Рейчел Гринлоу
Компас и клинок. Книга 1

Rachel Greenlaw

COMPASS AND BLADE

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd.

COMPASS AND BLADE (‘Title 1’)

Rachel Greenlaw asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work

Map artwork adapted from original by Daisy Davis

Text copyright © Rachel Greenlaw 2024

Original map © Daisy Davis

© Ермакова А.И., перевод, 2024

© Адель Кейн, иллюстрация на форзац, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

* * *

Посвящается Иззи и Рози – люблю вас безмерной, вселенской любовью

Глава 1

ПРИ ЗВУКАХ ГРОМА Я ПУСКАЮСЬ БЕЖАТЬ. Как только небо рассекает молния и отблеск вспышкой отражается на песке, я замечаю корабль. Его смутные очертания. Он похож на зверя, барахтающегося в океане. Он выплевывает из пробоин корабельный груз, а разбитый корпус уже набух от воды. Споткнувшись о камни, я перевожу дыхание и набираю полные легкие воздуха. Дождь хлещет по лицу, обдавая скулы леденящими брызгами.

– Не сильно опоздала? – спрашиваю я собравшихся на пляже.

Кто-то нащупывает мою руку, вокруг ладони смыкаются мозолистые пальцы.

– Совсем замерзла, Мира, – говорит отец, скрывающий голубые глаза под надвинутым капюшоном. – Возьми с собой мои перчатки.

Я киваю, делая вид, будто мы не знаем, что они мне ни к чему. Что стоит мне войти в воду, как холод тут же отступает. Я подхожу к шеренге у берега и занимаю свое место возле скользкого троса. Рядом со мной еще шестеро. Шестеро местных, в чьих жилах течет песня моря, кто может потягаться с океаном и так просто под его напором не сдастся. Но никто из них не протянет так долго, как я. Никому из них не отыскать тепла под толщей волн.

Я касаюсь каната, и грубая бечева врезается в кожу. Тут я окончательно просыпаюсь. И мою кровь охватывает пламя. Я перевожу взгляд на корабль, представляю моряков в предсмертных муках. Сердце сжимается, и зудящий жар волнами пробегает по венам. Я как будто рождена для этого – прилива, пены волн, леденящего холода. Я готова.

И намерена спасти всех, кого только смогу. Как и остальные шестеро.

Только правды мы им никогда не расскажем. Что это мы на скалах разжигаем костры. И это к нашему «маяку» свернул их рулевой. Что корабль среди скал потопили именно мы – ради наживы, и мы же заберем весь груз, который только можно съесть или продать.

Таков наш промысел, так мы выживаем.

Агнес стоит прямо передо мной, крепко схватив трос, будто именно в нем залог успеха. Ее задача – стаскивать с корабля груз и направлять его в сторону берега. Я оглядываюсь на Кая, он мне подмигивает. И вместе с ним мы постараемся спасти как можно больше людей.

Рокот океана отзывается в груди, и я в такт с остальными шлепаю босиком по песку. Мы действуем как единое целое, и я подхватываю общий ритм. Этой зимой никто из отправлявшейся к местам кораблекрушений семерки еще не погиб. И прошлой тоже.

– На счет три! Все вместе!

Мы подхватываем, дружно возвращая клич Кая, и слова разлетаются по всей округе. Все вместе. Рядом со мной возникает отец и, натянув мне на руки свои перчатки, сжимает плечо.

– Все обойдется, – отзываюсь я и поворачиваюсь в сторону морского прибоя.

Он ничего не отвечает, но я чувствую его любовь, и, хотя отец исчезает в ночной темноте, это ощущение не рассеивается. Обволакивает меня так, что спирает дыхание.

Первая волна резко разбивается о бедра, едва не добравшись до груди. Сжимая в кулаке канат, я делаю глубокий вдох, ныряю, и меня словно захлестывает ледяное пламя. Агнес всплывает на поверхность первой. Передо мной, будто буек, мерцают огнем ее рыжие волосы. Не выпуская Агнес из виду, я пробираюсь по волнам, распознавая их зов. Улавливая ритм и притяжение. Море – зверь капризный, а в такие ночи, как сегодня, может и вовсе проявить коварство и жестокость.

Я нащупываю нужный темп и, держа канат с правого бока, чувствую, как в кожу впивается узел бечевки, обвязанной у меня вокруг талии и присоединенной к общему тросу. Мимо проплывают доски попеременно со срезанным грузом. Возможно, корабль и без нашей приманки уже шел ко дну. Скалы тут – все равно что затаившиеся в деснах океана клыки. А возле островов их целая россыпь, гораздо больше, чем можно отметить на картах.

Я снова ныряю, но налетаю ребрами на что-то твердое. В боку разгорается саднящая боль, которую слегка притупляет волнами. Закусив губу, я сдерживаю вскрик, но тело инстинктивно скрючивается, и я сбиваюсь с общего ритма. Я распрямляюсь и протягиваю руку над головой, рассекая ею волны, однако боль все нарастает, и задерживать дыхание я уже не могу. Выплываю на поверхность, но ноги заплетаются в канате. На долю секунды я повисаю на веревке мертвым грузом. Так и тянет просто ухватиться за канат, чтобы остальные дотащили меня на себе – все равно перевязать рану получится только на берегу, – но не могу же я их подвести. Мы ведь команда, нельзя садиться им на шею. И я, глотнув воздуха, опять берусь нырять и откидывать дрейфующий груз. В боку злобно скребется боль, поднимаясь к самой руке. Надеюсь, ребра хоть не сломаны. И я смогу дотащить до берега выживших.

– Мира! – доносится спереди голос Брина. – Мира, Кай, вы со мной!

Я поднимаю взгляд и прямо над головой замечаю смутные очертания корабля – заваленного килем вверх, с зияющей в правом борту пробоиной, а кругом – вцепившийся в него бушующий океан. Мимо проплывают доски с ящиками, и я осматриваю их в поисках тел. Глаз, конечностей, живых сердец – хоть бы кого-то найти. Но никто не пытался спастись, ухватившись за плавучие ящики.

Надеюсь, мы все же не опоздали.

Я отпускаю веревку и плыву к пробоине в борту корабля. Цепляясь руками за раскрошенную древесину, мысленно благодарю отца за перчатки. В них я хотя бы не обдираю ладони, залезая вверх по борту и ползком забираясь в пробоину. Бок обжигает болью, и под зажмуренными веками сыпятся искры.

Я твердо встаю на ноги и стараюсь отрешиться от боли. Пока мы отвязываемся от каната, Брин, не снимая его с пояса, раздает указания, стоя у зияющей пробоины, через которую мы пробрались на судно. Нельзя выпускать его из виду – вдруг нам придется быстро отступать. Он наш вожак, и путь к отступлению на случай, если корабль начнет рушиться прямо у нас над головой.

Трое наших вместе с Агнес освобождаются от каната, и я замечаю у нее в руке отблеск клинка. Агнес пробирается вглубь, в самое нутро корабля – на поиски добычи. Любой груз сойдет: продовольствие или ткани, а может, даже что-то поценнее на обмен. Зима в этом году выдалась суровая, долгая, и суда к нашим берегам стали подходить реже. При мысли о погибших моряках сердце отозвалось болью, ни в какое сравнение не шедшей с болью в животе. Ну, с такого корабля и трофеи должны быть неплохими. Как по мне, лишь бы не сплошь соленая рыба.

– Есть один! – кричит мне Кай, и его голос отзывается эхом в гибнущем корабле.

Я опрометью кидаюсь к нему, аж доски под ногами стенают; кроме его голоса, ориентироваться в темноте больше не на что. Нас с Каем неизменно назначали на поиски выживших, тогда как остальные выносили груз и ценные сувениры. Кай среди нас – сильнейший, второй после Брина. А я просто не в силах бросить на произвол судьбы бьющееся сердце.

Тяжело дыша, я наклоняюсь к телу.

– Бок сильно ушибла. Обломки… – И, не успев договорить, сползаю на пол рядом с телом.

Кай мельком смотрит на меня, и от этого крушения, от событий сегодняшней ночи привычной мягкости и безмятежности в его больших карих глазах как не бывало. Он кладет руку мне на плечо, и я поднимаю взгляд на него – сплошь могучие плечи и непоколебимая сила. Кай бегло осматривает мои раны, и я уже знаю, что будет.

– Осмотришь этого и возвращайся обратно к веревке.

– Но…

– Не испытывай судьбу, обсуждали же? Мы не можем тебя потерять, – отрезал Кай. – Я пойду еще на палубе осмотрюсь. Только не тащи его на себе.

Я даже возразить не успеваю, а его уже след простыл. Осталось только стиснуть зубы от досады. На споры времени нет; работать надо как единое целое. Да и Кай все верно сказал. На его месте я бы поступила так же.

Оборачиваюсь к телу и, ухватив моряка за плечо, переворачиваю его лицом вверх. Я ощупываю, нет ли у него ран или глубоких порезов, но тут корабль освещает вспышка молнии, и я встречаюсь с ним взглядом.

Судя по лицу, он наверняка мой ровесник, разве что немного постарше. Каштановые кудри обрамляют пугающе большие глаза, а смуглая кожа щедро усыпана созвездиями веснушек. Он смотрит прямо на меня, и я четко различаю в темноте мерцающие белки его глаз. По венам пробегает мимолетная искра, и у меня перехватывает дыхание. У него не то чтобы красивое, но очень выразительное лицо, и я знаю, что эта форма глаз и очертания скул будут еще долго меня преследовать. Губы его слегка дергаются, как будто он пытается улыбнуться. Этот малейший намек на душевную теплоту придает его чертам такую красоту, словно мальчишке на роду написано идти по жизни с улыбкой и смехом. Но тут глаза у него закрываются, и челюсть отвисает.

– Не отключайся! – кричу я под грозный стон корабля.

Я трясу его за плечи, но парень хрипит, мучительно хватая ртом воздух. Наверное, он упал за борт, а потом залез обратно.

– Встать сможешь?

Он кашляет, сплевывая морскую воду, и с трудом поворачивается на бок. Я опираюсь на пятки и слегка от него отстраняюсь. Не спуская с него глаз.

– Давай помогу тебе встать…

– Оставь меня. Я сам. – Голос у него совсем осип от жгучей соленой воды.

Сколько же он тут пролежал, пока остальные матросы уносили ноги с корабля, раздумываю я.

– Кай! – кричу в темноту, а корабль медленно, тошнотворно медленно накреняется все больше. – Кай!

– Я тут! – откликается он. – Больше никого не нашел.

Он хочет сам поднять выжившего и наклоняется подхватить его за руку. Я не слышу, что говорит ему парень, но Кай сердито хмурится. И тут же отпускает руку, отчего мальчишка валится на деревянную палубу.

– Что такое?

– Оставь его, – отзывается Кай и, недолго думая, идет обратно к веревке.

Я смотрю, как он привязывается следом за Брином, потом перевожу взгляд на парнишку. Во мне клокочет недоумение. Почему Кай решил его бросить? Он представляет угрозу? Мальчишка, уже сидя, смотрит на меня. Выжидая, как я себя поведу.

Он медленно моргает, и в груди опять пробегает искра. Есть в нем что-то такое… Опасное. Но хоть мы и работаем в команде, я не стану слепо подчиняться Каю без веских причин. Я не брошу выжившего. У меня на руках и так немало крови – у всех нас, – чтобы еще бросать кого-то на произвол судьбы.

– Хватайся за руку, – говорю я парню, и с моей помощью он встает.

Ростом он меня выше, поджарый и стройный, нависает и глядит сверху вниз. Вдруг он качается, заваливается головой вперед, и, подхватив его, я кричу от боли, впившейся еще глубже в бок.

– Сказал же, оставь его! – бросает Кай, увидев, как я тащу парнишку к веревке.

Мне хочется спросить почему, но на это нет времени.

– Я не могу. – Я встречаюсь с Каем взглядом и смотрю прямо на него. – Ты же знаешь.

Привязываюсь вместе с остальными к канату, а парня закрепляю следом за собой. Все собираются, и веревка впивается мне в бок. Шторм прорезает резкий свист Брина, короткий и ясный. Это наш сигнал. Пора уходить.

Я оборачиваюсь посмотреть, как там выживший – паренек, так густо усыпанный веснушками, словно небо в зимнюю ночь. Молния еще раз рассекает небо, и мы встречаемся взглядом. Очертания его лица, глубина его глаз выжигаются в моей памяти, и я чувствую, как будто что-то тянет внутри. Что-то странное, похожее на зов прибоя. Словно с первых нот знакомая песня ускользает, как бы я ни вслушивалась. Я открываю рот и хочу что-то сказать, но тут веревка дергает меня вперед, и вот я уже в воде.

Море бушует, яростно ворочая волны. Я налегаю на трос, так что в боку полыхает огнем, и изо всех сил отталкиваюсь. Воображаю, как отец оглядывает береговую полосу и тянет канат, вытаскивая нас из воды. Прямо передо мной плывет Агнес, а через двоих за ней – Кай, и, как только мои ноги упираются в песок, я оглядываюсь и ищу глазами выжившего.

Но его уже нет.

– Стойте! – кричу я, озираясь по сторонам. – Тот моряк, которого мы разыскали! Где выживший, Кай?

Группа на пляже отпускает канат, и я, ослабив узел на талии, выпутываюсь из него. Высматриваю парнишку, но не нахожу его. Кто-то кладет мне руку на плечо – я ее стряхиваю и ныряю в воду. Все пытаюсь нащупать моряка, загребая волны руками, извиваясь под ударами и тягой течения, сердце чуть ли из груди не рвется от нужды, отчаянной нужды его отыскать…

Я выплываю на поверхность. Давясь воздухом, уже не ощущаю внутреннего зова. И, возвращаясь обратно на пляж, уже знаю. Его забрало море.

Мне следует чувствовать благодарность за это кораблекрушение, за наш сегодняшний «улов». Но перед глазами стоит его лицо и веснушки, словно россыпь звезд на ночном небе. Белки его глаз. Прикованный ко мне горящий взгляд.

Говорят, мы на Розвире все сплошь преступники – нелюди даже, – и, может, так оно и есть. Но когда на небе расцветают грозовые тучи, погружая наши острова во тьму, я слышу песню моря. Зов пучины и вторящее ему эхом сердце.

Нас называют мародерами; говорят, мы заманиваем корабли в ловушки, убиваем людей и грабим. И, наверное, именно так мы и поступаем.

Только называем это способом выжить.

Глава 2

– МИРА!

Я бреду по пляжу, ветер с дождем хлещут по коже. Остальные до сих пор не разошлись, растаскивают груз. Ко мне подбегает отец, бегло оглядывает лицо и одежду. Хочет убедиться, что я вернулась с места кораблекрушения целой и невредимой.

– Все так же думаю о ней… – произносит он еле слышно.

Я киваю и отворачиваюсь. Отца я горячо люблю; мы столько лет живем душа в душу. Но его горе мне дается тяжелее, чем свое. По крайней мере, сегодня.

– До рассвета всего пара часов! – говорит Брин, обращаясь ко всем. – Может, на тележки все погрузим? Увезем, пока дозорные не пронюхали.

Мы киваем и делимся на группы. Сбоку ко мне подходит Агнес, отжимающая волосы. Она улыбается, поблескивая в темноте жемчужно-перламутровыми зубами, и в ее зеленых глазах я улавливаю отблеск облегчения, что все наконец-то закончилось. Мы в безопасности. Улыбаюсь в ответ, радуясь, что она не пострадала. Агнес на год старше меня, но по росту и телосложению мы с ней почти один в один. Ее кожа, как и у меня, отражает бледное сияние луны, а летом смуглеет. Зато волосы у нее цвета пламенного солнца, уплывающего за горизонт, тогда как у меня они цвета пшеницы. Хотя это мне следовало уродиться с волосами цвета пламени. А ей – с мягким льняным цветом полей.

