Дмитрий Правдин
Записки городского хирурга

© Правдин Д., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Пролог

После публикации «Записок районного хирурга» автор получил самые разноречивые отклики. Одни читатели яростно костерят повесть, другие находят ее вполне оригинальной и даже хвалят, третьи и вовсе считают, что она сугубо специализированна и пригодна лишь для узкого круга медицинских работников. Все они по-своему правы: сколько людей, столько и мнений.

Прошу строго не судить мое детище, учитывая, что все же это, по сути, дневниковые записи, фиксирующие те или иные эпизоды из работы хирурга, написанные на основе личного врачебного опыта. И относиться к ним надо именно как к дневниковым записям, мыслям вслух рядового хирурга.

Повинюсь перед читателем: я не являюсь профессиональным литератором, и мой герой – Дмитрий Правдин, от лица которого ведется сие повествование, – всего лишь обычный врач, человек из мяса и костей. Но он далеко не бездушный наблюдатель, а вполне живой человек со своими чувствами, мыслями и принципами.

Да простят меня коллеги, но за последние годы появилось довольно много художественных произведений на медицинскую тематику. Мое желание – не дублируя их, показать свое видение проблемы. Я ничего не придумываю, поэтому легко излагаю свои мысли, лишь придавая художественную окраску тому, чему сам был очевидцем. И, высказывая свои соображения по тем или иным вопросам, отражаю без прикрас то, что творится в стенах больницы и в нашей медицине.

Записки – не просто медицинские байки и анекдоты на заданную тему, а рассказы о живых людях, которые нас окружают. Это не развлекательное чтиво, а беспристрастное повествование профессионала, поведанное живым словом. Это честный рассказ о человеческих страстях и пороках, о людских бездушии и лени, о фантастическом самопожертвовании, о нашей с вами безысходной слабости перед болезнью и злым роком, превратностями судьбы.

Я расскажу обо всем, что не принято афишировать и что остается тайной за семью печатями. Я понял, что необходимо приоткрыть завесу, тем более что болеют все люди и большинство из нас в той или иной мере хоть раз в жизни, но соприкасались с врачами и больницами.

Больше десяти лет работы в районной хирургии и годы в многопрофильном стационаре крупной городской больницы дают мне право на объективную оценку нашего здравоохранения. Похоже, в таком аспекте из известных мне авторов от медицины еще никто не высказывался. Не надо искать в моей книге художественные изыски и витиевато прописанные композиции, так как это всего лишь записки.

Записки врача – описание того, с чем рядовому врачу-хирургу приходится сталкиваться по роду своей деятельности каждый божий день. И что ни день, то новый сюжет.

Проведя несколько лет после района в областной больнице и помотавшись по длительным командировкам, подымая с колен сельское здравоохранение (проще говоря, прикрывая «дырки» в подведомственных учреждениях, образовавшиеся из-за оттока сельских врачей с периферии в центр), я неожиданно получил приглашение от своего давнего институтского приятеля переехать в Санкт-Петербург. Он перебрался туда значительно раньше, больше десяти лет назад, и все это время вкалывал хирургом в многопрофильной больнице, уже защитив кандидатскую диссертацию. Сейчас он надумал уезжать на ПМЖ в Германию, поэтому освобождалась многообещающая вакансия. Друг предложил занять его место. Немного поколебавшись, я согласился принять его необычное предложение: почему бы и нет?

Во-первых, всегда существует некая медицинская иерархия в карьере. Хирург участковой больницы стремится попасть работать в ЦРБ. Хирург ЦРБ, если повезет, норовит устроиться в больницу областную. Врачи из областной больницы на Дальнем Востоке мечтают о городской больнице за Уралом. Жители больших городов европейской России грезят заграницей.

Во-вторых, подрастала дочь, не за горами и школьный выпускной вечер, поэтому пора было задуматься о ее дальнейшем образовании. Не можем мы еще пока развеять сложившийся у нас на периферии стереотип о том, что лучшее образование где-то за цепью Уральских гор, если смотреть с Востока. И если учить своих детей, то нужно непременно ТАМ, на Западе.

В-третьих, ни для кого не секрет, что Дальний Восток в том виде, в котором находится в наши дни, просто вымирает. Люди уезжают, покидая эти некогда благодатные места. У всех разные причины, но объединяет их одно: оторванность от Центра, который давно перестал поддерживать свои окраины.

Так или иначе, решение было принято. Начальство не хотело так просто меня отпускать и чинило разного рода препоны отъезду. Нашлось множество предлогов, пытались даже заставить меня, чтобы взял и вовсе отказался от этой наполеоновской затеи.

