, намеренно сдерживал братьев, запрещая им жениться до рождения собственных сыновей. Это привело к напряженности в отношениях между братьями. Только в 1533 году, незадолго до смерти, государь позволил Андрею создать семью с Ефросиньей Хованской.

Вопрос престолонаследия резко обострился после кончины великого князя, который завещал престол своему сыну Иоанну. Однако братья покойного Василия III считали себя более законными претендентами на власть по нескольким причинам: во-первых, оба они – взрослые и самостоятельные мужчины, во-вторых, обладали достаточным опытом управления, а в-третьих, происходили из старшей ветви Рюриковичей.

Кроме того, причиной противостояния с Еленой Глинской стала твердая приверженность князей к удельной системе правления, которая веками определяла жизнь русского государства, и в действиях великой княгини они видели попытку разрушить эту традицию. Юрий Дмитровский, правивший в своем уделе, и Андрей Старицкий, сидевший в своем княжестве, воспринимали растущую централизацию власти как прямую угрозу самому существованию их княжеского статуса и традиционному образу жизни. Каждый из них привык самостоятельно управлять своими территориями: они имели собственные дворы, войска, казну и могли проводить относительно независимую политику. Юрий Дмитровский, например, мог собирать налоги, вести судебные дела и даже устанавливать отношения с соседними княжествами. Андрей Старицкий также пользовался широкими полномочиями в своем уделе.

Братья восприняли передачу власти трехлетнему племяннику и его матери-регентше как личное оскорбление и ущемление их прав. Они считали, что по древней традиции престол должен унаследовать старший в роду, то есть один из них. То, что Василий III, умирая, обошел их стороной, вызвало не только обиду, но и острое чувство несправедливости. В их сердцах теплилась надежда, что они смогут воспользоваться ослаблением центральной власти и захватить контроль над государством. Они мечтали о возрождении былой системы удельных княжеств, где каждый из них мог бы править самостоятельно, не подчиняясь Москве. Это стремление к независимости подпитывалось их желанием сохранить традиционный уклад жизни и власть над своими территориями.

Все это создавало напряженную обстановку при дворе, и вся аристократия Московского княжества знала о причинах этого противостояния. Ситуация усугублялась еще и тем, что Елена Глинская, будучи иностранкой по происхождению, не пользовалась доверием среди русской знати. Ее попытки установить контроль над государством воспринимались братьями Василия III как личное оскорбление и посягательство на их законные права.

Елена Глинская принимала деверей в Золотой палате, подчеркивая, что прием носит официальный характер. В палате находилась вся московская знать, но только Михаил Глинский удостоился чести сидеть рядом с великой княгиней – он занял кресло по правую руку от трона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Частушки к эпиграфам глав – в авторском сочинении.

Вернуться