– Выжившие? – проносится по пляжу клич, и кто-то подходит к нам с висящим в руке фонарем.

Стоящий возле меня Брин роняет голову и тяжело вздыхает:

– Не сегодня.

В наши ряды закрадывается безмолвная тоска. Все мы на миг умолкаем и смотрим на море.

Говорят, что мы бессердечные, целенаправленно убиваем и грабим, но ведь если не набить желудок, наша жизнь так скоро оборвется. Наша, и наших земляков, и детей. Я бы и рада жить иначе, но реальность жестока, и зимы тут долгие и суровые. Рыбачить тяжело, а торговать и того тяжелее. Выживаем мы только тем, что успеваем утащить с торговых кораблей, выходящих из портов самого крупного острова Арнхема к материковым берегам Лицины. Хотела бы я, чтобы выбор не стоял между ими и нами.

А еще хотела бы – больше всего на свете – спасти того парня с корабля.

Мы с Агнес загружаем первую тележку. Груз в морской воде набух и потяжелел, а по углам ящиков уже собрались водоросли. Самые прилипчивые я сдираю и закидываю ящик через бортик тележки. Рядом стоит старуха Джони и наблюдает за нами, пожевывая губами мундштук своей глиняной трубки. Хоть она и не курит, трубка всегда при ней. Плечи обрамляют змеевидные плети волос, скрывающие за собой ее лицо.

– Надеюсь, оно того стоило, – запыхавшись, ворчит Агнес, помогая мне с очередным ящиком.

Нас обеих колотит, руки и ноги двигаются судорожными рывками, а дрожь пробирает до костей. В море было не холодно, но буря слишком разошлась, чтобы улизнуть обратно, под волны, в тепло под стать жару крови.

– Помнишь прошлый улов?

Я киваю. Это были бочки засоленных сардин, целая сотня. Хватило, чтобы прокормиться всего пару месяцев, да и дозор на нас всерьез ополчился. Нас допрашивали, по пятам ходили, раздавали плакаты о розыске. Которые мы сжигали у них за спиной. Срывали и пускали на растопку.

Дозорным невдомек, каково это. Им не приходится страдать от голода или пережидать холодные зимы в продуваемых ветрами хибарах. Зато они не прочь брать взятки, эти парни с главного острова, в своих алых кителях, раздающие судебные предписания и указы об аресте, – в их руках сосредоточена власть. Загребают все, что только можно. И поэтому в моих глазах они гораздо опаснее моря. Им нравится похищать людей по ночам и вздергивать их на виселицах.

Когда последняя тележка загружена, раздается свист Брина. Наш сигнал к отходу. Мы растворяемся в ночи, не оставляя за собой ни следа. Ни отпечатков ног, ни следов от тележек. Все смывает прибой.

Наутро все в деревне настороженно затихают. Солнце отлепляется от горизонта, и остров накрывает теплой волной. С весной приходит надежда, возрождаются растения, появляется свежая пища. Но под покровом новизны скрывается тяжесть содеянного. А именно наш груз, тщательно упрятанный подальше от любопытных глаз и загребущих рук. Отец, щурясь на солнце, уже чинит сети, так что я сажусь рядом с ним, поджав ноги, и натягиваю сети на колени. Мы работаем в приятной тишине, обмениваясь концами плетения, а мимо нас туда-сюда снуют земляки. На следующий день после кораблекрушения у нас всегда так. Ходишь словно по выжженной земле, в страхе, как бы не заявились дозорные с их вечными допросами.

– Ты вчера так на нее была похожа, – начал отец и глянул мельком на меня. – Свои золотистые волосы она заплетала точь-в-точь как ты. В длинный жгут через плечо. У тебя теперь даже глаза как у нее. Темно-синие. Никогда таких не встречал. Сама понимаешь.

Передо мной сразу встает ее образ, и в груди начинает щемить знакомая боль. Глаза у нее были цвета океана, у матери. Темно-синие, темнее я еще ни у кого не видела. У отца глаза светло-голубые, как и у многих других в Розвире, но я пошла не в него.

– Знаю.

– Хочется порой…

– Чего? – спрашиваю я, а раздражение так и бурлит внутри. – Чего тебе хочется?

– Бок уже сходила проверить?

– Просто синяк. Сегодня уже не болит, – отрезаю я, нахмурившись и не поднимая глаз от сетей.

После бури отец никогда не выходит рыбачить. Говорит, дурная примета, будто на улов падет проклятие.

– Так чего тебе хочется?

Он опускает сети и смотрит на меня. Впервые за долгое время. И я знаю почему. Я слишком быстро выросла, отбросив детство, как старую кожу. И теперь при взгляде на меня он вспоминает все, чего лишился. И чего еще может лишиться, если вдруг что-то случится со мной.

– Чтобы ты не пошла по ее стопам. Не была такой своевольной. Чтобы тебе не передалась песнь моря. Это гораздо серьезнее, чем у других в вашей чертовой связке. Не то что у Кая и Агнес – да даже у Брина. Это другое. Ты… ты другая.

Вот оно. То, к чему он вел все это время. Когда мать погибла, ее место на канате заняла я. Так же как и Агнес. Обеих наших матерей унесла одна и та же буря, одно и то же кораблекрушение, вот уже шесть лет назад. Наутро их тела, покалеченные и исковерканные, выбросило на берег. Я подменила мать в двенадцать лет. Агнес было тринадцать. Мы обе выросли с режущим ощущением на ладонях.

Чего я не рассказываю, просто не могу ему рассказать, – что ради этого я и живу. Даже шесть лет спустя, когда по деревне пролетает свист Брина – сигнал о кораблекрушении, – я словно оживаю. А в море, как только нащупаю ритм, когда оно обвивает меня и заключает в буйные объятия, я обретаю покой. Больше всего мне хочется просыпаться и чтобы кругом было море. Найти команду и корабль, куда бы меня взяли, и уйти под парусами в свинцовую бездну.

Только отцу я этого рассказать не могу. Эта мечта завела бы меня только глубже в пучину – и дальше от него, удерживающего меня, словно якорь, на острове. Его бы это сломало. Он бы никогда не понял.

– Отец… – Я прикусываю губу, и меня переполняют сомнения.

Мне хочется его утешить, мол, со мной ничего не случится. Но этого я обещать не могу. Не тогда, когда я постоянно участвую в этих вылазках.

– Ты обещал отдать мне ключ к ее сундуку на восемнадцатилетие. Уже два месяца прошло, – тихо говорю я.

Оно уже давно зовет меня, море, постоянно зовет. Я слышу песнь волн, их мерный плеск и рокот. Но не со скалистого обрыва. А из деревянного сундука в отцовской спальне, который он все время держит под замком. И где хранятся все мамины вещи, памятные безделушки и блокноты. Манящий зов из сундука порой так громко звучит, что я посреди ночи просыпаюсь в жару. Года два назад я пыталась взломать его, но только обломала о дерево ногти. Замок не поддался.

– Изменить свою натуру я не могу, но ты же знаешь, я не стала бы… Я тебя не брошу. Так просто. Мне… мне просто важно узнать о ней. Мне нужно понять, почему она была так непохожа на других. Почему я тоже другая.

Отец медлит, взвешивает слова, словно ему больно их произносить, как будто они камнем придавили язык.

– Я передумал, Мира. Придется еще подождать.

Я горько смеюсь. Догадывалась ведь, что, сколько ни подгоняй, добровольно он ключ не отдаст. Ожидание растянется еще на год, потом лет на пять, и я так и останусь на Розвире, дожидаясь, когда отец наконец-то решится. Каждый раз, привязываясь к канату и выплывая на кораблекрушение, я чувствую, как он забрасывает мне на плечи якорь. Тормозит меня. Удерживает на острове. Но меня не отпускает чувство, что тут есть какое-то второе дно и ответы я найду в сундуке.

– Нельзя же целую вечность держать все в секрете. Что там такое? Чего ты так боишься?

– Уверен, ты сама прекрасно знаешь. – Он поднимается, но на меня уже не смотрит.

– Отец…

Я протягиваю руку, но горечь разочарования встает комом в горле. Мне не хочется его ранить. Он для меня дороже любых драгоценностей, роднее у меня никого не осталось. Но отец, как водится, только качает головой. Я цепляю пальцами его куртку и ощущаю колкость грубой шерсти. Нахмурив брови, он смотрит на мою руку, и в уголке его глаза будто бы набегает слеза. И взгляд у него точь-в-точь такой, как прошлой ночью, когда он отдавал мне перчатки. Будто я – весь его мир и, если он отдаст мне ключ от сундука, я могу ускользнуть.

– Отец…

Он шмыгает носом, пытаясь прикрыться улыбкой, не слишком-то искренней.

– Топай давай. Обсудим это через пару месяцев.

Я киваю, но сознаю, что ответ и тогда не изменится, и просто глотаю обиду.

Из-за его спины я вижу, как Агнес заходит за угол соседнего дома, и поднимаюсь, чтобы подойти поздороваться. Я пытаюсь отогнать мысли о мамином сундуке и нежелании отца принять меня такой, какая я есть. Агнес и так частенько приходилось выслушивать мои переживания и обиды по этому поводу. А день сегодня выдался хороший. Как и всегда после кораблекрушения – ведь мы выходим из бури богаче, чем были, пока она не завела к нам то судно.

Рыжие волосы у Агнес закинуты за плечо, и на бледных щеках виднеются веснушки, словно парящие звездочки. На мгновение меня аж передергивает от воспоминаний о парнишке-моряке. Которого я так и не сумела спасти.

У ее матери были русые волосы, на пару тонов светлее моих. Но Агнес уродилась в отца. И вот, взяв меня под руку, она наклоняется к самому уху, и я улавливаю сладкий аромат фунтового кекса, испеченного с добытым в том году сахаром, который везли на Лицину – там бы с ним напекли тончайших тартов и прочие изящные изделия, о которых я лишь понаслышке знала. От Агнес всегда исходит сладкий запах, ведь она продает испеченные отцом хлеб и пироги. А иногда даже пироги с мясом, если удается достать пашинки для начинки. Только молоко коровье ценится больше, поэтому мы редко забиваем скот на мясо.

– Брин созвал собрание. Передавай отцу. А я тебе местечко займу.

Я киваю, и Агнес, подмигнув, сует мне булочку с яблоками.

– Никому ни слова.

Я улыбаюсь и наблюдаю, как она уходит к соседнему дому оповещать остальных о собрании. Ее нежные напевы омывают утреннюю тишину, и я, надкусив булочку, поглядываю на четверку выстроенных в ряд каменных домишек, сгрудившихся в этом уголке деревушки. Яблоки так и тают у меня во рту, и я поспешно прячу булочку, пока из дальнего дома в нашем ряду не прибежали мальчишки и не выхватили ее у меня прямо из рук. Отдам потом отцу. Яблочные булочки – его любимые.

Дом, где проводятся собрания, находится на другом конце деревни. Он служит и церковью, и убежищем, там же мы готовим к похоронам мертвецов. Деревушка на острове Розвир – совсем не то же, что на острове Пенскало, где дозорные живут за высокими стенами и стеклянными окнами, среди убранства, завезенного с материка. На Пенскало жизнь течет совсем иначе. По крайней мере, с тех пор, как его занял дозор. А мы на Розвире обходимся дарами моря. Потрепанными домишками, скудными полями, покрывающими твердый многослойный гранит. Месяцами перебиваемся жалкими крохами. И прячем украденные грузы.

Море дает, море и отбирает. Так у нас говорят. И мы в это верим. Но эта деревушка, этот остров – наша плоть и кровь. Наше все. Если вскрыть мне вены, я истеку кровью всех цветов Розвира. Блекло-розовой приморской армерии, растущей вдоль отвесных скал, бледно-золотистого песка, темно-синего бушующего зимнего моря. Ради нашего острова, наших людей я готова на все.

Отец проталкивается к своим – рыбакам, с которыми он вырос. Они стоят вдоль боковой стены, скрестив руки и склонив обветренные лица. Я чувствую, как он за мной следит и смотрит, зажмурюсь я от боли или нет, если с кем-нибудь случайно столкнусь. Агнес щурится на девчонку годом старше ее, Джилли Мэтьюс. Мы-то с Агнес ходим в грубых белых рубахах под бриджи, лишь бы было проще двигаться и плавать, а вот Джилли нравится носить изящные платья с кружевными оборками. Волосы она завивает, а щеки щиплет, чтобы полыхали поярче. Иногда мне хочется быть на нее похожей, заботиться о красоте, как она. Но потом я вспоминаю, что все-таки мне больше хочется быть собой.

Я протискиваюсь мимо нее к своему месту рядом с Агнес. Джилли, закатив глаза, манерно отодвигается, чем вызывает смешок со стороны Кая, стоящего за Агнес.

– Смотри, а то еще подкинет тебе на порог рыбьи головы, – говорит он, и его смуглые предплечья обнажаются, когда Кай, склонившись к нам, упирается локтями в колени. – Джилли обид не забывает.

– Пусть только попробует, – отвечаю я. – Я Джилли Мэтьюс не боюсь.

Когда поднимается буря, я никого не боюсь. В дрожь меня бросает лишь одно – страх потерять кого-то еще. Найти на берегу очередное тело близкого человека, исковерканное и охладевшее.

Я поднимаю глаза и вижу, что отец все еще наблюдает за мной. Я улыбаюсь, но он только сильнее хмурится, после чего отводит взгляд.

Хотелось бы мне… Сама не знаю чего. Пожалуй, чтобы он мне больше доверял. Чтобы якорь, давящий всей тяжестью его любви, меня так сильно не тянул вниз. Хотела бы я, чтобы он доверил мне мамины секреты.

Брин выходит вперед, кивает паре человек в толпе, похлопывает по плечу старуху Джони. Он сводит руки за спиной, приподнимает подбородок. И, словно под воздействием заклинания, мы затихаем.

– Море дает… – говорит он.

– …Море и отбирает, – хором отзываемся мы, прижав к груди кулаки.

– А дозор подождет! – доносится с галерки чей-то голос, и по комнате проносится взрыв хохота.

Брин поднимает руку с еле заметной улыбкой на губах, и все мы опять затихаем.

– Дозорные утром уже побывали на пляже, – начинает он слегка осипшим голосом. – Знаю, о чем вы думаете. Что не стоит обращать на них внимания. Что им подобные нам не помеха. Только теперь они обзавелись винтовками. Винтовками.

По комнате проносится шепот, и от жара тесно столпившихся тел у меня пылают щеки. О винтовках я уже слышала, но никогда не видела их у дозорных. Слышала, они длиннющие и тяжелые и что много времени уходит на перезарядку. Производят их на материке, где-то на дальнем севере, за столичным Хайборном, где дикую природу теснят в пользу прогресса, за который ратует нынешний совет старейшин. Делают их на каких-то крупных заводах из металлов, которые добываются и переправляются на кораблях с другого конца континента. Из местечка под названием Стэнвард. Винтовки эти, может, с виду и громоздкие, но они и смертоносны – если пуля из них тебя настигнет. Закусив губу, я взвешиваю эту новость, как подкидывают медную монетку. Да пусть только попробуют пустить в ход винтовки.

– У них теперь другой капитан, капитан Спенсер Легган. По слухам, перед этим он служил на Дальних островах. Прижал их к ногтю. Заставил их страдать.

По нашим спинам пробегают мурашки. Все мы слышали, что стряслось на Дальних островах, архипелаге к востоку от нас.

