Борис Шапталов
Россия в поисках эффективности

ШАПТАЛОВ Б.Н.

Россия в поисках эффективности

Москва – 2003

Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

4

Три выбора Руси

1. Варяжский вариант: образование великой европейской державы . . . . . . .

7

2. Ордынский вариант: формирование «азиатской» судьбы России . . . . . .

14

3. Литовский вариант: за и против . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

27

4. «Вечная» альтернатива: Запад или Восток? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

35

Возникновение проблемы «Россия на перепутье Восток-Запад» . . . . . . . . . . . . . . . .

46

Идейная борьба вокруг проблемы «Россия: Восток или Запад?» . . . . . . . . . . . . . . . .

53

Особый путь возрожденной державы

5. Жизнь по матрице восточной деспотии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

56

Откат . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

64

Следствия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

73

Смута вместо эволюции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

76

Закрепление пройденного . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

88

6. ХVIII век: формирование «евразийского» симбиоза . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

93

Феномен Петра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

93

«Раздвоение» России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

106

Сила и слабость «двуединой» Империи

7. Новое торжество «азиатчины» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

118

От идеализма к поражению . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

118

Крепостничество . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

124

8. Закономерное крушение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

126

Поворот . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

127

Экономическая парадигма пореформенной России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

128

Политическая парадигма . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

137

9. Консилиум . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

142

В поисках причин неэффективности российского государства . . . . . . . . . . . . .

142

Параллели . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

149

Призвание марксизма: создание государства идеологии

10. Большевики в попытке самоопределения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

152

Революция маргиналов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

152

Ее величество редистрибуция . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

160

Бюрократизация большевизма . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

164

11. Феномен Сталина . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

167

Сталинизм как историческая традиция . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

167

Сталин как политический деятель «азиатского» типа . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

169

12. Опыт сталинской редистрибуции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

172

На пути к «социалистическому феодализму» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

172

Проблема накопления . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

177

Главный инструмент редистрибуции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

184

13. Болезненный расцвет . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

186

Общество и Власть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

186

Экономика «реального социализма» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

189

Что решают кадры? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

192

Постсталинские военные доктрины . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

195

Последняя попытка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

198

14. Закономерное крушение II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

207

Путь к финалу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

207

Проблема реформирования . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

213

Очередной выбор России – призвание либерализма

15. «Расстройка»: часть 1 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

219

Экономическая составляющая «перестройки» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

219

Политическая составляющая «перестройки» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

230

Загадки ГКЧП . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

238

Итоговый баланс . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

241

16. «Расстройка»: часть 2 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

251

Что это было? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

251

Выбор модели приватизации как выбор судьбы страны . . . . . . . . . . . . . . . . .

253

Деньги как смысл политики . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

264

Система управления как способ жизнедеятельности общества . . . . . . . . . . . .

267

Новая Россия в поисках себя

17. Опыт социализма . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

273

Опыт формирования новой культуры . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

275

Опыт формирования сообщества народов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

279

Большевизм и империя . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

283

Итоги социализма . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

287

А если попробовать «самобытный» путь? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

289

18. Закономерное крушение III?. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

290

Проблема аналитики и целеполагания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

292

Пассивность как форма политико-социальной жизнедеятельности . . . . . . . .

300

19. Что делать? То же, что и другие! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

317

Место России в мировой глобализации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

323

«Центральное звено» во все времена . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

328

Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

343

Использованная литература . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

348

Послесловие 2025 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

351

Предуведомление

Нижеследующий текст воспроизводит издание 2003 года с дополнениями в основном уточняющего характера. Принципиальные добавления выделены в «постскриптумы».

Почему на базе старого не написан новый текст, как это нередко делается? Для того, чтобы сравнить написанное ранее с днем сегодняшним и посмотреть, что изменилось в стране, а что нет.

Кроме того, говорить о современности может любой и эти слова немного стоят. Лишь по прошествии времени можно понять насколько обоснованны были суждения. А если они оказались не верны, то также любопытны, ибо позволяют понять в чем была ошибка, как воспринималась действительность тогда и что случилось в реальности. А если верны, то это показатель правильной методологии, что еще более важно, ибо через гипотезы и их проверку практикой идет выработка адекватного анализа. Так развивается наука.

2025 год

____________

Имя России – это имя тайны.

(клише, идущее от Ф. Тютчева)

В В Е Д Е Н И Е

Тема этой книги поиск правящим классами России наиболее эффективных моделей государственного управления. Отметим принципиальный момент: поиск эффективности государственного управления – проблема «вечная» для всего мира, России в том числе. Каждый народ решает (или смиряется и оставляет все как есть) по своему и в то же время в русле общемировых закономерностей, просто потому, что люди, хоть и говорят на разных языках, но одинаковы по психотипу. Поэтому проблемам одной страны нетрудно найти аналогии в других. Но здесь речь будет идти о России и наши болячки для нас, естественно, самые болезненные.

В ХХ веке российское государство дважды терпело полное крушение и происходило этапы болезненного переформатирования в новую политическую, экономическую, и идеологическую реальность. Ныне сходная ситуация: у страны обозначился очередной исторический тупик и власть как может старается найти выход. Но есть и новый момент. Создается впечатление, что страна подходит к своему пределу, за которым… за которым поиск эффективности может закончиться победой социальной энтропии. Поэтому необходимо вновь обдумать прошедшее, чтобы, возможно, сделать жесткие, нелицеприятные выводы, ведущие к неким контрмерам.

Прошлое – это наше возможное будущее, ибо там, в прошлом, сформировалась «генетика» общества, которая будет обязательно давать о себе знать в последующие времена. История – это своеобразная машина времени, позволяющая познать источники современных проблем и болячек. Государство в своей политике не может выскочить за рамки уже сложившегося ранее «цивилизационного кода», представляющего собой сочетание социально-политических укладов и менталитета государствообразующего этноса. В свою очередь, правящий класс творит своей политикой народ и его национальный характер. Он либо возвышает его, либо низводит до посредственности, и получается, что «каждый народ достоин своих правителей». Круг замыкается. И по такому кругу народ-государство ходит веками, разрывая его в редкие моменты обычно под влиянием внешних чрезвычайных обстоятельств. Но выход за пределы круга и переход на новый исторический круг во многом зависит от выбранных целей. В зависимости от цели круг можно превратить в петлю, или, наоборот, в площадку для прорыва в осмысленное будущее.

Россия далеко не единственная страна в мире, которая никак не может разобраться с собой, со своей историей и найти для себя внятный путь в будущее. Только россиянам от этого не легче, потому оттого, что уже два столетия историки, философы, публицисты, экономисты ломают головы и перья, пытаясь понять «отчего так происходит?», «кто виноват?» и «куда идти дальше?». Россия же, как заколдованная, никак не может вырулить с обочины на осевую мирового прогресса. Сказка про богатыря, встретившего на пути камень с надписью-предупреждением, что любой из выбранных вариантов дальнейшего пути чреват не только подвигами, но и большими потерями, вплоть до гибели самого богатыря, оказалась для России пророческой. Проблема выбора вариантов пути, проблема альтернатив стала для России «вечной», а выбор – очень опасным для страны занятием, потому что слишком велика оказывалась разница между желаемым и получаемым на деле. Значит, есть причина задаться вопросом: с чем это связано?

Человечество живет в условиях постоянного выбора альтернатив. Это одно из условий его спасения от вырождения, условие его нормального существования. Главное – чтобы процесс выбора как можно чаще оказывался удачным. Данная книга – об альтернативах и путях их реализации в российской истории. Уже нашли свой путь многие некогда бедные и малозначащие страны, а богатейшей по потенциалу России никак не удается выбраться из «трех сосен» на ровную дорогу. Откуда взялось это наваждение, что это за «леший» постоянно уводит ее в чащобы неразрешимых без крови и огромных материальных потерь противоречий?

Эту книгу можно было бы назвать: «Россия в борьбе со своей историей». Наша страна, в силу слабости гражданского общества, чрезвычайно зависима от субъективного фактора. Заложенные в отдельные периоды жизни государства ее правителями фундаментальные «конструкции» задают направленность всему строящемуся общественному зданию. После чего, на каком-то этапе, у мучающихся от неудобств «жильцов» возникает насущная потребность перестроить его заново. И получается, что страна живет от одного «капремонта» до другого, и борьба со старыми конструкциями составляет суть исторической жизни России.

«Жильцам» живется плохо в своем доме оттого, что устроен он неэффективно. Что-то постоянно не стыкуется, не ладится, то «крыша» протекает, то фундамент расползается… Эффективность сознательно ищут, как минимум, со времен Ивана IV. Ищут по-разному, в том числе создавая в качестве панацеи различные, конкурирующие между собой, идеологические системы. Люди, их формулирующие, понимали и понимают: двигаться по ухабам истории в надежде, что кривая вывезет чревато национальной катастрофой. Но и бесконечно дискутировать о судьбах страны тоже негоже. Пора находить «золотой ключик» успеха. Однако что-то не ладится с поиском искомого. Зато то и дело получается как с Буратино: то на пути встречаются лиса Алиса с последующем походом на поле чудес, то Карабас-Барабас… Но если в сказке все получается весело и с благополучным концом, то в жизни «приключения» не только не кончаются, но и конец может стать трагическим.

Чтобы понять, что именно не ладится, и где искать «золотой ключик», необходимо предварительно ответить на три основных вопроса:

1. Почему наше общество и государство стало таким, каким мы имеем его на сегодняшний день?

2. Двигаться ли России по некоему самобытному пути или решительно интегрироваться в европейскую цивилизацию?

3. Что означает на деле «самобытный путь» и «интеграция в европейскую цивилизацию»?

Последний вопрос также относится к категории «вечных» для России. Вся история России есть, по сути дела, история то приближения, то удаления от европейской цивилизации, ее законов развития и ценностей, что предопределило типичный вариант «догоняющей культуры» со всеми типичными проблемами и комплексами такого развития. Как конкретно протекали перипетии всех этих зигзагов; что приобретала и теряла страна в ходе этого противоборства; какие силы двигали или тормозили ее на этом пути, и, наконец, к чему стоило бы стремиться нашей стране в современных условиях? – этим вопросам посвящена данная книга.

ТРИ ВЫБОРА РУСИ

1. Варяжский вариант: образование великой

протоевропейской державы

К началу «варяжской главы» русской истории (IХ век) на огромной территории Восточной Европы проживало около полутора десятков крупных славянских племен. Все они находились на этапе зарождения государств. Процесс этот не быстрый и у восточных славян он растянулся на несколько веков. Ничто не предвещало появления огромной, самой большой в Европе, а затем и в мире, державы, ибо сил объединить и удержать народы этих обширнейших районов, покрытых лесами, с малым количеством дорог, не было. Но одно из племен, называвшее себя словене, с центром в Новгороде, произвело политическую комбинацию, кардинально изменившую всю геополитическую ситуацию в Восточной Европе. Правда, сами словене такого результата вряд ли ожидали, но выбор оказался очень эффективным. Они решили пригласить княжить силу со стороны, а именно варяжского (скандинавского) вождя со своей дружиной. Известны слова из летописи, якобы сказанные депутацией, уполномоченной пригласить стороннюю силу: «Велика и обильна руська земля, а наряда (порядка, управления) в ней нет». Именно эта фраза, оказавшаяся неувядаемой, оскорбляла патриотические чувства иных российских историков и интеллектуалов, ибо давала, по их мнению, повод к высокомерию недоброжелателей России.

Споры норманистов (в Западной Европе варягов называли норманнами) и антинорманистов тянутся с ХVIII века. В основе этого спора лежит чистой воды недоразумение, замешанное на ущемленном национальном самолюбии отдельных лиц. Ничего уничижительного в таком приглашении нет. Иностранцы правили у многих других народов. Одна из самых сильных династий в Китае – Юань – была основана монголами, а последняя династия в Китае Цинь – маньчжурами. На английский престол призывались такие иностранцы, как Вильгельм Оранский и немецкие курфюрсты из Ганновера. Сами скандинавы также не гнушались приглашать к себе иностранных правителей. Например, нынешняя королевская династия Швеции основана приглашенным на трон французом Бернадоттом, маршалом Наполеона I. А в России одной из самых удачных правлений связывают с немкой Екатериной II. Так что обмен коронованными управленцами носил интернациональный характер и в приходе на Русь силы со стороны нет ничего исключительного. Позже варяги основывали царствующие дома и в других странах. Так, норманн Робер Гвискар с дружиной в 1046-1076 гг. завладел Южной Италией, его брат Рожер – Сицилией. Сын последнего, Рожер II, в 1130 г. принял титул короля Сицилии, объединив затем другие владения викингов в Италии. Примерно в это же время скандинавы основали в Северной Франции другое свое государство – Нормандию. И французы до сих пор сохраняют это историческое название за соответствующей частью страны. В 1066 г. норманны под предводительством Вильгельма, прозванного Завоевателем, захватили Англию, основав новую династию, отняв власть у другой норманнской (варяжской) династии. Факт сей на чувствах национальной гордости англичан никак не отразился. Они воспринимают его как данность.

Успех внешних сил часто проявлялся в ситуации разброда внутри местного правящего слоя, когда не было надлежащего «наряда». Так что приглашение нейтральной силы, способной встать над местными усобицами, вещь вполне реальная и объяснимая. Новгородцы еще долго сохраняли традицию призвания к себе князей с военным отрядом (достаточно вспомнить хрестоматийный пример с приглашением князя Александра, прозванного Невским). Следует отметить, что приглашение князя всегда обставлялось жестким условием сохранения внутренней автономии жизни новгородцев. Ни о каком самодержавии речь никогда не шла, и абсолютной власти никогда у князей не было. Главная управленческая функция князя была всегда одна – защита от внешних нападений.

В качестве аргумента против реальности призвания варяжских дружин антинорманисты приводят тот довод, что у славянских племен уже шло формирование государства и потому внешних сил не требовалось. Однако такая аргументация не достигает цели: государство, конечно, складывалось, вот только никак не могло сложиться надлежащим образом. Академик Б. Рыбаков, в частности, доказывал, что формирование государства в районе Днепра шло с VI века! Ну и…? прошло триста лет – и ничего. Кроме того, из виду упускается одно важнейшее обстоятельство: у восточных славян шло не образование государства (единственное число), а образование государств (множественное число)! В новгородской «Остромировой» летописи говорится: «Словене свою волость имяху. (И поставиша град, и нарекоша Новгород…). А Кривичи – свою, а Меря – свою, а Чудь – свою. И всташа сами на ся воевать и бысть межю ими рать велика и усобица, а всташа град на град и не бе в них правды». Именно после этого политического описания и следовали слова о решении представителей словен, кривичей и чуди пригласить варяжских предводителей.

Скандинавы сами находились в стадии разложения родоплеменного строя и складывания государства. И точно также как и славянские племена Восточной Европы долго не могли сформировать жизнеспособное государство. Основная причина этого заключалась в повышенной этно-энергетической разогретости («пассионарности») скандинавских племен, взрывающей власть, требующей безусловного себе подчинения. Как вулкан выбрасывает избыточную энергию в виде всесокрушающей лавы, так и скандинавы на протяжении трех веков извергали из себя дружины разбойных викингов, наводивших страх на Европу. Но там, где они устанавливали свое господство над местными, «спокойными», народами, там остывала и «лава». Из разбойников пришельцы превращались в нормальных, правда, очень активных, управленцев.

Призвание варяжских «князей», предводителей сильных воинских формирований, оказалось одним из самых удачных политических решений наших предков. В период IХ-ХI веков в Европе не было силы способной разбить норманнов. И словене с чудью и мерей не стали растрачивать себя в борьбе с этой силой, они сделали ее союзной себе. Данное решение имело свое продолжение. Варяги закрепились в Новгородской земле, а затем двинулись дальше, подчинять соседние земли.

Каждое племя занимало территорию среднего европейского государства. Уже появились городские центры (грады), всегда являвшиеся одним из средств консолидации окружающего населения. Славянские протогосударства не только воевали между собой (дело обычное), но были очень слабы в военном отношении. Северные племена платили дань варягам, а южные – хазарам. «Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со славян, и с мери, и со всех кривичей. А хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма», – говорится в той же новгородской летописи. Требовались некие «дрожжи», с помощью которых можно было бы эффективно закончить растянувшийся процесс складывания сильного государства. Варяги, подобно обручу, скрепили славянский этнический конгломерат в единое целое и покончили с внешним данничеством. Без такого внешнего силового обруча единое этно-государственная общность вряд ли бы сложилась. Что, кстати, много позже (в ХV-XVI вв.) и произошло, когда единый восточнославянский этнос разделился на три народа – белорусов, украинцев и русских, ныне обособившихся и государственно. А украинцы и русские еще на наших глазах становятся чуждыми друг другу народами. Что значит нет объединительной силы!…

Возникшая в IХ-Х вв. держава отличалась от других государств Европы колоссальной по размерам территорией. Оно было огромным по меркам любого времени. Без внешней силы сотворить такую махину было невозможно по той простой причине, что славянские племена были примерно равны по силам. Ни одно из них не имело возможности претендовать на роль лидера и объединителя других племен. И со временем на основе отдельных племен произошел бы естественный процесс складывания группы государств, как это случилось со славянами Центральной и Южной Европы (а также скандинавскими племенами, породивших несколько стран). Внешняя сила нарушала бесперспективное равновесие. Вместо нескольких государств возникло одно, потому что появилась единая военно-политическая воля, единая державная власть, приводящая к общему знаменателю древлян, полян, вятичей, кривичей, словен, радимичей, дулебов, уличей, тиверцев, дреговичей…

Используя свои превосходные военные качества, варяги подчинили своей власти все другие восточнославянские племена. Столица нового государства была перенесена из Новгорода в географически «срединный» Киев. Там была основана варяжско-славянская династия Рюриковичей, процарствовавшая до конца ХVI века. С момента овладения Киевом в 882 году начался отсчет времени государства, названного позже Киевской Русью (хотя, может, справедливее было бы назвать его Киевско-Новгородской Русью, памятуя заслугу новгородцев).

Есть весомое мнение, что под варягами не следует понимать одних скандинавов. Некоторые исследователи считают, что варяги произошли от слова «варяжить» – торговать; то были военно-торговые дружины, пробивавшиеся с купеческими караванами (и их охранявшие) в Византию и обратно. Поэтому состав этих дружин был этнически пестрым. В качестве аналогии можно вспомнить такие военно-торговые частные компании как Ост-Индская и ряд других, которые имели свой флот, вооруженные силы и захватывали обширные колонии. Варягов еще можно сравнить с нашими средневековыми казаками. Те же военные ватаги, живущие не сельским хозяйством и ремеслами, а военно-торговым промыслом. И казаки, при определенных условиях, тоже могли стать «дрожжами» в образовании государства. Так, казачий предводитель Ермак с дружиной мог в принципе основать свое государство в Сибири. Кстати, эту роль попытался выполнить его противник хан Кучум, тоже пришелец. Но история Сибири пошла другим путем – она была включена в состав России, как более сильной стороны.

Возникновение Киевской Руси явилось классическим образцом положительного влияния внешней силы на ускорение внутренних процессов. В мировой истории фактов подобного рода предостаточно. Вряд ли Индия ныне представляла бы из себя единое государство не объедини ее англичане в ХVIII веке. Слишком велики языковые различия между народами Индостана. Отделились лишь Пакистан и Бангладеш, имеющие антагонистическую по отношению к культуре индусов религиозную (исламскую) систему. Внешняя сила в лице европейских колонизаторов стояла у истоков практически всех современных государств в Африке, столь же раздробленных на племена, как некогда территория, вошедшая в историю под названием «Русь». Внешняя сила в лице Наполеона I облегчила процесс образования единой Германии, – он свел 300 германских карликовых государств в 38. Наполеон III, нанеся поражение Австрии в войне 1858 г., способствовал возвышению Пьемонтского королевства и объединению Италии.

Приведенные факты лежат на поверхности. На самом деле влияние привнесенной энергии в жизни стран и народов значительно многообразней. Например, только немногие государства в современную эпоху обходятся без привлечения такой внешней силы как иностранные инвестиции. Они позволяют куда быстрее решать вопросы развития местной экономики. Используются такие методы привлечения внешней силы, как размещение иностранных войск на своей территории (страны НАТО, Ю. Корея). Принятие религии «со стороны» с соответствующим ей культурным арсеналом также есть фактор использования внешней – только духовно-идеологической – силы. Не избежала этого и Русь, что, однако, почему-то не задевает. Наоборот, факт принятия «палестинско-византийской» религии приветствуется.

Отсюда несложная мораль: внешняя сила далеко не всегда есть зло, а нередко есть добро, даже если вначале выглядит не очень привлекательно. К сожалению, потенциал внешней силы часто можно оценить только спустя значительное время, когда процесс дойдет до своего логического завершения. В этом вся сложность выбора альтернатив. Другая сложность заключается в том, что всегда есть социальные группы с отличными и прямо противоположными интересами. Потому выбор альтернативы означает начало борьбы между заинтересованными группами, маскирующими свои интересы завесой прекраснословных лозунгов – сохранением обычаев и традиций предков, например, или борьбой за независимость. Современное обыденное сознание воспринимает Древнюю Русь как данность. На деле же она была построена на базе лишения независимости более дюжины племен (народностей) со своей племенной культурой, властвующей элитой, религией, языковым диалектом. Все это затем уничтожалось, унифицировалось. Естественно, что в среде этих племен находились группы людей недовольных изменившейся ситуацией. И они боролись, подбивая своих соплеменников на восстания. Летописи донесли нам некоторые из них. Мятеж Вадима в Новгороде в IХ веке, бунт древлян в Х в., движение волхвов в ХI, сепаратистские восстания отдельных племен… Это то, что сохранилось в скупых строках уцелевших летописей. О подлинном размахе борьбы в период складывания древнерусского государства можно только гадать. Но кому ныне дело до стонов проигравших? Дело сделано, и патриоты гордятся могучей Новгородско-Киевской Русью. Гордится и впрямь есть чем.

Славяне Восточной Европы, конечно сами того не осознавая, использовали внешнюю силу вовремя, т.е. эффективно, до образования государств на базе местных племен. Задержка с призванием привела бы к тому, что объединители столкнулись бы со всем набором подлинных государств – с армиями, крепостями, национальным сепаратистским самосознанием и тогда шансы на создание единого государства стали бы сомнительны.

Формирование Руси как государства началось с того, что варяжский предводитель Хельг (Олег) во главе смешанной скандинавско-славянской дружины в 882 г. захватил славянское протогосударство полян с центром в Киеве. Затем подчинил себе племена древлян (883 г.), северян (884 г.), радимичей (885 г.) В Х веке его преемники подчинили племена уличей и тиверцев (район Днестра), вятичей… Само формирование этого государства не было гладким. Время от времени отдельные племена восставали, стремясь вернуть свою независимость (например, радимичи и северяне в 940-е гг.; их пришлось покорять повторно). Объединение мечом и кровью продолжалось более ста лет. И вначале это объединение вряд ли воспринималось варягами как целенаправленный процесс по созданию государства. Они пришли на новые земли как завоеватели и вели себя соответственно, то есть занимались грабежами, не уверенные что задержатся в этих местах надолго. Процесс огосударствления пришельцев растянулся на десятилетия. Так, внук Олега (Хельга) и сын Игоря (Ингвара) Святослав, хотя и носил уже чисто славянское имя, все же попытался основать новое государство на берегах Дуная и даже заложил ее столицу – Переславец. Лишь поражение от византийских войск заставило его повернуть назад, в Киев. Только после этого всем оставшимся в живых участникам похода (сам Святослав погиб на обратном пути) стало ясно – их Отечество на Днепре. Во всяком случае, последующие князья являли собой сугубо национальными правителями. Следы пришлости исчезают окончательно.

Государство, получившие название «Русь», подобно славянским протогосударствам доваряжского периода, вначале было достаточно рыхлым образованием. Оно представляло собой полиэтнический конгломерат, сколоченный военной силой. Таких объединений История знала уже много. Большинство из них с течением времени рассыпались. В этот исторический период, в IХ веке, распалась империя Карла Великого в Западной Европе, в Х в. – хазарский каганат и т.д. Такая же судьба вполне могла ожидать и варяжско-славянское государство. Однако этого не произошло. Новому государству требовалась система, объединяющая всех жителей страны, независимо от племенной принадлежности и социального положения помимо голой силы. Требовалось то, что ныне называется «национальной идеей». Материя неуловимая, идеальная, однако эффективная по воздействию на сознание людей. Важнейшим скрепляющим элементом стала культура и такая ее часть, как новая религиозная идеология. Идеология в те времена могла выступать, прежде всего, в виде религиозного учения. Князь Владимир попытался создать общегосударственную религиозную доктрину на базе местных богов, но не заладилось. В этой ситуации верхи вновь прибегают к испытанному средству – заимствованию силы, теперь идеологической, извне. А заимствовать было у кого. Невдалеке располагалась Византийская империя с ее огромным культурным богатством. Она и сыграла ведущую культурно-идеологическую роль в европеизации Руси и формировании на ее просторах единого народа.

Из Константинополя пришла новая государственная религия – христианство, а с ней письменность, архитектура, живопись, летописание, многие виды ремесел. В 988 году великий князь Владимир крестился и обязался обратить в новую веру всех своих подданных.

В чем ее значение?

Общность языка и даже территории отнюдь не является причиной для объединения родственных племен. Примеры жизни однотипных племен Африки или хорватов и сербов на Балканах тому доказательство. Зато можно привести немало примеров образования наций на основе смешения и слияния неродственных племен и народностей (например, Великобритания, Испания, послеримская Италия). Скрепляющим каркасом служила духовно-идеологическая культурная система в религиозной «упаковке», придающая этой системе сакральный, т.е. освещенный абсолютным авторитетом, характер. Без такой системы любой этнический конгломерат обречен на скорый распад. Конечно, и в рамках единой культуры нередко удержать народы вместе бывает невозможно и опять же примеров тому предостаточно. Но лишь общность культурной системы дает шанс на получение устойчивого государственного образования. Варяжско-славянская элита новообразованного государства это почувствовала и сделала единственно правильный выбор – присоединилась к европейской цивилизации. Впрочем, почему «единственно правильный»?

Стоит обратить внимание на скрытую сторону этого выбора. Ведь была другая альтернатива, мимо которой обычно проходят историки. Князь Владимир привлек внешнюю силу, но тем самым он отказался от самобытного пути развития Руси! А для Руси-России, как и для многих других государств, это одна из постоянных дискуссионных проблем. Рассматривая историю России, к ней придется обращаться постоянно.

Говоря современным языком, верховный правитель Руси князь Владимир мог избрать путь самобытного развития, строя особую древнерусскую цивилизацию, наподобие того, что сделали китайцы или индийцы. Предпосылки к такому повороту событий были. Во-первых, существовала самобытная вековая религия предков. Во-вторых, была своя протописьменность – «резы», о чем сообщали иностранные хроники. В-третьих, развивалась самостоятельная материальная культура, на базе которой уже около ста лет существовало обширное государство и национальная экономика. Местная культура была достаточно развитой и весьма колоритной. О ней можно судить по таким оставшимся мелким осколкам как праздники Ивана Купалы и масленицы, колядование, ритуальным хороводам, скоморошничеству, по дошедшим сказкам, девичьим гаданиям, по богатейшему мифологическому миру с домовыми, лешими, бабами-ягами, кикиморами, а также существами с поэтическими именами Лель, Купава, Лада, Пращур, Ярила… Строить самобытную цивилизацию как будто было на чем. И вдруг «призвание христианства» с полным отрицанием уже имевшегося!

Владимир поначалу пошел именно по «самобытному» пути. Он выбрал государственную религию, «назначив» главным богом в государстве Перуна. В пантеон к нему были определены ряд других известных и почитаемых в народе богов, вроде Даждьбога, Хорса, Мокша – всего шесть богов. И вдруг резкий уход от выбранного пути: принятие чужого, ничем не связанного с местными условиями (где Палестина, а где Русь) христианства! Государством принималась не просто новая религиозная догматика. Требовалось совершить революцию в умах, подобной которой славяне никогда не знали. Славянские боги были привычны племенам Руси в силу вековой традиции. И вдруг людям объявляют, что есть другой, настоящий бог, по имени Иисус, который проповедовал в какой-то совершенно неведомой Галилее, среди какого-то израильского народа и какие-то неведомые римляне вместе с местными жрецами его убили, после чего он вознесся на небо и т. д. Причем здесь они, поляне, радимичи, дулебы и тиверцы? Чуждым было все – имена чужеземных святых, обряды, философская доктрина, страны и народы, о которых шла речь в Писании. Когда патриарх Никон в ХVII веке лишь видоизменил некоторые церковные обряды, то произошел раскол в обществе, о котором с содроганием писали многие историки, усматривая в нем источник немалых последующих бед. А тут коренная перестройка миросозерцания! Мало того, что приходит новая религия, с ней входит новый тип культуры, начиная с новой письменности (кириллицы), и так вплоть до новых праздников, обрядов похорон, свадеб с обязательной отменой старых ритуалов. Ничего подобного по масштабам слома привычного, сложившегося, страна не знала. И ведь все это происходило во времена, когда отсутствовали средства массовой информации с их «разъяснительной работой». При Никоне эту роль могли выполнять священники, объясняя с амвонов суть и необходимость перемен. Во времена князя Владимира основным средством передачи сообщения и, наверное, заодно и толкователями были гонцы. Требовалось много времени, чтобы подготовить священнослужителей, способных охватить своей миссионерской деятельностью бескрайнюю страну. Спасло, по-видимому, то обстоятельство, что распространение христианства растянулось на многие десятилетия, и даже века, и это помогло избежать раскола и междоусобицы. Сопротивление же подавлялось по мере неспешного продвижения новой религии, и потому оно не выплеснулось в гражданскую войну, как это позже произошло между католиками и протестантами.

Почему князь Владимир отказался от самобытного пути в пользу «зависимого», коспополитичного? Зачем пошел на духовный вассалитет от Византии, которая получила право контроля над государственной идеологией, посылая на Русь руководителей церкви? Ведь Китай, Индия, Япония смогли развиваться по самобытному духовно-религиозному пути. Наверное, и тогда на Руси были патриоты-почвенники, изобличавшие в терминах своего времени «культурный империализм» надменной сверхдержавы. Исторические ситуации меняются, эмоциональная реакция повторяется. Наверняка были приверженцы модернизации, свои «западники» и непримиримые «славянофилы», не понимавшие причин, по которым требовалось отказаться от духовного наследия предков.

Версий о причинах, побудивших Владимира повернуть руль государственного корабля в сторону принципиального иного типа культуры и цивилизации много. От «божьего вразумления» до желания упрочить авторитет княжеской власти иными духовными ценностями («всякая власть от Бога»). Остается непреложным фактом лишь одно обстоятельство, а именно: все европейские народы в принципе могли пойти своим культурным путем, как это сделали народы Индии и Китая, причем Япония и Китай полностью обошлись в своей государственной истории от помощи мировых религий. А Индия сотворила их (индуизм и буддизм) сама. Однако европейские народы отказались от возможности независимого пути и признали духовную и частично светскую власть извне в лице папы римского или константинопольского патриарха. (Можно лишь отметить, что христианство правители принимали без Нагорной проповеди, ибо ее моральные постулаты противоречили идее государственной власти). Закономерность удивительная! Главной причиной, наверное, была притягательность более мощной антично-христианской культуры. В качестве аналогии можно вспомнить, какую неодолимую силу культурного притяжения испытали на себе советские люди, внимая запретным плодам западной культуры, и Власть в конечном счете капитулировала перед этим напором.

Кроме того, за этой притягательностью крылась такая прагматическая вещь, как экономия времени. Чтобы развить полноценную цивилизацию требовались века. В антично-византийско-христианской культуре такая работа была уже проделана. Экономия времени в обретении силы, возможно, главное в притягательности заимствований.

Итак, Князь Владимир поступил так же, как и другие европейские правители – в поисках идеологической эффективности принял христианство и новую культурную парадигму. Принятие христианства сохраняло Русь в культурном пространстве европейской феодальной цивилизации и дало ей, как и другим «варварским» народам Европы, возможность существенно сократить исторические сроки освоения уже накопленного со времен античности цивилизационного наследия. Историческая правота оказалась за князем Владимиром. Модернизация помогла возвыситься до уровня великого государства. Именно при князе Владимире (980-1015) русское государство закончило свое формирование и могло с полным правом претендовать на звание великой державы. Надо отметить, что власть на Руси действовала синхронно с действиями западноевропейской властвующей элиты. Это не только выбор религии, но и принципы организации государственного управления, социальные порядки, подход к кодификации правовых норм («Русская правда» сходна с «Саллической правдой» франков). Делалось все это не специально, все шло естественным путем. Русь жила ритмами европейского мировосприятия, что вполне естественно, ведь варяги были европейцами.

В ХI веке Русь предстает взору историка как сложившиеся, и можно сказать, «обычное» европейское феодальное государство с тесными связями с Европой на всех уровнях. Великий князь Ярослав (1019-1054) выдает своих дочерей за европейских принцев: Анну за наследника французского престола, и она становится королевой Франции, Елизавета – королевой Норвегии, а затем Дании; сын Всеволод женился на византийской принцессе; сестра князя вышла замуж за польского короля; внучка – за германского императора. Сам Ярослав был женат на дочери шведского короля.

Но религиозный раскол между римской и константинопольской церквями, поделивший христиан на католиков и православных, вскоре стал осложнять взаимоотношения Руси с Европой. Постепенно возникли антагонистические культурные и мировоззренческие различия, способствующие отдалению Руси от Европы, породившие массу искусственных проблем в духовной жизни страны, которые сказываются до сих пор.

Но это произошло много позже. Нам же остается констатировать: древняя Русь с приходом варягов стала жить в рамках единой европейской цивилизации и развиваться по ее внутренним законам. Она постепенно набиралась сил, осваивая обширные пространства между Бугом и Волгой. И можно было ожидать, что в недалеком историческом будущем русская колонизация захлестнет волжский бассейн. Этому явно способствовало появление такого сильного княжества, как Владимирско-Суздальская земля. То, что для Киева представлялось далекой окраиной, для тамошних князей являлось предметом насущных забот и интересов. Уже было освоено верховье Волги и жили полнокровной жизнью такие опорные пункты, как Нижний Новгород и Городец. Однако этой положительной тенденции противодействовала сильная контртенденция в виде феодального дробления княжеств и нарастания межкняжеских распрей. Но те же процессы шли и в Европе, поэтому в историческом плане феодальное дробление не перекрывало общую тенденцию к складыванию огромного по размерам и мощного по возможностям государства Восточной Европы.