Уйдя в очередной отпуск, я отправился на тщательную разведку. Решил провести рекогносцировку на месте. Прибыв на предполагаемое место работы, успешно прошел непростое собеседование у главного врача. Его интересовало, почему я покидаю, на его взгляд, такой благодатный край, как Дальний Восток. Он там когда-то родился и рос. Мои объяснения он посчитал вполне разумными, поэтому дал добро на трудоустройство.

Тут же я позвонил жене, обрадовал, что принимают на работу в Питере. Она отнесла в отдел кадров областной больницы заранее написанное мною заявление об увольнении и стала собирать вещи.

На новом месте мне дали неделю на обустройство, и первого сентября 20… года я встал в строй хирургов многопрофильного стационара прославленной больницы номер 22.

Главврач на предыдущем месте работы так сильно на меня разозлился, что еще в течение полугода не возвращал трудовую книжку. Хотя он юридически был не прав, но на расстоянии ничего с ним я поделать не смог. Пришлось выжидать. Официально мотивировал свой отказ тем, что я обязан был вернуть отпускные деньги. Да, такой местечковый самодур. Его понять можно: кому охота терять подготовленных высококвалифицированных специалистов, готовых работать за идею? Ими же всегда можно заткнуть любую образовавшуюся брешь или, мило улыбаясь, урезать денежное довольствие, находя для оправдания массу причин.

Хорошо, что здесь, на новом месте, мне пошли навстречу и приняли без трудовой, посчитав, как будто я ее утерял, и неспешно стали восстанавливать новую, для чего пришлось отправлять запросы на предыдущие места работы. Наконец все страсти улеглись, и я влился в новый для меня трудовой коллектив.

Больше пяти лет прошло с того дня, как я пересек свой Рубикон. Разные мысли тогда лезли в голову: «А вдруг не справлюсь? А вдруг не потяну?» Но обратно уже не повернешь: жребий брошен.

Глава 1

О дне первом. Начало

Первый рабочий день на новом месте, как правило, оставляет самый незабываемый след. Не был он и у меня исключением.

С улыбкой вспоминаю, с какой неподдельной гордостью ехал в метро на новую работу: прямо весь светился от счастья. Еще бы, теперь тружусь в такой прославленной многопрофильной больнице, и не абы кем, а врачом-хирургом. Но почему-то никто из пассажиров подземки об этом даже не догадывался!

Отчего никто не обращает на меня внимания и не бросает завистливый взгляд? Как же, приехал какой-то деятель из Тмутаракани и безотлагательно, без каких-либо проволочек, принят в именитый коллектив. Узнали – лопнули б от зависти! Но нет! Стоят, уткнулись в книги и газеты, а то и вовсе спят, не стесняясь, оглашая вагон разнотональным храпом. До меня решительно нет никому никакого дела.

От метро до больницы пешком не так далеко. Я не шагал по асфальтированному тротуару, а буквально парил в воздухе! Ну наконец-то сбылась мечта идиота: нынче живу в городе-миллионере и езжу на работу в метро. После нее хоть в театр, хоть на выставку, хоть в галерею, куда душа пожелает. Одно слово – цивилизация! Европа!

– Пропуск! – вместо приветствия грубо пробасила сидящая на входе дородная вахтерша с всходящими над верхней губой жесткими темными усиками, одним словом выдернув меня из облаков и вернув на грешную землю.

– Здравствуйте! – еще продолжая по инерции улыбаться, отозвался я и протянул спрашиваемую картонку.

– Пропуск! – вытянулись в трубочку окаймленные черными волосами женские губы, безвкусно закрашенные блеклой помадой малопонятного цвета.

– Вот, пожалуйста!

– Ты мне че тут суешь?! – расширились поросячьи глазки на лоснящейся, потной физиономии. – Это че, по-твоему, пропуск?

– Извините, – обескураженно промямлил я, не обращая внимания на «тыканье». Неожиданно к своему стыду признал, что вместо пропуска, выданного в отделе кадров накануне, протянул хамоватой стражнице читательский билет в публичную библиотеку. – Кажется, нечаянно перепутал! Знаете, в библиотеку записался, а читательский билет внешне на пропуск очень похож, – попытался нивелировать сей конфуз я, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки.

– Когда кажется, креститься надо. Ты мне тут зубы не заговаривай! Пропуск давай, тогда и проходи! – равнодушно пробасил голос казенной дамы.

– Сейчас, сейчас! – судорожно роясь в сумке, приговаривал я, раздосадованно разыскивая незадачливый документ.

– В кармане надо носить пропуск, а не в сумке! – прогромыхало мне в спину, когда наконец я, к счастью, нашел искомое и, протиснувшись сквозь крестовину вахты и «приветливой» вахтерши, не оглядываясь, побежал в отделение.