– Со слов дозора, в законе ясно прописано: лишь руководящий совет Арнхема, и никто другой, диктует законы на этой земле. Никакой контрабанды. Никакого расхищения потопленных кораблей. А любой улов – их собственность. Сидят они в своих далеких столицах, в окружении высоких зданий, вымощенных улиц и карет, и указывают, как нам жить. Засылают людей, чтобы те втоптали нас в грязь. Но мы и их переживем. Если не сдаваться, не высовываться, то они нас и не поймают. Ни сейчас, ни потом. Терри, Лиш. Несите первый, – командует Брин, и поднявшийся было гул толпы умолкает.

С передней скамьи встают мужчина с женщиной и подходят к указанному Брином ящику. Провозившись с добрую минуту, они наконец-то подтаскивают ящик поближе, и мы все тянемся вперед, пытаясь в него заглянуть. За этим мы и собрались – узнать, что за улов нам достался вчера.

Агнес хватает меня за руку, и мы, едва дыша, наблюдаем, как Брин выламывает крышку ящика. Я привстаю, и сердце колотится, будто заяц в силках.

И тут я понимаю, что внутри.

Стеклянные бусины. Сотни бусин. Переливчатых, прелестных бусин, поблескивающих на свету из окна. Мириады цветов и оттенков: серебристые, зеленые, лиловые, золотые.

Блестки, как их называют. Изготавливают, как и винтовки, на севере, судя по слухам. Нашивают на изысканные платья или обвешивают ими шею, даже носят, словно переливчатые слезинки, в мочках элегантные жены купцов.

По комнате прокатывается радостный крик, а следом – улюлюканье и веселые возгласы. Румянец у меня на щеках полыхает. Какие же сокровища. Какая красота.

– А знаешь, Мира, что это значит? Знаешь, что это значит? – тараторит Агнес, дергая меня за руку.

Я киваю. У меня нет слов. Вокруг все хлопают друг друга по спине, обнимаются, отирают слезы. Ведь если этот ящик доверху наполнен бусинами, то и другие тоже. Такого улова мы не видели уже лет десять, а товара на продажу тут на много лет вперед. А это означает не только сытый желудок. Это означает свободу. Это означает возможности. И на этот раз мы с Агнес в доле.

Большая часть улова принадлежит острову, а распределением ресурсов, как предводитель, занимается Брин. Но мы были среди семерки на канате.

И нам причитается доля.

Глава 3

КОГДА МЫ РАСХОДИМСЯ ПОСЛЕ СОБРАНИЯ, солнце уже высоко. Я стараюсь сдержаться, не слишком выказывать радость, но она так и клокочет в груди, переливаясь через край беззвучным смехом. Это кораблекрушение – как благословение, и я невольно думаю, что оно было дано нам свыше. Как мы того и заслуживаем. Ведь мы заслуживаем несравнимо большего, чем впалые животы. Мы давно уже особо не празднуем, хотя в былые дни устраивали пиршества вместе с жителями острова Пенриф. Либо они к нам приплывали на яликах, либо мы к ним и делили пополам последнюю добычу. Пели, танцевали, разжигали костры, и те до поздней ночи нас согревали. Но этой зимой жители Пенрифа к нам пока не заглядывали – для праздника добытого не хватало. Меня так и тянет отбросить наконец мысли о холоде и голоде, затянуть какую-нибудь праздничную песню и наесться досыта.

Но только Кай приобнимает Агнес за плечи, подрядившись проводить ее до отцовской пекарни, я ощущаю, как меня что-то тянет. Так же, как и прошлой ночью на корабле, когда я обнаружила выжившего. Умом я понимаю – надо бы пойти с Агнес и Каем, выпить сидра, заготовленного с прошлого года, взять ломоть хлеба и с наслаждением вгрызться в него зубами. Но тянущее чувство, будто трос, уводит меня.

Зовет меня к берегу.

И я бреду по тропинке вдоль скал. Ветерок треплет волосы, перекидывая их на лету через плечо. Резкий привкус соли бередит мои чувства, и я иду за ним, все ближе к морю. Чтобы узнать, что на том конце троса, что зовет меня обратно к воде.

– С Агнес праздновать не пошла? – раздается голос за спиной.

Я останавливаюсь и, обернувшись, вижу на тропинке отца. Руки в карманах, а в чертах лица явно проступает упрямство. Может, он и рад улову, но не рад, что я тоже приложила к этому руку. Что каждый раз рискую жизнью, отправляясь на кораблекрушение, а он только и может, не находя покоя, ждать на берегу.

– Скоро пойду. Просто хочу…

– Пойти по стопам матери?

Я в замешательстве смотрю на него – в горле у меня пересыхает, а сердце так и заходится.

– Знаешь, после хорошего улова она всегда ходила к морю. Говорила, что не ходит, но я знал, где она пропадает. Снова у воды, всякий раз. Нет чтобы пойти с нами праздновать.

В его глазах мелькает смутная печаль, но тут же исчезает. Я делаю глубокий вдох и думаю, как бы ему объяснить, что я не она. Что я не собираюсь пропадать по нескольку месяцев и возвращаться с волосами, спутанными, будто драгоценным убором, зелеными водорослями. По-видимому, тихой жизни на Розвире ей не хватало, как бы сильно она нас ни любила. Ее всегда тянуло в океан.

– Дай мне минуту. Побыть наедине с собой, подумать, – ласково говорю я, протягивая к нему руки. – Я быстро. Обещаю.

Отец сухо кивает и отводит взгляд. Мы оба понимаем, что скрывается под этими словами, чувствуем глубинный подтекст, пронизывающий каждый наш разговор.

– Увидимся в полдень. Слишком долго одна не сиди; скоро нагрянут дозорные.

Он разворачивается и медленно идет обратно в деревню. Я смотрю ему вслед, и выцветшая шерсть зеленой куртки сливается с кустами вереска. Надо пойти за ним. Взять его за руку, напомнить, что я в его жизни – константа; что я способна сопротивляться зову сердца и океана. Но не стану, не могу такое сказать. Потому что не уверена в своих словах.

Весь пляж усеян обломками. Возле дальних валунов, припав на бок, лежит ободранный остов корабля, и его со всех сторон омывает прибой. При виде зияющей пробоины, из которой так и сыпятся труха и обломки, меня передергивает. При свете дня корабль – словно умирающий зверь, и я тихонько умоляю море упокоить души погибших. Мы не желаем зла, но причиняем его. Снова и снова.

Горечь внутри меня разрастается, перекручивается нитью и замыкается. Я стараюсь отрешиться от этого чувства, и, как правило, мне это удается. Но прошлой ночью, когда тот парень, по лицу немногим старше меня, поднял на меня глаза – у меня перехватило дыхание.

Ступая по мягкому, как порошок, песку, я наклоняюсь и набираю целую пригоршню. Он утекает сквозь пальцы, рассыпаясь на искрящиеся в солнечном свете крупицы. Мне хочется нырнуть под воду. Прямо сейчас. Испытать вчерашнее чувство неистовой свободы, когда ты один на один с морской пучиной. Но мне невыносима мысль, что я заставлю отца гадать, когда океан заберет и меня, как забрал у нас ее.

Я никогда не ощущала под водой пронизывающего холода, даже в самый разгар зимы. Поэтому меня и взяли в семерку: я гораздо выносливее остальных. Еще девчонкой я умела дальше плавать и глубже нырять. Для меня это все равно что дышать. Учиться этому мне никогда не приходилось. Остальные попали в семерку благодаря тому, что все они – отменные пловцы. А еще потому, что умеют обращаться с ножами и работать в команде. Вслух никто не говорит о том, что я какая-то другая, но порой, выходя из воды, я ловлю на себе чей-нибудь пристальный взгляд.

Мать говорила: родственные души притягиваются, так что, может, мы с ней обе родились от моря. Она попала сюда на корабле, среди ночи, как довесок к контрабандным товарам, и так тут и осталась. Но случались времена, когда ее не было рядом, и по ночам меня укладывал отец, читал мне сказки о ведьмах и свирепых созданиях, как те, которых можно обнаружить на севере Арнхема, где сейчас строят заводы. Он рассказывал, что магия в наш мир приходит с окраин, а ведьмы знают, как с ней управляться. Я только недавно начала догадываться, что отец, рассказывая мне все эти сказки о магии, не знал, куда уходит мать или когда она вернется. Хотя в итоге она неизменно возвращалась к нам. К нему.

На свою долю от улова с затонувшего корабля я могла бы отправиться в Арнхем, на материк, и оплатить в каком-нибудь портовом городе стажировку. Могла бы поступить в матросы и сама себе прокладывать путь. Узнать, кто я такая, как это сделала она, – вдали от нашего островка. Торговые пути тянутся к материку, огибая необъятные пространства, вплоть до Стэнвардских шахт на востоке, где из жарких недр земли добывают металл.

Я делаю глубокий вдох и представляю необъятный мир за чередой Везучих островов. За пределами мира, который я знаю, сколько себя помню. Я вожу пальцем по горизонту, воображая к северо-востоку вереницу Дальних островов, а за ними – Перевал, который огибают все торговые суда, вплотную между северными хребтами и южным Скайланом. Затонувший корабль наверняка шел как раз из Скайлана – через Стэнвард вдоль Перевала, огибая Дальние острова, а там уже встал на якорь в каком-нибудь портовом городе Арнхема. Торговцы разгрузили и опять наполнили трюм, а затем, взяв курс на юг, отправились в Лицину. Как раз мимо Везучих островов, где мы их и поджидали.

Я отгоняю мысли об отце и даю себе секунду помечтать о моряцкой жизни на каком-нибудь таком корабле. Как попаду в самые отдаленные уголки океана и, может, даже своими глазами увижу рыскающих в бездне свирепых созданий. Я слышала сказания о кракене, сиренах и призраках, что заманивают моряков и вырывают им когтями сердца…

Она так близко, эта мечта, буквально на кончиках пальцев. Вот только я знаю, что так разобью отцу сердце. И никакой богатый улов жену ему не вернет.

С Розвира редко кто уезжает. В сезон призыва, когда раз в десятилетие Арнхем ищет чемпиона, кто бы смог представить нашу нацию на Состязаниях и сразиться с чемпионами других наций с материка, кто-то то и дело отправляется в столицу, Хайборн, на отбор. Иногда они возвращаются, избитые, все в крови, и тогда передают грядущим поколениям истории, предостерегая их от участия. Иногда они вообще не возвращаются, и нас извещают об их гибели на отборочных состязаниях. Сезон призыва уже скоро, но на сей раз с Розвира никто не откликнется. Никто не хочет представлять нацию, которая пытается истребить нас.

Солнце скрывается за медленно ползущим облаком, и я уже сворачиваю обратно к скалам, как вдруг замечаю на песке чье-то тело.

Я встаю как вкопанная. Тело лежит на боку, и мокрая одежда облепляет изгиб позвоночника. Я тут же прихожу в себя и кидаюсь к нему. Пять шагов, десять, двенадцать, и вот я на месте, опускаюсь перед ним на колени. Кровь стучит в висках и вытесняет все вокруг, кроме этого тела, этого человека, в этот самый момент.

Это он.

Я узнаю его, едва дотронувшись до лица.

Узнаю, не успев даже перевернуть его на спину. Трос внутри натягивается до предела, так что меня бросает в дрожь. Я приподнимаю его за плечо, чтобы рассмотреть его лицо. Он лежит с закрытыми глазами. По лбу разметаны каштановые кудри, резко оттеняющие смертельную бледность лица. Губы приобрели безжизненно-синеватый оттенок. Я провожу рукой по его подбородку, и холод пробирает аж до запястья. Я настраиваю себя на возможность смерти. Этот выживший может умереть прямо на моих руках.

Я прижимаю ладони к его груди. Там еще сохранилось немного тепла, но сердце еле трепещет. Я склоняюсь над ним, как будто мы любовники, и ощущаю на лице слабое прерывистое дыхание. Руки сами тянутся к нему. Недолго думая, я припадаю к его губам. На выдохе ощущаю, как от нашего соприкосновения меня бросает в жар. Легкие его, как крылья, расправляются, и тело подо мной дергается.

Он закашливается, и я, отпрянув, падаю на песок, а парнишка бьется в судорогах, отхаркивая морскую воду. Я наблюдаю, как он приходит в чувство, и сердце у меня начинает бешено колотиться, а в груди снова разливается жар. Он хватает ртом воздух, озирается… и видит меня.

Я прочищаю горло и, едва дыша, говорю:

– Как… как себя чувствуешь?

– Это ты, – отзывается он, пронзая меня взглядом. Таким жгучим, что сердце у меня аж подскакивает. – Это ты.

И тут парень валится на песок без сознания.

Я стучусь в дверь дома знахарки. При виде выжившего глаза у нее округляются, и она свистит, не разжимая губ, как повелось у нас на острове. И навстречу мне тут же несутся двое мужчин – ее братья.

– Это… выживший, – выпаливаю я, но его уже заносят в дом.

Я сгибаюсь, упершись в бедра руками. Легкие будто огнем горят, и я стою, пытаясь отдышаться, ожидая, пока голос не перестанет хрипеть, а сердце не угомонится.

Парень обмяк, и я насилу его подняла. Но все-таки сумела взвалить на спину и, склоняясь под его тяжестью чуть не до земли, потащилась вместе с ним через пляж. На скалы я карабкалась целую вечность, все время боялась его уронить. И все же добралась, спотыкаясь и чертыхаясь, до домика знахарки.

Я разгибаюсь, утираю лоб и захожу вслед за мужчинами в дом. Мы оказываемся в небольшой комнате; по указу знахарки парнишку кладут на кухонный стол. Ее братья стоят у очага и смотрят на него, как будто этот мальчик – порождение зла. Я кидаюсь прямо к нему, а знахарка тем временем бережно проверяет, целы ли кости.

– Мира, ты вчера на канате была? – спрашивает она и откидывает с глаз упавшую прядь.

Глаза у нее пронзительного бледно-голубого цвета на фоне смуглой морщинистой кожи.

Она гораздо старше отца, может, даже нашей деревне ровесница. Знаю только, что она не из ведьм. Магии на Розвире никогда не водилось, не появлялось никого, кто ею бы владел и управлял. Будь она ведьмой или будь хоть у кого-нибудь магия, может, мы бы преуспели в жизни. Отец рассказывал, что ковены Арнхема насчитывают сотни поколений, а сундуки у них бездонные, как сам океан. Может, будь на Розвире свой ковен, нам не приходилось бы устраивать кораблекрушения, чтобы выжить. Правда, моя мать ведьм всегда недолюбливала. По ее рассказам, их жадность не знает границ и ведьмы просто истощают магию этого мира. Так что, может, это и к лучшему. Что на Розвире их нет.

– Да, была, – отвечаю я и защитным жестом стискиваю руку выжившего.

Она все еще ледяная на ощупь. Я сплетаю наши пальцы и надеюсь, что он очнется. И, сама того не ожидая, надеюсь, что он сожмет мою руку в ответ.

– И нашла его на корабле? Сама его видела?

Я перекатываю ложь на языке. Но старые глаза знахарки всех видят насквозь, и я знаю, что выдумкой ее не проведешь.

– Он был на корабле. Я пыталась спасти его, но по пути на берег он сорвался с веревки.

– То есть он тебя видел? Только тебя?

– Наверное. И Кая еще.

Она удовлетворенно кивает. Я оглядываюсь на ее братьев, мощных плечистых здоровяков с седеющими бородами. Они выдерживают взгляд, и я прекрасно понимаю, почему они остались. Мы не доверяем выжившим. Пока не убедимся, что они не станут болтать, или не увидим, что они считают нас за спасителей. Мы всегда стараемся их спасти, но если нас обвиняют или заводят речь о дозорных либо же нам кажется, что они слишком много узнали… кое-кто из жителей настораживается. Прямо как Кай тогда, на борту корабля.

– Он выживет?

– Если его согреть, может, и выживет, – отзывается знахарка, поджимая губы. – Йован, Итан, разведите тут огонь и принесите дров. Его лихорадит. Пусть пропотеет хорошенько.