Все изменилось «в одно мгновение»…

2. Ордынский вариант: формирование «азиатской» судьбы России

Общеизвестно, что удар монгол прервал естественное течение государственного развития Руси. Как при столкновении двух летящих физических тел, одно отскакивает и теряет скорость, другое – изменяет направление движения, так Русь столкнулась с монголами с такой силой, что нападавшие потеряли скорость и замерли, а Русь «вильнула» в сторону от своего магистрального пути развития. Но какова природа этого зигзага – спорят до сих пор.

Степняки, ворвавшиеся в Восточную Европу в 1237-1242 гг., разорили большинство городов и «прошерстили» правящий класс Руси. Последнее обстоятельство, пожалуй, имело более тяжелые последствия для исторической судьбы государства, чем временное разорение нескольких десятков больших и малых городов, потому что были выбиты люди свободолюбивые – те, кто вступил в схватку. Им на смену заступили управленцы иного склада души и характера. Произошло «охлопление» элиты. Ехать в Орду требовалось от всех князей. Там они проходили «естественный» отбор: те, у кого спина плохо гнулась, погибали. В 1318 году был убит тверской князь Михаил. В 1326 году – князь Дмитрий Тверской и Александр Новосильский. В 1327 году рязанский князь Иван. В 1330 году – Федор Стародубский. И так далее. Зато московские князья преуспели. Они и стали доминировать на Руси.

Нанеся поражение княжествам, кочевники отошли в привычные им степи, простиравшиеся от Прута до Волги, и основали свое государство «улус Джучи» (название Золотая Орда появилась в ХVI веке). Новое государство прекратило свое движение и развитие, не начавшись. Лишь в отдельных центрах – в городах Крыма, в столице Сарае и некоторых других поселениях городского типа, в скромных размерах развивалась культура: ремесла, письменность. Но ни науки, ни светского образования, ни архитектуры, ни литературы не возникло. Да и то, что появилось, было в основном заемным, созданным руками и талантами согнанных рабов. В улусе Джучи (Золотой Орде) не велось даже летописания. О ее внутренней жизни историки судят по сообщениям иностранных авторов, в том числе по русским летописям. От Орды не осталось монументальных памятников (дворцов, храмов), столь обычных для великих государств. Неизвестно даже месторасположение ее столицы. Получается, Орда была государством, которое не интересовалось ни историей прошлого, ни заботой о своей памяти у потомков. Забота о прошлом и о вечном – краеугольные камни здорового общества. Русь, имевшая эти опоры, выжила и возродилась, Орда – сгинула, растворившись, подобно миражу, во времени. Кочевая культура оказалась тупиковой ветвью цивилизации. Государства, созданные на этой основе, сошли с мировой сцены уже в Средневековье и больше никогда не возрождались. Если бы не завоевания и разрушения, если б не политическое доминирование на протяжении определенного времени, которое было зафиксировано в письменных памятниках оседлых народов, то мы бы сейчас ничего толком не знали о государствах кочевников.

Развитое государство не может жить в замкнутом пространстве, без взаимодействия с другими политико-экономическими объединениями, с которыми она производила бы духовно-цивилизационный обмен. У Руси до монгол таким социумом была Византия и (в меньшей степени) остальная Европа. Взаимодействие со Степью, с половцами, с которыми многие князья вступали в союзнические отношения и даже роднились, носило сугубо политико-военный характер. Кочевники не могли дать ничего серьезного в культурно-цивилизационном плане – слишком различны были экономические уклады. Монгольское нашествие внесло в эту ясную цивилизационную ситуацию коренную перемену. Руси, зажатой между католической Европой (Византия в 1204 г. была захвачена крестоносцами) и языческо-мусульманским Востоком, предстояло сделать исторический выбор: на кого опереться теперь? Казалось бы, выбирать все равно не из чего. Что реального могла дать Орда в культурном и экономическом плане? Ничего. Однако ситуация выбора привела к расколу, ибо была третья составляющая силы – военно-политическая. В тот период решающим фактором была сила меча. Меч определял, кому где властвовать и властвовать ли вообще.

В среде правящего класса сформировалось два течения. Одни князья привычно выбрали в качестве ориентира Европу. Другие – Восток в лице империи Чингизидов. Последнее обстоятельство, казалось, должно осложняться тем, что Орда выступала в качестве победителя Руси. Однако монголы не являлись завоевателями в чистом виде. Русь ими не оккупировалась. Кочевники сделали то же, что и предыдущие волны печенегов и половцев – несмотря на свои победы остались в степях. С половцами постепенно сложился своеобразный политико-экономический симбиоз оседлой Руси и кочевой Степи. Обе стороны воевали друг с другом, но и торговали, а князья и дружинники даже вступали в брачные союзы. Часть князей киевского периода Руси активно сотрудничала с кочевниками, используя дружины своих родственников и союзников для борьбы с другими княжествами. Отряды половцев десятки раз наводились на города и веси Руси. Их услуги оплачивались разрешением грабить земли князей-соперников. Так что психологическая основа для активного сотрудничества с новоприбывшими кочевниками была налицо. Качественная разница киевского периода сожительства со Степью состояла в том, что тогда Русь выступала по отношению к кочевникам как минимум равная по военному потенциалу сила. Половцы или другие кочевые племена никогда не наносили столь тяжких ран, как монголы. И самое главное, отношения со степняками никоим образом не сказывались на цивилизационной ориентации Руси. Русь продолжала быть составной частью римско-византийской цивилизации Европы. И вдруг для части политической элиты Руси Европа (впервые!) становится главным врагом страны, а Степь единственным союзником! То был переворот не меньший по политическим масштабам, чем разрыв, например, большевиков со «старым миром».

Смена ориентации проходила в жесткой и кровавой борьбе. Во главе «восточной ориентации» встал такой авторитетный и заслуженный политик, как князь Александр Невский. Он не только отказался от мысли бороться с ордынцами, но и постарался войти с ними в тесный союз, признав вассальную зависимость Руси от Орды. Это дало право называть его первым антизападником, хотя в те времена «Запада» в позднем его значении не было.

В оппозицию такому выбору встали братья Александра – Ярослав и, имевший на тот момент титул великого князя владимиро-суздальского, Андрей. Звание великого князя давало реальное старшинство над княжескими домами Северо-Западной Руси. Правда, Александр тоже был великим князем, причем киевским. По историческим меркам не так давно киевским князь считался первым по значимости, потому историки и назвали государство «Киевской Русью». Но к тому времени значение Киева свелось к нулю и осталось два сильных княжеских центра – Владимир на северо-западе Руси и Галич на ее юго-западной оконечности. Так что у Александра Невского были серьезные оппоненты. Но князь Александр нашел козыри в борьбе за первенство. Дело в том, что в борьбу с ордынцам готовился вступить правитель Галицко-Волынского княжества Даниил. Он традиционно опирался на связи с Европой и даже принял королевскую корону от римского папы. (Корона должна была обязательно освящаться высшим религиозным авторитетом, как свидетельство получения власти от Бога). При этом Даниил не забывал об укреплении единства с остальной частью Руси. Залогом союза стало венчание дочери Даниила с Андреем в 1251 году. Андрей также пытался установить союзнические отношения с близлежащими европейскими государствами – Швецией, Ливонией, Польшей. Подготовка к борьбе шла нешуточная. Но… «Монголам стало известно об этом союзе, вероятно, благодаря самому Александру Невскому», – посчитал известный этноисторик Л.Н. Гумилев (1. С.129). Проще говоря, Гумилев, хотя и являлся поклонником князя Александра, заявил, что тот выдал тайну подготовки к борьбы с улусом Джучи. Так это было или нет доподлинно неизвестно. Но косвенные данные говорят не в пользу Александра Невского.

В 1252 году Батый, упредив назревавшее восстание, послал на Русь войско, причем это произошло едва ли не впервые, если не считать мелких стычек, после 1240 года. Одна рать под командованием Неврюя напала на Суздальско-Владимирские земли, другая, под предводительством Куремсы, на Галицко-Волынское княжество. Князья Владимиро-Суздальской земли были разбиты. Морально тяжелее всех, наверное, пришлось Ярославу. У него в плен попали дети, а жену убили. Оба князя успели скрыться. Андрей бежал в Швецию, Ярослав не один год скитался по разным землям. Новгородцы в 1255 году даже избрали его своим князем, но и оттуда ему вскоре пришлось бежать, спасаясь от войска своего брата Александра. Степняки в назидание и в закрепление успехов устроили новый погром Северо-Западной Руси, зато Александр Невский получил ярлык на великое княжение, заняв место брата.

Князь Даниил в тот год устоял. Но один в поле не воин. В 1259 году он был вынужден бежать в Венгрию перед превосходящим его силы войском ордынцев. Его преемникам ничего не оставалось делать, как согласиться с требованием срыть укрепления городов и отказаться от дальнейшей борьбы. То были последние совместные действия южной и северо-восточной частей бывшей Киевской Руси. Больше между этими частями политических контактов не было. Киевская Русь распалась окончательно.

Хлеб в эмиграции не сладок. Князь Александр протянул братьям руку помощи, предложив им вернуться домой. Условий было два – признание его старшинства и полное подчинение его политике с клятвенным целованием креста, благо, что глава русской церкви митрополит Кирилл являлся его верным союзником. Братья вернулись в 1255 году. Андрей даже получил в управление Суздальское княжество. Ярослав по смерти Александра стал его преемником на великом княжении. Братья не просто покорно занялись своими княжескими делами. В 1258 году они едут в столицу империи Чингисхана Каракорум испрашивать прощение у хана. На следующий год Александр берет Андрея в карательную экспедицию против взбунтовавшегося от притеснений ордынских сборщиков дани Новгорода. Так шло воспитание правящей элиты – через слом «гордыни». И Александр показал себя хорошим воспитателем. Он (как и ханы) понимал, что одними репрессиями преемственности в политике не добьешься. Оставь братьев в изгойстве, он способствовал бы превращению их в героев, пострадавших за правое дело. Александр Невский поступил мудрее. Он сохранил своих соперников, убив тем самым не их, а моральную правоту их дела.

Александр Невский – культовая фигура русской истории. Критиковать его – означает посягать на лелеемые мифы. В 22-летнем возрасте Александр сделал великое дело, разбив наступавшую рать Тевтонского Ордена, ударную мощь которой составляли немецкие рыцари. Правда, затем историки выяснили, что войско Ордена было небольшим и не могло угрожать независимости Руси (максимум пара сотен рыцарей и несколько тысяч воинов-ополченцев). Но это уже было не суть важно. История любого народа делится на научную и мифологическую части: на «так как было» и «так как надо тому быть». Дальше репутация работала на князя не только всю остальную жизнь, но и в последующие века. Однако жизнь в молодости не обязательно есть точное продолжение ее в последующие годы. В жизни Александра Невского произошел драматический «шекспировский» зигзаг. Ему выпала судьба стать Петэном ХIII века – наладить коллаборационистские отношения с Ордой. В 1257 году он всемерно способствовал переписи населения Северо-Восточной Руси ордынцами, которые решили точно определить плательщиков дани и число набираемых рекрутов в монгольское войско. Переписчики поделили население на группы: на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч. По этим группам и разверстывалась дань. Руководители групп были ответственны за сбор налогов в них.

Л. Гумилев выгораживал своего любимца довольно оригинальным способом. Он доказывал, что организация сбора дани была предпринята чуть ли не по инициативе Александра Невского. «…Александр Невский договорился о союзе с Ордой для того, чтобы отвратить немецких рыцарей, и согласился даже для того платить «выход», который мы называем «дань». Выход – это был налог, который шел на военную помощь татар» (2. С.156). Мысль понятна за исключением одной детали: Орден больше не конфликтовал с Русью и помощь ордынцев была не нужна. К тому же в 1242 году русские дружины справились с немецкими рыцарями самостоятельно, а никакого усиления силы ливонцев в последующие годы не произошло. Так зачем надо было добровольно подписываться на иго непонятно. Иную оценку дали другие исследователи. Е.Н. Стариков посчитал, что произошло формирование «механизма самонастройки на все более «азиатский» лад» (3. С.279). Но опять же – зачем? Понятно, что сам князь ни о каком «азиатском ладе» не помышлял. Все получилось «само собой», в силу конкретной исторической обстановки. Однако сдвинутый камешек привел к неожиданным тектоническим изменениям.

В 1258 году Александр Невский поехал навязывать систему сбора дани Новгороду. Новгородцы идти в ярмо не хотели. Оно и понятно: монгольское войско до Новгорода не добралось и вдруг не разбитые новгородцы должны были признать господство тех, кого в глаза не видели. Их поддержал даже княживший там сын Невского Василий. Когда ордынские переписчики с владимиро-суздальским отрядом приблизились к Новгороду, Василий бежал в Псков. Александр настоял, чтобы там его взяли под стражу и выдали ему вместе с личной дружиной Василия. Расправа отца была суровой. Василия отправили домой, в Суздальскую землю, а его приближенным поотрезали носы, либо выкололи глаза. Странные подвиги для святого. Можно защищать политику Александра, славить его полководческие таланты, проявленные им в юности (и никогда более!), но выставлять его святым..? Слишком много грехов на нем. Одно дело политика и политику, увы, позволено переступать моральные нормы, и совсем другое подвиг общественного подвижничества и морального незапятнанности.

У М. Горького в «Жизни Клима Самгина» ученик отвечает своему учителю урок:

– Святой и благоверный князь Александр Невский призвал татар и с их помощью начал бить русских…

…– Откуда это? – удивился учитель.

– Вы сказали.

…– Это не нужно помнить» (4. С.53-54). И старались не помнить. В школьных учебниках живописно описывали битву на Чудском озере, но не усмирение новгородцев. Так возникла «удобная история», – рассказывать лишь то, что «полезно» и трактовать так, чтоб «вдохновляло».

Причины проордынской позиции Александра Невского неясны, и среди историков идут споры. Есть версия, что битвы со шведами и тевтонами произвели на молодого князя (тогда ему было 20 и 22 года) столь сильное впечатление, что он на всю жизнь стал убежденным антизападником. Подчиняя Русь Орде, Александр, по версии Л. Гумилева, просил взамен помощи в походе на Ливонию. Ради этого он и помогал ордынцам наладить сбор дани на Руси, беспощадно подавляя вспыхивающие волнения. Эта версия не подтверждена документами, но, тем не менее, переросла в сказку про желание Ватикана и императора Священной Римской империи захватить Русь. Историки давно опровергли этот домысел, но он живет и здравствует, то и дело встречаясь в исторической публицистике. Но самое главное во всей этой истории то, что после 1242 года Александр Невский больше не воевал с Западом. И не собирался! Поэтому современные трактовки «ультрапатриотов», что князь был непримиримым борцом с Западом не подтверждается фактами.

Более весома версия о том, что князь Александр вынужден был подчиниться Орде, чтобы охранить Русь от новых разорительных ударов. Дальше мы посмотрим, насколько эта версия сопрягается с фактами.

После смерти Батыя Александр едет в Орду к новому правителю, а затем к великому хану в Каракорум. На обратном пути, в 1263 году, он умирает. Версия Гумилева, что князь ездил к Чингизидам за помощью в организации похода на Запад, придумана самим Гумилевым, ибо никаких подтверждений в источниках такого замысла нет. Но заложенный им способ трактовки исторических событий остался и продолжает жить в «патриотической» публицистике.

Умирает ли князь, будучи отравлен по приказу хана, решившего избавиться от чересчур надоедливого союзника, втягивающего Орду в военную авантюру (Золотая Орда после европейского похода Батыя больше никогда не пыталась подчинить европейские земли) или, по предположению Л. Гумилева, «борьба с соотечественниками требовала слишком большого нервного напряжения, которое не каждому по силам» (1. С.133) неизвестно. Академическая наука придерживается мнения, что князь Александр ездил в Орду с благородной целью отговорить монгол от карательного похода на Владимиро-Суздальскую Русь после восстания там населения в 1262 году, выступившего против злоупотреблений ордынских сборщиков дани. Иная версия была выдвинута Е. Стариковым и некоторыми другими исследователями.

«Мотивы действий Александра станут сразу же ясными, если посмотреть на расстановку социальных сил на Руси накануне монгольского нашествия. С одной стороны, города с их торгово-ремесленным населением – центры товарно-денежных отношений и культуры. Роль их постоянно усиливалась… С другой стороны, феодальная верхушка – князья, «великие» бояре, дружина. Их роль на фоне возросшей мощи городов постоянно падает, они все более превращаются в простых наемников, находящихся на службе у стольных градов… Но вот появляются монголы и главный свой удар наносят, естественно, по городам… Монголы взваливают на Русь тяжелейшую дань. Дань эта естественным образом ложится не на князей, а на горожан. Горожане восстают и избивают баскаков. Что делают князья? Защищают баскаков и избивают горожан. Благодарные монголы передают функции сбора дани услужливым князьям… Вот тут-то соотношение сил между городами и князьями изменилось коренным образом…» (3. С.273-274).

Как все было на самом деле ответить крайне затруднительно. Многие детали тех событий невозможно установить из-за слабой источниковедческой базы. Уцелели лишь немногие летописи, да и те были нещадно правлены в позднее время в угоду официально-княжеской трактовке событий. Советским людям хорошо знакомо такое явление как переписывание истории. Вот только зародилось оно отнюдь не в советское время.

Александра Невского канонизировала и церковь, и государство. Так было им нужно. Вся правда была оставлена за скобками безбожно позолоченной официальной биографии князя. В качестве основы идеализации была положена гипотеза о коалиции в составе римского папы, германского императора, тевтонского Ордена и шведского короля, намеривавших захватить и поработить Русь. Этим замыслам, якобы, не дано было осуществиться из-за союза с Ордой, заключенного Александром Невским. Историки не нашли в архивах подобных планов. Ну и что? Католическая церковь была экспансионистской, стремящейся к мировому духовно-идеологическому господству организацией, прибегавшая для этого к военно-политическим средствам, вроде крестовых походов. Так что Александр Невский мог опасаться натиска Запада, будучи при этом уверенным, что Орде не нужны ни земли Руси, ни ее духовно-религиозная особость. Отсюда выбор союзника, который стал больше, чем союзником – цивилизационной опорой. Так это было или совершенно иначе – дело политического вкуса, ибо никаких документальных данных нет. Но что является доказанным фактом, так то, что при Александре Невском начался складываться симбиоз (совместное существование) Северо-Восточной Руси и Орды на вассально-полусоюзнических отношениях.

В то же время для антизападных политических и интеллектуальных кругов российского общества фигура Александра Невского стала чрезвычайно удобной для обоснования полного неприятия Запада. Церковь всецело поддерживала дело Александра и после его кончины. Он люб ее иерархам за его бескомпромиссное противостояние католицизму. Католицизм и папа римский были тогда единственными конкурентами, тогда как язычники-ордынцы не вмешивались в религиозные дела, и к тому же освободили церковь от налогов. Совпадение интересов одного политического деятеля и мощной, по существу единственной идеологической организации, привели к канонизации и возвышение образа Александра Невского в качестве образца для подражания.

Александр Невский выбрал антизападную политику в пользу проордынской, исходя из резонных и логичных умозаключений в своей системе ценностей. Главный аргумент, оправдывающий политику Александра Невского, заключен в следующем доводе: хоть Александр и придавил свой народ, но избежал войны с Ордой. Критика же деятельности князя состоит в том, что Александр Невский, переоценив степень угрозы с Запада, не стал исподволь готовить страну к борьбе со степняками, как это сделал потом Дмитрий Донской, а целиком переориентировал внешнюю и внутреннюю политику на империю Чингизидов.

Малочисленные немецкие рыцарские ордена тевтонов и меченосцев продвигались вперед, завоевывая слабые языческие племена Прибалтики, до тех пор, пока не встретили организованный отпор со стороны. На этом их экспансия захлебнулась. Куда уж было Тевтонскому ордену, завязшему в борьбе с Польшей и литовскими племенами, проглотить во много раз большую Русь со столь мизерными силами!

Поклонники Александра Невского считают его выразителем национальных интересов, что является неверным выводом. Понимания власти как концентрата национальных интересов имеет куда более длительную эволюцию. Александр, как и его предшественники, рассматривали Русь главным образом через призму своих княжеских уделов. Поэтому когда они приглашали идти войной на других князей половцев или ордынцев, то не видели в этом акте предательства национальных интересов, ибо боролись за реальные интересы своей княжеской династии, своих земельных наделов, за великокняжеских престол, а не за «государство Русь». И так было весь феодальный период по всей Европе. Лишь с образованием абсолютистских (королевских) государств формируется нация, а с ней понятие «национальный интерес». А до того новгородцы были одно, суздальцы – другое, галичане – третье (вспомним, что мушкетер д`Артаньян был гасконцем, но не французом, а то был уже XVII век!) и лишь князья представляли единый политический субъект, формируя феодальные государства-конгломераты с размытыми границами, потому они объединяли чуждые по многим параметрам племена и народы, но не консолидированные нации.

* * *

Исследователь той эпохи вправе выбирать версию событий того периода по своему вкусу, хотя в исторических анналах есть сходная ситуация. Герой Первой мировой войны маршал Петэн на суде объяснял свою позицию сотрудничества с гитлеровцами желанием сохранить от оккупации часть Франции и заботой о сохранении жизни французских граждан, для чего ему пришлось идти на жертвы: платить репарации (тоже своего рода дань) и отправлять работать на чужбину тысячи своих соотечественников (тоже делали князья). В ответ его приговорили к пожизненному заключению. А национальным героем стал де Голль, начавший, казалось бы, бесперспективную борьбу… Петэн спасал остатки государства, де Голль – национальный дух. Кто прав, если учесть, что де Голлю повезло – оккупация длилась недолго? А если бы она растянулась на десятилетия? Так стоило Руси бороться с Ордой или нет? Спор о событиях семисотлетней давности имел бы узкоспециальное значение, если б вслед за «призванием ордынцев» на Русь не произошло «призвание» нового цивилизационного кода, отличного от того, что, вроде бы, укоренился в период Киевской Руси.

Спор о казусе Александра Невского может длиться бесконечно, ибо имеет вкусовой привкус. Одним его политика нравится (спас «национально-православную идентичность»), другим – нет («заразил Русь вирусом азиатчины»), а разницу в наследии можно зримо увидеть, если пересечь границу по Чудскому озеру и посмотреть жизнь сначала в Псковской и Новгородской областях, а затем в «тевтонской» Эстонии. Так от чего защитил Русь Александр Невский? Если сравнить положение Прибалтики, Польши, Чехии с Россией, то получается, что от европейской культуры. А стоило ли? С точки зрения иерархов православной церкви и евразийцев – да. Но, разумеется, может быть и другая точка зрения. И она была сформулирована и озвучена в лице идеологии западников, о чем речь будет идти ниже.

Спор, как обычно, решает жизнь. Русь-Россия осталась в традициях Орды («самобытной»), но подспудно издавна перенимала и перенимает достижения тех, с кем боролся князь Александр. Так Россия стала европейско-азиатской страной с обусловленными природой такого антагонистического симбиоза сложностями. Таковой, похоже, и останется со всеми векодавними «традиционными» проблемами, в том числе «вечной» проблемой эффективности государственного управления.

После смерти Александра Невского проордынский «коллаборационизм», как главная ось политики владимиро-суздальских, а затем московских князей, сохранилась. Дух патриотизма, даже регионального, изрядно выветрился. Многие князья видели в ордынцев не врагов, а союзников и вовсю стали использовать их вооруженные силы в своей борьбе между собой. Поэтому вряд ли правомерно говорить о «татарско-монгольском иге», как в последующем о «русском иге» по отношению к татарам. Мало того, что словосочетание «татарское иго» изрядно раздражает современных татар, которые считают, что их делают козлами отпущения. И они правы в своем неприятии известного словосочетания. Нынешняя Татария до Батыя называлась Булгарией и была завоевана монголами. Лишь после принятия монгольскими ханами ислама началась интеграция бывших булгар-мусульман (ислам был принят ими в VIII веке) в государственную систему Орды. А вот русские князья, начиная с Александра Невского, изначально стали составной частью «ига». Без их помощи не производился сбор дани, и они, а не кто либо другой, проводили политику сотрудничества с Ордой задолго до переформатирования угнетенных булгар в новый этнос – татар. И когда татарский народ сложился, «иго» уже существовало и «процветало» несколько поколений.

Последняя четверть ХIII отмечена постоянными вторжениями ордынцев в русские пределы с грабежами, убийствами и уводом людей в рабство. Но вели их теперь сами князья. Если Александр ходил с ордынцами на русские города, то чем его преемники хуже? Особенно отличился его сын Андрей (не путать с братом Андреем), вполне законченный мерзавец, как минимум, четырежды приводивший полчища ордынцев на свою страну. Причина была очень «уважительная»: он боролся со своим братом Дмитрием за ярлык великого князя. Особенно тяжелы были нашествия 1281 и 1293 годов с кровопролитными погромами. Летописцы не находили красок, чтобы описать творившийся ужас, когда разлучались семьи с уводившимися в рабство мужем, женой или детьми, когда насиловались монахини, сжигались дома, разорялись хозяйства, превращая людей в нищих. Брат Дмитрий на его фоне выглядел примерным христианином и почти патриотом. Он приводил степняков всего один раз. Совокупно, по подсчетам историка В.В. Карголова, за 30 лет Русь претерпела 15 походов, заливших северо-восточную часть страны кровью.

Отметим «на полях», что в древнерусском государстве обозначилась тенденция, которая для средневековья была «обычной», но для России почему-то стала укорененной. Суть ее – это систематический подрыв жизнедеятельности государства самими правителями. На эту тему придется говорить еще много.

За цифрами набегов и фактами княжеских междоусобиц стоит трагедия сотен тысяч людей. 30 лет, при средней продолжительности жизни в 40 лет, это срок сознательной активной деятельности человека. И все они прошли в поборах со стороны своих и чужих, в постоянной угрозе разорения от набегов. Было отчего опустить руки. Но ведь период «шалостей» детей Александра Невского не закончился с их смертью (Андрей умер в 1304 году). Приводы ордынцев князьями продолжались. Сохранялось двойное налогообложение – в пользу местных властей и в пользу ордынцев. Только Орда ввела около полудюжины налогов. Помимо ясака (собственно дани), был харадж (от каждого плуга), сусун и улуф (корм и питье), конак (дары, гостевая пошлина), тамга (торговая пошлина). Естественным было в этих тягостных условиях появления негативных тенденций самого разного свойства – от духовных до материальных: укоренения апатии народа, прекращения градостроительства, оттока населения из городов, которые являлись первыми объектами нападения и грабежа. Многие цветущие районы бывшей Киевской Руси не смогли восстановиться после обрушившихся на них ударов. Некогда блиставшие Черниговское и Галицко-Волынское княжества навсегда сходят с подмостков истории. Эти территории превращаются в глухую периферию. Не смог встать на ноги и Киев. Блиставшая некогда Киевская Русь превратилась в окраину – «украину» – цивилизованного мира. И лишь Северо-Восточная Русь продолжала развиваться несмотря ни на что. То был настоящий подвиг поколений ордынского времени. По этому росту – росту вопреки – можно судить сколь велика была совокупная энергетика людей, заселивших в ХI-ХII веках окраинный, лесной край, требовавший огромных затрат труда на его освоение, и передавших свою моральную силу потомкам. Теперь ясно, что переселялись туда люди отборные – храбрые, работящие, мастеровитые, волевые. Без этих качеств создать в короткие исторические сроки в «чистом поле» мощное княжество-государство размером с Францию просто невозможно. Удивительно и то, что последующие поколения не растеряли этот потенциал, а использовали его до конца – до уничтожения Орды и создания великой державы.

Именно этому феномену посвящен великий фильм А. Тарковского «Андрей Рублев». Он задолго до падения в пропасть современного ему государства обратился к проблеме сохранения морально-духовных сил народа, как основы возрождения общества и государства. Тарковский с художественной убедительностью и наглядностью показал из какого «сора» произрастают эти силы, чем вызвал неудовольствие не только бюрократов от идеологии, но и отдельных «почвенников». Потому «примирительная» политика Александра Невского, охватывавшая самые «энергоемкие» районы Руси – Новгородско-Псковскую и Владимиро-Суздальскую земли, куда уже накануне вторжения Батыя явно смещался политико-экономический и отчасти духовный центр Руси, имела особое значение. Раз центр – значит лидер, раз лидер – значит, от качественных характеристик данного лидера будет во многом зависеть государство и общество в целом. Политика Александра Невского прямо воздействовала на будущую судьбу находившейся в стадии кардинального обновления «варяжской» Киевской Руси. Первым плодом ее стал окончательный отрыв Западной части Руси от Восточной. Вторым – стал насильственно вживляемый с 1250-х гг. ген «азиаткости» в социально-политический генотип Северо-Восточной Руси. Суть его отчасти выразил автор ХIX века Х. Энгельман в обстоятельно-информативной книге «История крепостного права в России»: «И самый закон и его формулировка характерны для московских порядков: в них обращается внимание не на взаимные права затронутых лиц, а лишь на текущие потребности государства».

Возникновение даннических отношений с Ордой и фискальные функции князей, обслуживающие интересы другого государства, а заодно и свои, как раз отражают формирование подобной правовой системы, ставшей «традиционной» для Руси-России-СССР. Только место Орды по отношению к населению заняло само государство.

Другая определяющая особенность складывавшего «азиатского» кода состояла в том, что, в отличие от государств Востока, на северо-западе Руси он стал формироваться не с «базиса», а с «надстройки», – с правящего класса. Процесс структурирования «восточного общества» растянулся на триста лет и завершился установлением крепостного права и соответствующих ему поземельных отношений – главных производственных отношений доиндустриального общества. Такой отчасти искусственный процесс модернизации – сверху вниз – стал отныне отличительной чертой Руси-России, ее каиновой печатью. Именно такой способ эволюции определил ее кардинальное отличие от Европы и европейского цивилизации. Такое перевертывание хода цивилизационных событий превратило Россию в страну, которую «умом», то есть принятой в Европе методологией, не понять.

Эстафету сформировавшихся как социальное явление политиков «восточной» формации принял внук Александра Невского Иван Калита (1328-1341). Он обогатил и расширил арсенал приемов макиавеллистской политики задолго до рождения Макиавелли. Иван Калита добился успехов, о которых говорят: «Подлец конечно, но каков результат!» По эффективности и неразборчивости в средствах он предвосхитил Ивана Грозного и Сталина, и также попал под рубрику «победителей не судят». А он был типичным победителем.

В центре борьбы традиционно был ярлык на великокняжеский стол. Главными претендентами на старшинство среди князей в то время были тверские князья. Но у них был один существенный порок: они тяготились ордынским господством. В 1327 году тверской князь Александр поддержал стихийное восстание жителей Твери против насильничавших ордынцев. Хан поручил мелкому московскому князю Ивану (будущему Калите) наказать Тверь. Иван охотно выполнил поручение. Под его предводительством московско-ордынская рать разгромила и разорила Тверское княжество. Как выразился летописец: «всю землю Русскую положиша пусту». А предатель получил награду – ярлык на великокняжеский стол. Так началось восхождение новой династии и захудалого княжества к вершинам могущества.

Характерно его поведение по отношению к своему конкуренту князю Александру. Приведем здесь объективный рассказ Н. Карамзина, изучивший обстоятельства дела непосредственно по летописям. «Иоанн не хотел прибегнуть к оружию, ибо имел иное безопаснейшее средство погубить Тверского князя.., он спешил в Орду и взял с собою двух старших сыновей, Симеона и Иоанна; представил их величавому (хану) Узбеку, как будущих надежных, ревностных слуг его рода; искусным образом льстил ему, сыпал дары, и совершенно овладел доверенностью Хана, мог уже смело приступить к главному делу, то есть к очернению Тверского Князя. Нет сомнений, что Иоанн описал его закоснелым врагом Монголов, готовым возмутить против них всю Россию…» (5. С.142).

Александра и сына его Федора вызвали в ставку Хана и казнили, отрубив им головы и расчленив трупы.

Но заполучить великое княжение – одна часть дела, использовать власть главного князя в интересах своего удела – другая. Иван, прозванный Калитой (Кошель, Кошелек), стал верным слугой Орды, взяв на себя неблагодарное, но выгодное занятие сбора дани, уворовывая часть себе. Точнее, он собирал для Орды все положенное, а остальное «добирал» у соплеменников. Специфический талант Ивана Калиты так понравился позднейшим поколениям российской бюрократии, что они канонизировали его образ в школьных учебниках, взяв его практику на вооружение.

Обнищание одних ради обогащения другого было воплощено в быстром территориальном приращении московского княжества, в том числе путем покупки задолжавших земель. В итоге из мелкого, рядового княжества, оно быстро превратилось в одно из самых крупных в Северо-Восточной Руси. Но тем самым это означало, что на тот период закончилась борьба за выбор цивилизационного ориентира. Русь окончательно была развернута лицом к Востоку. Калита продолжил линию Александра Невского по переделке национального характера с западного менталитета на восточный лад. Раболепие сверху до низу становилось неотъемлемой чертой социального бытия, как и положено в типичной восточной деспотии.