Как водится, начавшиеся с утра злоключения не собирались прерываться. Пока валандался на проходной с пропуском, от накатившего волнения утратил нужный ориентир и… свернув не в тот коридор, заблудился в огромном многоэтажном здании тысячекоечной больницы. В итоге опоздал на первую свою пятиминутку.

– Не с того вы, доктор, начинаете! Ох, не с того! Первый рабочий день, и уже опоздали! – сурово попенял мне заведующий Павел Яковлевич Трехлеб, невысокого роста пятидесятилетний бритый наголо плотный мужчина с умными, цепкими глазами, когда я наконец, прилично попетляв по зданию, вышел к ординаторской нашего хирургического отделения, из которой уже расходились по рабочим местам сотрудники.

– Извините, Павел Яковлевич, заблудился впопыхах. Еще не ориентируюсь как следует. Здание огромное, не туда свернул. Постараюсь больше не опаздывать.

– Бывает. Идите в дежурку, быстренько переодевайтесь, у нас сейчас общехирургическая конференция начнется. Попрошу пройти в конференц-зал на пятый этаж. Через десять минут начало. И на сей раз без опозданий!

– Конечно, конечно! А где можно халат и костюм получить?

– Что значит получить? – насупился заведующий. – Какой халат? Что за костюм?

– Как какой? Ну, обыкновенный белый халат и рабочий медицинский костюм! Где у вас их изволят получать? У сестры-хозяйки?

– А разве на предыдущем месте работы вам форменную одежду у нее выдавали? – как-то странно взглянул на меня заведующий.

– Ну да! А где же еще?

– А у нас, батенька, каждый сам себе приобретает!

– Как? – открыл я от удивления рот.

– Коллега, – нахмурился Павел Яковлевич, – только не говорите, что вы явились на службу без формы!

– Павел Яковлевич, вы станете браниться, но я действительно пришел так. Мне и в голову не могло прийти, что в такой крупной уважаемой больнице необходимо самому себя снабжать спецодеждой. Меня всюду, где я работал до вас, этим обеспечивали в учреждении. Никогда никаких проблем не возникало.

– Очень мило! – неожиданно сменил гнев на милость Трехлеб. – И что мне теперь с вами прикажете делать?

– Ну, может, у вас есть какая-то запасная форма? Я сегодня отдежурю, а в другой раз уже со своей приду.

– Конечно, придете! Куда вы денетесь, если хотите у нас работать! Ладно, даю вам два часа. Езжайте домой за костюмом и халатом.

Дома, разумеется, никакого халата и медицинского костюма у меня не было и в помине, но я согласно кивнул головой.

Через два часа я стоял перед Трехлебом в новом, с иголочки, синем медицинском костюме и в белоснежном, практически стерильном, халате. Для этого мне пришлось нанимать такси, сломя голову искать магазин медицинской одежды, наспех гладить обновки и нестись на такси обратно. Сие турне обошлось, мягко говоря, в приличную копеечку.

– Ну, вот это другое дело! – довольно отметил заведующий. – А то халат мне подавай, костюм! Я, Дмитрий Андреевич, здесь двадцать лет оттрубил, как медный котелок, и не припомню, чтоб нам хотя бы раз выдали медицинское обмундирование. У нас и в операционную каждый доктор в своей робе ходит.

– Но как же так?! – взбунтовался я. – В бюджете больницы есть статья расходов на медицинскую одежду.

– Статья есть, а одежды нет! – отрезал заведующий.

– Позвольте, куда тогда выделенные средства уходят?

– Доктор Правдин, это не нашего с вами ума дело. Если хотите у нас работать – помалкивайте! Вам еще со многим, на первый взгляд не совсем, как бы сказать помягче, обычным, придется столкнуться. С тем, что, возможно, на первых порах и вызовет некоторое недоумение. Меня тоже, помню, когда только пришел сюда работать, много чего не устраивало. Но ничего, свыкся!

– Павел Яковлевич, а асептика и антисептика? Если вы говорите, что в операционную мы в своих костюмах ходим? Тоже не положено?

– Много чего не положено, однако иного пути пока нет.

– А обувь-то хоть сменная или бахилы в операционной имеются?

– О чем вы говорите, голубчик? Какая обувь? Какие бахилы? Вот в чем сейчас вы ходите, в том и будете оперировать. Поэтому надо иметь свою чистую сменную обувь.

– Обувь сменную, к счастью, прихватил. Я в ЦРБ на Дальнем Востоке работал, так нам в операционной отдельные костюмы, шапочки, маски и бахилы выдавали перед каждой операцией. Мы в них переодевались. Всем хватало, на этом руководство не экономило.