Тут у парнишки дергаются пальцы, он вцепляется в мою руку, и внутри у меня все переворачивается. Глаза его распахнуты, но взгляд блуждает. Я наклоняюсь к нему, почти не дыша, и слышу горячечный шепот:

– Не дай им убить меня.

Я оглядываюсь на знахарку, но та нарочно на меня не смотрит. Я отстраняюсь от парня, неохотно отпуская его руку, а она тем временем хлопочет вокруг. Замешав живительный отвар, знахарка бережно приподнимает голову выжившего и помогает ему отпить. Опершись спиной о буфет, я смотрю, как он сдается на уговоры знахарки и давится этой жижей. Взгляд его проясняется и мечется по стенам, падает на знахарку, потом на меня и, наконец, на дверь в углу комнаты. Я подхожу к ней и, скрестив руки, перекрываю выход. Я хочу, чтобы этот парень жил.

Сейчас, при свете дня, можно его рассмотреть до мельчайшей черточки. Как он проводит по губам языком, как медленно моргает широко расставленными глазами. Как мотает головой, и кудри рассыпаются в разные стороны, поблескивая в свете очага. Сердце у меня начинает трепетать, и я тихонько отвожу взгляд. Надо быть начеку. Нельзя расслабляться, пока мы не решим, представляет ли он угрозу.

– Как тебя зовут? – спросила я, немного резче, чем хотела.

– Сет, – просипел парень и закашлялся, прикрывая рот рукой.

– Откуда родом будешь? – спросила знахарка и метнула на меня упреждающий взгляд.

Надо не подавать вида, будто мы их допрашиваем, и в то же время иметь возможность распознать их жгучую ложь. Нужно понять, ополчится он на нас, когда уйдет, или нет.

Знахарка неспешно возвращается к плите.

Сет садится, медленно распрямляясь, словно кости у него поношенные, дряхлые. Когда ты чуть не утонул – такое бывает.

– Отовсюду, – отвечает он и, морщась от боли, потихоньку потирает круговыми движениями грудь.

Я слежу глазами за его рукой и сглатываю.

– Я в открытом море родился.

– Давно на том корабле ходил? – спрашивает знахарка.

– Только устроился. Раньше служил на другом. Но там купец нам совсем не платил.

Знахарка кивает и протягивает ему кружку. До меня доносится запах напитка, и от него аж скручивает живот. Цыкнув языком, знахарка и мне наливает черпак этой жижи. Я подхожу за своей порцией, и взгляд ее самую малость смягчается, когда я отпиваю теплый отдающий лесом отвар из высушенных прошлогодних трав. Это она привела меня в этот мир. Как и многих других: Кая, Агнес, да даже отца. А теперь она готовит в преемницы и обучает Джилли Мэтьюс, но я уверена, что у Джилли никогда не будет таких же умелых и ласковых рук. Сердце обучением не смягчишь.

– Не терпится вернуться, наверное.

Сет смотрит на меня в упор, и мы какое-то время оценивающе глядим друг на друга. Интересно, что он помнит с прошлой ночи. И помнит ли прикосновение моих губ уже на пляже.

Он пожимает плечами и, снова морщась от боли, усаживается еще прямее.

– Нужно добраться до ближайшего города. Новый экипаж, наверное, искать.

– А сложно это? На корабль наняться? – само собой вырывается у меня.

Сет неспешно окидывает меня взглядом. Подмечает мои бриджи, рубаху, растрепанные волосы. Взгляд скользит выше, к выступам груди, охватывает тонкую шею и поднимается к залитым румянцем щекам. Я открываю рот, но отвожу глаза, негодуя на себя за то, как сильно колотится сердце. Он переводит взгляд обратно на кружку с отваром, и на губах его мелькает легкая улыбка.

– С виду ты вроде крепкая.

– А, нет, я к тому… – начинаю я, но осекаюсь, уже жалея, что обмолвилась на эту тему. С чего вообще мне это в голову пришло?

Тут окно перегораживает тень, оставляя комнатушку почти что без света, и я прищуриваюсь. Это братья знахарки неуклюже понеслись в сторону скал, прочь от деревни. Я тут же кидаюсь к двери; по спине бегут мурашки, тело напружинивается.

– Что такое, Мира? – подходя ко мне, спрашивает знахарка.

– Мне показалось…

Но тут меня на полуслове обрывает свист, пронзительный и протяжный. Сунув кружку в руки знахарке, я выскакиваю за порог.

Это сигнал, на который мы всегда сбегаемся. Который бередит мою кровь. Это Брин зовет нас всех на место сбора.

На очередное кораблекрушение.

Глава 4

ЗВУЧИТ ВСЕГО ВТОРОЙ СИГНАЛ, а я уже подбегаю к обрыву. С трудом спускаюсь по каменистой тропинке, перескакивая заросли дрока и папоротника. Судя по солнцу, сейчас слегка за полдень, и оно вовсю палит в чистом небе. Впереди бежит Брин, за ним следом – Агнес, и, оглянувшись, я вижу, что меня вот-вот нагонит Кай. После собрания он так и сияет, словно наконец обрел надежду. Давно потерянную, и теперь на вкус она слаще ягод.

– Второй день подряд! – кричит он, напролом продираясь через дрок.

Я подстраиваюсь под его шаг, упиваясь разлившимся по телу предвкушением.

– Пять кексов ставлю, в этот раз будет золото! – перекрикивая ветер, отзываюсь я.

Он смеется, а я улыбаюсь в ответ и уже у пляжа притормаживаю. Быстро скинув ботинки, кое-как стягиваю носки и швыряю прямо на обочину тропы. На пляже мне они не пригодятся. Песок очень мелкий, ноги в нем так и тонут.

– Про золото ни слова – нельзя испытывать судьбу, не то еще повернется спиной, – отвечает Брин, хотя сам ухмыляется.

Высмотрев корабль в подзорную трубу, он передает ее мне. Приладив ее у скулы, я прищуриваюсь и заглядываю в линзу. Вижу корабль и его разбитое о скалы нутро. Но ни следа груза. Одна только набухшая древесина и паруса. Я передаю подзорную трубу Агнес, а сама оглядываюсь на Брина. Морщинки возле его глаз как будто выдают настороженность, но она в тот же миг исчезает, сменяясь довольной ухмылкой. Может, я просто ошиблась.

– Об этом корабле ты тоже знал?

Он качает головой. Пару раз в году Брин отправляется в Порт-Тренн, ближайшую материковую гавань, откуда ходят многие торговые суда. Только так можно перехватить ползущие шепотом слухи, на которых мы и держимся. От моряков и контрабандистов мы узнаем о тактике и маневрах дозорных, а за звонкую монету покупаем информацию о маршрутах торговых судов. Оттуда же до нас доходят байки о свирепых созданиях, в чьих венах струится магия.

– Мои осведомители не могут знать обо всех судах. – Он хлопает меня по спине. – А что, боишься на канате выходить?

Я отпихиваю его руку.

– Шутишь, что ли.

– Ну вот, другое дело.

Постепенно из деревни стекаются люди, и я хочу рассказать Брину про Сета. Но он уже идет распределять людей по группам, приободряя всех, и молодых, и старых, задавая лихорадочный тон. Значит, поговорим позднее, после того как вытащим груз и найдем выживших. Меня греет мысль, что этот корабль мы не заманивали. Он сам пришел к нам в руки, так что дурного мы тут не делаем. А то, что заберем у них груз… так это вполне справедливо, даже если дозор и арнхемские законы говорят иначе.

Канат уже разматывают и спускают на пляж, так что я вливаюсь в общую толчею и несу его со всеми к кромке океана. Канат еще не просох с прошлой ночи, весь набряк от соли и водорослей, и скрученные жгуты врезаются в ладони. Корабль в этот раз дальше от берега, и он меньше вчерашнего. Скорее, это даже шхуна, и, судя по всему, напоролась она прямо на Висельный камень. Я хмурюсь. Все мы знаем этот камень и откуда он получил свое прозвище. Слишком уж много кораблей налетало на Висельный камень, поэтому его нанесли на все карты и сообщили о нем всем торговым судам, каждому капитану. Это один из немногих торчащих из-под воды камней, о котором все подробно осведомлены. Кто же умудрился направить корабль прямо на него?

– Все готовы? – окликает нас Брин.

Я отбрасываю все переживания и привязываюсь канатом – Агнес спереди, а Кай у меня за спиной. Я делаю глубокий вдох и расслабляю плечи. Есть нечто, связанное с этим кораблем, что не дает мне покоя…

Вся в отца, волнуюсь по любому поводу. Нельзя допустить, чтобы это стало нашей семейной чертой.

Раздается свист Брина, и мы выдвигаемся. Волны хлещут по телу, но ощущаю я только тепло. Словно ушедшее под воду солнце согревает ночную темноту моря. Я держусь у самого каната и, как только надо мной нависает волна, резко ныряю вперед.

Мы держим темп, и все как один плывем на место крушения. Море сегодня разбушевалось: пихает нас, таскает из стороны в сторону. Я чувствую, как оно цепляет меня за ноги, тянет назад. Чем сильнее мы удаляемся от берега, тем больше мне кажется, что это предостережение – словно море пытается нас удержать. Отряхнув с лица соленую воду, я продираю глаза и только прихожу в себя, как Брин уже забирается на борт корабля.

Деревянный корпус его ветхий, весь растрескавшийся, а вот края пробоины ровные.

Я пролезаю к дверце каюты, ведущей вниз, проверить, нет ли выживших. Но людей словно никогда и не было, да и груза тоже. Я провожу рукой по внутренней стенке корабля и, улавливая запах застарелой плесени от долгого пребывания в соленой воде, снова хмурюсь. Слишком уж он дряхлый и отяжелевший, чтобы перевозить пассажиров; просто плавучий хлам. Я так и чувствую призрачный дух корабля. Точь-в-точь как из рассказов отца – такие ходят под парусами в тумане, а на борту никого, сплошь дурные знамения.

Что-то здесь неладно.

– Везде пусто, – говорит Брин с порога каюты у меня над головой.

Агнес подползает и берет меня за руку. Ее трясет, и явно не от заплыва. Я сжимаю губы, и в душе клокочет смятение, на которое уже не закроешь глаза. Мы возвращаемся на палубу к остальным.

– Это крушение подстроено, – говорит, отплевываясь, Кай и отирает от морской воды лицо. – Ни матросов на борту, ни погибших, ни груза, только поднятые паруса. Как будто призраки сюда корабль завели. – Его мятущийся взгляд вдруг обращается к берегу.

Я отпускаю руку Агнес и поворачиваюсь в сторону пляжа.

Все мы думаем об одном. Хоть у нас на Розвире и не водится магии, мы наслышаны о ведьминских чарах и зельях, что продаются в аптекарских лавках. Проклятьях, которые можно купить, были бы деньги.

– Это корабль-призрак, – тихо произносит Брин.

Я высматриваю, что творится на берегу. Наши люди стоят на пляже врассыпную, настороже. А прямо к ним приближается…

– Дозор, – вырывается у меня.

Брин кидается к веревке, а следом и мы. Канат в воде провисает, и я в ужасе смотрю, как те, кто держал его на пляже, падают, будто в замедленной съемке. Воздух прорезают выстрелы, словно щелчки кнута.

– Винтовки.

Даже не подумав привязаться к канату, я бросаюсь в воду, и сердце заходится от страха. Мир вокруг растекается, словно я одна в бескрайнем океане, и с губ слетают пузырьки воздуха.

Другой конец каната держал в том числе и мой отец.

До пляжа вплавь три минуты. По ощущениям – все три часа. Борясь с течением, наперерез приливу, я вижу лишь его лицо. Не мог он быть среди упавших. Просто не мог.

Я выбираюсь на берег и выжимаю волосы. Пляж окутан дымом, и паника на нем разгорается точечно – то тут, то там из пелены слышатся крики. Первым делом я кидаюсь к раненым, но отца среди них нет. Упало всего трое – двоих с перебитыми ногами, орущих во всю глотку, оттаскивают за камни в укрытие. Третья, женщина, неподвижно лежит в ужасающих брызгах крови.

Пляж наводняют дозорные, и местные, побросав тележки, опасливо нащупывают тропки вверх по скалам, в укрытие. Брин выскакивает рядом на песок и подталкивает меня ползти следом. Но я не могу. Не могу оставить отца. Алые мантии дозорных струятся по песку, словно кровь, и я, не выдержав, бросаюсь наперерез. Остальные бегут врассыпную, а те, кто выходил на канате, скрываются от винтовок дозорных. Но я должна его разыскать.

– Отец! – кричу я, мечась по пляжу. – Отец!

В воздухе опять гремят выстрелы, и я валюсь на песок, прикрывая голову руками. Замираю, и дыхание панически сбивается. Он погиб? Где он? Или сбежал?

И тут я слышу его голос. Зовущий меня. Предостерегающий. Я вскакиваю, озираясь, ищу его глазами.

Вдруг замечаю, и сердце у меня обрывается. Отца схватили дозорные. Его и Брина – руки заломили за спину, заковали в кандалы. Выругавшись, я устремляюсь к ним. Их там целая толпа, этих дозорных – сплошь красные плащи, винтовки и мрачные, кровожадные лица. Я насчитываю по меньшей мере пятнадцать человек, большинство взяли в кольцо отца и Брина, а другие все еще обыскивают пляж с оружием наперевес.

Присев на корточки, я нашариваю в песке камень. Я могу освободить их. Могу их отбить.

– Нет!

Кто-то сбивает меня с ног, и я опять падаю на песок, прямо на больной бок. Закашлявшись, заношу повыше камень, чтобы обрушить его на того, кто вздумал мне помешать. Но это Агнес. Наваливается всем телом, вжимая меня в песок, аж волосы забиваются в рот и нос. Вцепившись мне в запястья, она что-то лихорадочно шепчет.

Но глаза мне застилает красная пелена.

– Пусти! Они же их уводят… А потом…

– Хватит, Мира! Ты им ничем не поможешь.

– Мой отец, у них мой отец!

Я рвусь в сторону, но проворства Агнес не занимать. Она влепляет мне пощечину, так что голова идет кругом. От потрясения перед глазами все плывет.

– Нет, – свирепо отрезает она, снова навалившись на меня всем весом. – Нас никто не видел. Не высовывайся. Не хватало еще и тебя потерять.

Видя, как отца, толкая в спину, уводят дозорные, я судорожно всхлипываю. Брина тоже уводят под винтовками, их обоих подгоняют тычками, так что они, спотыкаясь, то и дело падают на песок.

Тут из толпы дозорных один выступает вперед. Похоже, тот самый новый капитан, о котором мы уже наслышаны, капитан Спенсер Легган. Он заводит руки за спину и, подставив лицо всем ветрам, окидывает взглядом пляж. Затем поднимает руку, и дозорные тотчас стихают и замирают. А мы, прячась за валунами, даже дышать не смеем.

– Мой предшественник относился к вам терпимо, жители Розвира. Даже с некоторой теплотой… – Он смахивает волосы с лица, кривя при этом губы. – Отныне ваше положение значительно изменится. Я не потерплю потопления кораблей. А также контрабанды. Вы убедитесь в том, что никто из вас, без исключений, не вправе нарушать законы этой страны. Законы, установленные советом старейшин. А для пущей наглядности… – Он делает еще шаг вперед, и у меня кровь стынет в жилах.

Капитан обводит взглядом пляж, как будто видит сквозь завесу дыма, сквозь валуны, спрятавшихся нас.

– Я забираю вашего предводителя. И одного из тех, кто держит на пляже канат. А если я найду того из вас, кто выплывает на место крушения, то вздерну его на той же виселице.

Отец вдруг что-то неразборчиво кричит, пытаясь вырваться из рук захватчиков, ищет меня взглядом через весь песок и дым. Но тут его со всей силы бьют прикладом в плечо.