Сторонники политики Александра Невского и Ивана Калиты оправдывали их деяния вполне убедительным доводом: эти князья вынуждены были покориться Орде и использовать те методы политики, которые были возможны в тех условиях. Аргумент сильный. В условиях раздробленности правящего класса Руси, его неумения и нежелания объединяться, централизованная Золотая Орда была явно сильнее. Вот только зачем негатив выдавать за позитив? Князья не умели решить организационную задачу – объединиться (с тем же Даниилом Галицким) и подготовить ответный удар, а раз так, то хвала князьям-коллаборационистам! И если бы дело свелось просто к внешнеполитическому подчинению Руси Орде. Но русское государство в лице большей части правящего класса стало впитывать привычки и вкусы восточной деспотии. Причем новая – «восточная» – формация правящей элиты, заинтересованная в обладании максимальной властью и завязанной своими интересами на Орду, принялась самым активным образом вытеснять патриотически настроенных «западников» из системы власти. И сильно преуспела в этом! «…политическая жизнь русской федерации киевского периода строилась на свободе, – писал историк Г. Вернадский, кстати, благожелательно относившийся к значению Орды. – Три элемента власти – монархический, аристократический и деспотический – уравновешивали друг друга» (6. С.342). Типичный князь древней Руси не был самодержцем, а его подданные рабами. То был европейский путь развития. Эволюция же московского государства привела к совершенно иному, «неравновесному», результату – к самодержавию в тоталитарном варианте. Под эту политическую планку сформировали затем и само общество, превратив в последующем в рабов-крепостных большую часть сельского населения, а служилых людей – дворянство – в рабов трона. Структурированное по европейским канонам общество древней Руси в северо-восточной ее части трансформировалось «в общество обязательной повинности» (Г. Вернадский), каковым, с вариациями, и пребывало до конца ХХ века. Без понимания этого генотипа России, включающего в себя менталитет российского правящего класса и служилой бюрократии, экономические и духовные ценности широких слоев населения, невозможно понять всю последующую российскую историю с ее зигзагами и провалами.

Прав, Е. Стариков, что Иван Калита «стал, по существу, первым главой ордынской администрации на Руси… В то время как на западе Европы объединяющей, скрепляющей силой зарождающихся национальных государств все более становились рыночные отношения и их носители города, «третье сословие», на Руси таким государственным интегратором становится подаренная монголами редистрибутивно-пирамидальная структура «поголовного рабства»… Когда иго было свергнуто, смонтированная редистрибутивная структура не только осталась, но в усиленном варианте превратилась в становой хребет московской государственности» (3. С.283).

Правда следует отметить, что система внеэкономического принуждения и изъятия прибавочного продукта (редистрибуция) окончательно оформилась лишь при Иване Грозном и первых Романовых, а до этого «европейский» вектор не хотел уступать без боя «азиатской» альтернативе.

Коллаборационистская политика примирения с Ордой, основанная Александром Невским, пустила столь глубокие корни, что когда представилась возможность обрести полную независимость от нее, то пришлось преодолевать внутренние тормозящие факторы. Успехи Литовского княжества показали насколько ослабла Орда. В 1320 г. литовцы захватили Киев и следом все земли западнее Днепра до границ Польши. В 1339 г. – смоленские земли. И степняки с этим процессом «усыхания» подвластных им территорий ничего поделать не смогли. Была попытка. Орда направила свою армию, но в 1362 г. произошла первая «Куликовская битва». Русско-литовское войско в битве при Синих водах разгромила ордынцев. Больше они в пределы Литовско-Русского государства не совались. Дл победы надо было лишь одно – объединиться!

С 1360-х Орда пережила «великую замятню». Там за 20 лет сменилось 14 ханов, большинство из которых было убито. Лишь тогда великий князь Дмитрий осмелился изменить политику, и собранное им войско из разных княжеств разгромило ордынцев в 1380 году. Однако единство тут же было потеряно, и Орда вновь – в 1382 г. – легко восстановила свою гегемонию. Причем без всякого нового сражения, просто осадив и взяв обманом Москву. Москвичи открыли ворота и были жестоко наказаны за легковерие. Упрись тогда защитники, и ордынцам пришлось бы повернуть назад ни с чем. Хану Тохтамышу сил хватало только на грабеж близлежащих районов. И как только появилась угроза нового генерального сражения, он тут же увел свое войско назад. К этому времени литовские князья без труда овладели всей территорией бывшей Руси по Днепру, как бы показывая насколько ослабла Орда. После смерти Дмитрия Донского Северо-Восточная Русь уже не пыталась подняться даже когда среднеазиатский правитель Тимур в 1389 г. разгромил Орду, а в 1395 г. уничтожил ее столицу Сарай. Он с войском прошел всю ее территорию от Волги до Днепра, от Крыма до русских границ, выжигая поселения на своем пути. Московская Русь вполне могла воспользоваться столь благоприятной ситуацией. Но отход Дмитрия Донского от заветов Невского и Калиты не прельстил правящую элиту и та привычно вернулась к роли вассала Орды.

В 1396 г. Тимур ушел к себе с огромной добычей, оставив за собой разоренную и раздавленную Орду. Она пережила свое «батыево нашествие». Спасло ее в тот период два благоприятных внешнеполитических обстоятельства: пассивная позиция московско-владимирской Руси и заключение великим князем Ягайло унии с Польшей. С этого момента Литва, вовлеченная в европейские политические дела, прекратила натиск на Орду.

К XV веку от Золотой Орды отпали многие территории (Сибирь, Средняя Азия, современный Казахстан. В 1440-е годы из нее выделилось Казанское ханство. Однако и эти благоприятные обстоятельства не подвигли князей на разрыв с Ордой. Многие князья продолжали смотреть на нее как на союзницу и потому приводили на Русь новые отряды кочевников. Лишь в 1480 г. Иван III изменил политику, и Московско-Русское государство осмелилось, наконец, бросить вызов Орде, и та спасовала. Ее войско, простояв на границе, повернуло назад, не дав генерального сражения. Этим годом и датируется конец ордынской гегемонии на Руси. К этому времени с властью степняков (монголы уже давно растворились в среде покоренных ими кочевых племен) покончили практически все ранее завоеванные монголами страны и народы. Даже маленькое Грузинское государство освободилось от них на столетие раньше Руси!

О том, что сила и могущество Золотой Орды явно преувеличена историками, свидетельствует взлет небольшого окраинного Литовского княжества. Пользуясь параличом воли остатков обескровленного правящего класса западнорусских княжеств, оно в первой половине ХIV века без серьезного сопротивления присоединило к себе эти территории. По существу, в определенном смысле можно говорить о «призвании литовцев» западнорусскими землями, столь формальным было противодействие их отрядам. Причем то был период наивысшего могущества Золотой Орды. Казалось бы, Орда должна «размазать» нахальное княжество, уводившее от них данников. Однако ничего подобного не произошло: даже после овладения Литвой Киевом в 1321 году, даже после выхода к Черному морю (1362 г.), Орда уклоняется от решительной схватки с ней. И не случайно. Тех сил, что были во времена Батыя уже не существовало. Потому неплохо чувствовали себя генуэзцы в Крыму, несмотря на то, что находились от своей страны в тысяче километров. Им принадлежало там ряд крепостей, не подчинившихся властям Орды – Судак, Балаклава… Попытки ордынцев отнять их (например, Кафу-Феодосию в 1344 г.) оказывались безуспешными.

За все время своего существования Золотая Орда не совершила ни одного серьезного похода против других европейских стран, ограничившись несколькими грабительскими рейдами. Да и они вскоре прекратились. Единственным гарантированным источником ее внешних доходов осталось наследие Александра Невского – дань с Руси. Больше ей подчиняться никто не хотел, а заставить она не могла! Именно это обстоятельство и дало право евразийцам типа Л. Гумилева отрицать ордынское иго и доказывать существование взаимовыгодного симбиоза Руси, что было совершенно верным умозаключением, но с одним принципиальным уточнением. То был симбиоз не Руси в целом, а правящей элиты (после соответствующей чистки) и церковной верхушки с Ордой. (Особняком стоят фигуры князей Твери, Дмитрия Донского и священника Сергия Радонежского. Правда, последний к высшей церковной иерархии не принадлежал). Взаимовыгодный союз князей-коллаборационистов и степняков исчерпал себя лишь после естественной смерти самой Золотой Орды, распавшийся на ряд независимых и, главное, небольших, а значит, не особо сильных государств. Зато этот союз позволил небольшому московскому княжеству вознестись до главенствующего уровня гегемона на Северо-Востоке Руси, ведь московские князья убирали своих конкурентов руками ордынцев. (В Орде, по наущению московского Юрия Даниловича и Иваны Калиты, с 1304 по 1319 гг. погибли великий князь Михаил Тверской, его сыновья Дмитрий и Александр, внук Федор Александрович. Только после этих убийств вопрос о великокняжеском ярлыке был решен окончательно). Платить же пришлось свободой и жизнями своих одноплеменников и единоверцев. Но свобода – ценность относительная. Кто хоть немного знаком со средневековьем знает, что ценность человеческой жизни в те времена практически равнялась нулю, а свобода была категорией отвлеченной. Зато конкретные материальные и политические интересы котировались очень высоко. Впрочем, такое положение вещей характерно не только для средневековья…

Историк Н. Костомаров метко заметил: «Чтобы ужиться теперь с непобедимыми завоевателями, оставалось и сами усвоить их качества». И ни были усвоены северо-восточной Русью, что в последующем привело к появлению огромной империи, мало уступавшей монгольской. Вот только эти победоносные качества, усвоенные у степняков-кочевников, были победоносны пока не пришла индустриальная эпоха, и то, что было плюсом стало минусом.

Князья-коллаборационисты сделали ставку на Орду и выиграли. А раз выиграли, они получили силу, в том числе силу в создании идеологической завесы над своими деяниями. Чтобы убедиться в эффективности проведенной работы, достаточно раскрыть некоторые школьные учебники истории и прочитать благостные рассуждения о московских князьях времен коллаборационизма, в том числе об отсутствии другого варианта, нежели союз-подчинение Орде. А другим вариантом могло быть только поиск путей к сопротивлению. Неудача попыток Даниила Галицкого и Андрея Ярославича как будто опровергает этот вариант, если б не опыт маленькой Литвы.

3. Литовский вариант: за и против

Литовский вариант интересен тем, что земли Руси вторично призвали внешнюю этническую силу. Необходимость такого шага была вызвана тем обстоятельством, что местная боярско-княжеская элита не могла решить насущные вопросы бытия бывшей Киевской Руси – защиты от внешних врагов и объединение земель в единое, сильное государство. Что же получилось на этот раз?

Взлет маленького литовского племенного союза связан с феноменом всплеска национальной энергии, внятного объяснения которому у этнопсихологов нет до сих пор. Почему в какой-то период у небольшого народа (персов, македонян, римлян, арабов, скандинавов, монгол, тюрков-сельджуков и т.д.) появляется сила, способная сокрушить более сильных и опытных противников? Непонятно… Но именно такой энергетический протуберанец выбросили литовцы в ХIV веке. Шансов выбиться из лесисто-болотистой местности на просторы мировой политики у них как будто бы не было. Со всех сторон их сжимали такие мощные соседи, как Польша, Тевтонский орден и Русь. Литовским князьям даже пришлось разделиться. Выбиралось два великих князя. Один постоянно вел борьбу с немецкими рыцарями, другой наступал на земли Руси. Легче всего пришлось тем князьям, кто вступил на славянские территории. Сопротивление литовским дружинам там было слабым и формальным. Историки не знают ни одного крупного сражения между литовцами и русичами. Не имея возможности после смерти Даниила Галицкого выдвинуть из своей среды лиц, способных возглавить борьбу с Ордой, местная ослабевшая элита предпочла встать под руку более сильных этнических элементов – новых «варягов».

Литовские князья, начиная с Гедимина (1316-1341), в течение нескольких десятилетий объединили под своей властью земли коренной Руси, то есть те территории, что вошли в состав варяжско-русского государства к середине Х века, за исключением Новгорода. Первоначальный центр Руси, откуда началось движение варягов и объединение восточно-славянских племен, на этот раз предпочел сохранить свою независимость. Это было естественно. Новгород набрал силу и представлял собой вполне самодостаточное государство, по размерам превышающее многие европейские страны. Вот только очевидность положения оказалась для Новгорода роковой. Республика через столетие все равно войдет в состав другого, более сильного государства – Московского княжества, уничтожившего его вольности.

Итак, под властью литовских князей на месте бывшей Киевской Руси вновь образовалось крупнейшее феодальное государство, которое по силе не уступало Золотой Орде, а в перспективе явно превосходило ее по возможностям. Требовалось еще немного: закончить объединительный процесс с Северо-Восточной Русью и тогда обрушиться на Орду на всем ее протяжении – от истоков Волги до Крыма. Орда не смогла бы устоять перед совместными силами вновь объединенной Руси. Хранители остатков Орды турки-сельджуки в ХIV веке еще были далеко от Северного Причерноморья. Еще не был взят Константинополь. Тогда бы, на триста лет раньше, на просторах Восточной Европы могла возникнуть супердержава, простиравшаяся от Карпат до Урала, от Балтийского моря до Черного. Такой колосс мог бы на равных побороться с турками за Константинополь. Причем это было бы сугубо европейское государство и полноценная преемница Киевской Руси.

Однако ничего этого не произошло. Вернее, все эти события были отодвинуты на 300-400 лет позже, когда на просторах Восточной Европы появилась-таки назревавшая сверхдержава – Российская империя. Само ее появление доказывает, что историческая возможность создания Русско-Литовского государства была вполне реальной и не реализовалась лишь по субъективным причинам. Камнем преткновения стал не Великий Новгород, а другой политический центр – растущее Московское княжество, которое само претендовало на главенство в объединении Северо-Восточной Руси.

Фактически сепаратизм Москвы сорвал объединение Руси в прежнем территориальном составе. Более того, это вызвало далеко идущие этнические процессы, в результате которых появилась новый народ-нация – русские, что сопровождалось отчуждением от него «западных» славян, ставших белорусами и украинцами.

Первая проба сил между двумя объединительными силами произошла в 1368 г. В тот год московское войско осадило Тверь. Тверской князь Михаил бежал в Литву за помощью к своему зятю – великому князю литовскому Ольгерду. Тот немедля собрал войско и двинулся к Москве. Осенью литовско-русское войско вошло в Москву и осадило Кремль. Но осада продолжалась всего три дня. Нападение ливонских рыцарей заставило Ольгерда повернуть назад. Так сорвалась первая объединительная попытка.

Вторично литовское войско, вместе со смоленскими и тверскими ратями, пошло на Москву в 1370 году. Но каменные стены Кремля оказались не по зубам осаждавшим. Ольгерд вынужден был заключить перемирие с московским князем Дмитрием. Безрезультатно закончился поход и в 1372 году. Судьба Северо-Западной Руси окончательно была решена в пользу Московского княжества. Сама же бывшая Киевская Русь осталась расколотой на две части. Малочисленные варяги в IX веке на своем пути ни разу не встретили серьезную контрсилу и могли без помех создавать свое государство, а литовские князья в своем движении столкнулись с другой пассионарной силой и остановились. Остановка оказалась для них роковой. Как и для бывшей Киевской Руси, потерявший перспективу возрождения.

Насколько удачным был «литовский вариант»? Славянский характер Литовско-Русского княжества был предопределен малым удельным весом Литвы и литовцев в сравнении со славянским массивом. Ассимиляция литовской верхушки была практически неизбежна, как это произошло с варягами. Сыновья родоначальника литовской княжеской династии Гедимина носили литовские имена – Монвид, Наримунт, Явнут, Кейсут, Любарт. А вот внуков звали уже иначе – Патрикей, Дмитрий, Юрий. Хотя одного внука еще звали по-литовски – Витовт (будущий великий князь), а другого уже по-польски – Сигизмунд. Эти имена указывают на перепутье, что оказался литовский правящий класс…

Великий князь Ольгерд (1345-1377), который завершил объединение западных земель бывшей Киевской Руси, был женат первым браком на витебской княжне, а вторым – на дочери тверского князя. Дочерей своих также выдал за русских князей: одну за суздальского князя, другую – за серпуховского. Хотя сам Ольгерд оставался язычником, но сыновья его, вслед за матерями, перешли в православие. Характерно, что носили они славянские имена – Андрей (князь Полоцкий), Дмитрий (князь Брянский), Владимир (кн. Киевский). Все шло по варяжскому сценарию. Хотя были и литовские имена – Ягайло (король польский), Скиргайло… В официальных документах того времени государство называлось «Литовское и Русское». По мнению маститого историка С.Ф. Платонова «Литва была вполне русским государством с русской культурой, с господством русского князя и православия» (7. С.162). Несмотря на свое язычество, под семейным влиянием Ольгерд долго добивался от Константинополя основания литовской митрополии. И добился своего. Константинопольская патриархия прислала митрополита. Московские князья справедливо видели в этом шаге попытку противопоставить их церковному центру новый церковный центр, также претендовавший на роль единого для всей Руси.

Столкнувшись с упорным сопротивлением Московского княжества, часть литовской правящей элиты повернула свой взор на Польшу, а по существу к Европе, что было закономерно-неизбежным в силу растущего цивилизационного превосходства «Европы» над «Азией»..

После смерти Ольгерда в 1377 году вдохновителем нового политического курса стал его преемник великий князь Ягайло, без колебаний выбравшего в качестве политического и культурного ориентира Западную Европу. На этом пути он столкнулся с противодействием литовской знати православной ориентации. Так, сыновья Ольгерда князья Андрей и Дмитрий, рассорившись с Ягайло, перешли на службу к московскому князю Дмитрию и приняли участи в Куликовской битве. Но Ягайло сумел подавить оппозицию.

В начале 1380-х годов появилась новая возможность сближения Литовского княжества с Северо-Восточной Русью, теперь уже в лице самой Москвы. Кем-то из сторонников такого сближения была выдвинута идея о браке князя Ягайло с дочерью Дмитрия Донского. Однако проект провалился. Альтернативе сближения с Москвой Ягайло выбрал возможность стать королем Польши. Но до полного разрыва было еще далеко. Другой литовский великий князь – Витовт (напомню, что Литве приходилось воевать на два фронта, отсюда двойное княжение) – отдал свою дочь Софью за сына Дмитрия Донского Василия. Первенцем в семье стал будущий великий князь Василий II.

В 1386 г. была заключена первая уния между Литвой и Польшей, скрепленная браком польской королевы и литовского великого князя Ягайло. По условиям договора Литва принимала католичество. Для Ягайло это не было чрезмерным требованием, Польша стоила обедни! Были вписаны и некоторые другие меры объединительные меры. Процесс пошел. Он был долгим и растянулся на 200 лет! Слабеющей литовской элите, постепенно ассимилирующейся среди местного народа, требовалась иная идеологическая и культурная ориентация, чем традиционные ценности. Язычество и в Литве уходило в прошлое под напором более высокой культуры Европы. Как в свое время у князя Владимира у литовской знати был выбор. Только теперь выбирать приходилось между православным и католическим политико-культурным потенциалом. Вектор выбора колебался то в одну, то в другую сторону, и это было естественным. Такой объективный фактор, как доминирование славянского православного населения в Литовском княжестве подвигал к выбору в пользу православно-византийской культуры. Однако слабость умирающей Византии не позволяла ей сыграть активную политическую роль в этой борьбе, подобно той, что она сыграла в варяжский период Руси. В то же время растущая культурная сила Западной Европы оказывала все возрастающее влияние на Литву, втягивая ее в свою орбиту. Но этому противодействовал другой фактор – вековая, почти нескончаемая война с католическим Тевтонским Орденом.

Борьба между сторонниками «восточной» и «западной» ориентации тянулась очень долго. Но если католический Запад в лице Польши предпринимал регулярные усилия по привлечению правящего класса Литвы на свою сторону, то со стороны другого центра – Северо-Восточной Руси – их было слишком мало. Но они были. Например, в конце 1420-х годов тверской князь Борис Александрович помог Витовту добиться присяги на верность от рязанского и пронского князей. Фактически, возможно сами того не сознавая, тверские князья выступали за объединение Руси по прежним варяжским лекалам, в тех исторических условиях идя на «литовский вариант». Но московские князья неизменно брали верх. Московское княжество находилось на подъеме и не собиралось расставаться с ролью лидера в землях бывшего Владимиро-Суздальского княжества. В конце концов, за ним стояли традиции Юрия Долгорукова и Андрея Боголюбского, также претендовавших на первые роли в Киевской Руси. И у Москвы был шанс объединить Киевскую Русь!

Связи между Литовско-Русским государством и Северо-Западной Русью, в том числе Московским княжеством, несмотря на усобицы, не прекращались. Из Литвы на Русь и обратно при возникновении «пиковых ситуаций» переселялись местные феодалы. Шел постоянный обмен «кадрами», которые занимали по обе стороны искусственной границы не последние должности. Например, после разгрома ордынцами московского войска в 1437 году оборона Московского Кремля была возложена на князя Юрия Патрикеевича, выходца из Литовско-Русского государства, женатого на сестре великого князя Василия II. Тот свою задачу выполнил. Врагу Кремль взять не удалось.

Преодолеть растущую пропасть и взаимную нетерпимость между католическим Западом и православным Востоком пытались и по религиозной линии. В 1439 году митрополит русской церкви Исидор подписал унию с католической церковью, примирявшую обе ветви христианства. Русская православная церковь должна была признать теократическое верховенство римского папы, но продолжать вести обряды по сложившимся византийским канонам. Московский князь Василий II отверг соглашение. В отличие от киевского князя Владимира московский князь чужеземной власти признавать не хотел. Исидор был лишен митрополичьей кафедры. Так Россия «счастливо» избежала будущей Реформации и протестантства и, соответственно, утратила еще одну многообещающую историческую альтернативу.

Но даже после этого окончательного религиозного разрыва связи с Литвой не прекращались. В 1452 году великий князь Василий II поручил польскому королю и великому литовскому князю Казимиру в случае его смерти заботу о его жене (литовке по происхождению) и детях (полулитовцах по крови) до их совершеннолетия. Это завещание еще одно свидетельство родовой общности двух государств, осознаваемое и в правящим классе.

Зажатая с трех сторон Польшей, Орденом и Московией, Литва, как оказалось, проглотила больше, чем могла переварить и не смогла сохранить свое независимое существование. Полным ходом шла ассимиляция литовской правящей верхушки, столкнувшейся с вечной проблемой завоевателей, стоящих на более низкой культурной ступени, чем завоеванные. Тем самым, существовала благодатная почва для политических комбинаций. Однако Московская Русь практически не пыталась распространить свое культурное и политическое влияние на западные земли бывшей Киевской Руси. А возможности были. Местные православные феодалы при конфликтах с литовской властью бежали в Москву, и государство обзаводилось новыми служилыми фамилиями – Бельскими, Воротынскими, Одоевскими, Новосильскими… Другие феодалы, вроде Вишневецких, искали союза с Москвой. Но толку от таких отношений оказывалось немного. Тогда определилась еще одна сквозная особенность московского, а затем российского государства – неумение обеспечить свое лидерство тонкими методами – культурными, идеологическими и тем более экономическими. «Азиатская» природа московского государства мешала настроиться на такие способы обеспечения своего влияния. Тогда как Запад… Но об этом позже.

Окончательный отход Литовско-Русского государства произошел в царствование Ивана IV. Начав преждевременную войну с Ливонией, он сделал своим врагом и Литву. Если бы Иван IV двигался не на запад, а на восток и юг, то Московия была бы естественным союзником Литовско-Русского государства. Прекращение династии Ягеллонов в 1572 году давало Ивану неплохой шанс стать литовским великим князем. Даже находясь в состоянии войны с Москвой, туда дважды выезжали делегации с зондированием возможности приглашения на трон Ивана IV или его сына. Однако нетерпимость и угрозы Ивана IV вынудили большую часть литовско-русской элиты, включая феодалов православного вероисповедания вроде князя Острожского, который контролировал огромные земли на Украине, пойти на тесный союз с Польшей.

Католик и бездетный король Сигизмунд II настаивал на переходе от личной унии Ягеллонов с Польшей, заключенной в 1369 году, на государственную, что гарантировало сохранение федерации. Тем самым поляки требовали преобразования литовско-русского государства в польско-литовское, с преобладанием польских законов и затем, католицизма как государственной религии. Споры на объединительном сейме шли ожесточенные. «Сейм 1569 г. в Люблине полгода рассуждал об унии. Литовские послы уехали даже с сейма, но важнейшие западнорусские вельможи (князь Острожский и др.) стали за унию, и она состоялась. Власти Ивана Грозного была предпочтена потеря национальной самостоятельности» (7. С.434).

Литовское наследие переварилось, но не русскими, как должно было бы быть по логике вещей, а поляками.

Уния 1569 г. подвела черту под Литовско-Русским государством. Хотя уже последней искрой в 1576 г. среди претендентов на неожиданно освободившийся литовский трон рассматривалась кандидатура Ивана IV. И это несмотря на длившуюся к тому времени почти полтора десятка лет войну между обеими государствами! Вот какие прочные связи существовали и между западной и восточной частями Руси и как долго они отмирали!

(Забегая вперед отмечу, что ныне ситуация с Беларусью и Украиной практически такая же, как и в средние века. И верхи России, что показательно, ведут себя фактически так же, как во времена Московского княжества, что способствует «уходу» Беларуси и Украины на Запад. Это пример злободневности истории для России в силу ее движения по «кругу».)

(Примечание. Написано в 2003 году, но, к сожалению, прогноз оказался верным. Что значит осознать логику истории!)

Итак, литовский объединительный вариант завершился в ХVI веке из-за того, что литовцы в силу своей малочисленности и культурно-идеологической отсталости, не смогли вести бывшую Киевскую Русь дальше и сдали свои полномочия другому этносу, обладавшему необходимой силой – полякам. В то же время Москва сохранилась в качестве второго объединительного центра, потому что располагала обеими факторами – этнической укорененностью и сильной идеологической парадигмой.

Литовско-Русское княжество имело перед Москвой и Северо-Восточной Русью одно существенное преимущество – полную независимость. Русским князьям приходилось ездить в Орду за великокняжеским ярлыком. Причем утверждение на старшинство шло в острой конкурентной борьбе с другими претендентами. Получение ярлыка всегда сопровождалось большими расходами, усиленной выплатой дани и дополнительными поборами с населения. Соперничество князей приводило к возобновлению вассально-даннических отношений с Ордой, даже несмотря на ее ослабление. И что еще хуже, нередко оборачивалось прямым предательством своей страны, когда князья приводили на Русь войска кочевников для участия в своих разборках. (Например, в 1411 г. суздальский князь привел на Владимир ордынцев, которые разграбили и сожгли город и его окрестности. Этот факт отражен в одной из новелл фильма А. Тарковского «Андрей Рублей»).

Казалось бы, ужас подобных нашествий должен толкать людей к объединению с Литовско-Русским государством. Однако господствующий класс оказался крепко завязан на Орду. Земли Западной Руси счастливо избежали этой участи, перейдя под крыло литовских князей. Фактор спокойствия в землях бывшей Киевской Руси, вроде бы, должен был дать им огромное преимущество перед Москвой. В Литовско-Русском государстве не практиковался террор виде набегов ордынцев, не было такого вида морального разложения правящей верхушки, как предательство. Внутреннее спокойствие и нормальная власть должны были способствовать дальнейшему усилению и возвышению Литовского княжества. И как будто бы так оно и получалось. В 1395 г. великий князь Ягайло, женившись на польской королеве, расширил границы своего государства путем соединения с Польшей. Достаточно взглянуть на карту с границами того времени, чтобы убедиться: рядом с Северо-Восточной Русью появилась потенциальная европейская сверхдержава. Именно «европейская» по своей культурно-духовой ориентации и социальным порядкам, и именно «сверхдержава» в силу своих огромных размеров, значительности населения, экономических и военных возможностей. Уже вскоре она показала свою силу в Грюнвальдской битве 1410 г., наголову разбив войско своего давнего противника Тевтонского Ордена.

В 1440 г. была заключена польско-венгерская уния с сыном Ягайло Владиславом III (1434-1444). Владислав стал венгерским королем. И хотя со смертью Владислава III, погибшего в битве с турками, уния не возобновилась, но в 1471 г. была установлена чешско-польская династическая уния. Эти династические браки показывают, сколь велик был авторитет нового государства. Казалось, еще немного и сверхдержава состоится. Но время шло, брачно-династические комбинации сменяли одна другую, но польско-литовско-русское государство так и не явило миру ничего сверхмощного. Оно оставалось конгломератом земель, а не цельным, целеустремленным государством. Зато пусть медленно, но верно всходила звезда московского княжества. И в этом обстоятельстве заключался парадокс. Такого быть не должно! Вассальное, небольшое государство, без развитой экономики, с далеко не передовым политическим устройством, без выхода к морям и, значит, без связей и помощи извне, вдруг с середины 1400-х годов набирает исторический темп, выведший его в число крупнейших стран мира. Говоря спортивным языком, к финишу пришла «темная лошадка». Фаворит же выдохся на середине дистанции. Почему произошло именно так?

Если присмотреться к сверхдержаве, созданной Ягайло и польской правящей элитой, то стоит обратить внимание на следующий момент: это государство, несмотря на всю свою потенциальную мощь, не сумела решить ни одной логически вытекающей из ее геополитического положения задачи. Она не смогла присоединить Прибалтику, занятую Тевтонским Орденом. Она не вышла на морской простор, удовлетворившись узким выходом к Балтийскому морю у Вислы и проигнорировала возможность пробиться к побережью Черного моря. Не смогла подчинить Северо-Восточную Русь. Зато совершались походы вглубь балканского полуострова, где вряд ли бы удалось закрепиться даже при благоприятном исходе кампании. Отсутствие целенаправленной внешней экспансии (роста вширь) не компенсировалось серьезным внутренним экономическим развитием (ростом вглубь). Польско-литовский конгломерат оставался традиционным феодальным, а значит слабым государством и сугубо сельскохозяйственной страной с краплениями ремесленных центров, вплоть до своей гибели так и не сумевшей перейти к стадии мануфактурно-промышленного производства.

Иначе распорядились своими скромными возможностями московские князья. Московское княжество без устали проводило довольно активную экспансию. Если Польско-Литовское государство веками терпело на своих границах враждебный Тевтонский Орден и пальцем не пошевелило, чтобы разбить рядом расположенное враждебное Крымское ханство, то едва оформившееся Московско-русское государство, как только появились силы, разгромило Золотую Орду и двинулось дальше. Оно не терпело на своих границах сильных противников. (Позже – в XIX веке – ситуация изменится…).

Отгадка исторического парадокса возвышения Москвы заключается в том, что ее правители оказались настроенными на долговременную и неустанную экспансию.

Экспансия – это показатель силы и активности правящего класса, его способности решать сложные задачи. Экспансия предъявляет повышенные требования к политической организации правящего класса. Невозможно быть удачливым экспансионистом при безалаберном, малоэффективном управлении. Эффективность должна проявляться через какие-то механизмы: через централизм государственного управления (что дает концентрацию сил и средств в одних руках) или гибкость составляющих государство политико-экономических субъектов. Если экспансия не удается, значит, в государстве нет механизма «воспроизводства эффективности». Так получилось с Речью Посполитой. Большие размеры и возможности государства не подкреплялись надлежащем уровнем управления.

Воля к экспансии является и средством прогресса. Без экспансии не были бы открыты Америка и Австралия, не освоена Сибирь, не возник бы мировой рынок и т.д. Любое сильное государство – экспансионист. Не обязательно это военная экспансия; экспансия может быть экономической, культурной, религиозной или в сочетании этих направлений. Без экспансии маленькое, незаметное Литовское княжество не выросло бы в великую державу Восточной Европы. Но если правящий класс крупного государства предпочитает спокойную жизнь вместо борьбы, если не стремится или не умеет расширяться, оно начинает загнивать.

Экспансия – это своеобразный тренаж для правящего класса. Средство против дряблости. Те государства, что отказывались от активной наступательной политики, вроде средневековых Китая, Японии, Индии, в итоге сами становились жертвами более напористых конкурентов. Данное суждение не означает, что правящая элита должна бездумно воевать по любому поводу. Оголтелая агрессивность есть прямой путь к поражению и истощению государства. Но в средние века, и вообще в доиндустриальную эру, без военных кампаний нельзя было решить многие насущные политические вопросы. Просто потому, что если не воевал ты, то воевали с тобой. Разумеется, Польско-Литовское государство не исповедовало теорию миролюбия. Оно воевало и с оборонительными целями, и с завоевательными. К блестящим оборонительным сражениям относятся сражение при Грюнвальде в 1410 г. и битва под Веной в 1683 г., когда войско Яна Собесского разбило турецкую армию и спасло Австрию. Пытался правящий класс проводить и экспансионистскую политику. Самый яркий тому пример – попытки посадить на венгерский, чешский, а затем и московский престолы своих представителей. Но, во-первых, эти планы провалились; во-вторых, то были эпизоды в череде довольно бесцветной и в целом малоудачной внешней политики польско-литовского государства.

Как показывает исторический опыт, государство или политический режим с выдохшейся энергетикой не жилец. Польско-Литовское государство (с 1569 г. оно стало называться Речью Посполитой) не сумело реализовать свой потенциал. Итог: расчленение и гибель государства.

Московское княжество, а затем его правопреемница Россия, стали антиподом Литовско-Польского государства не только в сфере внешней политики. Своеобразное соревнование двух объединительных центров Восточной Европы шло и в сфере социального устройства. Москва двигалась по пути самодержавия. В России шел процесс централизации государственного управления и подчинения сословий государственной власти и ее интересам во главе с царем.

На этом фоне Польско-Литовском государство выглядело более привлекательно. В нем возобладала феодальная демократия в либерально-парламентском варианте. Парламент – Сейм – собирался регулярно. Он состоял из двух палат. Как и полагалось в феодальную эпоху, верхняя палата (сенат) формировалась из представителей светской и церковной аристократии – магнатов, нижняя из мелкопоместного дворянства – шляхты. В 1501 г. аристократии удалось добиться принятия так называемого Мельницкого привелея, поставившего королевскую власть под контроль сената. С абсолютизмом было покончено. В 1505 г. шляхта добилась принятия Радомской конституции, по которой новые законы могли издаваться лишь с согласия обеих палат. Сейм стал полноценным законодательным органом. Литовско-Польское государство теперь имело все слагаемые для успеха – огромную территорию, большие потенциальные ресурсы, передовую демократию… Но ничего путного не получилось.

В конце 1980-х гг. появились статьи и книги по истории, где авторы разбирали упущенные демократические возможности России, начиная с Московского княжества. Анализировалась практика Земских соборов, договорных отношений между кандидатами на престол и сословиями и т.д. После краха перестройки такие работы практически исчезли. Выяснилось, что демократия сама по себе не гарантирует стране процветания и умной внутренней и внешней политики. И опыт Польско-Литовского государства тому доказательство. История, оказывается, «не любит» однозначности и предопределенности. Всегда есть варианты, и они всегда неоднозначны.

Ее величество История предоставила уникальную возможность народам Восточной Европы испробовать оба варианта событий, два пути эволюции. Что же получилось в итоге? Прежде всего, стоит обратить внимание на то, что литовский вариант не состоялся. Литовское государство было поглощено Польшей. В свою очередь не состоялся и вариант польско-литовско-русского (украинского) государства. Речь Посполитая была поглощена соседними державами, включая Россию. А Московия расправила крылья, да еще как – от Вислы до Тихого океана! Но и «московский вариант» в конце концов оказался не самым лучшим. Россия надолго выпала из европейского цивилизационного потока и нажила себе неизлечимую «азиатскую» язву, от которой ее государственный организм мучается уже на протяжении многих веков, и уже ясно, что это «родимое пятно» будет существовать, пока существует российское государство.

«Московский вариант» родил крепостничество в самом варварском варианте (в Европе людьми не торговали), отмененное в один год с рабством негров в США. 70 лет коммунистического эксперимента, как отчаянную попытку «выбиться в люди», в ходе которого были истреблены миллионы людей, не смогло решить вековую задачу – догнать Запад. И, наконец, очередная попытка походить на демократический Запад в ходе горбачевской перестройки закончилась распадом государства. А нынешняя (ельцинская) вариация больше напоминает шарж на западное гражданское общество.

«Московский вариант», несмотря на все первоначальные успехи, оказался выбором модели вечно догоняющей цивилизации. Поневоле общественная мысль России вынуждена была задуматься над сложностями своего развития и выработать какую-то целостную, «всеобъясняющую» концепцию.

4. «Вечная» альтернатива: Восток или Запад?

Суть проблемы противостояния

Те узелки, что завязались в эпоху Орды, российское общество будет осмысливать и по возможности развязывать, а в отдельные периоды еще туже затягивать, на протяжении многих столетий. «Орда» превратится в своеобразный кодовый знак-символ исторической судьбы России. Кроме того, станет орудием в идеологической борьбе. Так власти нынешней Украины обосновывают свой разрыв с Россией, обвиняя ее в том, что, в отличие от «европейской» Украины, та – «Орда»! (При этом сама Украина на деле является не «европой» и не «азией», и даже не среднее между ними. По управленческому менталитету она особый вид – паразитарный).

Что собственно произошло? Разве другие страны не попадали под чью-то зависимость и не испытывали чужеземных влияний? И не страдают ли излишней драматизацией описание взаимоотношений Руси с Ордой, ведь общество развивается по своим внутренним законам и может ли всерьез и надолго повлиять на судьбу народа персона князя, хана или царя? Каково соотношение между объективными и субъективными факторами в истории стран и России в частности? Не остановившись на этих вопросах, вряд ли целесообразно двигаться дальше в хронологической последовательности, исследуя зигзаги исторической судьбы России.

Для любой развитой культуры, и государства (а наличие государства есть культура политическая и показатель зрелости народа) встает проблема самоиндефикации в виде поиска ответов на вопросы: «кто мы?», «что мы можем?», «куда надо стремиться?» Это приводит к целому вееру ответов в зависимости от интеллектуальных предпочтений людей, ведущих такой поиск, от запросов практики, а так же требований, предъявляемых к ним со стороны власти. Особенно в сложном положении оказывается то государство, которое, после благополучного этапа развития вдруг терпит поражение, столкнувшись с соперником, избравшим другую, презираемую данным государством, парадигму развития. Вместе с поражением возникает осознание необходимости кардинальных перемен, в том числе заимствования у врагов. Тогда общество испытывает не только политический, но и культурный шок. Осознание, что кто-то лучше «нас» вызывает сильную интеллектуальную рефлексию в мыслящей среде общества и у самой власти, которой надо объяснить народу причину своей неожиданной несостоятельности. Ответ дается по одной и той же схеме, будь-то Китай, Япония, Иран или Россия. Ответ на вызов неизбежно расщепляет интеллектуальную часть общества на две основные линии. Одну можно назвать модернизаторскую, другую – самобытническую.

Модернизаторы признают закономерность отставания своего общества от ушедших вперед конкурентов и в качестве главного рецепта предлагают различные варианты перенимания чужого опыта. На этом единство между модернизаторами заканчивается и начинаются расхождения вплоть до абсолютно непримиримых. И впрямь: что может быть общего между такими модернизаторскими течениями, как буржуазные либералы и коммунисты? Проблема усугубляется тем, что все предлагаемые модернизаторами варианты вполне реализуемы по той простой причине, что они опираются на уже имеющиеся образцы. Особняком стояли коммунисты со своей мечтой об идеальном обществе равенства, к которому многие стремились (христиане, мусульмане, утописты светских учений). Однако у власти удерживаются не идеалисты, а прагматики, и прагматизм большевиков заключался в том, что основу общества будущего они видели в таких рациональных вещах, как индустриализация, развитие науки, образования, культуры. И все же, несмотря на модернизаторство, идеология коммунизма – тот случай, когда крайности смыкаются. В своей утопической части коммунисты близко подходят к другой магистральной линии – к «самобытникам».

Самобытники пытаются снять проблему вызова утверждением, что их местная культура уникальна и, несмотря на поражение, значительно выше и ценнее, чем у соперников. Эта «особость» определяется куда более высокой духовностью, чем у противников, что связано с особым качеством национальной (исламской, буддийской, православной, синтоисткой, конфуцианской, тотемной) религиозности. А сам народ и его государство являются носителями особых нравственных, культурных качеств, ставящих их выше врагов-соперников. Вот характерный образчик таких идеологических конструкций, выбранный мной как типичный из коллективного сборника преподавателей Московского университета, рекомендованного, как заявлено на титульном листе, Министерством общего и профессионального образования Российской федерации для студентов в качестве учебного пособия: «Из православия и общинных традиций выросла главная черта русской цивилизации – соборность, т.е. устремление к высшим духовным ценностям, к абсолюту, существующим в единстве Истине, Добру и Красоте (так в тексте – прим. Б.Ш.) и склонность к общественному во всех сферах человеческой деятельности… Отразилась соборность и на национальной культуре труда. В отличие от Запада, где утвердилось формально-догматическая трактовка труда как проклятия Божия (!?), в православии труд рассматривался как нравственное деяние, как одна из форм подвижничества, личного и соборного спасения». И далее: «Русская цивилизация развивалась на своей собственной основе, обусловленной Православием, ландшафтно-экономическими особенностями и полиэтничностью» (8. С.447-449).

В том же ключе идеализация «своего» и принижения вкупе с редукцией «чужого» описываются самобытниками цивилизационно-культурные составляющие своего народа в других отстающих стран мира. Все эти конструкции, как заметит любой здравомыслящий человек, очень условны, идеалистичны, мало связаны с реальностью, противоречат многим фактам. Но перед их авторами и не стоит задача анализировать подлинную реальность. Их задача ее создать, как создавали ее идеологи в советское время, описывая трудовой подъем трудящихся в ответ на призывы ЦК КПСС, их сознательность и стремление развернуть как можно шире социалистическое соревнование за перевыполнение плана к юбилейной дате. Другой способ конструирования «особого пути» – это мифологизация исторической роли своей страны. Вот показательное описание «польской идеи», данное польским культурологом Анджеем Василевским: «Пока продолжалась эпоха рабства (имеется в виду период потери Польшей независимости – прим. Б.Ш.), на первый план выдвигалась борьба с захватчиками, возводящая в ранг национальной святыни даже самые странные идеи, лишь бы они предпринимались с патриотическими намерениями. Мессианство, в духе приходского учения о Польше как избраннице божественного провидения… были воспринято великими поэтами-романтиками, которые подкрепили его своим авторитетом и сделали поэтическим каноном. Под накалом самых высоких страстей национальному патриотизму были привиты понятие Польши как Христа народов, невинно страдающей ради спасения мира, пристрастие к мученичеству… Короче говоря, наша психологическая структура независимо функционирует в замкнутом круге: исключительность осуществляется с помощью чудес, а чудеса еще больше подчеркивают исключительность… Кто сосчитает те вдохновенные декларации о наших моральных преимуществах и миссиях, о средиземноморском «мосте», ведущем на Восток, о направленных на нас глазах всего мира, о всеобщем восхищении наших действий, на которые никто не мог бы решиться?» (9. С.146-147). Знакомые мотивы? Задача идеалистических конструкций самобытников проста – требуется снять проблему комплекса неполноценности, перенеся конкуренцию с удачливыми соперниками в другую плоскость, где самобытники уже точно не будут чувствовать себя ущербными. Разработка таких «плоскостей» – главное направление усилий цивилизационных неудачников всего мира. И на этом пути, надо признать, у них есть немало интеллектуальных достижений, доставивших бы истинное удовольствие софистам Древней Греции. Некоторые конструкции и впрямь изящны, будируют мысль и стимулируют дальнейшие исследования. Так, историософ Л.Н. Гумилев собрал огромный материал по кочевым народам, пытаясь, в частности, доказать благотворность влияния Степи на Русь и другие оседлые народы. Но опровергнуть устоявшийся в науке тезис о цивилизационной бесперспективности образа жизни кочевников (при всем его своеобразии и ценности как цивилизационного феномена на определенном этапе человеческой цивилизации) ему так и не удалось. Городская культура победила и кочевничество сохранилось лишь в экономически отсталых странах. Такой результат можно было бы предсказать заранее, чтобы не тратить время и силы на бесперспективную теорию. На деле же подобного рода попытки были, есть и будут предприниматься в дальнейшем. Причина экстравагантных усилий Л. Гумилева заключалась в том, что ученый разделял евразийскую концепцию развития России, по которой России надлежало соизмерять свою эволюцию не с европейскими нормами и достижениями (где она порой выглядела не лучшим образом), а с восточными. Эта теория давала возможность отвергнуть обвинения в цивилизационном отставании страны и говорить о самодостаточности и особом пути ее эволюции. Евразийство – героическая попытка выдать бедность за добродетель.

Евразийцы сильны не аргументацией (их критика блестяще изложена в статьях Н. Бердяева. Р. Гуля и других интеллектуалов эмиграции еще в 1920-е годы), а идеологией. Такая идеология является ничем иным, как предчувствием пришествия «нового варварства». А это уже серьезно. Даже в Западной Европе заговорили о такой возможной исторической альтернативе как «новое средневековье». Евразийцы первыми решили выдать возможную беду за добродетель, приспособясь к ней, как это сделал Александр Невский. И указали на носителей «азиатства» – большевиков. Правда те наоборот, стали проводить политику «европеизации» страны через ее индустриализацию, дальнейшего развития европейской модели образования, науки и культуры (пусть и в новой идеологической упаковке). Именно накопленная «европеизация» привела затем к отказу от «азиатского» бюрократического социализма (как и в КНР). Другое дело, что поворот к «Европе» оказался компрадорским, нетворческим, раболепным и, в итоге, опять же по «восточному» отсталым. Оттого появилась «средняя» точка зрения, что Россия – не Запад и не Восток, а место равно притяжения и отталкивания Запада и Востока. Похоже на правду…

Русские как этнос расселись на землях многих народов, и они были нужны пока являлись проводниками западной цивилизации: строили заводы, железные дороги, открывали вузы и научные центры. Когда Советский Союз, не выдержав конкуренции с Западом, распался, то не стали нужны и русские. И они были вынуждены покинуть Среднюю Азию, Закавказье, превратились в изгоев в Прибалтике. И даже «братская» Украина повернулась задом, надеясь на помощь Запада. «Самобытная» Россия никому не нужна (даже себе самой). Та же ситуация понемногу складывается внутри страны среди нерусских народов. Своей «самобытности» хватает. А вот в качестве космической державы и научного кластера – нужна миру. И себе… Попытки же создать «самобытную» культуру и науку, вроде «мичуринской» биологии, потерпели неудачу.

В африканских и арабских странах также были и есть свои адвокаты отсталости, пытающиеся заторможенность развития своих государств выдать за глубину нравственных и духовных качеств народа, которому не нужен европейский рационализм (ибо он заключен в эффективном управлении и высокой материальной культуре, а где это все взять?). Лозунг: «Мы материально бедны, зато духовно богаты» скрашивает неумение овладеть методами науки и промышленного производства. И не важно, что литературно-философские обоснования имеющегося у данного народа «духовной исключительности» сильно расходятся с реальностью. Для идеологов такая «мелочь» никогда не служила препятствием. В Китае и Японии эти течения практически умерли в связи с национальными экономическими успехами. Но там, где внедрение современных норм цивилизации пробуксовывает, там формируется почва для поиска идеологических оправданий досадных провалов.

Сторонники «восточного пути» обычно не конкретизируют свое понимание «особости» национального развития, не раскрывают конкретные черты самодостаточности и ее перспективы в будущем. И не удивительно, ведь это сделать очень затруднительно, хотя бы потому, что нет «Азии» как целостности. Есть арабская культура, индийская, китайская, японская, тибетско-ламаистская… На какую из них может ориентироваться Россия? Татарстан еще понятно: при большом желании – на исламскую. Ну а чисто русские области? Рерихи, например, пропагандировали индийскую культуру, но вряд ли кто из адептов евразийства всерьез будет рекомендовать ее рязанским крестьянам или жителям Ярославля. Ни к индийской, ни к китайской, ни к другой восточным цивилизациям Россия не испытывает никакого тяготения. Россия-Русь со времен Рюриковичей была европейской страной. Ее письменность, архитектура, летоисчисление, религия, живопись, литература, одежда, орудия труда, грамматика языка и т.д. были и есть производные от европейской модели цивилизации. Мы порой сами не замечаем, насколько окружены плодами европейской цивилизации и культуры. Практически все, что вокруг нас, пришло с Запада: вещи, способы общения, отдыха, спорта, образования, медицина… Сами евразийцы-самобытники носят одежду европейского покроя, печатают свои труды в типографиях, оборудованных западной техникой, звонят по телефону, а не посылают гонцов, смотрят телевизор, ездят на поездах и машинах, одним словом, спокойно используют все атрибуты жизни европейской цивилизации. Выйти из рамок европейской цивилизации ныне абсолютно немыслимо. Пусть хоть один любитель «особого пути» попытается предложить сугубо русскую технику для заводов, транспорта, связи… Естественно, ничего не получится. Правда, самобытники предпочитают говорить не о подобных «утилитарных» вещах, а о чем-то неизмеримо глубоком, чем технические новинки – о «национальном сознании» и «национальной культуре» вообще. Но как сделать так, чтобы национальное сознание и культура не менялись, используя при этом западную технику, западные методы управления, образования и пр.? Поэтому на деле конструирование «самобытного общества» фактически сводится к восстановлению общества прошлого, уходящего или ушедшего.

Сами идеологи самобытничества не пишут, чем русская община отличалась от общин других народов? А общины, как способ жизнедеятельности, были распространены повсеместно: и у народов Африки и Америки, у аборигенов Австралии и Новой Зеландии, в Индии и других азиатских странах. Неужели там не было круговой поруки, взаимопомощи, верховенства коллективного над личным? Однако, похоже, не даром «самобытники» игнорируют принцип исторического сравнения, иначе порушилась бы идея самобытности Руси.

Точно также стараются они не отвечать на вопрос: самобытна ли итальянская культура? Французская? Германская? Английская? Явно все это самобытные явления, но тогда почему они объединяются в рамках европейской культуры?

Или такой: чем самобытна русская культура, если огромные ее пласты были заимствованы из Византии, Европы, Орды?

Судя по составным частям русская культура относится к типу синтетических, как и все другие культуры более-менее развитых стран. Подлинно самобытные культуры следует искать в экономических отсталых регионах, вроде Тибета, джунглях Африки и Амазонии, пустынях Сахары и Австралии.

Включенность в европейскую цивилизацию вовсе не означает, что у России не может быть своего национального лица. Его просто не может не быть! Даже у близнецов нет идентичных характеров. При внешнем сходстве они как личности разные! У каждой страны свой путь в мировой истории, и путь Норвегии не похож на путь Италии или Австралии. Но их объединяет общность цивилизационного кода, делающего развитие этих столь разных государств, несмотря на все зигзаги, векторно однонаправленным (ориентированными на прогресс).

Как бы чувствуя свою слабость, самобытники обычно сосредотачиваются на рубежах критики западного влияния, там и залегают. Главный козырь самобытников всех оттенков – национал-коммунистов, религиозных фундаменталистов, просто националистов – критика несовершенств и пороков европейской (она же европейско-американская) цивилизации. Отталкиваясь от реально существующих негативных явлений, делается вывод о необходимости идти принципиально иным, своим, путем. Дальше их единство также распадается. Одни видят свой идеал в обществе сталинского типа, другие – в православной монархии, третьи еще в чем-то… Выбор и здесь немалый, и это ставит очередной вопрос: а что понимать под «самобытностью»? Вероятнее всего, ответов может быть не меньше, чем самих сторонников «самобытного пути».

Спор о «самобытничестве» в трагедийном ключе возникает в странах-неудачниках. В странах, которым не удается конкурировать с западными государствами и их влиянием. Эффект эксплуатации их Западом вызывает ответную реакцию в виде ненависти к эксплуататорам. Реакцию болезненную, часто истеричную. Сам же по себе вопрос меры усвоения чужого опыта, конечно, существует, и достоин самого пристального внимания. Такая проблема возникает в каждом обществе, решившим освоить достижения современной цивилизации. Например, в период «реставрации Мейдзи» в конце ХIХ века, проблема меры стояла перед японским обществом еще острее, чем в России, которая контактировала с Европой на протяжении столетий. «Процесс модернизации шел в Японии настолько быстро, что иногда порождал обманчивое впечатление, будто японцы разрушают свои традиции. На самом деле модернизация осуществлялась не на основе отрицания традиционных структур, а путем их активного использования. Усвоение чужеземного опыта определялось прежде всего политическими целями, и этот процесс шел под контролем правящей элиты» (10. Т.2. С.76). В этой верной оценке успешно проведенном приобщении Японии к европейской цивилизации на наш взгляд следовало бы внести одно уточнение: активное использование традиционных структур сопровождалась, одновременно, их частичной ломкой и наполнением старых форм новым содержанием. Без этого знаменитого рывка, «японского чуда» не получилось бы.

Ныне сторонников «самобытного пути» развития России немного. Собственно о них известно в основном по публикациям в изданиях национал-державного направления. Однако история показывает, что нередко реализуется не естественное направление, уже победившее в целой группе других стран, а некое умонастроение, исповедуемое сравнительно небольшой, но агрессивно настроенной группой. Достаточно вспомнить о большевиках. Но помимо них способность российской правящей элиты уводить свою страну с магистрали на тупиковые, извилистые тропинки просто удивительны, что само по себе стоит изучения такого необычного феномена. Эти «способности» привели в отчаяние П. Чаадаева и исторгли у него гипотезу о России как поле для неких экспериментов Истории. О причинах «самобытной» способности российской правящей элиты регулярно не попадать в ногу со временем речь впереди. Историческая практика как бы подводит нас к мысли, что, несмотря на кажущееся богатство альтернатив, диапазон выбора на деле невелик.

Почему у России, как и у других стран «неевропейского мира», нет реального выбора, кроме активного взаимодействия с Западом? Суть лидерства европейской цивилизации заключается не в том, плоха она или хороша по идеальным критериям. Нет полностью «хороших» цивилизаций и не будет. Историческое лидерство европейской цивилизации определилось тем, что она первая перешагнула рубеж, отделяющий доиндустриальную (сельскохозяйственную и ремесленную) эру жизни человечества от индустриальной. Это произошло в те времена, когда все остальные мировые очаги цивилизации – арабская, индийская, китайская, после вековых успехов на ниве культуры и науки, остановились, выдохлись, прекратив поступательное развитие, застряв в доиндустриальной эре.

Так уж случилось, но европейская цивилизация подхватила эстафету и осуществила принципиальнейший глобальный рывок, получивший название научно-технический прогресс. Эти принципиальные качественные отличия появились в европейской культуре в эпоху Ренессанса и были связаны с возрождением того, чем отличалась античность – с выделением в отдельную сферу интеллектуальной деятельности светской науки и культуры. Кому, например, из представителей великих традиционных цивилизаций приходило в голову организовывать специальные и дорогостоящие экспедиции по изучению растительного и животного мира других стран ради научных целей? А греки со времен Геродота путешествовали, чтобы добыть новые знания и опубликовать их для всеобщего внимания. Аристотель прикомандировал к войску Александра Македонского своих сотрудников, чтобы те составляли коллекции растений и писали отчеты о наблюдаемых нравах местных народов, флоре и фауне. Подавляющую часть народов подобные вещи вообще не интересовали.

Развитие светского рационалистического мышления привело к формированию принципиально иных – нерелигиозных – методов познания мира. Параллельно шло становление комплексных рыночных отношений. Стала формироваться принципиально иная по методам организации и управления экономика. На этой базе было создано демократическое общество с достижениями науки в сотни раз превосходящими вклад всех прочих культур в этой сфере и необычайно высоким уровнем жизни населения, абсолютно недостижимым при традиционных и «самобытных» способах ведения хозяйства.

Как ни парадоксально на первый взгляд, но в отличие от доиндустриальных культур, по-настоящему особой и уникальной является именно западноевропейская цивилизация. У ней нет аналогов в мировой истории по социально-экономической организации. Средневековое китайское общество лишь по культурным формам отличалось от арабского, будучи очень близким по социальным характеристикам. (Это как два автомобиля, например, «Москвич» и «Жигули». Различия большие, а суть одна). Законы жизнедеятельности у них были почти одинаковые, но оба социума, как и им подобные, кардинально отличались от Англии или Голландии. При этом европейская цивилизация имела одну решающую особенность. В отличие от многих доиндустриальных цивилизаций: самодостаточных, непересекающихся, до конца непознаваемых, как считал А. Тойнби, упраздняющих само понятие «прогресс», европейский цивилизационный код может служить матрицей развития для всех народов, независимо от форм местных культур. В этой особенности заключается подлинная всемирность европейской цивилизации.

В раннем средневековье Европа была равна другим развитым культурам, вроде китайской или индийской, а по многим параметрам уступала им. Затем произошло некое социологическое чудо. Западноевропейский путь связан с необычной мутацией в отдельных районах европейского культурно-экономического пространства. На севере Италии, затем в Нидерландах и Англии появилась рыночно-конкурентная экономика. Она с величайшим трудом расширяла свое влияние, затухая в одних районах и разгораясь в других, усваивая предыдущий опыт и потому перескакивала на новый виток зрелости. И тогда впервые в своей истории человечество перешагнуло рубеж, перед которым останавливались цивилизации и культуры всего мира – рубеж между цивилизацией, основанной на мускульной силе животных и человека, и машинной цивилизацией. Цивилизации, основанные на труде рабов, лошадей, энергии ветра, сменила цивилизация паровых машин, двигателей внутреннего сгорания, электродвигателей, атомных реакторов… Без технической революции и колоссального взлета производительности труда, без создания индустрии массового поточного производства остались бы в теории все гуманистические призывы и книжные разработки по демократии и социальному равенству. Если бы не рывок некоторых народов Западной Европы, человечество до сих пор ездило бы на повозках, запряженных животными. И если бы не новые социальные формы жизни, выработанные в лоне европейской политической культуры, человечество до сих пор не знало иного контроля над людьми и ресурсами кроме тоталитарной власти.

Так есть ли альтернатива такому обществу и такой цивилизации? Она появилась бы, если бы кому-нибудь и где-нибудь удалось создать нечто передовое, чего не в состоянии сделать цивилизация европейского типа. Чтобы всерьез сделать заявку на «самобытность» без тени ретроградности, необходимо совершить подобный рывок и открыть перспективы, которые не может дать европейская цивилизация. Но это вряд ли осуществимо. Прогресс европейской цивилизации (а через нее и остального мира) основан на открытии законов функционирования природы, общества, человека и их использования на практике. А эти законы единичны. Нет другого закона всемирного тяготения, нет других радиоволн, а потому невозможно сконструировать какой-то особый «мусульманский», «православный» или «конфуцианский» самолет, радиоприемник, телевизор или автомобиль. Невозможно переоткрыть электричество, атомную энергию, пенициллин, закон спроса и предложения, перспективу в живописи, квантовую механику, компьютер и книгопечатание. То есть невозможно переоткрыть на каких-то принципиально иных началах всю совокупность нынешних знаний, на которых стоит современная жизнь. Отказаться от них можно, и жить бедно и самодостаточно. В этом, как правило, и заключается суть призывов к «самобытному пути» (мол, бедность не порок, счастье – не в деньгах и пр.). Только попытки обрести искомое счастье в робинзонаде никому успеха и счастья еще не принесло. Ну разве что монахам, но попытки загнать человечество в монастырь делались, но оборачивались для народов трагически. Поэтому бессмысленно рассуждать о том, хорошо или плохо, что именно европейская цивилизация стала общемировой. Кому-то надо было проделать гигантскую работу познания законов природы и общества и приспособить их к нуждам человечества. Это сделали европейцы (позже заканчивая вместе с североамериканцами), они и «сорвали банк». Сожалеть по этому поводу бессмысленно. Именно Европа и США поставили мир перед выбором дальнейшего пути: жить по старинке, на базе ценностей доиндустриального мира, и в силу этого безнадежно отставать от других, или менять социальный генотип.

Лишь коммунистические идеологи имели основания утверждать, что в СССР складывается новая цивилизация, потому что помимо особой культуры и особого образа жизни в СССР практиковались особые методы управления всеми сторонами жизни общества, и на этом пути новому обществу удалось достигнуть определенных успехов. Но собственной оригинальности не хватило, и, когда власть попыталась использовать методы, присущие европейскому типу цивилизации, то «советская цивилизация» незамедлительно рухнула. Поэтому желающие строить особую цивилизацию должны изобрести и особые методы управления, адекватные своей самобытной культуре, однако не менее эффективные, чем выработанные на Западе. Такие попытки делались (в социалистических государствах) и делаются, в частности, в некоторых исламских странах. Но об успехах на этом поприще говорить не приходится за неимением таковых.

Суть цивилизационного кода, впервые открытого в Древней Греции и задействованного на новом историческом витке в средневековой Западной Европе, заключается в триединстве таких составляющих социума, как а) рыночная экономика, б) политическая демократия и в) производительная сила науки.

Рыночная экономика европейского типа включает в себя такие обязательные компоненты, как наличие экономической и социальной конкуренции (состязательность, доведенная до естественного отбора подобно в природе); свободу предпринимательства для всех членов общества безотносительно их социального происхождения; появление и постепенное доминирование экономической экспансии среди всех других видов экспансии на мировой арене.

Политическая демократия есть система жизнедеятельности в социуме на основе правового регулирования общественных отношений. Она включает в себя разделение полномочий властей, чтобы не допустить сосредоточения в одних руках абсолютной (неконтролируемой) власти, что в традиционных обществах является «само собой разумеющимся» фактом; реальная выборность органов власти; свободу политической, культурной и религиозной деятельности, не входящей в противоречие с Законом.

Использование науки в качестве производительной силы общества означает, что наука из любительского занятия отдельных индивидуумов становится основой экономической и социальной деятельности, без которой невозможно нормальное развитие общества. Отсюда огромная роль образования для общества, как инструмента поиска и развития соответствующих талантов и подготовка остальных к адекватной жизни в индустриальном мире.

Все остальное, что присуще европейской культуре – покрой одежды, способы приготовления пищи, развлечения и т.п. не являются обязательными компонентами при заимствовании цивилизационного кода, хотя зачастую переносятся вместе кодом для лучшего восприятия европейской модели развития (как это сделал Петр I, сбривая бороды и меняя стиль одежды).

Казалось бы, все это известные вещи. И ладно если бы их пытались игнорировать, увлеченные своим стародавним предметом историки или умозрительными схемами публицисты. Хуже, когда теорию «особого пути» пытаются пропагандировать экономисты и управленцы, отчаявшиеся найти способы и возможности догнать и перегнать эту самую треклятую «европу». В отличие от книжных историко-философских построений, экономика и управление вещи конкретные и непосредственно связанные с благополучием страны. Исторический опыт Нового и Новейшего времени показывает, что нельзя развиваться только на основе специфического для данного народа образа жизни, самобытной философии жизни и привычного векового экономического уклада. Цивилизация обязательно строится еще на таком компоненте, как методы управления и организации производства. Система управления сильно влияет на уровень зрелости и развитости страны. Если в наше время некие афро-азиатские народы захотят сохранить свою «особость», то помимо одежды, ритуалов, песен и пр. они должны будут сохранить вековые методы управления своим сообществом и производством со всеми вытекающими для себя последствиями.

Противопоставление «европейства» и «азиатчины» не означает, что последнее качество присуще лишь обществам восточнее реки Буг. Распространенный в марксистской литературе термин «азиатский способ производства» есть метафорическое обозначение обществ с квазирыночной и антидемократической парадигмой жизнедеятельности. В их перечень входят не только китайский социум, но и майя, ацтеки, древние египтяне.

В сущности, первобытное общество эволюционировало не в рабовладельческое, как считали Маркс и Энгельс, а в «азиатский способ производства» и демократию (античный полис).

«Азиатский способ производства» стал ведущим в истории человечества на протяжении тысячелетий, тогда как демократия заявила о себе лишь на берегах Средиземного моря, да и то исторический век ее был относительно недолог. «Азиатский способ производства» царил в Африке ( Египет фараонов), Америке (государства инков, ацтеков), но более подходящего названия ему так и не нашли. По сути это государственно-общинная формация. Фундаментом служила сельская родовая или территориальная община, а «надстройкой» государство авторитарно-тоталитарного типа.

К основным признакам этой модели относятся внеэкономическое принуждение к труду и неэкономическое изъятие части прибавочного продукта (редистрибуция); властвование в форме деспотизма; жесткие рамки духовной культуры; малоценность личности, преобладание «коллективизма» над индивидуализмом.

Черты «азиатства» легко найти в истории большинства европейских народов. Хватало в Западной Европе и деспотизма, и рабства, и много чего другого негативного. Сама Европа прошла длительный, многовековой путь «европеизации», изобилующий драматическими зигзагами. Для некоторых стран борьба за полное освоение европейской системы цивилизации закончилась лишь во второй половине ХХ века (Португалия, Испания, страны Балканского полуострова…). К «азиатству» вполне можно отнести и такие зигзаги как фашизм и нацизм с их апологией тоталитаризма. Так что даже в коренной «Европе» европейство утверждалось веками и в ходе тяжелой борьбы. Это означает, что проблемы самоидентификации России, ее самопознания, история усвоения ею европейского цивилизационного кода отнюдь не является лишь нашей головной болью. Это общемировая проблема, с которой сталкивались и будут сталкиваться десятки других государств планеты. Другое дело, что Россия своими размерами всегда «выпирает» из общего ряда, оказывая влияние и на соседей.

Европейские нормы цивилизации в той или иной степени давно уже усвоились подавляющем числом стран по той простой причине, что это открывает дорогу к прогрессу. Исторический опыт показывает, что путь вопреки европейской модели цивилизации ничего, кроме обскурантизма и консервации отсталости, не дает. Поэтому все «самобытные» культуры вынуждены перенимать европейский цивилизационный опыт, пусть даже под аккомпанемент проклятий в их адрес. Однако эта констатация не на йоту не облегчает путь того или иного общества в освоении европейского цивилизационного кода. Свидетельство тому вся история России и множество других государств (Ближнего Востока, Африки, Латинской Америки и той же Европы).

Было бы, конечно, легко поделить всех спорщиков по поводу путей эволюции страны на ретроградов и прогрессистов, как это и было в советские времена, и беспроблемно делать однозначные выводы. Однако все много сложнее. «Азиатские» общества не продержались бы на протяжении многих тысячелетий, если бы не имели каких-то явных преимуществ. Ведь не случайно античные демократии погибли все до единой (греческая, римская, финикийская), а восточные общества продолжали существовать. Преимущество «азии» заключено в его социальной устойчивости. Для этого типа обществ экспансия, как механизм самоподдерживания, в отличие от демократического типа общества, необязательна. «Азия» функционирует через жесткую систему патерналистко-патриархальных отношений. Вековой отбор элементов такой системы (культ семьи, старшинство в семье, роду, государстве, строгая мораль, освящаемая традициями трудовая этика) позволил создать механизмы, блокирующие тенденции разложения общества. Поэтому, в таком социуме могут гибнуть правители, даже государства, но крайне редко само общество. В европейском же типе цивилизации демократия убирает многое из механизмов самоочищения, как несоответствующее принципам свободы и философии индивидуализма. И европейское общество становится уязвимым перед вирусами морального разложения. Такая дилемма – приобретение эффективности в обмен на морально-нравственные и социальные издержки – стимулирует спор о целесообразности выбора пути между двумя типами эволюции. В частности, критики западного типа цивилизации правы, что культ потребления не может быть конечным смыслом существования человека и общества; что безудержное потребление может закончиться экологической катастрофой. Конечно, умеренный уровень жизни есть благо. Но попытка жить в мире дихотомии: либо полное признание всех ценностей Запада или, наоборот, их полное отрицание, малопродуктивно. Логичней, сохраняя свои явные культурные достижения, пропускать через их, как фильтры, западные ценностные установки. Другое дело, что процесс уяснения меры заимствования и поддержание продуктивного, эффективного для жизнедеятельности данного общества баланса – самое трудное. Намного труднее, чем голое отрицание и призыв к автаркии или, наоборот, капитуляция перед пришлыми нормами. Но всем здоровым обществам и возглавляющих их элитам приходится решать именно задачу «золотого сечения» – меры и баланса своего и чужого. Такой меры никогда не уяснить и не достигнуть, исповедуя ксенофобию или занимая позиции пассивного невмешательства по принципу «авось само все утрясется». Проблема может продуктивно решаться на путях диалектического заимствования-противоборства с последующей экспансией своих, в том числе и обновленных путем синтеза культурных ценностей в стан «друга-неприятеля». Только так, как показывает мировая практика, создаются сильные культуры (опыт буддийской Индии, древнего Рима, средневековых арабов, христианства, американизма ХХ века и др.). Россия оказалась на границе между тягой к автаркии и способностью к мощной культурной экспансии. Эта раздвоенность, порожденная ее цивилизационным генотипом, стала ее культурно-философской драмой на целые века, включая наше время.

* * *

Что понимать под цивилизационным кодом и цивилизационной матрицей?