В груди у меня закипает жаркая ненависть. Я оглядываю капитана с головы до пят, запоминая каждую мелочь. Его манеру держаться, застывшую на гладко выбритом лице презрительную усмешку… Волосы цвета соломы… Как вздымается и опадает его грудь…

Ярость рвется из груди, я едва не задыхаюсь.

Нет, нет, нет, нет…

– Подумай хорошенько, Мира, – торопливо шепчет Агнес. – Дозорные только того и ждут, чтобы ты рванула за ними. Они хотят увидеть наши лица и узнать, кто входит в семерку. Не поддавайся.

– Их же повесят. Его повесят.

У меня пресекается дыхание, когда отца и Брина уводят с пляжа. Следом, вышагивая в своих алых плащах, уходят остальные дозорные и их капитан, а мы, прижавшись друг к другу, продолжаем прятаться и глядим им вслед. Наконец Агнес выпускает меня и перекатывается на спину.

Сев на песок, я морщусь от острой боли в боку. Ушиб с прошлой ночи пока что не зажил. Но мне нужно встать. Нужно догнать их.

– Мира, не глупи! – выкрикивает Агнес, когда я с трудом поднимаюсь на ноги.

Тут подходит Кай и хватает меня за запястье, но я, оскалившись, сбрасываю его руку.

– А если бы попался кто-то из твоей родни? – всхлипывая, огрызаюсь я. – Ты бы спрятался и сидел сложа руки?

– Я бы разработал план! А не бежал сломя голову с камнем в руке. Чего ты этим добьешься? У них же винтовки!

Я замедляю шаг, и жар в крови сменяется леденящим холодом. Камень, темный и гладкий, выпадает из разжатой руки. Я делаю вдох и закрываю глаза. Хочется кричать.

– Пойдем обратно с нами. Сразу они все равно ничего не предпримут – ты же знаешь, как у них заведено.

Кай твердой рукой берет меня за плечо. Я оглядываюсь и смотрю в его печальные глаза, вижу тревожно поджатые губы. Склоняю голову, и из горла вырывается всхлип. Руки Кая, длинные и теплые, обвивают меня, и я утыкаюсь ему в грудь. Слезы мешаются с облепившей его одежду солью от морской воды, и весь мой пыл, весь мой гнев иссякают.

Оставляя по себе лишь страх.

Глава 5

Я ВЕРЧУ В РУКАХ маленький портрет. Овальный, в серебряной оправе, с крохотной картинкой, смазанной в силу времени и приливов. Одно из множества сокровищ Агнес. Ставлю его на место и притрагиваюсь пальцами к павлиньему перу, обломку кварца… Вся комната ее уставлена найденными в море безделушками с затонувших кораблей, которые мы не можем ни обменять, ни продать из страха попасться дозору. Агнес та еще сорока, и при виде новой вещички глаза у нее прямо горят. Каждый предмет нашептывает чью-то историю, таит в себе воспоминания о пропавших жизнях.

Воспоминания о каждом заплыве на место кораблекрушения.

Перед глазами у меня встает отец, в бурю выходивший к побережью и державший канат в ожидании моего возвращения. По затылку пробегает мелкая дрожь, и я отшагиваю назад. Я никогда не приносила в дом сувениры с крушений. Агнес упивается такими безделушками из-за пределов нашего родного острова, окошками во внешний мир. Но мне мало мельком глянуть в окошко. Мне нужна дверь. Возможность выбраться, увидеть все своими глазами. А эти все вещицы напоминают о безрадостном круговороте тоски. О горечи по отношению к отцу за то, что держит меня здесь, и неизбежном чувстве вины за то, что из меня не вышло лучшей дочери. Окружи я себя такими же сокровищами, они бы слишком на меня давили. Не давая ни минуты покоя.

– Может, если продадим все бусины, то наберем на взятку, чтобы дозорные их отпустили?

Я оборачиваюсь к Агнес и беру из рук протянутую кружку горячего чая. В нос ударяет его запах, а тепло хоть немного вдыхает жизнь в кончики пальцев.

– Если продадим эти бусины, то мы, считай, у них в кармане, – отвечаю я. – Слишком рискованно отправлять кого-то в Порт-Тренн. Такие блестки… кто-нибудь наверняка их отследит до торгового судна, а потом и до нас.

– Необязательно. Осведомители Брина…

– Наверняка его и предали. Предали всех нас.

Нельзя никого отправлять продавать эти бусины. Дозор наверняка будет прочесывать каждый остров, а может, даже обыскивать материковые порты, как Порт-Тренн, на предмет улик, чтобы заклеймить отца с Брином. В этот раз они, без шуток, взяли нас за горло. А мы попались в их ловушку, как какие-то новички.

Агнес отпила из кружки и устроилась в кресле в углу. Я подула на горячий чай и осторожно отпила. Агнес нравится добавлять в чай лаванду, когда она в цвету. Я ощущаю ее привкус в молочной заварке. И, прикрыв глаза, смакую будничность, обыденность нашей встречи. Потому что знаю: в дальнейшем каждый миг будет все больше отдалять меня от Агнес, от этих кружек чая с лавандой и полного сокровищ безопасного мирка. Стыдно признать, что я сама хочу разлуки. Но только не такой. Не хотелось бы оставлять по себе на прощание лишь опустелый дом.

Я не успокоюсь, пока не вызволю отца и Брина из лап дозора. Буду стучаться в каждую дверь на Пенскало, подкупать дозорных, всех до последнего, лишь бы добиться аудиенции с капитаном и убедить его их отпустить.

– Перво-наперво отправлюсь на Пенскало, – озвучиваю я свои мысли. – Надо попасть на встречу с капитаном дозора. Поторговаться, хоть какую-то лазейку найти, чтобы…

Взглянув на Агнес, я вдруг осекаюсь. При виде печали, сожаления даже, проступивших в каждой черточке ее лица, у меня перехватывает дыхание.

– Или нечего надеяться, по-твоему? И он не соизволит уделить мне время?

– Я… не уверена, что он тебя примет. Капитаны дозора ни разу не соглашались с нами встречаться, ни под каким предлогом. Не то чтобы я опускала руки, но… когда заходит речь о дозоре, разве можно хоть на что-то надеяться? Кай уверен, что их накажут в назидание остальным. Что дозор нарочно поджидал нас на пляже. Ты же видела, какие у нового капитана повадки, как он к нам обращался. Боюсь, он намеревается проделать с нами то же, что и с Дальними островами. Помнишь, что рассказывал о них тот моряк? – Агнес склоняет голову, и голос у нее прерывается.

Костяшки на руке, в которой Агнес держит кружку, аж побелели.

– Я помню.

На Дальних островах когда-то процветало беззаконие. И свобода. Точно как у нас. Но потом туда прибыл дозор и начал раздавать направо и налево ордера на арест, развешивать плакаты о розыске. Контрабанда и спровоцированные кораблекрушения сошли на нет. А к следующей зиме половина населения острова умерла с голоду.

– И заправлял там этот самый капитан. Капитан Легган.

Я сглатываю, и боевой пыл, за который я цеплялась с момента стычки на пляже, остывает, оставляя по себе одну усталость.

– Что мне тогда остается? Может ли хоть кто-нибудь из нас что-то сделать, чтобы освободить их обоих?

Я всегда хотела стать независимой, проложить свой собственный путь, но не таким образом. Хотела свободы выбора, без привязи к Везучим островам. Но никогда не думала, что добьюсь этой свободы через висельную петлю. Или в лучшем случае сдавшись на милость дозора.

С виду капитан Легган не сильно старше нас с Агнес. А значит, он не знает жалости. Иначе он не сумел бы так высоко подняться по службе за столь короткий срок – такое возможно, только если он не брезгует проливать кровь и давить людей сапогами. Уверена, Агнес права и он хочет сделать здесь себе имя, точно так же, как на Дальних островах. За счет моих людей, моего острова.

Я вскидываю голову и выглядываю из окна на морские просторы и небо. Их неуловимые тайны постоянно ускользают из-под кончиков моих пальцев. Казалось бы, такие близкие и все же недостижимые…

Я перед этим бандитом-капитаном не спасую. Я найду лазейку. И не позволю им повесить отца.

Тут дверь распахивается, и я отшатываюсь в сторону. В комнату заходит Кай – у него такие широкие плечи, что он едва не задевает косяки по обе стороны двери. Взъерошив черные коротко стриженные волосы, он оглядывает нас с Агнес. Кай скрещивает руки на груди, и в комнате повисает тяжелое молчание.

У нас в деревне Кай строит лодки – и он же мастерит гробы. Прямо как его отец, а до него – его дядя. На пару с братом Кай изготавливает наши лоцманские суда, те самые шлюпки, на которых мы ходим к острову Пенскало и в Порт-Тренн пополнить запасы, но вкладывает душу он только в гробы. Говорит, что это дань уважения, своеобразный ритуал прощания. На каждом он вырезает розы или плющ, волны или скалы – что, по его мнению, точнее отразит человека, – изображая в дереве их души перед тем, как вернуть их земле.

Я пытаюсь представить, какие узоры Кай вырезал бы на отцовском гробу. Воспроизвел бы он мамины звезды над пенными волнами или изобразил бы морскую армерию, цветущую на скалах по весне, и теплое солнце, заливающее наше крыльцо, где отец сидит за починкой сетей… Я подношу к сердцу сжатый кулак, еле сдерживая подступающее горе.

– Еще не время, – тихо отзывается Кай, словно прочитав мои мысли, и смотрит на меня горящим взглядом. – Его время еще не пришло.

Я киваю, с усилием сдерживая слезы.

– Спасибо.

Он вздыхает, раскрывает руки и потирает затылок.

– Но тут такое дело. Тебя парень выживший зовет. Хочет уйти, говорит.

Я удивленно моргаю и осознаю, что совершенно забыла о нем. Уже смеркается, и на меня наваливается тяжесть прошедшего дня.

– А кто-нибудь другой не может на рассвете отвезти его на Пенскало?

Кай пожимает плечами.

– Говорить соглашается только с тобой. А до его отбытия нам нужно убедиться, что он нас не сдаст.

– Знаю. Просто совсем забыла… – Я провожу рукой по лицу. – Я с ним разберусь.

– Будь начеку. Ставлю всю свою долю улова, что никакой он не моряк. Помнишь, когда мы его обнаружили? Он мне сказал кое-что. Сказал, мол, у него есть друзья, которые узнают, где он, если мы его бросим. И что друзья эти за ним придут.

Я поджимаю губы и перекидываю волосы через плечо. Всего пару часов назад такая новость всех бы переполошила, тут же созвали бы собрание обсудить, что с ним делать. Но Брина с нами нет, и принимать такие решения некому. Некому нас всех сплотить. Кай – его правая рука, но по сравнению с арестом Брина и отца это дело пустячное.

– Наверняка пустые угрозы, просто чтобы мы его спасли. Но я тебя услышала. Буду настороже.

Образ отца в гробу укореняется у меня в голове, как крапива среди травы. Я уже направляюсь к двери, но тут мой взгляд привлекает очередное сокровище Агнес. А именно записная книжка, такая потертая и обтрепанная, что добрая половина страниц выпадает из переплета. Книжка с мою ладонь размером, чернила почти совсем вымылись, и надписи едва читаемы. Вот только мне она кое о чем напоминает. Вернее, кое о ком. Я дотрагиваюсь до нее, ощупывая пальцами узор в виде якоря, вплетенного в компас, указывающий на север, юг, восток и запад одновременно. Это навигационный ориентир, с помощью которого мореходы отслеживают координаты в пути. У меня дыхание пресекается, когда я вспоминаю, что видела в руках у мамы точно такую записную книжку. Рука сжимается в кулак.

– Я… зайду к нему попозже. Надо сначала кое-что проверить…

Оставив Кая с Агнес шептаться о чем-то своем, я пускаюсь бегом к нашему домику. Раз уж отца дома нет, я смогу найти ключ к сундуку. И всей душой надеюсь, что отец не взял его с собой на берег в тот день, когда его арестовали.

В комнате у него, как всегда, прибрано. Кровать стоит у окна, а вещи все разложены по ящичкам. Мамин сундук стоит в ногах кровати; на изогнутой крышке вырезаны волны со звездами. Сглотнув, я провожу по ней рукой, и во рту все пересыхает. Сундук напоминает мне ее гроб.

Мне часто снится сон, где я летаю. Лечу среди ночи, и кто-то крепко держит меня за руку. Я знаю, что в безопасности, и доверяю тому, за чью руку держусь. Такие полеты посреди необъятных вод ночи дурманят разум. Как-то раз я рассказала матери про этот сон, еще до ее смерти. Она ответила, что вырежет на сундуке звезды, чтобы при виде них я вспоминала полеты во сне.

Оторвавшись от сундука, я проглатываю вставший в горле комок и обшариваю комнату в поисках ключа. Его не будет там, куда я уже столько раз заглядывала: ни в горшках, где отец хранит табак, ни в ящиках, куда он складывает одежду и подсовывает веточку сушеной лаванды для свежести. Но для верности я все равно проверяю. Перехожу в большую комнату и ощупываю изнутри камин на случай, если ключ пристроен где-нибудь в секретной ложбинке. Я роюсь по горшкам на кухне, простукиваю половицы в поисках тайников прямо под ногами. Я бы ни за что не стала рыскать по дому, пока отец находился в деревне, из страха, что он меня за этим делом и застигнет. Мне совершенно не хотелось, чтобы между нами вспыхнула ссора.

– Тут нет, и тут… – шепчу я снова и снова, переворачивая стулья и ощупывая шторы на предмет бугорков.

Я понимаю, что отец наверняка придумал хитроумный тайник. Либо ключ вообще не дома, либо он на видном месте, мимо которого я хожу каждый день…

В голове опять всплывает отцовская спальня. Его кровать, простыни с которой я каждый раз снимаю в день стирки, и одеяло, которое вывешиваю летом на просушку под солнцем. И я задумываюсь: вдруг он прячет ключ там же, где спит?..

Я бормочу беззвучное «прости» и, откинув одеяло, ощупываю рейки каркаса. Проверяю изголовье, но и там ничего. И только в отчаянии отодвинув кровать, я кое-что обнаруживаю. Одну половицу с поврежденным уголком. В ней прямо идеальное отверстие под палец.

Приподняв половицу, я заглядываю внутрь, а сердце так и заходится. В узком углублении темно и как будто бы пусто, но я для верности все ощупываю. И пальцы натыкаются на нечто, нечто холодное. Металлическое. Я, едва дыша, хватаю находку и вытаскиваю на свет. В руках у меня ключ, и сердце рывками колотится в груди, пульсируя в ушах. Этот маленький, с медным отблеском ключик я видела всего лишь раз. Когда отец запер сундук после похорон.

Открывается он с легким щелчком, и петли скрипят, стоит мне откинуть крышку. Я наклоняюсь поближе: наконец-то выясню, что же скрывали от меня все эти годы.

Слева аккуратно сложены мамины вещи. Ее рубашки и темная куртка, под которой мы холодными ночами вместе жались у огня. Я достаю одну из рубашек и кончиками пальцев глажу простую грубую ткань. Рубашка местами протерта, но старательно залатана крохотными стежками. Я вспоминаю, как мама сидела при свече с целым ворохом починки на коленях. Как пламя свечи озаряло ее улыбку, когда она смеялась над какой-нибудь шуткой отца.

Я судорожно вздыхаю и откладываю вещи в сторону. Расправив лежавший под ними свиток, я обнаруживаю мамин портрет. Выполнен он углем, и простенькие черно-серые штрихи точно запечатлели ее образ. Она смотрит в упор на художника, и в глазах ее горит бесстрашие. В нашем домике ее портретов нет. Я так давно ее последний раз видела, что забыла, как волосы ее опадали на скулы. Как светились у нее глаза, когда она была счастлива. По щеке бежит слезинка, но я тут же ее отираю и смаргиваю воспоминания.