Общество состоит из групп, имеющих определенные обслуживающие данный социум функции. Фермеры производят продовольствие, рабочие (ремесленники) – предметы потребления, управленцы занимаются налаживанием производства и обмена товарами, созданием инфраструктуры, интеллектуалы обучением и формированием духовной культуры и т.д. В совокупности это называется социальными отношениями. Они не являются механическим отражением взаимоотношений общественных групп. Как человек растет, испытывая влияние не только окружающих его людей, но и скрытого в организме генетического кода, так и у любого общества есть скрытый механизм жизнедеятельности.

Способ производства придает кочевникам особые черты жизнедеятельности, включающие в себя психологию этноса (менталитет), культуру, характер власти. В индустриальном обществе иная культура и психология жизни. Поэтому К.Маркс поставил способ производства и распределения в основу своего знаменитого учения. Но оказалось, из наличия одного способа производства может получиться демократические США и нацистская Германия. Получается, что помимо способа производства есть другие факторы. Они тоже известны. Это культура и накопленные исторические традиции. Они влияют на психологию управления и мировоззрение интеллектуалов, создающих своеобразное руководство к действию – государственную идеологию. Остается предположить, что совокупность из способа производства, культуры и менталитета формирует социальный генотип, который можно назвать цивилизационным кодом.

Цивилизационный код скрыт от глаз, как невидимы гены человека, но он определяет параметры жизнедеятельности общества, за которые можно выйти лишь ценой серьезной и затратной структурной перестройки, иногда вплоть до кровавой революции. Но при этом надо знать, что и как перестраивать, иначе получится результат вроде перехода от советского общества к «либеральному» в России и на Украине. В Средней Азии оно завершилось победой задавленного старого, родоплеменного, цивилизационного кода. В Прибалтике возобладал цивилизационный код буржуазного общества европейского типа. То есть, все вернулось на круги своя. Коммунистической партии не удалось сформировать свой цивилизационный код по той простой причине, что коммунистический способ производства оказался фикцией, нереализуемой мечтой. Все эти «диктатура пролетариата» и «ведущая роль рабочего класса» не смогли воплотиться в генотип из-за своей утопичности. И власть, а вместе с ней и общество, откатилось на привычные позиции. В России это двуцивилизационный код – сочетание «европейства» и «азиатства». Потому так важно изучать историю России, чтобы понимать как сказывается цивилизационный код, как работает цивилизационная матрица, и что нам ожидать в будущем от этих факторов.

Матрица – это своеобразный образец, с которого снимают копии. Но в социальном мире копии» не могут быть одинаковыми, они не могут не изменяться под давлением общественных перемен. Тоталитаризм XVI века не будет под копирку воспроизведен в XX веке, но при этом, несмотря на огромную историческую дистанцию, будут воспроизведены общие типологические черты. Ту же картину мы наблюдаем с радикальным исламом в XXI веке. Несмотря на все колоcсальные технологические перемены, исламские экстремисты воспроизводят средневековье. Точно также демократия феодального общества не будет похожа на демократию индустриальной стадии, но опять же сущностные черты сохранятся.

Это проявляется постоянно, но обычно на эти факты не обращают внимание. В США почти все новации в сфере компьютеров и программного обеспечения создавались в домашних условиях группами энтузиастов. Из «гаражей» вышли «Майкрософт», «Интел», «Эппл» и т.д. А в СССР все попытки развязать инициативу снизу в виде общественных конструкторских бюро, комсомольских научно-технических обществ и пр. закончились неудачей. Работало только то, что финансировалось государством. Мало что изменилось с приходом рынка, хотя появились несколько успешных проектов, начинавшихся на «любительском» уровне (в сфере Интернета главным образом), но американский уровень остался недостижим.

В цивилизационный код США неотъемлемой частью входит индивидуализм и личная предприимчивость, выкристаллизовавшая в период вековой колонизации Северной Америки. В России цивилизационный код включает бюрократический централизм и направляющую роль власти, без чего социальные подсистемы становятся малоэффективными.

Цивилизационный код и цивилизационная матрица – основные понятия, которым можно найти другие названия, но это то, что проявляет себя с силой социологического закона.

Возникновение проблемы «Россия на перепутье Восток-Запад»

На Руси цивилизационные отличия от передовых стран Европы впервые отчетливо проявились после тесного сожительства с Ордой. Политическая культура по многим аспектам оказалась накрепко связанной с «азиатским» цивилизационным кодом. С возникновением этого фактора у самобытников в России появилась объективная почва для разработки теорий евразийского («русско-азиатского») направления.

Что произошло с Северо-Восточной Русью в ХIII-XIV вв.?

Отношения Московской Руси и Орды не ограничились внешней политикой. В ходе ожесточенной борьбы внутри правящего класса Северо-Восточной Руси произошло усвоение особых методов управления, присущих империи Чингизидов. Это было естественным явлением, потому что Золотая Орда являлась политическим и военным лидером в этом географическом районе до ХV века. А заимствование соседями сильных (на взгляд современников) сторон лидера-победителя присуще во все времена. Вот только у Руси это заимствование зашло так далеко, что произошла трансформация социального генотипа.

Московская Русь переняла «восточный» или «азиатский» код цивилизационного существования, суть которого состоит в трех неразрывных компонентах: 1) внеэкономического механизма мобилизации ресурсов государством, называемого в науке редистрибуцией, 2) политической системы властвования, определяемой понятием деспотия и 3) особого политико-экономического механизма распоряжения производительным богатством власть-собственность.

Редистрибуция есть совокупность разнообразных способов внеэкономического принуждения к труду и перераспределения прибавочного продукта в таких формах, как рабство, феодальная барщина, государственные военно-экономические повинности, вроде дани. Редистрибуция позволяет обходиться без экономических отношений в таком важном для власть имущих деле, как концентрация в их руках необходимых для целей правящей элиты материальных ресурсов. Особенно это необходимо при ориентации правящего класса на постоянную военную конфронтацию с соседями, что предполагает поддержание постоянной мобилизационной готовности государства и широких слоев общества.

Деспотия есть абсолютистская власть, выполняющая свои управленческие функции вне рамок юридических законов и контроля со стороны общества.

Власть-собственность подменяет владение и распоряжение частной собственностью «общественным» владением. От имени общества распорядителем выступают властвующие группы, которые распоряжаются прибавочным продуктом той части производительных сил страны, на которую простираются их властные функции. Это может быть государственная собственность, которой распоряжается бюрократия, или собственность Бога, и ею распоряжается церковь, или общинная собственность, которую контролирует «мир». Все способы владения объединяет одно свойство: распоряжение производительными силами осуществляется с «отключенным» механизмом конкуренции и без четкого правового регулирования экономических процессов. Поэтому в «восточном обществе» огромную, заменяющую право, роль играют традиции, а также сила власти.

Золотая Орда и империя Чингисхана исчезли, оставив след в истории, в описаниях летописей, прежде всего, как военные государства-завоеватели, грабившие народы. Развитое летописание в среде завоеванных народов спасло эту военную державу от забвения, как это произошло с военными союзами других кочевников – гуннов, аваров, эфталитов… Их политико-экономический механизм блокировал их развитие и не содержал главное – возможность ощутимого прогресса.

Александр Невский, выбирая курс на союз с Ордой, в конечном счете, способствовал изменению будущего страны. Новый генотип развития объективно способствовал утверждению на Руси монархии «восточного», т.е. деспотического, типа, что привело к утверждению особого варианта крепостничества, уничтожившего не только экономическую независимость крестьян, но и личную. И дело не в степени жестокости режима, как это иногда представляется и потому некоторые авторы горячо доказывают, что власть средневековых западных государств была даже более жестокой, чем в московском царстве. Суть дела в другом. Преобладание того или иного типа цивилизационного кода «обрекает» государство и общество на определенный уровень качества управления и обусловленную социальным генотипом направленность его действий. Поднять эффективность выше некой объективно присущей данному социуму планки и перебороть инерционность государственного мышления в рамках существующего «кода» практически невозможно. Можно провозглашать и затем трудолюбиво проводить некие реформы, с большим или меньшим толком имитирующие чьи-то образцы, выгонять чиновников и заменять их другими, все равно «выше головы» прыгнуть не удастся. Система, рассчитанная на определенный ресурс и социальную скорость, будет работать так, как она может. Вол не станет скакуном, ибо рожден для другого. Можно, хлестая, заставить его бежать, но все равно вола хватит не надолго.

Русь-Россию спасло от судьбы Золотой Орды то, что помимо «азиатского» цивилизационного кода задолго до него сложился и дал великолепные культурные и экономические результаты другой цивилизационный код, другая цивилизационная матрица – «европейская». Последующий трагизм ситуации состоял в том, что оба кода и их производные цивилизационные матрицы, с которых шло дальнейшее воспроизводство экономических и политических порядков, сосуществовали, переплетясь вместе.

Сложившийся на Руси хозяйственный механизм внеэкономического отчуждения прибавочного продукта процветал до 1861 года. Из века в век к крестьянам-крепостным применялись принципы взимания ордынской дани. Только баскаками теперь выступали помещики. Отсюда и пошло «управленческое своеобразие» России и ее «особый путь». Пока в Европе также хватало пережитков «азиатчины» (та же редистрибуция, превалирование силы властителей над законом), Московская Русь наряду с Османской империей или Ираном выглядела не хуже Англии и Франции. Но когда большая часть Европы перестроилась на новые методы управления, вытекающие из требований развитого рынка и начавшейся индустриализации, Россия вместе с другими «азиатскими» государствами безнадежно «провисла».

Если бы в обществе и в правящем классе полновесно утвердилось понимание Петра I о необходимости осознанно и целенаправленно видоизменить старый «ордынский» социальный генотип на «европейский», то Россия в дальнейшем эволюционировала бы подобно многим другим государствам, вынужденным менять свой цивилизационный код (та же средневековая Германия, например). Однако корни «самобытничества» оказались намного глубже и цепче, и Россия осталась в рамках «азиатского» цивилизационного кода.

* * *

Существует другие объяснения причин складывания деспотического по характеру правления на Руси и, соответственно, другие предположения по дальнейшему развитию государства и общества. Приведем некоторые образцы альтернативного осмысления судьбы России.

В 1980-е годы тремя изданиями, что для того времени было крайней редкостью, вышла нашумевшая в заинтересованных кругах книга-исследование Ф.Ф. Нестерова «Связь времен». То было одно из первых легальных работ на тему «Восток-Запад» лежащего вне официозного русла. Работа Нестерова стала предтечей многих современных книг, рассматривающих проблемы России с «державно-патриотической» точки зрения. Позиция автора примыкала к «почвенничеству», потому книга вышла в издательстве «Молодая гвардия». Хотя идеологическая власть особо не жаловала «почвенников», но для книги этого историка сделала исключение. Ей понравилось то, как Ф. Нестеров объяснял перманентные трудности развития России. Например, такое: «Вправе ли серьезный исследователь… игнорировать тот колоссальный по своим последствиям факт, что Россия в течение всей своей многовековой истории жила в режиме сверхвысокого давления извне..? Нет, не вправе… Ни один из них (западных исследователей – прим. Б.Ш.), насколько нам известно, не потрудился сопоставить силу внешнего давления на Россию с подобной же силой, воздействовавшей на судьбу их отечества или, вообще говоря, на историю любой державы Запада. А жаль: исходя из разности таких величин, можно было бы проследить как одни и те же законы исторического развития проявлялись в различных формах на западе и на востоке Европейского континента. Только в этом случае и можно было сказать что-то дельное и об особенностях русской истории, и об истинных линиях преемственности, проходящих через нее, и о подлинном значении исторического наследия, полученного советским народом» (11. С.11, 12).

Постановка вопроса о полученном наследстве справедлива. Она вечна в том смысле, что новые поколения будут стоять перед той же проблемой: как использовать полученное наследство со всеми его плюсами и минусами, и что они, в свою очередь, передадут своим потомкам. Зато версия о каком-то особом, сверхмощном давлении извне на Россию, которое Европе и не снилось, хотя она и попала в школьные учебники истории, не подтверждается историческими фактами. И раз степень давления извне не измерили западные историки, сделаем это здесь. Вот краткая сводка войн России.

Самым первым серьезным ударом, конечно, было нападение монгол. На Русь кочевники нападали и до них, но удары печенегов и половцев ограничивались окраинные территориями, хотя несколько раз кочевники доходили до стен Киева. Однако делали они в основном в союзе русскими князьями, боровшими за власть между собой, и лишь монголам удалось установить свое господство над восточной частью Руси. Но опять же продолжительность господства Орды определялась не столько ее силой, сколько позицией правящей верхушки северо-восточной Руси, не сумевшей достигнуть единства и избавиться от ордынского господства, когда Орда ослабла. Золотая Орда не трогала Русь до союза с Александром Невским, а затем не проявляла военной инициативы за исключением похода Тохтамыша в 1382 г. и набега Едигея в 1408 г., – не было надлежащих сил. Но сами князья «заботились» о том, чтобы она ее не забывала, приводя ордынские отряды для участия в своих междоусобицах. Поэтому Северо-Восточная Русь освободилась от доминирования Орды позже всех: Китай, Закавказье и западная часть Руси сделали это на сто лет раньше – в XIV веке.

После запоздалого уничтожения вассальной зависимости от Орды в 1480 г., Московско-Русское государство превратилось в наступательную силу. Оно само определяло время и направление ударов. Так было при захвате Поволжья и Сибири; оно же выступило инициатором Ливонской войны. Земский собор отказался от мирных предложений Литвы (1566) и высказался за продолжение войны, после чего литовский правящий класс пошел на объединение с Польшей.

Иностранное вмешательство в Смутное время было вызвано не какими-то давно вынашиваемыми захватническими планами, а реакцией на внутреннюю дезорганизацию политической и государственной жизни. К тому же, шведские отряды для участия в гражданской войне пригласило русское правительство, также как и польские после коронования на московское царство польского принца Владислава.

По окончании Смутного времени, в течение всего XVII века на Россию никто не нападал. Зато она объявила войну Речи Посполитой в 1654 году, стремясь воссоединиться с Украиной. А затем начала войну со Швецией. Точно также выбор времени и места начала Северной войны принадлежал русскому царю. Он же напал на Турцию в 1711 г., на Иран – в 1723 г. и пытался напасть на среднеазиатские государства в 1716 г.

Не Турция, а Россия атаковала ее первой в 1735 году. Не Пруссии, а Петербургу принадлежала инициатива участия России в Семилетней войне 1756-63 гг.

Русско-турецкие войны второй половины ХVIII века также к «внешнему давлению» не отнесешь. Российская империя стремилась к берегам Черного моря и вела активную наступательную политику.

Войны с Францией и Наполеоном также первой начала Россия в 1799 и 1805 гг., причем не имея никаких собственных целей, кроме помощи другим монархиям. В итоге получила ответное вторжение Бонапарта в 1812 году.

Крымской войне предшествовал ввод царских войск в придунайские княжества в 1853 году, которые само русское правительство неоднократно признавало неотчуждаемыми владениями турецкого султана. А уничтожение турецкого флота в порту Синоп не иначе как объявлением войны не назовешь. Россия ее и получила…

Минуем завоевание горного Кавказа и Средней Азии, которое опять же к внешнему давлению не отнесешь. Нападение Японии в 1904 году вроде бы можно отнести к «внешнему давлению». Но разве внедрение России в Маньчжурии отнесешь к естественному развитию? Там столкнулись два экспансиониста, один оказался сильнее другого. Не вина Японии, что «слабаком» оказалась царская Россия.

В 1914 г. Россия вступила в войну, стремясь помочь Сербии и первой вторглась в Восточную Пруссию и австрийскую Галицию.

Как видим, никакого особого давления извне за несколько после ордынских веков не было. Была обычная среди европейских держав борьба за влияние в других регионах. Так, Россия боролась за свое влияние с Англией в Средней Азии и на Кавказе. С Францией, Австрией и той же Англией на Балканах. И в целом успешно продвигалась на этих направлениях.

События ноября 1917 – марта 1918 гг. включают в себя отказ от умеренных мирных предложений Германии при одновременной демобилизации части российской армии и разложения дисциплины в остальной части – процесс, к которому приложили руку и большевики, и Временное правительство. Это спровоцировало Германию на то, чтобы воспользоваться уникальным шансом поправить свое незавидное военно-экономическое положение. Разве верхоглядство тогдашних правителей России следует отнести к разряду внешнего давления?

Во Второй мировой войне Гитлер напал на СССР, предварительно провоевав со всеми сколько-нибудь крупными европейскими государствами и полтора года спустя после начала мировой войны. До СССР Гитлер добрался в последнюю очередь. И даже эту ситуацию к какому-то необычному «внешнему давлению» не отнесешь, потому что другие крупные сопредельные государства, вроде Японии и Турции, остались нейтральными, а главные державы Запада – США и Великобритания – незамедлительно предложили Москве свои союзнические услуги.

Разрыв с бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции и начало «холодной войны» во многом был спровоцирован наступательной политикой Сталина в Восточной Европе с целью привести к власти тамошние коммунистические партии. «Горячая война» в Корее была вызвана теми же причинами. Ким Ир Сен отдал приказ о наступлении, получив согласие Сталина.

Так о каком же «невиданном внешнем давлении» может идти речь? Нормальная история, не сравнимая, например, с историей Болгарии, Венгрии, Ирландии, Польши, Сербии, Чехии, которые неоднократно и надолго (на века!) теряли свою независимость. Россия же ни разу не была оккупирована, как это происходило с Францией (в 1814, 1870, 1940 гг.), Германией (1918, 1945 гг.), Японией (1945), унижена как Китай в XIX веке. И была осаждена не больше, чем Франция, веками зажатая между Англией, Испанией и Германией, или Италия, стиснутая между Францией, Австрией и Османской империей. Или Германией всегда вынужденная воевать на два фронта. Так что прибедняться нам не стоит. Другое дело, что свои болячки саднят больнее.

Настоящие трудности России были вызваны не внешними вторжениями или «внешним давлением», а ошибками, а то и преступными деяниями «родных» правителей. Вот за то, что Ф. Нестеров талантливо затушевывал эту особенность российской истории, он и получил благоволение от тогдашней власти, уверенно ведшей страну по пути… не к коммунизму, а к очередному краху государства. И не США и НАТО в том были виноваты.

Не было бы смысла касаться давней уже книги Ф. Нестерова, если бы она стояла в ряду сотен других посредственных идеологических изданий. Но книга по-настоящему талантлива и содержала много интересных, не утративших по сей дней наблюдений и выводов по философии истории Руси-России. Мысли, факты, выводы из книги Ф. Нестерова можно обнаружить в других работах соответствующего направления. Данное исследование стало своеобразной популярной квинтэссенцией векового спора на тему «Запад и Россия». В частности, в книге приводится интересное сопоставление «азиатскости» средневековой Европы и европейства России: «…и Западная Европа в конце концов сосредоточила в руках своих монархов абсолютную власть, и она при переходе от сословно-представительной монархии к абсолютной разрушила права сословий, отменила вольности городов и самоуправление провинций («земель»). В этом Россия далеко не оригинальна. Ее своеобразие в другом: в том, что, отставая от Запада в своем экономическом развитии, она сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти» (11. С.44). Последнее замечание справедливо (но не в части «разрушила права сословий» и «отменила вольности городов» – это совершеннейшая неправда). Зато верно замечена особенность – сочетание отставания в экономическом развитии с превосходством в концентрации государственной власти, что станет «визитной карточкой» России на многие века, ее силой и слабостью, и предметом непрекращающихся споров. Эта неоднозначная проблема стоит перед Россией до сих пор и далека от своего разрешения, и, похоже, уже никогда не будет разрешена.

Историю России можно рассматривать под разными углами: с точки зрения классовой борьбы, простого хронологического описания событий или как-то еще. А можно рассмотреть с точки зрения вековых попыток найти меру между государственной концентрацией власти и гражданским развитием общества. На этом пути такая крайняя степень концентрации власти государства, как опричнина Ивана Грозного и сталинская система репрессий. Но и ослабление государства не раз оборачивалось его крушением. Впервые это произошло во время Смуты 1605-1612 гг. – первой гражданской войны на Руси. Второй раз – в 1917 г., открывшей путь к победе большевиков. В третий

– в 1990-е годы с разгулом преступности, казнокрадства и сепаратизма.

Получается, что на трагических переломах истории государственной власти не хватало как раз концентрированности, силы? Вот и бьются исследователи над вечной русской загадкой: то власти слишком много, и она душит свободное развитие общества, то она ослабевает настолько, что начинается анархия, которая также разрушает общество.

Можно в качестве дополнительного довода привести судьбу Александра II. Царь либерализовал режим, и начался народовольческий террор, чьей жертвой он стал. Пришел Александр III, закрутил гайки, и террор сразу утих. На престол взошел слабый Николай II и все вернулось на круги своя – возобновился террор революционеров и все в итоге закончилось гибелью и государства и самого царя. Так какая концентрация власти нужна России? И кто скажет, что этот вопрос носит сугубо историографический характер? Как был он животрепещущим, так и остался.

История России никак не желает носить узко академическую направленность. То, что закладывалось столетиями назад, настигает нас и бьет по загривку и сегодня. И разве мы ныне не делаем то же самое по отношению к потомкам? «Мин» в постсоветское время для будущего накидано предостаточно. Нашим детям и внукам хватит работы по их разминированию (и удастся ли им это сделать без больших жертв?).

Борьба с доставшимся прошлым – дело у нас привычное, одно беспокоит – эти проблемы успешно решены во многих странах. Оттого вновь и вновь всплывает тема: «Мы и Запад».

Ф. Нестеров сделал еще один вывод, который понравился власти, ищущей аргументы, оправдывающие ее деспотический характер. На нескольких страницах автор подводит читателя к следующему фундаментальному заключению: если на Западе феодалы долгое время могли позволять себе междоусобные войны и сторонники Алой и Белой Розы, гвельфы и гибеллины «могли самозабвенно, в полное свое удовольствие резать друг друга и мериться силами с короной, не ставя при этом под вопрос существование общества в целом, то Россия, эта огромная осажденная крепость, таких вольностей своему господствующему классу предоставить не могла, если только хотела жить» (11. С. 54). Конечно, историк академической школы не мог бы себе позволить классифицировать европейские феодальные войны, как «игры в свое удовольствие», боясь обвинений коллег в явной фальсификации или невысоком профессиональном уровне. Тем более что ожесточенная феодальная война была и на Руси при Василии Темном, примерно в ту же эпоху, что война Алой и Белой Розы в Англии, но у Ф. Нестерова, как и у многих его последователей, история рассматривается с публицистических позиций, поэтому здесь важно не явное упрощение, а генеральный вывод о том, что Россия многое себе не могла позволить (демократию, например), потому что перманентно находилась «в осаде». «В целом страшное и постоянное давление извне, осадное положение, превратившееся в обыденный образ жизни, общественные порядки, по необходимости воспроизводящие порядок полка, занявшего круговую оборону, сплотили класс русских феодалов вокруг царской власти с силой, неизвестной в других менее злосчастных краях Европейского континента» (11.С.55). Такими же примерно словами можно писать и о социалистическом государстве. Мол, СССР оказался в осаде, заняв круговую оборону от Кубы до реки Эльба и от Болгарии до Анголы и Вьетнама. Короче, ужас! Только спрашивается, как она, осажденная, оказалась в Латинской Америке. Африке и Индокитае? Ответа от историков типа Несторова не дождемся. Отмолчатся.

Несмотря на отсутствие весомых фактов, теорию «осадной крепости» поддержали, например, известный философ и логик А. Зиновьев: «Благодаря революции страна совершила беспрецедентный рывок вперед… Это напугало Запад, и он с первых дней существования русского коммунизма вел упорную борьбу против него» (12. С.31). Правда, непонятно, откуда Западу стало известно, что русский коммунизм совершит беспрецедентный рывок, из-за чего «с первых дней» пришлось начинать борьбу с ним. Как раз наоборот, западные державы оказали слабую помощь белым армиям именно потому, что большевики взяли курс на расчленение бывшей империи, провозгласив право все народов на самоопределение. И как понять тогда большую материальную помощь США и Великобритании в годы Великой Отечественной войны, которая продолжалась вопреки классовой логике до мая 1945 года? А также во время индустриализации 30-х годов, когда западным оборудованием с привлечением многих сотен зарубежных, прежде всего германских и американских, были оснащены десятки гигантов индустрии, вроде Сталинградского тракторного или Магнитогорского металлургического комбината? А массовый завоз передового оборудования в 70-е годы – годы разрядки? Но мысль ясна – «мы во вражеском окружении Запада». И ни кого-то просвета никогда не было. Вернее, лучше не помнить, а спрямить историю под простенькую идеологическую схему.

Это не просто цитаты – мало ли кто и что может написать, – а вербальное выражение настроений определенной категории людей, и эти настроения могут реализоваться при определенных условиях в политике. Победи Жириновский в первой половине 1990-х годов, к чему были предпосылки, и государство вновь вернулась бы к режиму жизни «осажденной крепости».

(Вставка 2017 г.) Тезис о России, как «осажденной крепости», имел и имеет достаточно широкое хождение. Особенно активно он культивировался и внедрялся в массовое общественное сознание большевиками и при социализме стал частью государственной идеологии. С 1999 года, после агрессии НАТО против Сербии, этот тезис получил второе дыхание. А после введения санкций в 2014 году вообще стал аксиомой, благо что мало кто анализировал то, как Кремль «добивался» этих санкций (подробно см. мою книгу «Изнанка украинско-русского конфликта»). Ведь это давало шанс спасти умирающую экономику от импортного удушения и консолидировать общество вокруг власти (а как иначе может быть в осажденной крепости?) на фоне «кое-каких проблем». Показательно, что тот же пропагандистский курс на «осажденную крепость» выбрало руководство Украины (осаждающие – это, конечно, Россия). Ведь нельзя же признать, что если провести свободный референдум, то треть территории пожелает выйти из состава украинского государства.

При этом следует отметить, что Запад давно выбрал Россию в качестве «плохого парня», что также позволяет консолидировать общество вокруг тезиса «угрозы с Востока». Современным США просто ничего не остается как видеть в России врага, как необходимом условии сохранении НАТО. Без наличия серьезного противника это блок обречен на умирание, а политическое влияние Вашингтона на уменьшение. Так что обе властвующие стороны – и российская стороны и западные политики (не говоря уже о политиках Эстонии, Латвии, Польши, Украины) – кровно заинтересованы в обоюдной игре «мы вас боимся, а потому…».

Итак, соотнося себя с Западом, как с кривым зеркалом, державное общественное сознание смогло вычленить следующие основные особенности российской государственности:

1. Россия вынуждена была обогнать европейские страны по концентрации власти в руках государственных органов. Так было и так должно быть и дальше.

2. Россия на протяжении веков жила подобно «осажденной крепости». («Русская цивилизация складывалась и развивалась в тяжелых, главным образом, оборонительных войнах». – 8. С.446).

3. Своеобразие исторического пути предопределило особый путь страны и, возможно, формирование особой цивилизации.

Если принять эти выводы, то остается осмысливать «особый путь» России, одинокой странницей бредущей по лунному пути к одной только ей известной потаенной цели. Но ежели усомниться в них, то вместо романтики приходит сожаление об утерянных возможностях нормального общественного развития и начинаются поиски возможностей наверстать упущенное, как это сделали другие страны с «восточным» цивилизационным кодом – Япония, Ю. Корея, Тайвань, (в определенной мере) Германия, Италия, Испания, а ныне Китай.

Идейная борьба вокруг проблемы «Россия: Восток или Запад?»

Вариант трактовки национального пути России, как «особого», ни на что не похожего, породил такие идейно-философские исторические направления в русской общественной жизни, как славянофильство, «почвенничество» и близкие им по духу течения, условно называемые «державники» или «национал-патриоты». Противовесом выступали либералы-западники. Эта идейная борьба, переходящая время от времени в борьбу организационную, идет со времен Петра I со своим сыном Алексеем и по наши дни, что говорит о жизненности (вот уже три века!) одной и той же проблемы самоидентификации: «Мы» – Европа, или «Мы» сами по себе? За ответом на этот вопрос следует другой: какая управленческая система нужна стране и какие цели перед ней должно ставиться?

Понятие «славянофилы» – малоудачное определение, от которого открещивались даже некоторые идеологи этого течения вроде И. С. Аксакова. Ведь представители этого идейного течения делали упор на православную духовность и московско-княжеский вариант исторического развития восточного славянства. Чехи, поляки, словенцы, хорваты тоже славяне, но эти народы целиком включены в европейско-католическую культуру. Поэтому правильнее говорить о «славянофилах православной ориентации». Громоздко, но хотя бы точно отражает суть дела.

Те, кого окрестили расплывчатым именем «славянофилы», интересны тем, что они предприняли первую идейно оформленную попытку найти альтернативу европеизации России, а значит европейской системе экономической и государственной эффективности. Поиск, охвативший период с 20-30-х годов ХIХ века и примерно до конца 1870-х годов, ничего существенного не дал. Внятной альтернативы сконструировать не удалось. Россия последовательно теряла духовные и даже политические связи со славянскими народами. Ныне потеряны поляки, чехи, словаки, болгары и даже отчасти сербы, ради которых ввязались в войну в 1914 году. А теперь украинцы…

Затем поиск повторился в ХХ веке: в эмиграции, в виде кружка евразийцев, а в СССР – идеологии «державников», охватывавший узкий круг столичной интеллигенции с совсем уж малочисленными «филиалами» в провинции. Эти люди получили известность лишь потому, что имели свои журналы – «Наш современник» и «Молодую гвардию». Их усилия в создании позитивной теории и тем более практики успехом также не увенчались. «Прославились» ее представители прежде всего тем, что главные беды России увидели в происках сионизма и масонов. Почему эти злые силы имели прямо-таки сногсшибательный успех у значительной части русского народа, безропотно-мазохистски повесивших их на свою шею, в этих сочинениях не объяснялось. Просто перечислялось сколько евреев было после революции в органах власти – и все. По этой ли причине или какой другой, ксенофобия в среде русского народа успеха не имела и все осталось на уровне бытовых разборок. Пассивен остался он и к теоретическим построениям о судьбоносности общинного пути развития страны. В общинах-колхозах селяне жить еще могли, но вот давать производительность труда, приближающуюся к мировым стандартам, почему-то упорно не желали. А без этого деятельность «почвенников» выглядела обыкновенным ретроградством, не имеющим исторической перспективы.

Любимой темой «почвенников» было перечисление ужасов феодальной Европы по сравнению с Русью. Список получался внушительным и показательным. В одну только в Варфоломеевскую ночь 1572 г. вырезали больше людей, чем Иван Грозный за все свое царствование. А в период «огораживания» в Англии с крестьянами обращались хуже, чем крепостники-помещики в России. Однако перечисляя все эти преступные деяния, авторы «забывали» о следующей существенной детали: та Европа в ХХ веке пришла к гражданскому обществу, а Россия – к резне 1918-1920, 1930-х гг. и «огораживанию» времен коллективизации. В этой эволюции вся разница между «азиатским» и «европейским» кодом цивилизаций! Если Россия движется как бы по кольцу, меняя лишь исторический антураж, то Запад все же продвигался вперед.

Антагонизм либерального западничества и самобытников находил свое отражение во взаимной боевой критике. И следует признать, что критика последних по отношению к западникам нередко носила и носит вполне справедливый характер. Опыт вековой жизнедеятельности либерально-демократического движения позволяет обоснованно утверждать, что есть «демократы-созидатели» и «либералы-разрушители». Первые считают, что свобода в первую очередь нужна тем, кто создает товары, услуги, знания, т.е. людям предпринимательского труда. Для вторых свобода, по существу, есть право на ту жизнь, которую хочется в рамках принятых независимо кем и как законов. То, что свобода может действовать на общество разрушительно их почему-то не о волнует. Получается известный по некоторым странам эффект, когда не только «азиатский» цивилизационный код, но и внедрение европейства действует на социум негативно, как это получилось в России и Украине в 1990-е годы.

Российские либералы никогда не понимали главного: известный нам «Запад» создали не либералы, а жесткие и напористые демократы. Они захватывали земли, сколачивали колониальные империи, зачищали от индейцев северо-американский континент, а потом с той же неумолимостью создавали финансовые и промышленные компании, захватывая мировые рынки. Наши же либералы под лозунгом свободы торговли всегда готовы отдать внутренний рынок чужим, переступая грань, когда проповедь свободы переходит в предательство национальных интересов. Зато демократы Запада всегда рьяно защищали внутренний рынок от непрошенных гостей и соглашались на «свободу торговли» лишь после того как становились сильными. Их свободы всегда были следствием взаимовыгодного компромисса между сильными против слабых. А в России соглашения либералов с Западом всегда были отношениями слабых с более сильными и умными. Этой своей особенности наши западники так и не поняли, превратившись в ныне в типично компрадорскую группу, обслуживающую интересы других государств.

Победа всеобщего образования и либерализация доступа к средствам информации сделали невозможным существование в обществе целостного и единого мнения по социальным вопросам. Видение любой проблемы распадается на множество трактовок и оттенков мнений. В этих условиях доказать что-либо и прийти к единому знаменателю невозможно. В действие вступают факторы реальной силы в среде правящего класса. Потому литературно-философский спор в узкой среде интеллектуалов об особом пути России имеет небольшое практическое значение.

Есть ли у России свой особый путь? Конечно, есть. Как и у Италии или Новой Зеландии и любой другой страны.

Есть у России своя национальная специфика? Разумеется, как и у всех других.

А что общее? Различия между Исландией, Германией и Тайванем огромны. У Японии не менее «самобытный» путь развития капитализма, чем у Швейцарии. Но у них есть одна общая платформа, увязывающая все эти столь разные государства в рамках одной цивилизации. А именно: они в производстве и управлении используют одни и те же технологии и методы, которые были взяты не из своей самобытности, а из мирового опыта, синтезированного в лоне европейской («западной») цивилизации. Поэтому истинный демократ считает: пусть будет культурное своеобразие у людей Чукотки, Кубани и Вологодчины, но пусть у чукотского оленевода в кармане будет такая общемировая вещь, как мобильный телефон, а кубанский казак будет разъезжать на автомобиле по дорогам европейского качества. И чтобы все вместе они делали продукцию по мировым, а не по «самобытным» стандартам. Но эти обстоятельства зависят, конечно, не от историософов. Их дело понять, откуда что берется и какими реальными силами располагает общество. А уж от Власти зависит, воспримет она выводы или нет, а если усвоит, то как применит? А потому вернемся к истории России в поисках той опоры, что позволила немалому числу других государств успешно решить у себя проблему выбора.

Особый путь возрожденной державы

5. Жизнь по матрице восточной деспотии

Незнаменитый созидатель

Казалось бы, у государства, чьим символом стал иуда Иван Калита, выбившийся из мелких князей в главного ценой беспредельного угодничества и торговли национальными интересами перед – даже не завоевателями, ибо степняки не оккупировали Русь – а паразитарным кочевым союзом, у такого государства нет перспектив стать великим. Но произошло чудо. Первое в истории новой России. Оно связано отнюдь не с преимуществами победившего политического курса, как представляется иным исследователям, а с возвращением к прежней системе ценностей. Великий князь Иван III (княжил 1462-1505 гг.) решил покончить с политикой симбиоза со Степью и начал проводить сугубо самостоятельную политику. Причем в качестве образца развития государства вновь выбрал Европу. И судьба страны резко переменилась. Из окраинной, затерроризированной, она, после двухвекового застоя, в несколько десятилетий превращается в одну из сильнейших держав Восточной Европы.

В годы правления Ивана Грозного Россия 25 лет воевала с Литвой, Польшей, Швецией, Крымским ханством. Откуда у страны взялись силы на такое напряжение, если в былые времена не могла выдержать удара кочевых орд? Кто способствовал накоплению столь мощных национальных сил? Их вдохнул в народ не Иван IV. Он лишь тратил накопленную энергию и материальные ресурсы. Видные историки, вроде Н. Карамзина или С. Платонова, обращали особое внимание своих читателей на фигуру Ивана III. Именно с его царствования они связывали подлинное преображение страны и государства в державу.

Н. Карамзин в своем великом труде «История государства Российского» главу об Иване III начинает со слов: «Отселе История наша приемлет достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки Княжеские, но деяния Царства, приобретающего независимость и величие… …образуется Держава сильная, как бы новая для Европы и Азии…». В этих словах выражена суть происшедшего за 43 года царствования человека, наделенного подлинно государственными талантами.

Что конкретно Иван III совершил на своем посту? Начнем с того, что он стал первым великим князем, который ни разу не был в Орде и не просил там ярлыка на свое княжение. Но главное, Иван III провел несколько фундаментальных преобразований, определявших дальнейшую эволюцию государства и общества на несколько веков вперед.

Иван III заложил основы наступательной политики по отношению к Орде. В 1469 году русские войска совершили психологически переломный поход: впервые вторгшись в пределы ордынских владений, они осадили Казань. До войны с Казанским ханством Русь только отбивала нападения, не переходя свои рубежи. А в этом походе ставилась цель посадить на казанский престол своего союзника царевича Касыма. Хотя этот замысел не удался, так как взять крепость не хватило умения, но был заключен договор, по которому отпускались все русские пленники. Зачин был подхвачен снизу. В начале лета 1471 году отряд вятичей во главе с предводителем К. Юрьевым, пройдя на гребных судах вниз по Волге, внезапным ударом захватывает столицу Орды – Сарай и с добычей благополучно возвращаются назад. Это означает, что страх перед Ордой прошел. То, что было психологически невозможно для людей предыдущего ХIV века, становится делом обыденным для поколения Ивана III. Русь из пассивного объекта притязаний Орды стала активным субъектом по отношению к ее территориям.

В 1487 г. русское войско начало новый поход на Казань. Помощи попросил Мохаммед-Эмин, сторонник московской ориентации, в борьбе против своего брата. Теперь уже ордынцы приводили русские войска на свои земли, используя их в своих междоусобицах. Поход на этот раз оказался удачным. 9 июля казанская крепость была взята. Ханом стал Мохаммед-Эмин. Все получилось как 100-200 лет назад, только с точностью наоборот. Русские отряды теперь сажали на престол ордынцев, а великий князь Руси как бы давал на это свой «ярлык». Бывшая Владимиро-Суздальская Русь становится на путь экспансии, демонстрируя свое моральное выздоровление.

В княжение Ивана III произошло другое фундаментальное событие: Северо-восточная Русь от конфедерации княжеств, где московское княжество хоть и занимало центральное место, но стояло в ряду других юридически независимых княжеств и республик, также имеющих право претендовать на лидерство, перешла к статусу единого федеративного государства. Иван III начинал свое правление, окруженный русскими удельными княжествами – Тверским, Ростовским, Ярославским, землями Великого Новгорода и т. д., а закончил единодержавным правителем Руси. То есть он собрал в единое целое независимые княжества и централизовал управление ими.

В два этапа, 1471 и 1478 гг., была подчинена Новгородская республика, занимавшая особое место в политической структуре Руси. В 1471 году великий князь в считанные недели провел военную кампанию против Великого Новгорода, пожелавшего перейти под защиту Польско-Литовского государства (спохватились!), и подчинил его Москве. В 1478 г. в Новгороде была подавлена боярская оппозиция. Опальные бояре были лишены своих вотчин и отправлены на жительство под Москву. В Москву был отправлен символ независимости Новгорода – вечевой колокол, введен княжеский суд, отменен пост посадника. Новгородцы лишились права приглашать князей со стороны. Вместо этого из Москвы стали присылаться наместники.

В этой истории примечательны следующие особенности. На Новгород совершали походы Дмитрий Донской и Василий II. Они заканчивались наложением контрибуции с сохранением политического статус-кво. Для них Новгород – составная часть феодальной конфедерации Руси. Иван III отказывается от такого взгляда. Для него Новгород уже составная часть Руси, на которой он княжит как старший среди… неравных ему! С этих позиций – не традиционных, политически новых – он и подходил к привычным феодальным смутам. Иван III смотрел на них сквозь призму государя, на котором «завязана» вся страна. Вступив в отношения с польским королем, новгородцы, по мнению великого князя, совершили государственное преступление. Поэтому Иван III впервые не берет выкуп, а казнит новгородских бояр, которые подписали союзный договор с другим государством. Казнит за измену.

В 1485 г., в ответ на очередную попытку тверского князя вступить в союз с Литвой, последовал поход московского войска на Тверь. Тверской князь бежал в Литву. Город сдался без боя. Правителем княжества был назначен сын Иван III. Это означало фактическое присоединение Тверского княжества к… К чему? Политика Иван III не давала оснований для двусмысленности. Оно присоединялось не к Московскому княжеству, как это было при прежних московских князьях, а к создаваемому Русскому государству!

И другой показательный штрих. Польско-Литовское государство в очередной раз упускает выгодный момент, чтобы распространить свою власть на земли Новгорода и Твери. Оно опять не готово к войне, то есть к решительным действиям. Не готово к экспансии. Двуединое государство оказывается слишком рыхлым политически. Это тот случай, когда выбранный тип демократии (в данном случае феодальной) не усиливает, а ослабляет государство. Оно не поспевает за событиями, окончательно продемонстрировав, что не в силах претендовать на главенство в Восточной Европе и оспаривать претензии на гегемонию растущего амбициозного Московско-Русского государства. На просторах Восточной Европы со времени Ивана III началась очередная перегруппировка сил.

И еще один принципиальный рубеж пройден при Иване III: поход на Тверь – это последняя феодальная война на Руси. Остальные княжества (Ярославское, Ростовское и пр.) подчинились и перешли под прямое управление аппарата великого князя мирно. Лишь для присоединения Вятской земли в 1489 г. пришлось организовывать небольшую военную экспедицию. Но и там, в конечном счете, все обошлось. Вятичи в преддверии штурма их столицы, города Хлынова, согласились принять условия Москвы.

Третье фундаментальное преобразование, помимо перехода к внешней экспансии и формирования структурно единого государства, стал отказ от такого наследства феодальных времен, как удельные княжества.

До Ивана III великие князья передавали свои земли по наследству, как если бы это было движимое имущество, деля их между родственниками, что приводило к дроблению государства на уделы. Сама власть – великое княжение – передавалась чаще всего не от отца к сыну, а от брата к брату. Это провоцировало соперничество между наследниками и, как результат, вспыхивали междоусобные войны. Более 20 лет (1430-1450-е гг.) бушевали распри, переходящие в военные столкновения между внуками Дмитрия Донского в период княжения Василия II. В ходе этой борьбы были попраны все нормы морали – и родственные и религиозные. Василий II приказал ослепить одного из сыновей Юрия Дмитриевича, а несколько лет спустя брат изувеченного ослепил самого Василия II. В ходе этого противоборства грабились города и села, тысячами гибли люди. Каков итог? Победил Василий II. Почти все уделы, кроме одного – Верейско-Белозерского княжества, оказались в руках московского князя. Казалось бы, столь много натерпевшийся за свою жизнь (ослепленный, дважды побывавший в плену в результате предательства своих родственников) великий князь Василий сделает соответствующие выводы из прожитого и внесет очевидные коррективы в практику наследования. Ничего подобного! В своем завещании он вновь нагородил уделы, наделив ими своих пятерых сыновей. Каждый из князей выступал как полновластный, независимый владелец. Московское государство для Василия II, как и прежде, представлялось совокупностью полунезависимых уделов, своеобразной феодальной федерацией, где великий князь был «старшим среди младших». Тем самым вновь сеялись семена будущих феодальных смут.

Иван III ликвидировал эту порочную практику престолонаследия. В своем завещании он не просто передал трон старшему сыну Василию, а подчинил ему братьев, подобно простым служебным князьям. Да и сам Иван III требовал от своих братьев подчинения себе, как от поданных. Таким образом, царство при Иване III получило все необходимые черты действительно единого государства. Это было сделано синхронно с победой абсолютизма в Западной Европе. Примерно в это же время заканчивается война Алой и Белой Розы в Англии с утверждением династии Тюдоров, взявших курс на централизацию государственной власти. Во Франции Людовик ХI объединяет страну, победив феодальную вольницу. То был редкий случай, когда России не пришлось никого догонять. Она в новациях, требуемой эпохой, шла в первых рядах.

Очередное фундаментальное преобразование Ивана III было связано с реформой поземельных отношений. При нем появился новый вид феодального землевладения – поместье. Поместье представляло собой пожалованный воину от имени великого князя (затем царя), а фактически государством, участок земли с крестьянами за обязанность служить царю и государству пожизненно. Поместье являлось собственностью государства и могло изыматься назад. Так возникло сословие помещиков или дворян (от слова «двор»), лично зависимых от государства. Этим оно принципиально отличалось от бояр и князей, чья земля – вотчина – всецело принадлежала их владельцам, давая феодалам экономическую, а с ней и политическую основу независимости от великого князя. Бояре и князья набирали свои воинские отряды – ополчения – с вотчин, имея, таким образом, реальную военную силу, которая неоднократно использовалась в феодальных смутах. Поместье же было слишком мало, чтобы дворянин мог сформировать серьезный военный отряд, поэтому он не представлял угрозы для верховной власти. Кардинальный отход от удельно-вотчинной системы к поместной делал централизацию государства материально обеспеченной.

Еще один принципиальный шаг: Иван III развернул политику от союза с Востоком к политике заинтересованного внимания к Европе. При нем произошло событие, вряд ли возможное при князьях с политическими и идеологическими взглядами, как у Александра Невского и Калиты. Иван Васильевич женился на племяннице византийского императора Зое (Софье) Палеолог. Изюминка брака была в том, что инициатива исходила от врага православной церкви – Ватикана, что нисколько не смутило Иван III, хотя явно противоречило традиции подчеркнуто антизападной позиции «ордынской» Руси. В 1469 году в Москву из Рима прибыл папский посол с проектом брака недавно овдовевшего великого князя с византийской принцессой. Она, как и другие дети брата последнего императора, погибшего в ходе штурма турками Константинополя в 1453 г., находились на попечении Ватикана.

Иван III, казалось, должен был отвергнуть это предложение, потому что Ватикан мог рассматривать Зою Палеолог как канал своего влияния. Кроме того, с точки зрения иерархов православной церкви, она была еретичкой, ведь флорентийская уния 1439 года между католической и византийской церквями оставалась в силе. Именно в силу этих причин «нормальный» московский князь, воспитанный в традициях ненависти к католичеству и Западу, должен был отвергнуть соблазн. Приведем в качестве образчика такого мышление соображения современного нам историка: «Проект «русского брака» отвечал извечной жажде римского престола к расширению сферы своего идеологического влияния, стремлению подчинить себе русскую церковь, вовлечь Русское государство в свои политические комбинации…» (1. С. 71). Если на таком антизападном уровне думает наш современник, то как должны были ужаснуться предложению папского посла современники великого князя? Только не Иван III! Он преспокойно соглашается с предложением, видя за ним не столько чьи-то козни, сколько способ возвысить в глазах Европы свое окраинное княжество до уровня великой державы. В Рим было отправлено официальное посольство. Показательно, что в правительственном аппарате не нашлось человека, знающего европейские языки, потому миссию посла поручают итальянцу Джанбатиста Вольпе под именем Ивана Фрязина. Иван III принимает меры, чтобы казус не повторился и в 1474 г. в Венецию послом уже отправляется русский – С.И. Толбузин. То был первый за всю многовековую историю «ордынской» Руси русский посол в Западную Европу!

Характерна и задача, которую поставил великий князь перед Толбузиным. За два года до этого началось строительство нового Успенского собора в Кремле. За образец решили взять Успенский собор во Владимире, построенный в ХII веке. Византийских учителей на Руси уже не было. Русские каменщики за предыдущие лихолетья секреты строительства подрастеряли. Хотя мерку с владимирского собора и сняли, но пробелы в математике и сопромате восполнить не смогли. В мае 1474 года верхняя часть недостроенного Успенского собора рухнула. Реакция Ивана III была незамедлительной. Уже в июле в Венецию отправляется посольство с наказом привезти итальянского мастера. Поступок неслыханный. Главный собор Кремля должен был строить католик! Но великий князь продолжает демонстрировать нетрадиционный для Руси идеологический прагматизм. Пусть католик, лишь бы дело делалось! Толбузин в Венеции договаривается с архитектором А. Фиораванти. Плата, требуемая мастером, огромна, – 10 рублей в месяц, тогда как стоимость деревни в несколько десятков дворов составляла около 100 рублей (1. С. 94). Посол легко идет на эти условия, значит, таковы были инструкции великого князя. Иван III уже понял: за вековое стояние к Европе задом нужно платить. Но великий князь согласен платить не только за обозначившуюся отсталость, но прежде всего за сокращение разрыва. Итальянец должен был учить русских строителей секретам высококачественной каменной архитектуры.

«Вмешательство» иностранцев на этом не кончилось. Летом 1485 г. начались работы по замене обветшавших, построенных при Дмитрии Донском стен Кремля, новыми, более мощными. Руководили работами итальянские «прорабы». Они же «попутно» построили Грановитую палату, Архангельский собор, ставший усыпальницей царей, колокольню Ивана Великого и ряд других крупных сооружений. Приезжали также «мастера стенные и полатные», пушечные и серебряных дел, приехал даже «органный игрец», – августинский монах, вскоре женившийся в Москве и принявший православие. Приезжали из Милана, Венеции, Любека. Немцы «Иван да Виктор» нашли первое в стране месторождение серебряных и медных руд. А грек Мануил Иларьев организовал их добычу (1. С.164-165).

В Москве был создан Пушечный двор – первый казенный завод на Руси. Пушки лили под присмотром иностранных мастеров.

Поворот лицом к Европе и окончательный отказ от вассального союза с Востоком давал стране необходимые интеллектуальные ресурсы для дальнейшего развития. Хотя на Востоке знали искусство строительства каменных крепостей, но только не кочевники. Поэтому техника каменных фортификационных сооружений пришла на Русь опять же с Запада. Подобные заимствования давали объективный перевес над степняками.

Политика Ивана III углубляла процесс усвоения европейского опыта, делая его систематическим. Для косного неторопливого мышления средневековья это было психологически чрезвычайно важно. Ведь порой самое трудное – переломить традицию, с «убойными» ссылками на заветы предков. Появление в Москве иностранцев в качестве постоянных торговых агентов и мастеров перестало пугать москвичей и правящую элиту. «Еретики» оказались нормальными людьми, приносящими много больше пользы, чем «родные» ордынцы.

Иван III восстановил присущую Киевской Руси практику широких дипломатических связей с европейскими государствами. Политические переговоры с отправлением посольств велись с Венгрией, Данией (с ними были заключены союзные договора), с императором Священной Римской империи… Для страны, впервые вышедшей в мир с миссией Толбузина в 1474 году, темпы наращивания двусторонних связей с Западом были впечатляющи.

Может «западничество» Ивана III означало попирание им национальных интересов своей страны перед католиками? Нет. Один пример. В августе 1480 г. ливонское войско совершило набег на псковские земли, разорив несколько волостей. Таких набегов за триста лет было немало. Все заканчивалось максимум ответным набегом на пограничные районы Ливонии. Иван III поступил иначе. Помочь псковичам тогда он не мог: Русь отражала нападение хана Большой Орды Ахмата. Но с окончанием кризиса с Ордой в ноябре, великий князь доказал, что нападений на своих вассалов он не прощает. В феврале 1481 года, несмотря на холода, войско выступило в поход отмщения. Удар был нанесен по столице владений магистра Ордена, виновника набега, Феллину. Магистр бежал в Ригу. Русские войска же начали бомбардировку крепости и подготовку к штурму. Жители благоразумно сочли выплатить контрибуцию. Орден пошел на заключение договора, регулирующего вопросы двусторонних отношений, такие как права русской колонии в Тарту, льготы купцам в Нарве и пр. Ивана III с Орденом поступил также как с Казанским ханством, – нанес глубокий удар до самой сердцевины противника. Великий князь и на Западе демонстрировал свою наступательную стратегию.

В 1492 г. Иван III воспользовался распадом польско-литовской унии. Со смертью короля Казимира IV королем Польши стал его старший сын, а великим князем Литовского государства младший сын – Александр. Русские войска заняли приграничные области и принудили Александра в 1494 г. заключить мирный договор, по которому к Руси отходили земли вокруг Вязьмы и другие порубежные территории. Граница с Литвой отодвигалась от Москвы со 150 км до 250 км. Для обороны центра государства такой перенос границ – огромный успех.

Иван III наступал по всем направлениям, везде достигал успеха и, что самое удивительное, без больших потерь и изнурительных войн. Худой мир лучше доброй ссоры посчитали в Вильно и в Москве, потому в том же 1494 году Иван Васильевич отдал свою дочь Елену в жены Александру. Причем литовский правитель согласился сохранить православное вероисповедание жены. Забрезжила очередная возможность объединения обеих государств через детей католическо-православной семьи великого князя литовского. Увы. Не получилось и на этот раз. В 1500 году вспыхнула вторая война с Литовским государством. Уже 14 июля, недалеко от Дорогобужа, были разгромлены главные силы противника, действовавшего на Смоленском участке. В плен попал командующий литовским войском. К середине августа были взяты такие города, как Чернигов, Гомель, Новгород Северский… Вильно запросил помощи у Ливонского Ордена. Помощь была оказана. На следующий год ливонские отряды атаковали псковские земли. Ивану III пришлось выделять силы против Ливонии. Осенью 1504 года русская рать совершила рейд по ее землям вплоть до Ревеля, опустошая территорию противника. Новые поражения потерпели войска Литовского государства. В 1502 г. русская рать осадила Смоленск. Со взятием этого центрального пункта обороны литовских рубежей открывался путь вглубь Литвы. Но Смоленском овладеть не удалось. Пришлось идти на мировую. В январе 1503 года было подписано перемирие на 6 лет. По его условиям за Русским государством оставались почти все завоеванные земли. Граница теперь проходила в 50 км от Киева. Такого внешнего успеха московская Русь еще не знала.

По эффективности война Ивана III превзошла четверть вековую войну с той же Ливонией и Литвой Ивана Грозного. Но последнюю все знают, ибо ее проходят в школе. Войны Ивана III малоизвестны, хотя они более поучительны. Иван III предпочитал не «бодаться» десятилетиями с противником, а короткими кампаниями достигать осязаемого результата и тут же закреплять его мирными соглашениями.

Иван III, подобно Петру I, также искал выходы на морские пути. По его приказу напротив Нарвы в 1492 г. закладывается крепость-порт Ивангород. В то время торговлю с Европой через Балтику фактически монополизировали купцы немецкого союза портовых городов – Ганзы. Из Москвы в Данию уезжает посольство с предложением о союзе против Ганзы. В 1493 г. соответствующее соглашение было достигнуто. В следующем, 1494 году, закрывается ганзейский двор в Новгороде. Союзником Ганзы выступила обеспокоенная активностью Руси Швеция. Начинается война. Знакомая ситуация: примерно по той же схеме (союз с Данией, война со Швецией) воевал Петр I.

Иван III действовал энергично. Зимой 1496 года русский отряд дошел до города Або, расположенного на берегу Ботнического залива. Был осажден Выборг. Шведы ответили ударом и взятием Ивангорода. В 1497 году было заключено перемирие. Война на этот раз закончилась вничью. Но опять же без больших потерь и усилий. Экономно…

Одним из последних деяний царя стало составление первого на Московской Руси единого кодекса законов. Под названием Судебник он был принят к руководству в 1497 году.

С Запада шли не только необходимые обществу и государству новации. Нашлось место и «тлетворному влиянию». В декабре 1504 г. в Москве впервые на костре сожгли еретиков. Был ли причастен к этому Иван Васильевич? К этому времени он уже был тяжело болен – пережил инсульт. Власть постепенно переходила к наследнику, сыну Василию. В октябре 1505 года Иван Великий умер.

Иван III явил собой на Руси пример политика-новатора, первого «прозападника». Человека, который стал рассматривать Орду не в качестве старшего партнера и тем более сюзерена, а как объект для экспансии, правда, пока политической. Но такой курс открывал путь к экспансии территориальной.

Иван III подходил ко всем вопросам чисто государственно, без узких идеологических шор. Приглашение архитектора-католика для строительства православного храма не единичный пример. Он впервые в истории русской церкви провел секуляризацию части церковных земель, считавшихся до него имуществом неприкосновенным. Произошло это в 1478 году только в отдельной части страны – в Новгородской епархии в наказание за поддержку восставших новгородских сепаратистов. Однако то был прецедент, ломавший многовековую традицию. До полной секуляризации дело дойдет лишь при Екатерине II, но по-настоящему тяжел и ответственен все же первый шаг. Позже, в 1488 г., при ликвидации Верейско-Белозерского удела, два крупнейших монастыря – Кириллов и Ферапонтов – лишились торговых привилегий. Иван III первым из русских князей применил известную формулу: «Богу богово, а кесарю кесарево».

Иван III, как политик, оказался великим дозировщиком. Он в делах не перегибал палку, не увлекался репрессиями, не разводил фаворитизм, во имя чадолюбия не раздавал земли, разрушая единство государства. Если и совершал ошибки (а все люди их совершают), то их нельзя отнести к категории «роковых», «непоправимых» и даже просто «тяжелых».

По объему проведенных качественных реформ Иван III несомненный предтеча Петра I. Его политический поворот был не менее радикальным, чем при Петре. Оба отдали себя служению государству, не останавливаясь перед репрессиями ближайших родственников за попытку вернуться к старому. Петр осудил на смерть сына, Иван посадил в тюрьму своего брата, отказавшегося послать воинский отряд от своего удела в поход против Орды. Там он и умер.

Кому из двух царей-реформаторов в своих делах пришлось труднее? Петр получил в наследство огромное и уже централизованное государство с абсолютистской монархией. Машину требовалось пустить в ход, в том числе и для преобразования самой государственной машины. Ивану III требовалось создать централизованное государство и соответствующие ему институты и структуры, одновременно решая сложнейшие внешнеполитические задачи борьбы с Ордой, Орденом и Литвой, т.е. находясь в полуокружении. Петр такой стратегической ситуации не знал, воюя со Швецией в союзе с Речью Посполитой. При этом страна понесла большие потери населения (оно сократилось примерно на 10 процентов), тогда как при Иване III убыли населения не произошло. Получается, что эффективность политики Иван III выше, чем Петра I. Выражаясь современным языком, по уровню «цена-качество» Иван III, пожалуй, самый эффективный правитель России. Не увлекаясь долгими войнами, не неся больших людских потерь, он достигал больших государственных результатов.

Иван III выстраивал стратегию государственной политики умело, грамотно, внятно, перспективно. Чтобы эта государственная перспектива закрепилась, требовалось одно – державный продолжатель Дела…

Но и помимо успешной государственной деятельности великого князя, был и другой отрадный процесс, – понемногу развивалось само общество. История знает много примеров, когда при слабых правителях народ очень продуктивно трудился, экономика и культура процветали. Если, конечно, этим правителям хватало ума не вмешиваться в естественный процесс. В царствование Ивана III совпали оба вектора; успешное развитие шло «сверху» и «снизу». При объединении Северо-Восточной Руси произошло не просто механическое сложение земель и населения, а умножение национальных сил. Эффект знакомый многим странам при их национальном объединении, когда здоровый этнос выходит на высоты прежде недостижимые.

Насколько толково будут использованы новые «энергетические мощности», зависело от правителей страны. Что касается Руси, то можно сказать, что будущее страны зависело от того, какая тенденция – «восточная» или «западная» будет доминировать в практике государственной жизни. Как оказалось, противоборство этих двух тенденций на века определило весь дальнейший алгоритм развития страны.

Подытоживая, отметим основные характерные черты деятельности первого реформатора Руси-России. Итак:

– Иван III свершил своеобразную революцию, но революцию консервативную: он не поступился традициями, а обогащал их. Этим он отличался от Петра, который порвал со старой традицией и ввел новую. Можно сказать, что Иван III был равен Руси, а Петр – шире ее.

– Женитьбой на Софье Палеолог Иван III поставил свой род выше других княжеских родов на Руси, чем способствовал укоренению своей династии.

– При нем началась европеизация «азиатского» государства, частично восстановилась «связь времен», ибо Киевская Русь была типично европейской по типу державой.

– Иван III проложил стратегический курс развития государства на столетия вперед. Насколько это сложно? При Брежневе и Горбачеве также стоял вопрос о выработке нового стратегического курса для государства. Но эти попытки закончились полным провалом, а с ними произошло крушение государства. Очередная задача встала перед Ельциным, – и тоже провалилась. Так что «с нуля» выработать долговременную стратегию эволюции страна – задача для гениев или, по меньшей мере, выдающихся политиков.

Откат

В 1502 г. улус Джучи (Золотая Орда) официально прекращает свое существование. Московская Русь, не торопясь, набирает силы. При сыне Ивана III Василии завершается объединение земель Руси. В 1510 году в Московское княжество входит Псков, в 1514 – Смоленск, в 1517 – Рязань. Дальше, по логике вещей, должна была наступить очередь территорий бывшей Золотой Орды. Ослабление государственной власти в период малолетства нового государя Ивана IV временно отодвигает проблему золотоордынского наследства. Но она существует, и как только Иван вступает в дееспособный возраст (в 1547 г. ему исполняется 17 лет), то сразу возникает этот вопрос. Советники молодого царя (титул великого князя уже мал: выросли!) в лице священника Сильвестра и государственного чиновника А. Адашева намечают рубежи возможного расширения границ государства. Формулируется задача присоединения бассейна Волги.

То была подлинная революция в умах политиков. С ХIII века Русь не занималась территориальной экспансией. 300 лет она стояла на месте, лишь защищаясь. За это время половина былой Киевской Руси отошла к Литве и Польше. А тут замышлялся поход в сердце некогда страшной Орды с задачей присоединить эти земли!

Великий замысел реализуется быстро и успешно. В 1552 году присоединяется Казанское ханство, в 1556 – Астраханское. Там, где некогда располагалась столица Орды Сарай, куда стекалась дань и ездили на поклон князья, там теперь простирались владения московского царя. Было чем гордиться, и было от чего закружиться голове. И у Ивана она закружилась. Он выступает за войну с Ливонией. Цель – уничтожить католический Орден. Против такой войны возражали о. Сильвестр и Адашев. Ситуация с Ливонией была принципиально иной, чем с волжскими ханствами. Они были разобщены. Иван мог, как в свое время Батый, бить их по одиночке. В 1580-е годы по тому же сценарию он приказывает завоевать Сибирское ханство. А за Ливонией была Европа. Однако царь Иван поступает по своему. И просчитался. В схватку за наследие Ливонского Ордена вступили Швеция, Дания, Литва, Польша. Это была первая война Руси с коалицией европейских стран за всю ее 700-летнюю историю. И ничего хорошего она стране не принесла.

Сами советники предлагали ударить по последнему осколку Батыевой Орды – Крымскому ханству. Явно под их влиянием был проведен ряд разведывательных экспедиций. Так, в 1555 г. к границам владений Крымского хана был послан 10-тысячный отряд под командованием воеводы И. В. Шереметьева. В 1556 г. по Днепру к Очакову устремился отряд дьяка Ржевского, которому ставилась задача нанести максимальный ущерб противнику. Летучий отряд ее успешно выполнил. В это же время свою помощь предложил князь Дмитрий Вишневецкий. Хотя он жил в Литовском государстве, но мечтал совместно с Москвой бороться со степняками. Он организовал на острове Хортица укрепленный лагерь, как базу для нанесения ударов по кочевникам. Нужно было развивать наметившийся успех, для чего требовалось развернуть надлежащие силы. Но Иван IV, что говорится, уперся. Его взор приковала Ливония.

Вина Иван IV, как государственного деятеля, не в том, что он нанес удар не по Крыму, а по Ливонии, хотя именно Крымское ханство с его набегами, а не Прибалтика, на столетия стало занозой России. Вина его (и государственная глупость!) в том, что когда выяснилась невозможность присоединения Прибалтики, он не поспешил закончить войну, чтобы вернуться к этому вопросу позднее, в более благоприятных обстоятельствах. Война на два фронта – против Литовско-Польского государства на Западе и орд кочевников на юге – превосходила военный потенциал страны. Мудрость заключается не в том, чтобы ввязаться в драку (как раз ума для этого не требуется), а чтобы выйти из нее с наименьшими потерями. Иван III делал это прекрасно. Лозунг же Ивана IV был: «все или ничего!» Получилось последнее.

Порой путаются две качественные вещи – цель и средства ее достижения. Получается раз цель нужная, то следует оправдывать и корявую политику по ее достижению. Иван IV плохо, бездарно осуществлял достижение поставленной цели – захвата земель Ливонского Ордена, но ему антизападники готовы это простить. Главное, что он боролся с Западом, а что из этого получилось – дело двадцатое.

В этой связи скажем о природе самой Ливонской войны. Иные публицисты (историками их не назовешь) представляют дело так, что Запад составил коалицию против России, и Ивану IV пришлось оборонять рубежи страны. Это совершенная неправда. Разгром Ливонского Ордена подвиг Данию и Швецию к захвату своей доли пирога. К разделу захотела присоединиться и Литовское государство. Дело обычное. То, что Иван IV хотел получить все – тоже понятно. Но в политике мало желание, есть еще такая категория, как соотношение сил. У Московской России не было той силы, способной наложить длань на все и вся. Надо было делиться добычей, как сделали это Вена и Берлин при разделе Речи Посполитой в XVIII веке, отдав немалые куски Екатерине II. Зато Иван IV пожадничал и не уступил. Итог жадности известен.

Точно также неверно достаточно распространенное представление, что Иван IV начал борьбу за выход к Балтийскому морю. Это утверждение кочует по книгам и фильмам. Но у России был такой выход! Он достался от Великого Новгорода. То была территория от реки Нарва до Карельского перешейка. На берегах Невы отстаивал новгородские рубежи еще князь Александр, прозванный по месту битвы со шведским отрядом – Невским.

Эффективность балтийского «окна» затем доказал Петр I, построив на берегах Финского залива город-порт Петербург. К тому же размеры внешней торговли не требовали незамедлительного расширения выхода к Балтийскому морю. Достаточно было захватить Нарву, через которую в то время шел основной внешнеторговый грузопоток. Для этого глобальную войну начинать не требовалось. Планов строительства флота историками в документах и свидетельствах современников не обнаружено. Да их и не было, ибо в большом флоте особой необходимости не наблюдалось. Достаточно было обычных торговых судов. Зато в послании к своему бывшему сподвижнику князю Курбскому, бежавшему в Литву от неминуемой расправы, Иван писал, что не будь их, «предателей», то Германия стала бы православной в один год. Налицо форменная внешнеполитическая фантазия.

Так зачем надо было добиваться выхода к морю, через территорию другого государства, когда были свои возможности? Спору нет: Ревель (Таллин) и Рига были удобными портами. Но вот что любопытно: Ревель войска царя осаждали всего один раз за всю войну и отнюдь не в ее начале. И Ригу попытались взять всего один раз. Основные же боевые действия московские рати вели в глубине будущей Эстонии, да еще у Полоцка (нынешняя Беларусь). Так что речь надо вести не о борьбе за выход к морю, а о чем-то другом. Об экспансии. Территориальная экспансия – дело вплоть до середины ХХ века вполне традиционное. И передел границ было в те времена занятием богоугодным и понятным. И вести следует речь не об оправдании территориальных приращений, а о том, как это было сделано с точки зрения качества управления. А сделано это было Иваном IV плохо.

Начатое, благодаря влиянию Адашева и Сильвестра, наступление на остатки Золотой Орды приостановилось и сменилось конфронтацией с Западом. Советники отнюдь не жалели о гибели Ливонского Ордена. Просто всему свой черед. Это должно было произойти после решения «восточной проблемы», как наиболее важной для растущей России. Перефразируя известные слова Ломоносова, политику группы Адашева-Сильвестра можно выразить формулой: «Русь должна прирастать Востоком» (можно еще добавить: «и усиливаться Западом». Тогда это было бы полноценным развитием курса Ивана III). Поначалу так оно и происходило, и это был объективный процесс. Вот вехи территориального расширения Руси: сначала Поволжье, затем Урал и Западная Сибирь (Башкирия приняла протекторат России в середине 1550-х, сибирский хан Едигер обратился с аналогичной просьбой в 1555 г.), затем Восточная Сибирь, потом Дон, Кубань… Все эти завоевания и приращения происходили в период с 1552 года по середину следующего ХVII века. И лишь после этого пришло время для борьбы за земли на Западе. По существу, группа Адашева и Сильвестра выступала за естественную экспансию российского государства, без авантюризма во внешней политике, выбирая для атаки наиболее слабых на данный момент противников.