В тот же момент я достаю из сундука клинок. Заостренный и шипастый, совершенно не похожий на рыболовецкие ножи у нас на Розвире. Я подношу его к слабому лучику света из окна, и зазубренные края отблескивают серебром. Не помню, чтобы мама носила при себе оружие. На тряпочке, в которую он был завернут, краснеет пятно цвета ржавчины. Или застарелой крови. Волосы у меня встают дыбом, и по телу пробегает холодок. Я торопливо заворачиваю кинжал обратно в тряпочку, гадая, для чего он маме мог понадобиться. Для чего ей что-то смертоносное, когда у отца есть ножи на случай, если нам придется защищать свой остров. И почему она его держала под замком в окровавленной тряпке.

В остальном сундук набит записными книжками. Какие-то из них крупные, испещренные зарисовками острова, набросками с меня и отца на фоне приморской армерии. Есть там и рисунки свирепых созданий, о которых они с отцом столько рассказывали: нарвалов, фей и виверн с острыми клыками и крыльями как у летучих мышей.

Я достаю очередную тетрадь. Эта маленькая, исписана педантичным маминым почерком – даты, размышления, пересказы будничных событий. Я листаю книжку, погружаясь с головой в ее мир. В те времена, которые, как мне казалось, для меня бесповоротно потеряны.

Песнь, преследовавшая меня целых шесть лет, свербит внутри. Манит меня к одной конкретной тетради. Я выуживаю ее и берусь листать страницы; от кожаного переплета исходит странное тепло. В записной книжке практически пусто. Но стоит мне подобраться к последней странице, как песнь, которую слышу лишь я, внезапно смолкает. Я смотрю на рисунок, и меня омывает сладостная, опустошающая тишина. Это очередная мамина иллюстрация – восьмиконечная звезда, оплетенная какими-то цифрами. А внизу, струящимся курсивом, значится мое имя: Мира.

Меня всю трясет. Вот что звало меня все это время. Этот самый рисунок. Как будто мама умоляла его разыскать. Но почему, я не знаю. Не знаю, что обозначают эти цифры или почему рисунок так настойчиво меня манил. Я провожу по цифрам пальцами, перебирая воспоминания, которые придали бы им смысл. Может, это даты? И мама каким-то загадочным образом отмечала ход времени? Не отрывая пальцев от выведенных чернилами цифр, я представляю, что же нас объединяет даже столько лет спустя. Словно чернила только подсохли и мама вовсе не погибла.

А забрал ее у нас одной суровой зимой океан. Снег тут не лежит – воздух слишком соленый: на наших берегах выпавший снег просто сразу тает. Но тот самый день стал исключением. Тогда снегопад перерос в настоящий буран и накрыл наш остров словно одеялом, заморозив последние припасы, разодев в сияющую белизну всех и вся. В том числе проходивший мимо корабль, о котором мы заранее знали. Брин развел костры, один за другим, заманивая судно на затаившиеся под волнами острые клыкастые скалы. Мы едва могли хоть что-то разглядеть за первой каменной грядой, но все равно сидели, скорчившись, на пляже, так что волосы и складки плащей обрастали инеем. Когда ночную тьму прорезал свист, отец умолял маму не плыть с остальными. Но в глазах ее наконец разгорелось еле тлевшее пламя. Ее страстно тянуло в море, хотя отец этого никогда бы не понял. В итоге она с остальными из семерки привязалась к канату, а мы с отцом остались на берегу наблюдать.

Вернулись тогда всего трое. Всего трое, и они шептались о призраках. О корабле, которого на самом деле не было, о красных глазах под водой. Гнавшихся за ними. Тогда-то я и узнала, что море иногда бывает кровожадным. И может на нас ополчиться.

Я не могла отдать стихии маму без боя. Вырвавшись из рук отца, я нырнула за ней. Под волнами море было словно бальзам, воды его казались слишком безмятежными. Слишком милосердными для подобного зверства. Я плыла все дальше, прочесывая морское дно. И тут увидела в воде что-то красное. Даже сейчас не уверена, волосы я видела, глаза или кровь. Но точно разглядела алый шлейф, светившийся по краям. И кинулась за ним, крича ее имя.

Минуты сменялись часами, и в итоге я вернулась на берег одна. Отец прижал меня к себе так крепко, что я в тот момент поняла, каково это – любить кого-то удушающе сильно.

Тот день сломил отца, и я не нашла другого способа его исцелить, кроме как пообещать всегда быть рядом. Затоптать тлеющие в груди угольки, разгоравшиеся ярким пламенем всякий раз, когда я заплывала в кромешно-черные морские глубины. Я изо всех сил старалась отпустить желание уплыть отсюда и навсегда остаться жить среди воды. Старалась, в отличие от нее, не разбить ему сердце. Как-то отец рассказал, что запах снега до сих преследует его во сне.

Но я ему ни разу не рассказывала о своем секрете. Что мои сны наполнены запахом океана.

Глава 6

НАУТРО СОЛНЦЕ ЕЩЕ ПРОДИРАЕТСЯ СКВОЗЬ ОБЛАКА, а мы уже стекаемся на собрание. Из рук в руки переходит печатный лист со смазанными по краям чернилами – столько нетерпеливых пальцев хотят его взять почитать. Узнать, взаправду ли это. Одинокая слеза скатывается по левой щеке старухи Джони, но, глянув на меня, она ее тут же смахивает. Да и остальные тоже смотрят, поглядывают то и дело украдкой. Как будто проверяют, тут ли я еще, жива – не жива. Не свихнулась ли под весом какой-то бумажки.

– Девять дней, – окликает меня знахарка, выходя из толпы.

Она сплевывает на пол, и это так на нее непохоже, такие вспышки гнева, что я вдруг прихожу в себя.

Все это время я бездумно стояла, как будто плыла по течению. Не в силах осознать происходящего. Но теперь протягиваю руку за листовкой. Чтобы осмыслить написанное, чтобы чернила протекли по жилам до самого сердца. Может, я хоть тогда проникнусь гневом знахарки. Хоть что-нибудь почувствую.

– Мы не можем их бросить! – выкрикивает Кай, и по толпе проносится одобрительный гул. – Если мы оставим их в этой тюрьме дожидаться суда, их даже никто не накормит. Их заморят голодом.

– Но залог… Вы только посмотрите, сколько с нас просят.

– …западня, только и всего.

– Наказать хотят нас в назидание другим. Мерзавцы…

– Хватит, – выпаливаю я, только выходит громче, чем я думала. – Хватит уже! Прекратите.

Я встаю, сжимая в руке листовку, и окидываю взглядом ряды глаз, ввалившихся от недосыпа, до краев наполненных ужасом. Я сглатываю; интересно, в моих глазах отражается то же самое?

– Даже если продадим все блестки, весь улов, этого все равно не хватит, чтобы заплатить залог за обоих и вызволить их на свободу. А дозорные только того и ждут. Ловят нас на живца. Поджидают, чтобы мы на это купились.

В доме для собраний повисает давящая тишина. Никто меня не перебивает, даже отцовские товарищи у дальней стены. В комнате, где столько людей, разных мнений и зычных голосов, это пугает больше всего – что ни у кого и слова в ответ не находится. Как будто все наши надежды заранее рухнули.

– На залог нам не хватит. И они это знают. – Я перевожу дух. – Они хотят нас сломить. Чтобы мы перестали топить корабли. Чтобы подмять нас под себя, закрыв глаза на то, как мы умираем от голода.

Шепотки пересыпают тишину, перерастая в целый водоворот.

– А значит, одному из семерки придется пойти и предложить себя в обмен на них. – Я закрываю глаза. – Я пойду.

В комнате воцаряется полный бедлам. Выкрики «нет» перемежаются с призывами освободить Брина. Люди сбиваются в группки и берутся обсуждать, кто для нас ценнее. Я, одна из семерки, мой отец, рыбак, или наш предводитель, Брин. Агнес впивается ногтями мне в руку и насильно тянет на место. Я на автомате сажусь, но сама вся дрожу. Такое ощущение, что все пошло не так.

– Как ты могла? – разъяренно шепчет она. – Даже заикнуться о том, чтобы поменяться с ними местами?

Я хватаю ее за руку в ответ и оборачиваюсь к ореолу ее рыжих волос. Я держусь как могу, стараюсь отринуть самую свою сущность, и меня охватывает страх. Отдышавшись, я его перебарываю и убеждаю себя не трястись за собственную шкуру. Корю себя даже за мысли об этом. Как я могу бояться поменяться с ними местами, когда на кону жизнь отца? Я стискиваю зубы, а крики тем временем становятся все злее, люди пихают друг друга, споря чуть ли не с пеной у рта. Запах отчаяния в воздухе густой, как туман.

– Это все равно не сработает! – выкрикивает Кай, прорываясь сквозь шквал голосов. – Они просто повяжут Миру заодно с ее отцом и Брином. Как только капитан узнает, что она топила корабли, все будет решено. Третьей пойдет в петлю.

Одобрительный гул громыхает у меня в голове. Я всхлипываю, осознав, насколько безнадежным был мой план.

– Мне нужно на воздух, – шепчу я на ухо Агнес и дожидаюсь, чтобы она разжала руку.

Агнес зажмуривается так сильно, что на веках у нее образуются складки. Кай обнимает ее одной рукой и кивает мне. Взгляд у него пронизывающий и твердый. Такой же твердый, как молоток с долотом, которыми он мастерит гробы. Как и я, он видит, что нас ждет. Если их повесят, дозор одержит верх. И это сокрушит весь остров.

Втягивая неподвижный воздух, я подставляю лицо солнцу и греюсь под его лучами. Но голоса людей, их страх преследуют меня по пути из деревни. И мне никак от них не уйти. Я перебираю в уме каждое мнение, мысли мечутся в голове, так что приходится остановиться. Я с такой уверенностью поднялась, убежденная, что план сработает. Но вдруг дозору нужна не только моя кровь? А вдруг она им вообще не нужна?

Я пускаюсь бежать. Подстраиваю бег под стучащую в висках кровь, и с каждым шагом деревня, голоса – все уносится прочь. Ноги мчат меня в единственное место, где мне бывает спокойно. Я сползаю по дюнам, и песок подо мной осыпается, а ноги царапает бледно-зеленый песчаный тростник. Я стягиваю ботинки, носки, потом футболку и бриджи. Снова бегу – до тех пор, пока волна не достигает самой груди. Я закрываю глаза и отдаюсь на волю волн.

Море расступается передо мной, и я погружаюсь все глубже и глубже. Оно сейчас так безмятежно, и я удивляюсь, как море предугадало, что мне это нужно. Окунуться в его распахнутые объятия.

Я нахожу подводное течение, петляющее по потаенной тропке между скал, и мягко продвигаюсь по воде вперед. Потом ныряю в тишину морского дна и провожу рукой по листьям водорослей. Сердце понемногу унимается. Тишина на дне глубокая и древняя, как сама вода, прорезавшая себе путь внутрь земли. Она меня успокаивает, утихомиривает мельтешение мыслей, и разум проясняется. Я загребаю рукой пригоршню песка, разжимаю пальцы и смотрю, как песчинки опускаются на дно.

Подводный мир – словно бдительный наблюдатель. Ожидающий, когда я сделаю выбор. Я отталкиваюсь от морского дна и стрелой взлетаю вверх. И, выныривая на поверхность – с отчетливым запахом моря и соли на коже, – я уже пришла в себя.

И тут я снова ее слышу.

Ту самую песнь, ее песнь, проникшую под самую кожу, зовущую меня назад, на берег. Она раздается эхом внутри, тихо и печально, и я вспоминаю, как мама первый раз мне ее напевала. Прямо под водой, когда мы плыли вместе солнечным июньским днем. И я влюбилась в океан, пронизанный неслышным отзвуком ее голоса. При отце она ни разу не пела, как и при жителях острова. Только при мне, под водой, в прекрасной приглушенной тишине. Я и раньше следовала за ее голосом, последую и сейчас.

Выбравшись на пляж, я уже знаю, что делать. Я вытряхиваю содержимое карманов и открываю мамину записную книжку на последней странице. Выровняв дыхание, шепотом зачитываю цифры, огибающие восьмиконечную звезду. Все так просто, так очевидно, что я не понимаю, как сразу не догадалась. Это же координаты.

Даже сейчас, сквозь разделяющие нас года, мама протягивает мне руку и указывает путь. Всякий раз, когда я теряюсь, она дает мне надежду.

Я торопливо одеваюсь и заплетаю наспех косу через плечо. Мама всегда говорила, что если мне понадобится ее помощь, если вдруг я окажусь в беде – нужно просто идти на голос. Следовать за песнью, и тогда я обязательно ее разыщу. Я понимаю, что мама мертва и тело ее давно лежит в сырой земле, но песнь ее зовет меня до сих пор. И сейчас мама нужна мне как никогда. Нужна отцу. Я делаю вдох и направляюсь обратно, в деревню.

Прежде чем постучаться, я прячу записную книжку в карман. Нельзя, чтобы кто-нибудь ненароком о ней узнал и отнял ее у меня, пока я не нашла свой собственный путь.

Я захожу в домик знахарки и вижу – Сет, вчерашний выживший, сидит и кромсает пальцами буханку хлеба. Он сидит у камина, и дрова потрескивают в лиловом от морской соли пламени. Знахарка, почти не двигаясь, сидит в углу комнаты. Я иду прямо к Сету, тогда она тут же встает и, окинув меня жалостливым взглядом, точно как старуха Джони, выходит на улицу. Я на секунду прикрываю глаза. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Жаль, что я тогда, на пляже, не доверилась своим инстинктам и не отговорила Брина плыть к той ветхой шхуне. И тогда сегодняшний день сложился бы совершенно иначе.

– Уже не лихорадит, я смотрю?

Сидит он в той самой одежде, в которой я нашла его на пляже: из-под одеяла торчит воротничок, а когда он шевелит ногами, выглядывают штаны. Только пятен от соли и дыр уже не видно. Видимо, знахарка или кто-то из ее братьев починили его одежду и выстирали. Они, очевидно, решили, что он не представляет угрозы, и я гадаю, наплел он им чего-то или правда ничего не скрывает.

Сет откашливается и, отодвинув еду, кладет руки на стол. Весь внимание. Я медлю, замечая, с каким надменным и в то же время совершенно невозмутимым видом он сидит за столом. Я расправляю плечи и волевым усилием сосредотачиваюсь на том, зачем пришла. А не на его губах или туго натянутой на груди рубахе.

Он проницательно улыбается, как будто для него я открытая книга. И я, сама того не желая, заливаюсь румянцем.

– Только благодаря вашей знахарке. И тебе, конечно, это же ты меня нашла.

Я сажусь на стул напротив и грею руки у очага. Отвлекаться мне некогда.

– Как ты собираешься выбраться с Розвира?

Он пожимает плечами, и краем глаза я замечаю, что лицо у него передергивает.

– Надеялся, ты мне поможешь. Или, может, кто-то шлюпку одолжит.

– Знаешь, забавно, что дозор знал о кораблекрушении. Подозревал как минимум. Как по-твоему, забавно?

Я оборачиваюсь посмотреть, как он воспримет то, что я сказала. Изменится ли в лице. И сама невольно подаюсь вперед, как будто меня тянет к нему, к тому, как он склоняет голову набок и на свету от камина пол-лица его погружается в тень. И тут я замечаю, что уверенность его пошатнулась.

– Дозор? Я бы не стал… и про дозор я ничего не знаю.

Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю, как он подбирает слова. Может, знахарка ему и доверяет, раз уж лечит, но мне нужно узнать наверняка, прежде чем просить о помощи. А судя по тому, как у меня при нем забилось сердце, выходит, своим выводам я, как обычно, доверять не могу. Остается только вытянуть из него правду.