Иван IV, в отличие от своих советников, оказался плохим стратегом и плохим государственным деятелем, что не помешало последующим выразителям «восточной линии» раздуть его величие.

«Избранная рада», как называл круг советников царя князь А. Курбский, стояла за дальнейшее эволюционное развитие государства в традициях идущих от Ивана III. Об этом свидетельствуют государственные реформы, проведенные в 50-е годы руководителями «избранной рады». В 1550 г. была составлена новая редакция Судебника, обновившая Судебник 1497 г. Это была важная веха в становлении нормального государства, ведь Судебники являлись правовыми кодексами, ограничившими произвол местной администрации общегосударственной юридической системой. Правовой кодекс – элемент гражданского общества, и то, что реформаторы «избранной рады», как только получили доступ к власти, незамедлительно занялись правовыми вопросами, делает честь государственному чутью и направленности их взглядов. В то же время он объективно ограничивал самодержавие.

Судебник 1550 г. вводил институт присяжных заседателей – «судных мужей», которые должны были участвовать во всех судебных разбирательствах. Судья при этом назначался государством. Судебник впервые ставил под контроль земских властей деятельность государева наместника. Предусматривался институт земских представителей, т.е. выборных представителей от местного населения – от дворян, горожан и даже крестьян. Выборным чинам, в частности, вменялась обязанность следить за тем, чтобы наместники не брали взятки – «посулы».

Исследователь той эпохи Д.Н. Альшиц считал, что эти «судебные постановления своей последовательностью оказались выше всех попыток реформировать судебную систему в течение всех последующих столетий… Судебную реформу 50-х гг. ХVI в. можно назвать предшественницей судебной реформы 1864 г.» (2. С.55). В любом случае то был «европейский» тренд.

Выборное земское самоуправление впервые вводилось для дворян, которые получали, таким образом, политические права и из просто служивых людей превращались в некое подобие политически организованного класса. В государстве, где столетиями господствовал класс крупных феодалов – бояр и удельных князей, дарование права на выборное управление дворянам являлось шагом принципиального значения. Этим расширялась сословная база государства и царя в частности. Теперь царь мог лавировать в борьбе с феодальной аристократией, привлекая на помощь дворянство. Недаром реформы Адашева и Сильвестра историки обычно относят к продворянской направленности. Но они не забыли и другие социальные слои. Права на земство получили горожане. Исключение составили города Москва, Казань (как недавно завоеванный город), Новгород, Псков (сохранялся страх перед их недавней вольницей) и южнорусские пограничные города (во имя интересов обороны сохранялась централизация). Если бы эти положения Судебника были реализованы, то города Руси по социальному устройству во многом стали бы походить на города Западной Европы.

Примечательно, что Судебник был принят не келейно, а в ходе обсуждения на Земском соборе 1550 г., на собрании представителей основных сословий страны, впервые собранном в Московско-Русском государстве. 20-летний царь, конечно, не мог сам дойти до подобных шагов. Ему подсказали и настояли советники «избранной рады».

Другие реформы были не менее нужными. В 1556 г. вышло Уложение о службе, устанавливающее единообразный порядок организации военных сил. Все землевладельцы выставляли определенное количество воинов. Теперь можно было заранее рассчитывать количество вооруженных формирований на случай войны. По существу, вводилась и упорядочивалась мобилизационная система.

Унифицировалась система государственного управления. Вместо рыхлых по управленческим функциям «дворцов», вводились новые органы управления – приказы. За приказами закреплялись определенные направления деятельности и конкретные участки работы. Например, Разрядный приказ отвечал за дворянское войско, Посольский – за обеспечение дипломатической деятельности, Большой приход ведал сбором налогов и т.д.

Была проведена реформа податного обложения (налоговая реформа). Уточнены размеры и виды налогов. Важнейшим шагом была отмена налоговых привилегий для феодальной аристократии, которая долгое время не платила налогов, выбив от царя соответствующие грамоты – «тарханы». Отныне тарханы упразднялись, и выдавать их вновь воспрещалось. (Показательно, что проблема «тарханов» вновь стала одной из острейших проблем в 1990-е годы, и на отмену налоговых привилегий для новой финансовой аристократии ушло много времени и сил).

Реформаторы не пощадили и такую любимую «мозоль» феодальной аристократии, как система кормлений. В соответствии с традицией, назначаемые из Центра наместники получали вверенные им территории в фактически полное экономическое распоряжение. Все издержки «управления» наместники выколачивали с местного населения, исходя из размеров своей совестливости. (Любопытно, что система кормлений в России фактически была восстановлена в 1990-е годы. Наместниками стали выступать губернаторы и республиканские президенты, присвоившие себе право на неограниченную коммерческую деятельность в границах контролируемой ими территорий. Так что опыт «избранной рады» отнюдь не устарел).

По указу 1551 г. существенно ограничивалась передача земель монастырям. Этот указ продолжил линию Ивана III, направленную на то, чтобы как-то ограничить безмерное обогащение церкви, которое било по самой церкви, разлагая ее. Как писал Иван Стоглавому собору: «В монастыри постригаются не ради спасения души, а покоя ради телесного, чтобы всегда бражничать». Но главное, переход земель к монастырям сокращал доходы государства и количество выставляемых с них воинов.

Обозревая приведенные краткие итоги реформ, остается только согласиться с теми историками, которые считают, что они «имели тенденцию направить развитие страны на иной путь, чем военно-феодальная диктатура в политическом устройстве и крепостничество в основе экономики, а именно – на путь укрепления сословно-представительной монархии…» (2. С.61). То был европейский путь развития государства и общества.

По совсем иной дороге пошел оперившийся царь. Традиции Ивана III были отвергнуты и взят курс на усиление «восточных» элементов в государственном устройстве. На место централизованной государственной власти европейского типа пришла централизованная восточная деспотия, не ограниченная никакими законами и моральными нормами. Утвердился абсолютизм в самом худшем и разрушительном варианте.

Уже не одно поколение историков бьется над загадкой опричнины, пытаясь найти ей рациональное объяснение. Борьба за централизацию государства? А разве этого не сделал Иван III? Или государство утеряло централизованное управление в последующем? Да, произошло ослабление власти при малолетстве Ивана IV, но оно было восстановлено при совершеннолетии государя. Только повышение уровня титула с великого князя (великого, но среди других князей) до уровня царя чего стоит! Походы на завоевание Поволжья и начало Ливонской войны доказывают, что никто в городах и землях не пытался оспорить власть царя, а само государство было на подъеме. Борьба с боярским своеволием? Но ничего сверхординарного до введения опричнины не произошло. Иван IV еще в юности казнил нескольких бояр, например, такого родовитого, как Андрей Шуйский, и никто бунтов в связи с этим не устраивал. Детальный анализ вновь и вновь наводит на выводы, сделанные еще Карамзиным: дело не столько в идеях и тем более не в потребностях государства, сколько в специфической психике сильно напугавшегося в детстве, с ущемленным самолюбием человека дорвавшегося до власти. Собственно именно этим и страшна деспотия, что целое государство начинает зависеть от психологических проблем правящего лица. Потому и приходится деспоту массово уничтожать «виновных» и невиновных (зато подозреваемых), что без этого немыслимо создать деспотичную власть и ощутить себя в полной психологической безопасности. Правда, мнимой, так как боязнь, что тебе отомстят родственники и друзья казненных остается до конца жизни и толкает к раскрытию новых «заговоров». Этим обществу наносятся тяжелые раны, заживление которых может растянуться на десятилетия, хотя деспотический режим заканчивается со смертью деспота. Такой вид экстремистского деспотизма редко закрепляется в виде традиции, слишком не выгоден он обществу и государству. Поэтому по смерти «самодержца» его же приближенные начинают «отматывать историю» назад, приводя управления из чрезвычайного в нормальное состояние. Так было после Ивана IV, Сталина, Мао Цзэдуна…

Иван IV, как и все деспоты, имел вполне осмысленную цель, достижение которой можно выразить одним словом – «всевластие». Обычному человеку трудно осознать, как сладостна такая вещь, как власть. Такому человеку легче понять силу другой власти – власти денег или власти славы. Но лишь «власть власти» обнимает все эти компоненты – и богатство, и славу, и чинопочитание с раболепием, и легкий доступ к сексуальным утехам (вопреки церковной традиции Иван только женился семь раз), и удовлетворение других любых самых потаенных страстей и страстишек, например, тяга к садизму и садомазохизму. Все это в жестких условиях средневековых моральных норм в полной мере можно получить только при обладании абсолютной властью. А если тебя сподобило родиться царем? И только тебе повезло, раз ты единственный ребенок в семье? Значит, это везение не просто так, ведь все от Бога! Вот только окружение мешает стать тем, чем хочется своими нудными нотациями (а священник Сильверст до конца вразумлял царя, в том числе против содомизма). Чтобы убрать надоевших «воспитателей» и противоречащих ему советчиков и утвердить свою никем и ничем не ограниченную власть требуется теоретическое обоснование. Оно есть: самодержавие есть власть свыше! Значит, кто противится желаниям царя, тот враг, злоумышленник и царя и Бога!

Этот тот случай, когда личное совпадает с «общественным», но своеобразным – антиобщественным – образом.

Опричнина была не средством укрепления государства, как это пытается представить прогрозненская историография, а средством установления режима личной неограниченной власти, то есть деспотизма. Ивана IV жаловался в послании Курбскому, что его советники заставляли делать многое против его воли. Даже поход на Казань, свидетельствовал царь, был совершен по их настоянию. «…вы не только не хотели мне быть послушны, но всю власть с меня сняли, сами государили как хотели, я только словом был государь, а на деле ничем не владел», – писал царь Курбскому во втором письме. В этом вся суть дела. Не в том, что Иван Васильевич «ничем не владел». Тут он здорово прибеднялся. Иван IV хотел быть властителем до конца, «государить», как хочется.

В ответном письме Курбскому, задетый за живое его рассуждениями о необходимости иметь при себе советников и даже всенародное собрание, царь писал: «Ведь ты в своей бесосоставной грамоте твердишь все одно и то же, переворачивая «разными словесы», и так, и эдак, любезную тебе мысль, чтобы рабам помимо господ обладать властью… Это ли противно разуму – не хотеть быть обладаему своими рабами? Это ли православие пресветлое – быть под властью рабов?»

«Всё рабы и рабы, и никого больше, кроме рабов», – прокомментировал этот пассаж В. О. Ключевский (3. Кн.1. С.478).

Два письма царя к Курбскому дают прекрасный материал к пониманию хода мыслей Ивана IV. В них он без конца варьирует один и тот же тезис: власть царя дана Богом, и никто на земле не вправе ее ограничивать. А потому он постоянно с ненавистью поминал Адашева и Сильвестра, умысливших эту власть поставить в рамки. Только необъятная и неподсудная власть царя над своими подданными, – иного Иван Васильевич не признавал.

Теория самодержавия в устах Грозного – это «теория» общества поголовного рабства. В своей публицистике Иван IV выступил теоретиком и защитником типичной восточной деспотии – Золотой Орды на московский лад. «…с той поры его царственное Я сделалось для него предметом набожного поклонения. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти», – резюмировал Ключевский (3. Кн.1. С.504).

Иван Грозный, в сущности, был язычником, молящегося по христианским обрядам, но к учению евангельского Христа, не имеющий никакого отношения. Впрочем, язычество во Христе было распространено в Средневековье, точно так же как и в наше время.

Правление Ивана IV оказалось «судьбоносным». Чтобы установить режим поголовного рабства необходимо было свершить определенного рода политическую революцию. Иван IV ее совершил. То была «революция» сверху, и направлена она была на изменение государственно-управленческих порядков. Видный историк С.Ф. Платонов справедливо считал, что опричнина «была, в сущности, глубоким государственным переворотом» (4. С.199). «Глубоким» в том смысле, что менялось политическое как политическое устройство (победа самодержавия в восточно-деспотическом варианте), но и государственная идеология и даже ментальность правящего класса. И получилось уже нечто большее, чем желание одного ущемленного самолюбия с большими психическими проблемами самоутвердиться за счет других (примеров тому масса, хоть в политике, хоть в обычной жизни). Иван IV произвел переформатирование государства Ивана III в иное качество.

(Забегая вперед заметим, что процесс «переформатирования» занял почти сто лет и завершился в середине XVII века утверждением крепостного права. А обратный процесс, начавшийся с реформ Александра II, занял не меньше времени, причем двое реформаторов – сам Александр II, а также Столыпин – заплатили за него своими жизнями).

Любое государство сильно своим управленческим аппаратом, или слабо из-за него. Иван IV не просто уничтожал людей, хотя и такое было, но сравнительно немного. Некоторые историки утверждают, что было убито всего-то порядка 3-4 тысяч человек, считая, что кровожадность опричнины преувеличена. Правда, трудно понять, кто мог в то время так точно вести статистику внесудебных расправ, например, во время погрома Новгорода, но даже если и так, вопрос не в количестве, а в «качестве» убиенных. Иван IV уничтожал кадры администраторов, военных и политических деятелей, в том числе знающих и талантливых, через которых и реализуется собственно политика государства. Начав с Сильвестра и Адашева, царь перешел на служивых людей от самого верха до самого низа. Опричнина, по сути, стала второй «кадровой (а точнее, антикадровой) революцией» в России, после Александра Невского и Калиты. Только в отличие от сторонников Орды, при Иване IV она была совершена методами не постепенного вытеснения, а истребления в ходе целенаправленной кампании одного слоя управленцев с заменой их качественно другим слоем.

В эпоху А. Невского и Калиты борьба с противниками симбиоза с Ордой растянулась по времени примерно на 70 лет (с 1250-х гг. до 1330-х). Иван IV утверждал «восточное государство», основанное на тотальном всевластии государя, в сжатые исторические сроки, используя для этого массовый террор, апогей которого пришелся на годы опричнины (1564-1572). Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что произошла смена управленцев, подбираемых по критериям Ивана III, типом, близким воззрениям Ивана IV. Различия этих типов в том, что первые служили не только великому князю, но и государству. Второй тип обязан был служить в первую очередь лично царю, а потом уже государству. Второй тип – это чиновник восточной деспотии. Первый тип управленца мог служить разным правительствам (как на Западе независимо от партийных выборов), осознавая такую нематериальную категорию, как государственный интерес. Второй тип служил Хозяину. Без создания такого управленческого аппарата, с таким типом управленцев нельзя было утвердить тоталитарное государство. Именно такое государство было конечной целью Ивана IV, за что собственно и заслужил от определенной категории людей титул «великого».

Опора на традицию играет большую роль в «узаконивании» террористического режима. Сталин привлек в качестве положительного примера Ивана IV. Сам Иван IV опирался на традицию, доставшуюся в наследство от золотоордынской гегемонии.

Но за все надобно платить. Тоталитарное государство с «обществом поголовного рабства» по сути держится на одном стержне – на властителе государства. Умри он или брось ему вызов узурпатор, и внешне сильное государство может рухнуть подобно карточному домику. Так произошло с государственной властью Руси, когда самозванец Лжедмитрий захватил власть. Правящая элита, прошедшая выбраковочную школу Ивана IV, переметнулась к новому Хозяину, не задумываясь о таких тонкостях, как истинные интересы страны. (После гибели Лжедмитрия она метнулась к Василию Шуйскому, от него к Лжедмитрию II, в том числе отец будущего царя Михаила Романова, затем – к польскому королевичу Владиславу… И это всего за несколько лет! И лишь гражданское ополчение Минина и Пожарского положила этому конец).

При Иване IV объектом массовых репрессий стали не столько группировки феодалов, сколько государственный аппарат управления. Истреблялись военачальники и прочие командиры действующей армии (среди них спаситель Москвы от войска крымцев в 1572 г. князь М. И. Воротынский), дипломаты (например, одаренный глава Посольского приказа И. М. Висковатый), чиновники приказов и так вплоть до церковных иерархов. В последнем случае это было «новым словом» на Руси, да и в мире, ведь обычно религиозных деятелей из-за политики не казнили. А при Иване IV казнили главу православной церкви митрополита Филиппа, а также архиепископа новгородского, архимандрита рязанского, игуменов нескольких монастырей.

Характерной особенностью утверждения тоталитаризма является внешняя нелогичность поступков деспота, совершение преступлений, которые не требовались, даже если исходить из «высокой» цели правителя. Во время карательной экспедиции на Новгород и Псков в 1570 г. под личным руководством царя были ограблены все местные монастыри (около 30) и церкви. В Софийском соборе Новгорода опричники выламывали даже иконы с богатыми окладами, не говоря уже о расхищении ценной церковной утвари. «Опричники забирали деньги, грабили кельи, снимали колокола, громили монастырское хозяйство, секли скотину. Настоятелей и соборных старцев били по пяткам палками с утра до вечера, требуя с них особую мзду. В итоге опричного разгрома черное духовенство было ограблено до нитки», – живописует Р.Г. Скрынников (5. С.151). Досталось и людям новгородского посада. «…опричники произвели форменное нападение на город. Они разграбили новгородский торг и поделили самое ценное из награбленного между собой. Простые товары, такие как сало, воск, лен, они сваливали в большие кучи и сжигали. В дни погрома были уничтожены большие запасы товаров, предназначенные для торговли с Западом» (5. С.152). Так причем здесь «государственные интересы»? Это описание типичного ордынского набега. Какой уж тут Судебник, о котором так пеклись Сильвестр с Адашевым.

Был ли смысл в этом варварском уничтожении ценностей? Да был, и «глубокий». Все эти преступления есть проба своих сил и проба общества на прочность. Если все эти «художества» проходят, значит работа деспота не пропала даром. Он и впрямь всевластен.

Иван IV развязал редкий вид гражданской войны – войну «сверху».

Любопытна «методика» репрессий. Сначала истреблялись старые управленцы руками опричников, затем сами опричники. В последнем случае тоже был свой глубокий смысл: уничтожались те, кто вошел во вкус убийств. Такие могли покуситься на кого угодно, при случае и на своего Хозяина.

Чтобы не оставлять возможных мстителей или недовольных, уничтожались или заключались в тюрьму ближайшие родственники репрессируемых – жены, сыновья. Четыреста лет спустя всю эту отработанную и оправдавшую себя методу повторил горячий поклонник «грозного» царя И.В. Сталин. «Отбор» кадров путем казней и опал шел на протяжении десятилетий. Террор сопровождался психологическим давлением, дабы страхом подавить любое критическое восприятие происходящего. Так, во дворы видных людей могли быть подброшены головы казненных накануне их знакомых. К психологическому террору следует отнести публичные казни, когда людей бросали в котлы с кипящей водой, топили в прорубях, четвертовали, раздирали медведями и пр. Иван IV крепил не только свое абсолютное всевластие, но и «ваял» рабские души людей, без чего абсолютная власть не может быть абсолютной. Он преуспел там, где делал это долго и сознательно – в центральных районах страны. Они и покорились затем самозванцам. Там же, где он не прошелся своим свинцовым катком, например, в восточных, поволжских, территориях, там началось патриотическое движение за восстановление российского государства.

Исходя из характера властвования, Ивана IV можно именовать не царем, а ханом всея Руси, ибо опричнина есть попытка превращения России из государства «европейского» в типичное восточное ханство. Для этого и свершалась «кадровая революция». И что показательно – попытка вторая (после ордынской трансформации), попытка удачная, и как оказалось не последняя.

После «кадровой революции» Ивана IV государство было низведено до такого состояния, что чуть не оказалось жертвой более слабой Речи Посполитой и даже Крымского ханства. В 1571 году впервые в истории Крымской Орды крымский хан совершил успешный набег на Русь. Кочевники прорвались к Москве, опустошив город и окрестности. Погром был такой силы, что Иван IV предложил хану мир с передачей ему Астрахани. Хан отказался, посчитав, что Русь уже не представляет военной опасности. На следующий год он собрал все имеющиеся у него силы. Под его руку перешла Ногайская Орда, кочевавшая на Кубани и признававшая до того протекторат Москвы. Поход 1572 года преследовал цель восстановить Золотую Орду. Царь предпочел покинуть Москву. Воеводы М.И. Воротынский (позже казненный) и Д.И. Хворостинин (отличившийся потом в войне со шведами) с поспешно собранной ратью, несмотря на превосходство противника, сумели разбить ордынцев и тем положили конец притязаниям кочевников на былое величие. То была победа вопреки, и можно даже сказать – последняя победа Ивана III.

У России, к счастью для нее, были слабые стратегические противники, которые могли выигрывать отдельные сражения и непринципиальные войны, но не партию в целом.

Но воинов на все фронты не хватало. С каждым годом царь со все большим трудом набирал военные силы. Не только крестьяне, но и сами дворяне обнищали. На войну идти было не с чем. Запашка земель уменьшилась наполовину. Финансы государства находились в плачевном состоянии. В Поволжье восстали местные народы. Лишь соперничество Швеции и Речи Посполитой за ливонские земли да великое упорство гарнизона Пскова, выдержавшего осаду польско-литовских войск, помешало им добить Московское царство.

В 1582 году Иван был вынужден заключить мир с Речью Посполитой, а в 1583 году – перемирие со Швецией. Польше доставалась южная часть бывшей Ливонии, Швеции – большая часть Балтийского побережья России от реки Нарва с городами Ям, Копорье, Ивангород до устья Невы, а также северный берег Онежского озера с крепостью Карела.

В то же время Ливонская война показала, сколь велик потенциал Московской Руси. Она оказалась объективно сильнее всех своих соседей. Только всем вместе им удалось отразить ее экспансионистский натиск, да и то при условии, что во главе ее стоял царь, рьяно уничтожавший в разгар войны своих подданных, включая государственную и военную элиту, и громивший свои города (Новгород, Торжок) почище неприятеля. Но, пожалуй, главным результатом войны стал окончательный отход западнорусских территорий под власть польского государства. В 1569 году была заключена Люблинская уния. До договору центр управления Литовско-Польским государством, а теперь Речи Посполитой, перемещался в Варшаву, а католицизм становился государственной религией.

Каковы общие итоги царствования Ивана IV? Они вышли за рамки единичного малоудачного царствования, которое исправляется преемником. Созидая разрушать – вот принцип Ивана, которому он следовал, ставший потом традиционным для российского управленческого менталитета. Иван IV вырыл яму, из которой стране пришлось выбираться много десятилетий кряду. Впервые за время существования Московского и Русского государства оно понесло территориальные потери. Впервые за много лет (по меньшей мере со времен феодальной войны при Василии II) произошло абсолютное сокращение населения страны и ее экономических показателей. Проще говоря, Русь была разорена.

Если противники в Ливонской войне воевали на своей территории лишь изредка вторгаясь в пограничные пределы, то Иван IV воевал по всей территории Московской Руси, нанеся в итоге куда большие потери стране, чем внешние враги. Однако традиция возвеличивания Ивана Грозного сохранилась до сих пор. Адепты Ивана IV не видят разницы между тем, что он хотел и тем, чего он смог достичь. Иван III, например, не только хотел, но и добивался государственных целей. В этом суть качественного управления и коренное отличие от неэффективного управления. Увы, уяснение этой разницы до сих пор остается «сложной» проблемой для определенного числа наших историков, политиков и публицистов при оценке тех или иных государственных деятелей. В то же время Иван IV достиг своих, сугубо личных целей, в частности ему удался масштаб репрессий. Здесь он явил не только количество, но и «высокое» качество.

Ивана IV не очень удачно прозвали Грозным. «Грозным» был Иван III. Ему досталось бремя утихомирить феодальные раздоры и преодолеть государственную раздробленность Руси. Он эту задачу выполнил казня и милуя, но не разоряя, а усиливая страну. Но слава достается Геростратам. В фокусе историков и писателей оказалась борьба Ивана IV в основном с надуманными врагами. Борьба бестолковая, с огромным уроном для государства, общества, экономики. Зато какие страсти! И многое ему за это как бы простилось. Ломание «дров» с обильными «щепками» превратилось чуть ли не в «фирменный» знак российского государственного управления. Качественное государственное управление и дипломатия Ивана III оказались в тени исследователей и авторов школьных учебников.

Иван Грозный дал толчок еще одной тенденции, ставшей проклятьем страны и в немалой степени поспособствовавший гибели царизма. Разорение крестьянства, падение объемов податей и доходов землевладельцев вынудили власти искать решение проблемы на путях перехода к крепостному праву, запрещая крестьянам покидать свои наделы и своих патронов. Процесс закончился разрешением помещикам торговать крестьянами как рабами.

Можно вполне обосновано утверждать, что подлинный, хотя и не бросающийся в глаза раскол общества на носителей европейских ценностей и носителей норм восточной деспотии произошел не при Петре I, а в правление Ивана IV. «Западники» по духу, в лице группировки Адашева-Сильвестра, потерпели полное поражение.

Актер Н.К. Черкасов, игравший Ивана Грозного в фильме С. Эйзенштейна, был приглашен вместе с режиссером на беседу со Сталиным. Черкасов вспоминал: «Говоря о государственной деятельности Грозного, товарищ И.В. Сталин заметил, что Иван IV был великим и мудрым правителем, который ограждал страну от проникновения иностранного влияния и стремился объединить Россию» (6. С.379). Если учесть, что объединение России произошло при Иване III и Василии III, то получается, что Сталин в «остатке» увидел величие Ивана IV прежде всего в борьбе с «иностранным влиянием».

Необходимо отметить еще одно важное обстоятельство. Ситуация с «азиатской реакцией» Иваном IV не являлась особенностью одной лишь Руси. В Европе находилось достаточное число монархов, которые боролись за сохранение «азии» в своих государствах. Особенно отличились на этой стезе испанские (особенно Филипп II) и португальские короли, вместо опричнины прибегавшие к инквизиции и загнавшие свои страны в болото отсталости куда большую, чем у царской России. В заповедную зону «азиатчины» превратили неаполитанские монархи юг Италии, влияние которого на Сицилии и Сардинии сказывается до сих пор. Деспотизм в Европе сдавал свои позиции постепенно и в ожесточенной борьбе с нарождающимся гражданским обществом.

Следствия

Может о поражении «западников» не стоит сожалеть? Иван IV, отстаивая в своих сочинениях свой взгляд на самодержавие, не раз в качестве негативного примера приводил слабую королевскую власть в соседней Речи Посполитой. Аргумент получался увесистым. Главная причина слабости объединенного государства Польши и Литвы состояло в том, что король не имел возможности справиться с феодальной либеральной вольницей и собрать надлежащее количество воинов и денег. И среди московского боярства возможно были желающие установить подобные «западные» порядки в Российском государстве.

Другой источник слабости Речи Посполитой крылся в нечетком разделении властей. Законодательная власть в лице Сейма постоянно вмешивалась в дела исполнительной власти (короля и его администрации), блокируя их решения. О каком нормальном законотворческом процессе может идти речь, если один-единственный депутат мог наложить вето на решение большинства? Исполнительная власть была децентрализована и ослаблена «свободами» шляхты и магнатов до бессилия. (Речь Посполитая была устроена не столько по демократическим, сколько по либеральным принципам. Разницу между демократией и либерализмом Россия практически познает в период с марта по октябрь 1917 года, а затем в 1990-е гг.)

Крайне неудачное построение механизма функционирования сословной монархии в Речи Посполитой служило дополнительным аргументом не только для Ивана Грозного, но и для всех сторонников жесткой централизации. Слабым местом этих доводов являлась сама личность Ивана IV и ему подобных во главе иерархической пирамиды, способных уничтожать неугодных под влиянием каприза, подозрений и совершать другие действия, наносящие ущерб обществу. «Избранная рада» сумела найти золотую середину, сочетая государственный централизм с местным самоуправлением на основе сословного представительства. Подкреплялась эта система не «традициями», не упованиями на божье вразумление царя, а законодательством. Традиции не гибки, их сложно видоизменять, исходя из потребностей времени. Чтобы изменить традицию порой требуется смена поколений. Куда легче принять новые законы. При этом законодательство способно сохранять в себе привычность традиций и требуемую жизнью гибкость. Ни демократия Речи Посполитой, ни тем более восточная деспотия такого механизма не имели.

Бесформенная демократия Польши и деспотизм Ивана IV были одинаково тупиковыми в жизнедеятельности общества и государства, двумя крайностями с одним логическим концом – крахом. Тогда как Западная Европа пошла по пути «золотой середины», к которой интуитивно стремились Адашев и его единомышленники. Этого важнейшего обстоятельства не понимают многие историки, описывающие время «Избранной рады» и причин конфликта с ней Ивана IV.

Кончина тирана в 1584 г. дала возможность стране выйти из полуобморочного состояния и вернуться к нормальному развитию. При слабом царе Федоре во главе правительства стоял даровитый государственный деятель Борис Годунов. Он довольно быстро выправил многие провалы Ивана IV. В 1590 г., в ходе кратковременной военной кампании (всего месяц!), было возвращено Балтийское побережье, утерянное по перемирию 1583 года. В 1595 г. был получен назад северный берег Онежского озера с городом Карела. Таким образом, основные территории, потерянные в Ливонской войне, были возвращены в состав Русского государства, причем сделано это было без большой войны и с минимальными затратами. Годунов вновь продемонстрировал успешность стратегии Ивана III – наступать, выбирая выгодный момент, и сразу после успеха предлагать мир.

В 1591 г. удалось отразить набег крымского хана, который подошел к Москве с большим войском. На месте успешного отражения атаки воздвигли Донской монастырь. И все же кочевникам удалось пограбить пограничные рубежи страны – районы нынешней Тульской и Рязанской областей. Получается, что правы были Сильвестр с Адашевым, требовавшие в свое время добить остатки Батыева наследия. Нормально жить с Ливонским Орденом под боком можно было, а с непокоренными степняками – нет. Однако было поздно. «Крымский гадюшник» окреп и теперь, находясь под защитой Османской империи, терзал постоянными набегами огромную территорию от Венгрии до Волги.

Понемногу восстанавливалось разоренное народное хозяйство. Государство смогло вернуться к курсу, намеченному «Избранной радой» – колонизации южных и восточных районов. На юге были основаны города-крепости Воронеж (1585), Елец (1592), Кромы (1594), Курск и Белгород (1596) и много других укрепленных пунктов. Тем самым границы переносились вглубь Дикого Поля, не давая кочевникам возможности врываться в центральные районы страны.

В 1580-е годы в Поволжье закладываются новые крепости, такие как Уфа, Самара, Саратов, Царицын.

В Сибири были основаны Тюмень (1586), Тобольск (1587), Нарым (1593), Сургут (1594), Верхотурье (1598)… Кстати, вопреки расхожему мнению, присоединение Сибири произошло не при Иване IV, а в правление царя Федора (а фактически Б. Годунова). Поход Ермака явился лишь разведкой боем и то малоудачным. Ермак и большая часть его отряда погибла в 1584 г. Остатки казаков повернули назад. И посланный по приказу Ивана IV отряд стрельцов оказался плохо подготовленной вылазкой, закончившийся их гибелью от холодов и голода. Однако миф, что присоединение Сибири произошло при Иване Грозном почему-то угнездился в массовом сознании., хотя все крупные мероприятия царя в его самодержавный период правления заканчивались неизменным провалом.

Сам Ермак показал себя великолепным воителем, а его казаки – отличными воинами. Но две голодные зимовки и многочисленные схватки опустошили отряд. Тяжелым ударом стало предательство одного из племенных вождей, заманивших к себе казаков и убивших их ночью. Ермаку надо было возвращаться за новыми силами. Разведка в целом удалась. Он знал теперь местность, силы противника, потребности для экспедиции. Но Ермак оказался плохим стратегом. Он повел остатки отряда в очередной поход, который закончился его гибелью. Оказалось, что наскоком да малыми силами большие дела не делаются. Сибирь оказалась не Мексикой или Перу с благоприятным для испанцев климатом и обилием продовольствия. В России все было иначе. Лишь правительство Б. Годунова сумело организовать правильный захват новых территорий, создавая опорные пункты – остроги, с присылкой новых подкреплений, и созданием регулярной администрацией. Упорядоченность и планомерность – вот что было сильной стороной политики Годунова.

В 1598 г. воевода Воейков окончательно разбил хана Кучума и пленил его семью. На том покорение Западной Сибири было завершено.

Б. Годунов стал первым царем, пославших учиться за границу группу русских юношей. Но Смута перечеркнула эксперимент. Лишенные финансовой помощи, новым правителям они оказались без надобности.

Годунов никого не казнил, не разорял, а без шума делал большое дело, поэтому «общественность» его помнит не по результатам, а по пушкинскому: «мальчики кровавые в глазах». По другому – неинтересно.

После 25-летнего зигзага государство, вернувшись к курсу 1550-х, времен «избранной рады», казалось бы, вновь обрело устойчивую орбиту. В 1598 г., после смерти бездетного царя Федора, на престол был избран Б. Годунов, доказавший делом свою способность осмысленно управлять государством. Причем на началах спокойной, без судорог, хозяйственной и политической эволюции. Для средневекового, медленного по своей сути общества, это было то, что нужно.

Ничто не предвещало большой беды, как вдруг, в 1605 году, государственное здание в одночасье стало рушиться.

Смута вместо эволюции

Конечно, это «вдруг» имело свою предысторию. В начале ХVII века произошла климатическая катастрофа. Три года подряд непогода губила урожай. Голод 1601-1603 гг. унес сотни тысяч жизней. В Москве не успевали убирать трупы. Авторитет Б. Годунова резко упал, в чем историки видят причину начала последующих событий. Однако вряд ли высоким был авторитет у Ивана IV к концу его царствования, но ничего худого не произошло. Разница заключалась в том, что Ивану Грозному никто не бросал реальный вызов. Все «заговоры», против которых он так усердно боролся, были им выдуманы. А вот Годунову был брошен реальный вызов. В кучу хвороста бросили спичку. Возгорание могло быть ликвидировано, но получилось иначе. Из искры впервые в российской истории разгорелось всепожирающее пламя.