Сет хмурит брови.

– Мы с дозором не водимся. Неприятностей потом не оберешься.

– На каком корабле ты, еще раз, служил?

– На «Прекрасной деве», – поднимая на меня взгляд, отвечает он. – А до нее на «Золотой лани».

Я удовлетворенно киваю. Про «Золотую лань» я слышала от Брина. Это торговый корабль, который ходит из материкового порта вдоль Арнхемского побережья на север. По крайней мере в этом Сет, похоже, не врет.

– А как у тебя с навигацией? На ялике до Порт-Тренна подбросишь?

– Лучше идти по тихим водам через Эннор. Море отсюда до Порт-Тренна буйное.

На губах моих мелькает улыбка. Хотя бы море знает. Из наших на острове только у Брина хватило бы опыта, чтобы довезти нас до Порт-Тренна и обратно на ялике. Отец и все его приятели рыбачат с южной стороны, в обратном направлении. Только Брин сумел бы в целости и сохранности доставить нас в Порт-Тренн.

– Значит, сможешь добраться до Эннора?

Сама я о нем мало знаю. Брин обходит его стороной, а если кто-нибудь на встрече предлагает там торговать, всячески нас отговаривает. Об этом острове ходят разные слухи – передаются от матросов барменам, а от них рыбакам. Поговаривают, островом владеет кто-то опасный; он и подвластные ему команды контролируют половину морей отсюда и вплоть до Дальних островов, даже дальше. Вполголоса судачат о магии, причем не той, которая присуща ведьмам или водится в необитаемых краях. Мы слышали, что тамошний хозяин опасен не меньше капитана Реншоу, с ее наемными контрабандистами и прочим сбродом. Даже дозорные обходят Эннор стороной – казалось бы, такая лазейка для жителей с острова. Но если Брин его остерегался, то и мне туда не стоило бы соваться. Вот только выбора у меня не осталось.

– Да, туда я добраться могу, – отвечает Сет, шмыгнув носом, и при взгляде на меня к нему как будто возвращается былая уверенность. – Придется плыть по звездам, но там-то я уже найду, к кому наняться. Только лодку дай, и меня как не бывало.

– Мне тоже нужно туда.

Он смотрит пристальней и подается вперед, вероятно, осознав, что я ни разу не упомянула Пенскало, равно как и он. Мы оба избегаем острова, где обосновались дозорные. Он заговаривает тоном ниже, и от низкого голоса по затылку пробегают колкие мурашки.

– Нелады с дозором?

– Тебе об этом знать необязательно, – сквозь зубы парирую я. – Ночь в пути за то, чтобы выбраться с острова. Что скажешь?

Он впервые улыбается. Не просто парень, а настоящий лис – лицо у него расплывается, одновременно излучая тепло и нагоняя жути.

– Они кого-то схватили, дозорные, да? А ты теперь пытаешься найти способ спасти их.

Я не отвечаю.

– Достали что-то на продажу, да? Может, как раз с корабля? Слышал, моряки шептались о добытых блестках. Таких стеклянных бусинах, выточенных, чтобы свет отражать. Говорят, щеголи с материка от них без ума. Ничуть не уступают драгоценностям, если найти покупателя. Слышал, даже совет за ними охотится.

Зашипев, я резко вскакиваю; не желаю это с ним обсуждать. Если он знает про блестки… то слишком много знает.

– Ладно-ладно. Хватит вопросов. Я в деле, – говорит Сет, примирительно поднимая ладони. – Я довезу тебя на Эннор, можешь оставить свои секреты при себе.

– По рукам, – обернувшись, отвечаю я.

Его губы складываются в многозначительную улыбку. Я скрещиваю руки на груди и щурюсь.

– В полночь. Будь наготове. Никому ни слова.

Я уже берусь за ручку двери, как он снова заговаривает предательски мягким голосом:

– Тебе же тут не место? Не в дозорных дело. Я же чувствую – ты не такая, как остальные. Ты здесь родилась? А родители?

Я медлю и едва не разворачиваюсь к нему. Чуть не вверяю незнакомцу частичку души. Он нащупал внутри меня трещинку, надлом, который никогда не срастется. Понял, что мне здесь не место. Что не на этом острове мне суждено прожить до конца своих дней и обрести себя.

Люди – создания хрупкие. Мы ломаемся и распадаемся, а острые края сглаживаются, пока мы не становимся все похожими как капли воды. Все, кроме меня. Почему я не могу вписаться, как положено? Почему я чувствую себя лишней, как будто не могу пустить здесь корни? Меня зовет море. А этот парень, выживший после крушения, говорит как поэт. Есть что-то в его манере речи. Как он витиевато и красиво выражается, словно читает написанное заранее. И от всех этих медоточивых речей на языке остается привкус горечи. Будто за всем этим изяществом скрывается искусно сплетенная ложь. И я каждый раз это ощущаю, стоит ему заговорить.

– Расскажи. Вдруг я смогу помочь.

Я стискиваю дверную ручку – меня так и подмывает поделиться с этим незнакомцем навязчивым чувством, что мне тут как будто не место. Что я другая, даже по сравнению с остальной шестеркой с каната. Что у мамы было слишком много секретов, и, может, я все это время врала себе, будто я не более чем обитатель острова. Я едва все это не произношу… Но тут же вспоминаю, что стоит на кону. Воображаю петлю, и наваждение момента рассеивается, точно заклятие. Этому парню нельзя доверять. Нельзя доверять ни на йоту.

– Просто будь наготове.

Глава 7

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ В ПОЛНОЧЬ, под кровавой луной. Луна стоит полная, она источает жутковатое сияние, и красный ободок размывает ее очертания. Я бреду по тропинке, стараясь не смотреть вверх. Кровавая луна сулит неудачу. Притягивает проклятия, голод и смерть. Но времени ждать благоприятной ночи уже нет. И я гоню мысли прочь. Я решила действовать по плану – улизнуть вместе с Сетом под покровом рассыпанных по небу звезд, чтобы он смог выйти в море. И теперь уже не отступлюсь. Как я могу, ведь столько всего на кону. Не просто моя жизнь, или отца и Брина, а весь наш остров и привычный уклад.

Я поправляю рюкзак, в котором лишь пара вещей из одежды и несколько незаменимых предметов, и закидываю на плечо повыше. Нельзя было позволить, чтобы кто-то ненароком обнаружил у меня мамин клинок, поэтому его, поспешно собираясь, я оставила в сундуке.

Мне не нужен свет, чтобы идти по пересекающим остров тропинкам. Здешние дорожки я знаю как свои пять пальцев, а вот Сет позади то и дело спотыкается. По пути я не единожды останавливаюсь, вскинув руку, чтобы он замолчал, если мне слышатся чьи-то мягкие шаги. Но когда мы стоим, до меня доносятся только звуки моря. Рокота и натиска волн, кружащей по небу и кричащей в темноту ночи чайки. А шаги наверняка всего лишь отзвук стучащего у меня в ушах сердца.

К пристани ведут выдолбленные в скалах ступеньки. Узенькие, и практически каждая – с подвохом; до сих пор они используются для контрабанды, если нам прилично заплатят за передержку груза. Одни ступеньки низкие, другие высокие, чтобы легче было оступиться. Еще и выругаешься ненароком. Когда-нибудь эта уловка сослужит нам службу и предупредит о дозорных в засаде.

– У Кая есть ялик. Его и возьмем, – говорю я и направляюсь к лодочке, поднятой за полосу прилива.

Парус, пара весел, да и места хватит нам обоим. Но я ума не приложу, как доберусь на ней по завещанным мамой координатам. В домике для собраний я мельком оглядела настенную карту, и, насколько поняла, мне предстоит забраться даже дальше Порт-Тренна. Чуть ли не за край известного мне мира, в открытое море, к Перевалу на юго-востоке.

На Энноре придется запастись провиантом, может, даже разжиться лодкой побольше. От этих мыслей возникает двоякое чувство, одновременно будоражащее и беспокойное. Сама под парусами я ходила только до Пенскало, изредка еще к необитаемым островам и островкам неподалеку. Местные оттуда иногда наведывались к нам на шумные пирушки, но теперь мы не рискуем собираться целой толпой.

О материковых портах Арнхема и городах дальше к северу, на западном побережье Лицины, ходит множество слухов среди мореходов, кто постоянно бывает в Порт-Тренне и только изредка наведывается на Розвир, обычно среди ночи с контрабандным товаром. И мне представится возможность посмотреть на один из них своими глазами. Но сейчас уже за полночь, и в запасе у меня всего восемь дней, чтобы успеть вернуться за отцом. Пока его не повесили на площади Пенскало. Придется поторопиться.

Сет хватается за борт, я за другой, и вместе мы спускаем ялик к воде. Я упираюсь ногами в песок, впиваюсь пальцами в шершавую древесину. Но тут у Сета за спиной мелькает тень. Я оглянуться не успеваю, как его сбивают с ног. Над ним возвышается Кай.

– Сказал же, что ему нельзя доверять! – кричит он через плечо.

Я обегаю лодку и отпихиваю Кая, но тут из-за навеса с лодками выходит Агнес.

– Мы так и знали, что он что-то задумал. Так и знали, – заявляет она, и под луной в ее руке поблескивает нож.

Я помогаю Сету подняться на ноги и встаю к нему спиной.

– Вы все не так поняли. Он помогает мне…

– Он тебя обманет.

Я в недоумении смотрю на Кая, а он, скрестив руки, сверлит взглядом Сета у меня за спиной.

– Какой обман, все честно.

– Тихо, Сет, – отрезаю я, мотая головой. Только его голоса мне не хватает в этой сумятице. – Он умеет ориентироваться по звездам, и я заключила с ним договор. Чтобы он провез меня на Эннор.

Глаза у Агнес округляются.

– Но как же твой отец? И Брин?

– Я это ради отца и делаю, – выпаливаю я и шагаю навстречу.

Оглянувшись на Сета, я отвожу Агнес подальше, чтобы он нас не слышал. Я не сомневаюсь, что Сет довезет нас до Эннора, но в остальном ему веры нет.

– Я нашла ключ к маминому сундуку.

– Но как? Где?

– Не важно, – отвечаю я, отбросив чувство вины за обшаренный без спросу дом, и вытаскиваю из кармана записную книжку.

Кай подходит к нам, присматривая краем глаза за Сетом.

– Вот что я нашла. Это координаты. Смотрите.

Они с Агнес склоняются над книжкой и разглядывают рисунок под светом луны. Агнес, прикусив губу, поднимает взгляд на Кая, потом на меня. На лице ее читается тревога.

Кай мотает головой.

– Это еще ничего не значит. Может, твоя мама просто необычную скалу отметила или место, где когда-то бросила якорь. Ты же знаешь, что она с контрабандистами раньше ходила и только потом осела на Розвире.

– Нет, – возражаю я. – Нет. Тут все не так просто. Не знаю, как объяснить, но эта книжка… звала меня. Все это время, под замком в сундуке. Шесть лет меня преследовал ее зов, так что теперь, заполучив ее, я не могу не прислушаться. Это не просто координаты, мама что-то мне оставила там, я уверена. Она бы так не исчезала, не уходила бы так часто от нас, если бы… если…

Агнес кладет свою руку на мою и закрывает тетрадь. Из всех жителей Розвира уж она-то, надеюсь, поймет. В тот день мы обе лишились матерей. Нам обеим пришлось в одночасье вживаться в их роли ради нашего сообщества и наших родных.

– Твоя мать отличалась от нас; и родилась она не на Розвире. Здесь, на острове, она была пришлой. Может, она и правда что-то для тебя оставила. На твоем месте я поступила бы так же. И тоже бы отправилась на поиски. Если бы решила, что мама мне что-то оставила… – Она мучительно переводит дыхание. – Я бы в поисках весь океан прочесала от края до края.

Я всхлипываю и тихонько киваю.

– Сейчас у нас нет ровным счетом ничего. И дозору нам предложить нечего, разве что самих себя. Но даже этого не хватит. А с маминой подсказкой я наверняка смогу их вызволить. Там должно быть что-то ценное, что нужно дозору. Я в этом уверена. Я точно знаю – это ключ к их спасению.

Кай хмурит брови.

– Не нравится мне это, Мира. Вот совсем.

– Я много не прошу. Даже его принять не прошу. Но я прошу тебя довериться мне. – Я поглаживаю косу и вздыхаю. – Если у меня не выйдет все исправить… отцом и Брином дело же не обойдется? С них все только начнется. Дозорные никого не оставят в покое. Вы же слышали, что сказал на пляже капитан: он хочет сломить нас. Они нас просто уничтожат.

У Агнес глаза на мокром месте, будто она вот-вот заплачет.

– Мне нужно проверить. И выяснить, смогу ли я это исправить, пока никто не пострадал или чего похуже. Если не справлюсь или если мама ничего такого не оставила, что поможет их освободить, тогда я попробую уговорить капитана дозора взять меня вместо отца. Я любыми силами освобожу его, даже ценой собственной крови. Уж моя-то кровь наверняка для дозора ценнее. И вы меня не остановите.

Агнес всхлипывает и отворачивается. Мне хочется к ней прикоснуться и сказать, что все обойдется. Но откуда мне знать. Никто из нас не знает, что будет.

Кай вскидывает руки в ночное небо.

– В жизни не встречал таких упертых.

Я улыбаюсь в ответ и ощущаю, что напряженность между нами тает.

– Я вернусь, обещаю. Освобожу отца с Брином и сделаю так, чтобы дозор нас и пальцем не тронул. Ни одного из нас.

Агнес кивает, вертя в руках нож. Этот нож достался ей после гибели матери. В память о материнской любви и обо всем, чего она лишилась. Только это ей и движет всякий раз, когда Агнес плывет на кораблекрушение. И вот она протягивает мне этот нож, рукояткой вперед.

– Возьми. Пусть только глянуть косо посмеет – сразу горло режь.

Я слышу, как за спиной Сет сдавленно усмехается, но в моих глазах только Агнес. Я беру ее нож и прячу за пазуху. Это ее способ показать, что она всегда со мной. Защищает меня.

Мне не впервой приставлять кому-то к горлу нож. Надо же нам как-то выживать на этом острове.

Кай улыбается и, хотя в уголках его губ западает печаль, подходит помочь нам спустить ялик на воду. Сет хватается за борт с другой стороны, как будто старается к нему не приближаться.

– Возьми еще вот это, – говорит мне Кай, протягивая тканевый мешочек.

Внутри что-то постукивает и перекатывается, словно ручей бежит по камушкам.

– Твоя доля с крушения. А еще моя. И Агнес. Мы решили все отдать тебе.

Я опускаю голову, и сердце прямо рвется из груди. Я понимаю, что в мешочке стеклянные бусины, те самые драгоценные блестки. Целое состояние. Для Кая с Агнес это самый настоящий клад, залог их будущего, процветания для их родных и близких. Я дрожащими руками стискиваю мешочек.

– Вы и не думали меня останавливать.

– Нет, – мягко отвечает он. – Это все равно что прилив останавливать. Просто хотели убедиться, что у тебя есть план.

– И еще кое-что, Мира, – вполголоса говорит Агнес, отыскивая в темноте мои глаза, – будь осмотрительней, не раскрывай свои способности. В смысле, свою тягу к морю и умение подолгу оставаться под водой. – Она оглядывается на Кая. – Мы знаем, что ты не похожа на нас. Я поняла это еще в детстве, когда мы вместе плавали и ты подолгу оставалась под водой. Любой другой уже давно посинел бы. И про сон твой повторяющийся никому не рассказывай. В котором ты летаешь. Лишний раз не выделяйся, ладно? Будь осторожней.

– Мы просто хотели сказать… ты одна из нас. Что бы там твоя мама тебе ни оставила, ты все равно будешь одной из нас. И береги себя. А если не убережешься, – наставляет Кай, – тогда беги быстрее всех.

Я забираюсь в ялик и, запечатывая в сердце их слова, скрываю лицо. Не хочу, чтобы они увидели меня в слезах. Увидели, что не такая уж я решительная и смелая. Ведь если я сейчас дам слабину, то вряд ли смогу отправиться в путь без оглядки.

– Возвращайся к нам! – кричит вдруг Агнес, бросившись в морскую пену, и я протягиваю руку, так что мы едва касаемся пальцами.

– Море дает…

– Море и отбирает, – отвечаю я, и на последнем слове голос срывается.

Всхлипнув, Агнес зажимает рот руками, парус надувается, и мы отплываем от берега.

Я сдерживаю все в себе – и пламенную гордость за них, и страх, и надежду. Меня переполняют чувства и едва не выливаются через край. Я смотрю не отрываясь на пляж, на Кая с Агнес, на остров Розвир, мое единственное родное пристанище, пока их не охватывает тьма.

И нас уносит течением.

– Спасибо, что заступилась.

Я вздрагиваю от неожиданности. Чуть не забыла, что в лодке не одна. Но, обернувшись на Сета, я снова вижу блеск в его глазах, ниспадающие на глаза кудри, лисью линию его скул. И понимаю, почему к нему так настороженно отнесся Кай.

– Не для тебя старалась.

– И все равно, он же хотел…

Я в тот же миг кидаюсь на него. С ножом в одной руке, другой хватаю за горло. Весь мой страх вскипает в груди волной ярости.

– Если ты правда хочешь меня обмануть, если не можешь довезти нас на Эннор и просто наврал мне об этом…

Тут в боку что-то колет. Я опускаю глаза и вижу приставленный уже к моим ребрам нож. А когда поднимаю взгляд, Сет уже стоит лицом к лицу, вплотную. И улыбается. Я понемногу ослабляю хватку на горле. Но его нож еще сильней впивается мне в бок.

– Слушай. Давай кое-что проясним. Ты можешь мне довериться. Но, – добавляет он и буравит меня взглядом, – даже не вздумай больше угрожать мне клинком.

Он отводит острие ножа, и мое учащенное дыхание прерывается. Сет оскаливает зубы, и они мерцают в свете луны, прямо у меня перед глазами. Нас обволакивает шлейфом лжи с примесью какого-то другого, более густого, дикого запаха, как пахнут редкие сосновые рощицы на севере Розвира. Его губы так близко.

– Только попробуй что-нибудь выкинуть, и я тебя правда убью, – шиплю я.

И сама почти в это верю. Почти уверяю себя, что сумею вонзить клинок Агнес ему между ребер.

Я выпутываюсь из его западни и сажусь на среднюю скамью.

Сет указывает на созвездие у нас над головой.

– Пойдем какое-то время за ним, потом на четверть оборота на запад. Эннор – остров капризный, любит плясать и прятаться в полуночных сумерках. Но к рассвету мы его найдем. Тебе не помешает поспать.

– Обойдусь.

Он пожимает плечами и, сделав глубокий вдох, усаживается на корму.

– Как пожелаешь.

Некоторое время мы молча рассекаем полуночный океан, пересыпанный мерцающими бликами звезд; все его тайны скрыты глубоко под водой.

Глава 8

ОСТРОВ ЭННОР ПОЯВЛЯЕТСЯ НА ГОРИЗОНТЕ с рассветом. Я подаюсь вперед, пытаясь различить бледные очертания крыш и дорожек, змеящихся от причала вглубь острова. Так все добротно выстроено здесь, на этом острове, сплошь переливчатые стеклянные окна и зеркально-гладкие гранитные стены. Никаких следов разрухи и жизненных тягот. Видимо, они нашли другой способ переживать долгие зимы на Везучих островах.

И хотя еще рано, рыбаки уже на ногах – заменяют ловушки для крабов и лобстеров, проверяют сети, пересвистываются. Прямо как отец со старыми приятелями. Так странно оказаться в совершенно новом месте и увидеть здесь привычные уклады островной жизни.

– Никому не говори, откуда ты, – произносит Сет, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Почему это?

– А сама как думаешь?

Я оборачиваюсь, и он лукаво улыбается.

– К мародерам далеко не все благосклонны. Бьюсь об заклад, немало разворованного вами за все эти годы груза принадлежало правителю этого острова. Тут каждый знает, чем вы у себя на Розвире промышляете. Даже если дозорные вас всех еще не переловили.

– На островах не бывает правителей.

– На этом есть. Видишь замок, вон там, на вершине холма?

Я поднимаю глаза и вглядываюсь в расходящийся туман. Над городом возвышается замок в форме звезды из отесанного бледно-серого гранита. Широко раскинувшийся по холму, он роскошен. Я еле-еле различаю ближние постройки, земляные валы, узкие бойницы и застекленные окна пошире, переливающиеся под рассветным солнцем. И не могу отделаться от чувства, будто кто-то наблюдает за мной из окна. Я вспоминаю слухи о повелителе Эннора и то, как Брин обходил стороной этот остров.

– Повелитель Эннорской крепости. Совсем еще юный правитель, вступил в наследство трагически рано. Но замок много поколений находился во владении семьи Тресильенов. И внутрь проникнуть, увы, невозможно.

– С чего ты взял?

Сет возится с парусом.

– Они владеют магией. И несметными богатствами. Такими, что тебе и не снилось. Даже если всю жизнь мародерствовать, столько не накопишь.

Я пожимаю плечами.

– Если там есть дверь, а на двери замок, его можно взломать и забрать, что хранится внутри.

Сет насмешливо фыркает.

– Слова закоренелого мародера. Смотри, чего-нибудь в таком же духе тут не ляпни.

Я обращаю взгляд на пристань и здания позади. Мне никогда еще не приходилось прятаться у всех на виду. И оттого, как люди нас воспримут, становится не по себе. А после предупреждения Кая с Агнес не показывать другим свои способности мне почему-то тревожно вдвойне.

– Пополню провиант, найду побольше лодку, и все. Больше мне здесь делать нечего, – нарочито ровным голосом говорю я. Не хватало только, чтобы Сет узнал, как мне тут беспокойно.

– Конечно.

– А к полудню отчалю. Какой мне смысл тут торчать?

– Ладно.

– Больше ничего добавить не хочешь? Предостережений больше не будет?

Он пожимает плечами, как будто ему глубоко безразлично.

– Нет, вроде все.

Я не могу определить точно, но подспудно чую нотки лжи и хмурюсь. По спине пробегают мурашки. Мы пришвартовываемся у пристани, и я выпрыгиваю из лодки на подточенные морем ступеньки. Либо я и правда вся в отца – волнуюсь по любому поводу, – либо Сет недоговаривает что-то об острове.

– Спасибо, что одолжила мне ялик, – говорит он, сунув руки в карманы. – Видимо, здесь наши пути расходятся.

– Видимо, да. Спасибо, что довез.

Сет пинает камушек, лежавший у него под ногами, и кудри падают ему на лоб. Сердце мое под его взглядом так и трепещет.

– Удачи там.

– Спасибо, – отзываюсь я, гадая, чего же он недоговаривает.

Он вздыхает и опирается локтями на перила, обрамляющие мостовую.

– Я так понимаю, теперь мы в расчете? Ты спасла мне жизнь, а я довез тебя до острова.

Я прикрываю глаза от показавшегося на горизонте солнца и, всматриваясь в Сета, замечаю, насколько он меня выше. Как он непринужденно опирается на перила в этой своей рубашке и залатанной куртке. Интересно, где он прячет нож и смогу ли я его осилить в бою. Вспоминаю, как мы схлестнулись накануне ночью с ножами в руках. Лицом к лицу, буквально вплотную. Я сглатываю и прикусываю губу.

– Береги себя. Надеюсь, ты найдешь себе команду, – торопливо говорю я и тут же разворачиваюсь и ухожу вдоль по пристани.

На повороте в город я украдкой оборачиваюсь. Он все еще стоит, опершись на перила, склонив голову набок, и на лице его играет улыбка. Стоит и смотрит мне вслед.

С восходом солнца в городе становится людно. По звукам сплетен и глухого ворчания я выхожу на рыночную площадь в конце одной из улочек. Продавцы открывают палатки, женщины с огромными корзинами наперевес встают поодаль перекинуться парой слов. Вокруг туда-сюда шныряют детишки с ямочками на щеках, держа в руках буханку хлеба или сладкую булочку. На крышах толкутся чайки, клянча объедки. В воздухе витают запахи завтрака, и рука сама тянется к животу. Надо продать немного бусин и купить себе поесть. А там уже освоиться на местности и запастись необходимой провизией. На этом острове жители гораздо зажиточней нашего. Сразу видно, что торговля тут идет бойко, в руках людей мелькают монеты, упитанные плечи покрыты роскошными тканями. Не то что на убогих островах вроде Розвира. Эннор каким-то образом сам себя обеспечивает.

Неподалеку девушка с длинными темными волосами играет на скрипке и подбивает прохожих подкинуть ей монетку-другую в раскрытый футляр. Бархатная подкладка у него ярко-алая, но старенькая и потрепанная, как бывает у любимых вещей. Я останавливаюсь рядом, заслышав знакомый мотив, под который мы танцуем по праздникам. Она ловит мой взгляд и подмигивает. Это застает меня врасплох.

Я снова сливаюсь с толпой, и в животе уже урчит. Нельзя долго стоять на месте, а то еще поймут, что я нездешняя. В голове всплывает предостережение Сета, и я сознаю, что не хочу ни с кем заводить разговор, даже самый обыденный.

Слоняясь мимо выстроенных в ряд магазинчиков, я вдруг оказываюсь у аптекарской лавки. Ни разу раньше их не видела. Прижав ладонь к стеклу, я рассматриваю витрину с зельями в стеклянных пузырьках и баночках, светящимися изнутри, будто яркие драгоценные камни. На горлышках у некоторых привязаны ярлычки с названиями вроде «Сияние росы» и «Крапивный бальзам».

Аптекари, насколько я знаю, создают свои снадобья из чистой магии с примесью других ингредиентов. Даже проклятия, по слухам, могут намешать. Магию они берут у ведьм и вплетают ее в свои зелья с настойками обывателям на продажу. Сами ли ведьмы создают чистую магию или откуда-то ее добывают, я не имею понятия. Знаю только, по рассказам матери с отцом, что они ею владеют. На Розвире мы не могли себе позволить аптекарских зелий, да и ведьминских услуг вообще. Наша знахарка обходится самодельными снадобьями.

Мимо меня, распахнув дверь, проносится какая-то женщина, и я отхожу в сторону. Не хотелось бы попасться под руку тем, кто создает из чистой магии проклятья.

Я подхожу к пыльному магазинчику с пестрым, как сорокино гнездо, ассортиментом любопытных диковинок на витрине. Сжимая в кулаке мешочек бусин, я прикидываю их на вес. Раньше я уже сбывала товары под пристальным взглядом дозорных на ярмарках, заключала сделки, поплевав на руку, и Брин похлопывал меня по плечу, если удавалось сторговаться в пользу острова. Но этот магазинчик, этих людей я не знаю. И Брин меня тут не направит.

Я ступаю через порог, и над дверью звенит колокольчик, эхом отзываясь в тишине. Прилавок, полированный и продолговатый, находится в дальнем углу, а за ним – дверной проход. Но взгляд притягивает нечто другое. Стены вокруг увешаны полками с целым ворохом сокровищ давно минувших дней. Россыпь камушков цитрина лежит рядом с зеркальцами-пилюльницами не крупнее моего большого пальца. Одна из стен увешана шляпами с отделкой из черненых перьев экзотических птиц, а слева, на низеньком столике, стоит баночка с какими-то угольно-черными жучками. Никогда не видела коллекции чуднее этой, даже в комнате сокровищ Агнес.

На одной из полок я замечаю тонкий вытянутый ключ цвета непроглядных океанских глубин. Он поблескивает и прямо светится изнутри, будто покрытие на выступах вот-вот растает. Я подхожу поближе и протягиваю руку – потрогать и понять, от чего он.

– Я бы на твоем месте не стал, – доносится чей-то скрипучий голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу за стойкой мужчину. С белыми, как облака, волосами и много повидавшим, сведущим взглядом за оправой очков.

– Простите, я…

– Нет-нет, – посмеиваясь, отвечает он и опирается руками о прилавок. – Я ради твоего же блага говорю, а не воровства боюсь. В этом ключе заточено проклятие. Довольно редкое, ведьма постаралась. Если ключ возьмет не истинный владелец того, что заперто под замком, его жилы пропитает яд.

Я опять бросаю взгляд на ключ, и в этот раз его свечение уже не кажется таким заманчивым.

– Последнего, кто до него дотронулся, целый год преследовали жгучие кошмары. Довели ее до безумия, а потом и в море завели – пыталась смыть их в пучине. Истинным владельцем она не была, и я до сих пор могу лишь гадать, от чего этот ключ. Может, от двери? Или от сейфа? Как знать. Так что, как видишь, – он на время умолкает, копаясь в каких-то бумагах, – трогать этот ключик не стоит.

Я поджимаю губы, отпрянув от полки. Есть на Энноре такие вещи, вроде этого ключа или аптекарской лавки, за пределами моего понимания.

– Зачем тогда его выставлять? Раз он проклят?

Он хмурит брови, так что лоб его прорезает морщина, и я задумываюсь, не сболтнула ли лишнего.

– Я держу не лавку диковинок и драгоценностей. Хотя и такие встречаются. Я покупаю все, что мне приносят. За честную цену, а потом, бывает, в течение месяца приходит владелец и выкупает вещь за большую цену. Если же нет, – он пожимает плечами, – тогда распоряжаюсь ей, как мне вздумается. А что касается ключа… надеюсь, что в один прекрасный день объявится его владелец и я наконец-то узнаю, что скрывается под замком.

Я киваю, запоминая его слова, и отхожу подальше от полок. Если его интересуют вещи как таковые, то, может, краденый груз ему вообще не нужен? Я стискиваю в руке мешочек и тихо размышляю. Взвешиваю риски; стоит ли продать все здесь или нет. Получится ли честно сторговаться? Не сдаст ли он меня хозяину Эннора или, еще хуже, дозорным?

– Хочешь что-то продать?

Я пожимаю плечами и окидываю взглядом захламившие комнату вещи. Чернильницы с серебряными чернилами, миниатюрные резные человечки. Украшения – какие-то блестящие, другие потускневшие от времени, одно даже с мерцающим, румяно-розовым камушком. Клинки с костяными рукоятками, порой настолько заостренные, словно сами жаждут крови. Я оборачиваюсь на витрину в окне, обманчиво пыльную и неприметную. Где выложены слишком желтые, явно не драгоценные жемчужины. С изъеденной молью шляпой, отнявшей весь ее лиловый глянец. И тут я понимаю – этот магазинчик легко пропустить. Если намеренно его не искать.

Тут я отвлекаюсь на какое-то оживление за окном и вздрагиваю от неожиданности, завидев копну каштановых кудрей. По площади, руки в карманы, ссутулившись, идет Сет. Он останавливается перед девушкой, играющей на скрипке, и шепчет ей что-то на ухо. Она хохочет, запрокинув голову. Я сжимаю губы, размышляя, что он задумал и откуда ее знает. Я наблюдаю, как скрипачка убирает свой инструмент, защелкивает футляр и уходит. Сет, нахмурившись, все это время что-то ей говорит. Девушка мотает головой, но он тащится следом и хватает ее за плечо.

Возможно, он пытается найти, куда наняться, как якобы и собирался. Но возможно и то… что он прекрасно знает остров и местных, просто виду не подавал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.