В октябре 1604 г. русско-литовскую границу перешел военный отряд во главе с самозванцем Григорием Отрепьевым, объявившим себя чудесно спасшимся сыном Ивана Грозного Дмитрием. Настоящий Дмитрий, наследник престола, погиб восьми лет отроду при двусмысленных обстоятельствах в Угличе, якобы напоровшись на собственный нож в припадке эпилепсии. Так это или нет, но смерть последнего представителя династии Калиты открыла дорогу к трону Борису Годунову, поэтому на него пало подозрение в организации убийства царевича. И вот убиенный воскрес и предъявил свои законные права на шапку Мономаха. Дело для Руси было новое. Борьба за высший титул в государстве велась неоднократно, но в рамках феодальных правил. Претендовали те, кто имел на то полное право. А тут чистой воды мистификация. Все должно было закончиться мелким историческим событием, а получилась катастрофа. После трехлетнего мора, когда люди умирали после мучительной пытки голодом, и конца этому не виделось (это мы знаем сроки голодовки), и воспринимался этот природный катаклизм, как наказание божье. За что?      Лучшим вариантом ответа, чем кара за убиение невинного отрока царевича Дмитрия и узурпация трона – не сыскать. По логике получалось: чтобы избежать небесного проклятия следовало избавиться от царя-грешника. Отрепьев эти настроения прекрасно знал и решил ими воспользоваться. Он попытал счастье и попал в точку.

Начало предприятия самозванца, как и должно было быть, оказалось малоудачным. Его отряд был скоро разгромлен, уцелевшие иностранные наемники вернулись домой. Лжедмитрий тоже собрался было ретироваться, но остаться уговорили жители приграничного Путивля, где находилась его ставка. Если бы не активная поддержка казачества и широких слоев населения южнорусских городов и волостей, авантюра с походом закончилась бы в считанные месяцы. Войско самозванца не выиграло ни одного полевого сражениями, будучи неизменно битым царскими войсками. Но на южных окраинах страны заполыхало восстание. Причем в таких масштабах впервые в истории Русского государства.

Вообще, в истории Смуты многое было впервые. Впервые на троне восседал царь из «простых» бояр, выбившийся на самый верх благодаря родству с женой царя Федора (Годунов приходился ей братом). Впервые за трон начали борьбу самозванцы. Впервые страну охватили массовые и долгие по времени восстания, переросшие в гражданскую войну. Впервые рухнула государственная власть и началась анархия. И все это результат трех лет голода? Неужто так сытно жилось русскому люду в прежние времена? Нет, голодали и прежде. Особенно голодными выдались 1569 и 1570 годы, усугубленные эпидемией холеры. Умирали тысячами. Царь никакой помощи бедствующим не оказывал, и ничего, обошлось. Причина «мирного настроения» населения была проста – оно пасовало перед сильной властью. Так было и есть во все времена. Последний в этом ряду был Николай II, сколь мягкий по характеру, добрый человечески и потому неспособный запугать подданных. С Годуновым, вроде бы, все обстояло наоборот.

В 1605 г. вся государственная система развалилась вопреки логике. С виду власть также была крепка. Б. Годунов принял энергичные меры по ликвидации похода Лжедмитрия. Получив известия о готовящемся вторжении, он немедленно объявил сбор дворянского ополчения. Местом схода был назначен Брянск. Не зная маршрута движения претендента на трон, полки из Брянска могли легко повернуть к Смоленску или к Десне, в зависимости от выбора направления отряда самозванца. Дальше события развивались следующим образом. Лжедмитрий выбрал путь через южные рубежи России, перейдя границу 13 октября 1604 г. После некоторых успехов (взятие Чернигова и т.п.) в январе 1605 г. царские полки разбили его рать. Польский сейм, открывшийся 10 января, высказался за сохранение мира с Россией. Канцлер Польши Я. Замойский открыто осудил поход Отрепьева. Его подержал литовский канцлер. Сейм принял решение не помогать «царевичу Дмитрию» и запретил это делать королю. В войске самозванца начался разброд. Но тут произошло первое для Годунова предательство. Восстали южнорусские крепости, переметнувшись к самозванцу – Кромы, Путивль, Курск, Оскол, Валуйки, Белгород, Елец, Ливны… Это те крепости, что создавались правительством Годунова в 80-е годы, когда был взят курс на завоевание Дикого Поля и перенесение южных границ государства как можно дальше на юг для защиты центральных районов от набегов кочевников. И вот именно эти люди и эти крепости стали тем порожком, о который споткнулась династия Годуновых. Может быть все еще и обошлось бы, даже наверняка обошлось, если бы не смерть Годунова 13 апреля 1605 г. (Опять 13-е число: самозванец, напомню, вошел в пределы страны 13-го числа). Встав из-за стола, царь Борис почувствовал себя дурно, и умер через два часа. И психологическая ситуация в верхах резко поменялась. Хотя на трон сел сын Годунова Федор, однако для многих 16-летний царь был не авторитет.

В мае 1605 г. в царской армии, осаждавшей Кромы, где заперлись остатки казачьих отрядов, поддержавших самозванца, произошел мятеж. Группа дворян отказалась давать присягу Федору и покинула лагерь правительственных войск. В верных царю войсках воцарилась растерянность, они даже не пытались подавить мятеж. В нового царя мало кто верил. Помитинговав, оставшаяся часть дворянского ополчения мирно разъехалась по домам. Часть полков, перед тем как разойтись, приняла присягу «царевичу Дмитрию». Когда обрадованный неожиданным спасением своего дела Отрепьев приехал в брошенный лагерь царской армии, то нашел там 70 исправных пушек крупного калибра, запасы пороха, ядер, палатки и прочие воинское имущество. Окрыленный «божьим чудом» Отрепьев с небольшим отрядом устремился к Москве. На Оке его встретили верные царю Федору стрельцы и не дали переправиться на другой берег. Новая неудача не помешало окончательной победе. Пробравшиеся в Москву представители самозванца 1 июня принялись читать толпам москвичей грамоты «царя Дмитрия». Они имели такой успех, что никто не посмел арестовать агитаторов. Началось что-то вроде дискуссии, которая переросла в открытое восстание. Были разгромлены и разграблены дворы Годуновых, их родственников, царские палаты. Но обошлось без жертв. В финале часть толпы устремилась к винным погребам, где началась грандиозная попойка. На этом восстание фактически и закончилось. Стихийный бунт, выплеснув эмоции, сам прекратился. Но власти в Москве больше не было: ни Годуновых, ни какой другой. Сторонники Годунова находились в полной прострации. Среди них не нашлось ни одного толкового руководителя. Можно было вызвать часть стрельцов с Оки, можно было выехать из Москвы за поддержкой в другие города, ведь, например, в волжских городах, во Владимиро-Суздальской земле и в некоторых других районах страны, где принятие присяги Федору прошло без каких-то проблем. Но будто чья-то сила парализовала волю царствующей династии. «Ничейная ситуация» заставила московское боярство искать свой выход. Решено было вступить в переговоры с «царевичем Дмитрием».

Знаменательно, что депутацию Боярской думы возглавил бывший командующий армией, действовавшей против Лжедмитрия, и даже раненый в одном из боев, князь Ф.И. Мстиславский. 3 июня большая группа бояр и думных чинов выехала из Москвы.

Произошло очередное нелогичное событие. Правящая элита добровольно поехала сдавать власть какому-то проходимцу. В чудесное избавление царевича Дмитрия от смерти вряд ли кто из них верил. В силу своего положения и связей они знали все обстоятельства дела. Еще жив был начальник следственной комиссии угличского дела Василий Шуйский, видевший тело Дмитрия собственными глазами. И на похоронах было достаточное количество представителей верхов и церкви, чтобы затем поверить в «воскрешение царевича». Со времен Иисуса Христа воскрешений не наблюдалось, а тут… Не понятна позиция иерархов церкви. Чудо воскрешения по их части. Могли бы отрядить депутацию в стан «царевича», чтобы по божьему внушению определить, кто перед ними. Но ни к Богу, ни к здравому смыслу власть имущие обращаться не стали, а просто капитулировали перед самозванцем.

Было еще одно важнейшее обстоятельство. Ведь царь – не просто должностное лицо, это еще и круг приближенных, которые зачастую и правят на деле государством, имея от этого соответствующие дивиденды. Передавая трон Лжедмитрию, они тем самым отдавали ему на откуп всю иерархию чинов и должностей. А с учетом нравов того времени и тех социальных сил, что он вел с собой в Москву (разбойных казаков, алчных наемников, нищих дворян), рисковали они всем – от имущества до своих жизней. Зачем? В свое оправдание бояре могли только сказать, что попали в психологическую ловушку. Народ не хотел видеть Годуновых на троне, а выдвигать в это время кандидатуру другого царя (по родовитости на трон могли претендовать Шуйские, Романовы, Трубецкие и Голицыны) не было времени. Ведь такой пирог в одночасье не поделишь! Да и чтобы применить силу против восставшей толпы требовался лидер, а его-то в нужный момент среди элиты не оказалось. И события пошли по течению, то есть тем чередом, которые мы знаем.

Прибывшая к «царевичу Дмитрию» депутация договорилась о передаче власти. Сам он в столицу не спешил, опасаясь подвоха. Вместо себя послал верных людей с приказом убить Годуновых и тем самым окончательно разрубить династический узел. Мать и сын Годуновы были задушены. Удивительное совпадение: мать Федора Годунова была дочерью известного палача и любимца Ивана IV Малюты Скуратова. Ее палачом и ее сына стал «сын» Ивана IV. Круг замкнулся.

Иван IV незримо присутствовал в разыгравшейся драме. Головной отряд самозванца привел П.Ф. Басманов. «Именно отец царицы – Малюта Скуратов положил конец блестящей карьере Басмановых в опричнине. По его навету инициатор опричнины Ф.А. Басманов был казнен, а его сын А.Ф. Басманов умерщвлен в тюрьме. П.Ф. Басманов не имел оснований щадить дочь Малюты и его внука царевича Федора Борисовича» (7. С.118). Непосредственно убийством занимались «М. Молчанов и А. Шерефединов, имевшие за спиной опыт опричной службы» (7. С. 75). Это еще не все. Главным организатором переворота в Москве был Богдан Бельский. Самое интересное то, что он был… племянником все того же Малюты Скуратова! А свою карьеру в молодости начинал опричником и входил в ближний круг Ивана IV. «Железо» ковали те еще кадры…

Одним из противников Лжедмитрия оказался патриарх Иов. Самозванец поручил дело Иова тем людям, что казнили Федора Годунова. «Церемония низложения Иова как две капли воды походила на церемонию низложения митрополита Филиппа Колычева опричниками. Боярин П.Ф. Басманов препроводил Иова в Успенский собор и там проклял его перед народом…», – сообщает историк (5. С.140). Но и сам Иов был из «тех самых». «Местом заточения Иова был избран Успенский монастырь в Старице, где некогда он начал свою карьеру в качестве игумена опричной обители» (5. С.141). Наверное, историки, специально занимающиеся той эпохой, могли бы привести не один подобный факт связи действующих лиц периода Смуты с эпохой и деяниями Ивана IV. Будто злой дух Ивана Душегубовича вселился в Григория Отрепьева, чтобы, опираясь на свои «кадры», еще раз пройтись кровавым ураганом по русской земле.

Кстати, желающий создать исторический триллер об исторических событиях Смуты может найти не только массу кровавых деталей, но и на основе этих фактов выстроить интересную мистическую драматургию. Помимо вышеуказанной фамильной переклички эпох, стоит обратить внимание на следующие странные нюансы. Историками доказана непричастность Бориса Годунова к убийству царевича Дмитрия. Он умер на глазах детей, в кругу которых играл в ножички. К тому же сильно страдал от эпилепсии. Но умереть, наткнувшись горлом на собственный ножик – случай неординарный. Будто и вправду кто-то невидимый толкнул под руку мальчика. Далее: перед появлением самозванца три года свирепствовал невиданный на Руси голод. Показательно число голодных лет – мистическое «три». И, наконец, как только самозванец стал терпеть поражения, так сразу наступила скорая смерть Годунова. Все выстраивается в некий роковой ряд, звенья которого можно легко продолжить. Но мы пишем не мистический триллер со злым духом в качестве центрального персонажа, а прагматический рассказ о том, как мы – европейцы – становились «азиатами». Более интересен следующий психологический момент. Иван IV, совершая беспричинные казни, все время боялся ответного мятежа и неоднократно разрабатывал планы своего спасения, включая эмиграцию в Англию. Однако разоряемая страна все безропотно стерпела и, как утверждают историки, в народе даже сложилось представление о нем, как о справедливом царе, боровшемся с боярами-лиходеями. Зато Борис Годунов, который раздавал в голодные годы зерно из государственных амбаров и денежные средства нищим, оказался ненавистен народу и сподобился мятежа. Как это понять? Как следствие укоренения рабской психологии в обществе, о чем писал И. Шварц в притчевой пьесе «Дракон», или что-то еще? Однако до внедрения в общественное сознание психологии «поголовного рабства» было далеко. Конечно, страх перед террором, безоружность населения перед внутренним, безжалостным государством делало его «смирным». Но после смерти Ивана IV накапливаемая десятилетиями негативная энергия народа прорывалась в московских волнениях 1584 года и повторилась в 1586 году. Последующая политическая и экономическая стабилизация способствовала установлению внутреннего мира, как оказалось, очень хрупкого. За это время мефистофельский яд Ивана Грозного не вышел из пор общества. Никогда в своей полутысячелетней истории не бунтовавшей против центральной государственной власти народ взбунтовался, круша свою страну. Будто разом вышел весь скопившийся гной…

Восшествие на престол самозванца отнюдь не означало чего-то страшного. Вполне возможен был оптимистический сценарий развития событий. Прежде всего, новоявленный царь Дмитрий не был глуп. Наоборот, историки отмечают в нем много положительных качеств – смелость, ясность мышления, твердую веру в свою избранность. Последнее давало надежду, что со временем он поведет себя не как временщик, а как государственный деятель, пришедший не воровать и затем убежать, а обустраивать свое государство. Однако у царя «Дмитрия» существовал один существенный недостаток, свойственный людям, получившим доступ к «бесплатным» государственным деньгам, – страсть к мотовству. Новый царь лихо раздавал долговые расписки на огромные суммы. Процесс раздач затормозился, когда казенный приказ (тогдашнее министерство финансов) ограничил его траты, с чем самозванец смирился. А в целом царь «Дмитрий» начал неплохо. Прекратил казни опальных и даже вернул им, включая родственников Годунова, захваченное у них имущество. Чуть было не казненный Василий Шуйский (указ о помиловании был оглашен, когда тот уже был на плахе) вновь стал заседать в Боярской думе. Наиболее ретивый гонитель, Богдан Бельский, попытавшийся было возродить опричные прядки, был услан помощником воеводы в Новгород. Никаких репрессий против тех, кто усердно воевал с «царевичем Дмитрием», не было. Новый царь провозгласил гражданский мир и приказал дьякам составить новый кодекс законов – очередной Судебник. И то, что в Москве оказались представители других социальных слоев населения, прежде всего казачества и мелкопоместного дворянства, могло, вроде бы, обернуться введением парламента в России в виде постоянно действующего Земского собора. Увы, ничего подобного не произошло. Например, предводитель отряда казаков в осажденных Кромах атаман Андрей Корела, получив огромное денежное вознаграждение за проявленное мужество, попросту запил. На этом его геройская карьера закончилась. В том же духе действовали и остальные казаки.

Совершив невероятное – вступив на русский престол – Лжедмитрий сам все испортил. Он повел себя очень легкомысленно, в стиле гоголевского Хлестакова. Будь он природным царем, ему бы все художества сошли с рук. Но человеку, выдававшему себя за царя, требовалось особо выверенное поведение и тщательная мимикрия. Отрепьев же своими выходками вызывал возмущение у ежедневно наблюдавших его бояр. Он легко нарушал ритуалы и традиции двора и распорядок жизни царя. Привечал иностранцев, начиная с иезуитов и кончая наемными солдатами. Можно представить, как раздражал он бояр, половина из которых в силу родовитости могла претендовать на шапку Мономаха. Избежать заговора в таких условиях можно было лишь в двух случаях: вести себя по-царски, как это понимали в Москве, или развязать террор, подобно своему «деду». Отрепьев следовал тупиковому пути, оставаясь самим собой. Последним поступком самозванца, покончившим с колебаниями боярства, стала женитьба царя на католичке Марине Мнишек, происходившей из заурядного дворянского рода. Женись царь «Дмитрий» на иноземной принцессе королевских кровей, свергнуть его было бы много труднее. Брак с худородной иноземкой окончательно выдавал худородность самого самозванца. Боярство к тому времени оправилось от психологического шока. Устранение Лжедмитрия открывало одному из родов путь к трону.

Свадьбу сыграли 8 мая 1606 года, а 17 мая бояре во главе с прощенным Василием Шуйским совершили переворот, убив самозванца. Еще через три дня В. Шуйский, отбив притязания соперников, возвел себя на царство. Любопытная деталь. Историк Р. Скрынников отметил, что «в день боярского мятежа князь Василий Шуйский руководил заговорщиками, а его брат князь Дмитрий находился во внутренних покоях дворца, подле царя. Именно он помешал Отрепьеву принять своевременные меры для подавления мятежа» (7. С.165). Пикантность ситуации состояла в том, что Дмитрий Шуйский был женат еще на одной… дочери Малюты Скуратова! Одни и те же духи вились на кровавом ристалище.

Быстрота, с которой вознесся на трон «царевич Дмитрий» и затем был низвергнут, как самозванец, смутила население страны. Под вопрос оказалась законность самих институтов власти. За короткий срок было убито два царя, «два помазанника божия»! Ведь царская власть, как издавна внушалась народу, была проявлением воли Бога. А возводили на трон и убивали практически одни и те же люди. Естественно, возникал вопрос: так где же правда? А может, «добрый царь» был убит за его желание облегчить положение простых людей? Поползли слухи, а следом вспыхнули восстания. Мятежи охватили территории от Вязьмы, Тулы и Рязани до Дона и Астрахани, от Чернигова до Нижнего Новгорода. В восстаниях участвовали казаки и крестьяне (наиболее известен предводитель Иван Болотников), дворяне (главные заводилы рязанские дворяне Прокопий и Захарий Ляпуновы и тульский дворянин Истома Пашков).

В 1608 г. к Москве подошло войско очередного самозванца Лжедмитрия II. Власть в очередной раз «чудесно спасшего» царя признали Суздаль, Владимир, Ярославль, Вологда и т.д. Полстраны! Однако Лжедмитрий II не сумел взять Москвы и утвердиться на царство. Он остановился в деревне Тушино под столицей, которая и стала его ставкой.

Хотя Шуйский, в отличие от своего законного предшественника царя Федора Годунова, сумел удержаться, но его мало кто почитал. Другие области Руси, чем дальше, тем больше, действовали по своему разумению. Появились предпосылки к распаду государства на удельные княжества и республики. Шуйский по старому обычаю вернулся к практике использования иноземных войск во внутренних междоусобицах. Он заключил договор со Швецией. В обмен на присылку ею своих войск царь отдавал северное побережье Онежского озера с городом Корелой и входил в союз против Речи Посполитой, чей король, Сигизмунд III, претендовал на шведскую корону. В ответ на это соглашение в Россию вторглись польские войска. Гражданская война переплелась с иностранным вмешательством. Шуйский хотел было призвать также крымских татар и даже заплатил им деньги (их отвез пока в тот момент малоизвестный князь Дмитрий Пожарский). Но крымцы обманули Шуйского. Конечный итог участия в войне иностранных войск был таков: помимо побережья Онежского озера Швеция вновь отобрала побережье Балтийского моря, а Речь Посполитая – Чернигов и Смоленск.

Шуйский недолго пробыл на троне. Растущая анархия в стране и неспособность правительства с ней справиться оттолкнули от него большую часть правящей элиты и народа. Последним доводом против неспособного к управлению царя стал разгром польской армией гетмана Жолкевского царских войск, шедших помочь осажденному Смоленску. 7 июля 1610 года Василия Шуйского свергли. И на этот раз его не убили (он в третий раз за свою долгую жизнь избежал смерти!), а был насильно пострижен в монахи, а затем был увезен в Польшу, где и умер.

И без того закрученная историческая интрига продолжала развиваться. К Москве разом подошли поляки во главе с Жолкевским и отряды Лжедмитрия II. Бояре и высшее духовенство выбрали из двух зол меньшее: на русский трон впервые был приглашен иностранец – сын польского короля Владислав. Так возникла новая альтернатива – уния России и Речи Посполитой, ведь по смерти своего отца Сигизмунда III Владислав мог стать польским королем и великим литовским князем (позже так и случилось). 27 августа 1610 г. москвичей заставили присягнуть Владиславу. То была их четвертая (!) клятва на верность с 1605 года. Если учесть, что предыдущих трех царей свергли, то можно представить, какое смятение царило в их умах, ведь каждый раз клятвы давались именем Христа с участием духовенства и бояр. Однако дело было сделано. Войска Лжедмитрия вскоре потерпели поражение от русско-польских войск, а сам самозванец был убит собственными телохранителями в декабре 1610 года. Теперь можно было объединять государство под скипетром единого правителя. Однако славянской конфедерации и сверхдержаве родиться было не суждено. Помешали религиозные противоречия.

Дело испортил отец Владислава Сигизмунд, возмечтавший возложить корону московского царства на себя, не переходя при этом в православие. В какой-то степени его можно понять, ведь Владиславу едва минуло 15 лет и управлять он не мог. Но оттого его проект не переставал быть малоудачным. Интересно, что виды Сигизмунда на московский трон не мешали ему продолжать осаждать Смоленск. Столь разновекторные желания лишь способствовали укреплению антипольских настроений.

Вошедшие в Москву польские отряды прибыли без Владислава, потому их пребывание напоминало больше оккупацию, чем сердечное соединение сторон. По Руси началась агитация против иностранного гарнизона в православной столице. Патриотический клич имел успех. Возникло так называемое первое общерусское ополчение. Его возглавили рязанский дворянин Прокопий Ляпунов (один из руководителей мятежа в армии Годунова под Кромами), князь и боярин Дмитрий Трубецкой и казачий атаман Заруцкий (оба бывшие сподвижники Лжедмитрия II). В апреле 1611 г. ополчение вошло в Москву и осадило польский гарнизон и русских сторонников Владислава в Кремле и Китай-городе. Призрачную власть очередного царя (Владислава или Сигизмунда) необходимо было срочно укреплять. Однако польский король остался верен своей глупости. После падения 3 июня Смоленска, который держал оборону 20 месяцев, он предпочел уехать в Польшу, отрядив на помощь осажденным небольшой отряд под командованием Ходкевича. Пан Ходкевич пробиться к Москве не смог, и 3-тысячный польский гарнизон, прибывший добывать московский трон для представителя королевского дома Речи Посполитой, вынужден был обороняться собственными силами. Можно лишь повторить, что к счастью для Русского государства у него не было серьезных стратегических противников, способных до конца использовать внутренние неурядицы в государстве и разгромить его.

Первому общерусскому ополчению обычно уделяется мало внимания в учебниках по истории и в популярной литературе. В ходу история второго ополчения во главе с К. Мининым и Д. Пожарским. И это правомерно, раз именно второе ополчение вышло победителем в схватке с русско-польским отрядом, засевшим в центре Москвы. Но по потенциалу и корням произошедшей неудачи первое ополчение интереснее для понимания судьбы России.

Первое общерусское ополчение, если исходить из социального состава его участников, представляло собой союз дворянства, казачества и аристократии, что отразилось в личностях трех руководителей ополчения. Естественным следствием такого широкого союза явилась попытка создать, вместо разрушенной новую систему управления государством.

Ополченцы создали свой совет (собор) во главе с триумвиратом. 30 июня на нем был утвержден так называемый Приговор, нечто вроде манифеста о принципах управления государством. Составлен он был П. Ляпунова и потому отражал настроения, прежде всего, дворянства. Этот документ дошел до потомков лишь частично, но имеющиеся отрывки свидетельствуют о ходе мышления его авторов. В Приговоре были определены полномочия руководителей ополчения: управлять не только войском, но и «землею», т.е. государством. Была поставлена задача создания новых приказов, которые взяли бы на себя текущее управление. Далее в Приговоре разбирались вопросы поместных земель, вопрос о бежавших холопах и много других накопившихся проблем.

Этот документ интересен своей попыткой сформировать новую власть. Лидер земской части ополчения явно наметил видоизменить власть в интересах дворянства. И в своих собственных, конечно, тоже. Этот рязанский дворянин явно претендовал на большее, чем быть простым орудием расчистки власти для других. Но ничего из этого не получилось. Руководители ополчения перессорились между собой. Требование вернуть бежавших крестьян и холопов к прежним господам возмутило казаков, среди которых было много беглых. Ляпунов был вызван на казачий круг и в ходе жаркой дискуссии зарублен. Гражданская война есть гражданская война. После этого земцы, основу которых составляло служивое дворянство, покинули ополчение. Сами казаки, представлявшие собой анархическую вольницу, ни создать органы управления государством, ни даже взять Кремль и Китай-город не могли. Польско-русский гарнизон получил передышку. В стране же исчезло даже подобие централизованной власти. Настала жизнь без царя в прямом и переносном смысле (в государстве и в головах). Наступил момент проверки на прочность созданного Иваном III единого государства.

Русь не распалась на удельные земли. Феодальное средневековье завершилось. Оставалось воспользоваться этим обстоятельством. Очередную попытку выйти из кризиса предприняли представители средних слоев. Как всегда в условиях разброда требовался лидер, способный своим примером, ораторским талантом, харизмой увлечь за собой колеблющихся и готовых действовать, но не знающих, как это делать. После смерти П. Ляпунова такого человека долго не находилось. Тактика использования самозванцев тоже себя исчерпала. Народ устал от бесконечной вереницы «чудесно спасенных» и вновь убиваемых царевичей (после Лжедмитрия II появилось еще несколько). Сигизмунд III демонстрировал полное непонимание психологической ситуации в далекой и чуждой ему Московии и не делал ничего умного и дельного, хотя польские воины и его русские союзники упорно и самоотверженно продолжали держать в своих руках центр столицы в ожидании помощи.

В августе 1611 г. казаки атамана Заруцкого даже решили было посадить на трон годовалого Ивана – сына Лжедмитрия II и перешедшей к нему «по наследству» Марины Мнишек. Но что-то у них не сладилось. Время тянулось, но ничего нового не происходило. Межвластие продолжалось, но оно не могло продолжаться бесконечно. Сама пауза, политический вакуум способствовали оформлению новой силы, способной перевесить чашу весов. Города активно переписывались между собой в поисках выхода. Находившийся в заточении патриарх Гермоген звал земство не давать клятвы верности ни сыну самозванца, ни польскому королю. Кроме того, дело заключалось не только в проблеме избрания царя на пустующий второй год трон. Погрязшая в анархии страна стала добычей многочисленных шаек, грабивших население. Всем было ясно, что пора наводить порядок.

Лишь весной-летом 1612 года сложилось второе земское ополчение. Главным организатором и вдохновителем его стал нижегородский мещанин Кузьма Минин. Он наметил кандидатуру военного предводителя ополчения – князя Д. Пожарского. После долгих сборов ополченцы добрались до Москвы в конце августа 1612 г. Первым делом им удалось отбить новую попытку гетмана Ходкевича ворваться в Москву. Его отряд был остановлен у Девичьего монастыря и после трехдневного боя отброшен. После чего ополченцы вновь приступили к осаде неприятеля.

Поляки держались уже больше года. Продолжали они обороняться и дальше. Главным их противником были не осаждавшие, а голод. Когда все было кончено, то в казармах нашли кадки с засоленным человеческим мясом. Удивительно, что люди шли на такие мытарства ради одного сиятельного глупца в Варшаве. А может, они верили в идею единого великого государства от Одера до Сибири? Кто знает… В любом случае героизма осажденным было не занимать.

22 октября был взят Китай-город. 26 октября сдался гарнизон Кремля.

Победа дала фактическую власть в руки временного правительства во главе с Д. Трубецким и Д. Пожарским при участии К. Минина. Оно контролировало Москву до избрания на царство Михаила Романова, то есть до февраля 1613 года. «…даже знатнейшие бояре, «которые на Москве сидели», вынуждены были уехать из Москвы и не были на соборе вплоть до той поры, когда новый царь был уже избран: их вернули в Москву только между 7 и 21 февраля» (4. С.329). На этом деятельность Собора закончилась. Парламента из него опять не получился, сословной монархии тоже. Все альтернативы полопались словно дождевые пузыри. «Европейский» цивилизационный код не сработал. Значит, Иван Грозный не зря трудился…

Время Смуты характерно не только калейдоскопом событий, которых в иной обстановке хватило бы минимум на полвека. Смута явила собой пример невиданного прежде на Руси падения авторитета власти и полной неспособности правящей элиты решить неординарные проблемы гражданской войны. Только самозванцев объявилось не менее десятка, трое из которых – два Лжедмитрия и один «царевич Петр» (якобы сын царя Федора Ивановича) – сумели собрать значительные военные силы и подчинить себе обширные районы страны. Смута стала временем чуть ли не сплошного предательства в среде правящего класса страны. Предавали царя Федора Годунова, затем поклялись в верности самозванцу, чтобы предать и его. Василий Шуйский неоднократно менял свои показания в отношении судьбы царевича Дмитрия. Лжесвидетельствовала даже мать царевича Марфа Нагая. И все эти свидетельства и клятвы верности скреплялись именем Бога. Боязнь смертного греха (заповедь «не солги» одна из центральных) никак не останавливала их. Если себя так вели первые лица в иерархии правящей элиты, то подобным образом поступали и другие, рангом ниже. Многие метались между борющимися сторонами, ища себе выгоду. Боярин Федор Романов, после неудачного раунда борьбы за власть вынужденный принять духовный сан под именем Филарета, отец будущего царя Михаила I, стал патриархом у Лжедмитрия II. Освящая своим церковным и духовным авторитетом человека, он заведомо знал, что тот не мог быть ни «царевичем Дмитрием» (по возрасту Романов был свидетелем истории его смерти), ни «царем Дмитрием» (он не мог не видеть трупа первого самозванца). После смерти Лжедмитрия II Романов поехал с посольством просить Владислава на московское царство и тем способствовал новому витку усобиц… А вот другой характерный персонаж: боярин А.А. Телятевский воевал с Лжедмитрием I и был в войске под Кромами. А вскоре он всплывает в качестве одного из воевод «царевича Петра» – неграмотного казака Илейки Муромца, и успешно воюет с войском В. Шуйского. Такой переход удивителен, ведь ему было прекрасно известно, что у царя Федора Ивановича не было детей. Но ненависть к Шуйскому (Телятевский находился в родстве с Годуновым: был женат на дочери брата Б. Годунова) пересиливает «классовую ненависть», и он воюет вместе со своим бывшим холопом Иваном Болотниковым. И это не единичные факты. Среди приближенных «царевича Петра» были князья Мосальские и князь Г. Шаховский – фамилии родовитые и не последние в среде правящей элиты. «Что касается московских бояр и дворян, то они служили и тому и другому государю (Лжедмитрию II и Шуйскому – Б.Ш.): то ходили в Тушино за чинами и «деревнишками», то «отставали от измены», ожидая награды от Шуйского. Бояр, курсировавших между двумя столицами, стали звать в Москве «тушинскими перелетами».

С.Ф. Платонов в своей книге привел свидетельства иностранных наблюдателей, считавших, что избрание на царство Михаила Романова стало возможным, прежде всего благодаря позиции казаков. «Нет сомнения, что казаки выдвинули его по тушинским воспоминаниям, потому что имя его отца Филарета было связано с тушинским табором» (4. С. 329).

Цепь предательств продолжилась свержением В. Шуйского и ковалось новыми звеньями до тех пор, пока ополчение во главе с мещанином К. Мининым и не очень родовитым князем Д. Пожарским не подвело черту под всей этой вакханалией. Потому и назван был этот период истории Руси Смутой, что в «потемках» оказалось не только государство, но множество государственных людей.

Правящая элита, оставшаяся от эпохи Ивана IV, не справилась с ситуацией. Зато совладали с ней те, кому лезть в политику не полагалось по социальному статусу – посадский люд. (Хотя ополчение возглавлял князь Д. Пожарский, но, что показательно, этот представитель правящей элиты согласился стать военным руководителем после долгих уговоров!). Посадские – это те, кого несколько веков спустя будут называть «средним классом» или мелкой буржуазией. Средний класс, не пропущенный через сито опричниной Ивана Грозного, оказался на Руси едва ли не единственной национальной силой.

Однако поход ополчения оказался лишь эпизодом взлета национального духа. Ничего социально и политически нового не родилось. Власть была передана старой политической элите, причем без всяких условий и с сохранением прежней системы властвования и хозяйствования. Разница была лишь в том, что в Московском государстве могла продолжиться династия Годуновых, утвердиться династия Шуйских или какая либо еще, но все тропки вывели на дорогу, связавшую страну на 300 лет с династией Романовых. Но можно сказать и по-другому: новая династия утвердилась как итог пожирания соперниками друг друга. Это выражение больше отвечает духу Смуты.

Смута не стала катарсисом, открывающим путь к уходу от «восточного» политического устройства и крепнувшего «восточного» менталитета. В этом качестве оно стало консервироваться, тогда как в эти же годы свершилась буржуазная революция в Голландии, победила протестантская Реформация в Скандинавии, Северной Германии и Швейцарии, уже не одно столетие выкристаллизовывался капитализм в итальянских городах-республиках, дозревала до своей буржуазной революции Англия. А ведь путь к парламентаризму в России, казалось бы, тоже был открыт. Уже неоднократно собирались Земские соборы. Нужно было лишь только сделать их постоянными, ежегодными. В этом случае Земский собор мог играть роль нижней палаты, Боярская дума – сената, а царь – главы государства. Опыт составления Судебников позволял закрепить процесс в правовых формах. Правда, в течение десятилетия (примерно, до 1622 г.) представители земств заседали в Москве постоянно. Молодой царь не был способен к управлению, старая элита показала свою несостоятельность, поэтому основные вопросы решались через представителей городов и областей. Даже когда из польского плена в 1619 г. вернулся отец царя Филарет, тут же выбранный патриархом русской церкви, человек властный, жесткий и способный администратор, то и тогда первые годы он опирался на земство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.