– Так надо было тогда на Дальнем Востоке и оставаться, чего сюда-то приехали? – недобро сощурился Трехлеб.

– Ну, это не вам решать, – как можно мягче ответил я, понимая, что разговор начал приобретать угрожающий характер.

– Хорошо, хорошо, – неожиданно усмехнулся заведующий. – Это я так, к слову. Ладно, приступим к делу. Отделение в общих чертах вы уже знаете. Пойдемте, познакомлю с докторами, с которыми предстоит работать. Остальное в процессе освоите. Сейчас подали в операционную больного с ущемленной грыжей, я иду оперировать, прошу вас быть моим первым ассистентом.

Заведующий завел в дежурку и представил меня хирургам. Хирургическая служба в больнице представлена четырьмя хирургическими отделениями. Первое отделение занималось лапароскопическими вмешательствами, второе выполняло исключительно сосудистые операции, третье и наше четвертое являлись отделениями общехирургического профиля, обслуживая остальное народонаселение территорий, не попавших в юрисдикцию первых двух.

Надо сказать, что подведомственного населения, если взять всех вместе с приезжими гостями Северной столицы и нелегалами-гастарбайтерами, насчитывалось, при всех скромных подсчетах, более миллиона человек – куда больше, чем для областной больницы на Дальнем Востоке из прошлой моей жизни. Помимо нашей больницы, схожую помощь жителям Санкт-Петербурга и ближайших пригородов оказывают еще три лечебных учреждения плюс Институт Скорой помощи имени И.И. Джанелидзе (в народе «Джаник») и Военно-медицинская академия имени С.М. Кирова (или ВМА).

Разумеется, в таком мегаполисе существуют и другие стационары, оказывающие помощь хирургического профиля, но одни принимают сугубо изолированную патологию, другие исключительно заболевания или только травму, да и то не всякие. А в случае, когда нужно подобрать пациента на улице в бессознательном состоянии и полностью оказать ему полноценную квалифицированную помощь, причем абсолютно бесплатно, есть только пять вышеприведенных ЛПУ. Частные клиники я в расчет не беру.

Два наших общехирургических отделения, рассчитанные на 70 коек каждое, дежурили по «Скорой» на город через день, сменяя друг друга, принимая взрослых пациентов с заболеваниями и повреждениями груди, шеи и живота.

Помимо хирургических отделений, в больнице располагались специализированные травматологические, урологические, нейрохирургические и прочие отделения, оказывавшие помощь населению непосредственно в операционных. За сутки в больнице ежедневно выполнялось порядка 50 операций разного профиля.

Мне предстояло трудиться в хирургической бригаде, состоящей из пяти человек. Помимо бригады, дежурившей в отделении через сутки, там работало еще четыре дневных врача, включая заведующего, которые выходили на работу каждый день, исключая субботу и воскресенье. В выходные и праздничные дни в отделении оставались только дежуранты.

Еще существовала в работе врачей ротация кадров. Каждый хирург обязан был отработать в отделении дневным хирургом три месяца в год. Таким образом, из постоянного состава оставался только Трехлеб. Пока я приступил к работе в качестве дежуранта.

Больница являлась клинической базой двух медуниверситетов и Военно-медицинской академии. Поэтому с нами дежурили разного рода обучающиеся врачи – интерны, ординаторы, аспиранты. По сути, они являлись волонтерами, так как никакого денежного вознаграждения за свой труд не получали. Только практическая работа и помощь кадровым докторам были их наградой.

– Я жду вас через двадцать минут в экстренной операционной на втором этаже, – сообщил мне заведующий после того, как отрекомендовал дежурному коллективу. – Миша – наш ординатор – вас проводит.

– Дмитрий Андреевич, у вас маска и колпак есть? – неожиданно спросил ординатор.

– Нет, – безмятежно ответил я.

– Я вниз иду, в коммерческую аптеку на первом этаже. Вам приобрести?

– Зачем мне маску и шапочку покупать? Возьмем в операционной.

– Может и не быть, – возразил Миша, – уже неделю как не дают.

– Что за ерунда? Как в операционной маски и колпаки не дают?

– Дают, но не всегда есть в наличии, – подтвердил интерн Володя и вытащил из кармана халата мятую одноразовую маску. – Я вот ее уже два месяца таскаю.

– Что за глупости? – возмутился я. – Зачем с собой таскать одноразовую маску? Она же ОДНОРАЗОВАЯ!

– Доктор, вы еще тут и не такое встретите! – подтвердил молодой хирург, представившийся Павлом. – Но обычно операционные сестры штатным докторам одноразовые чепчики и маски находят. Это у обучающихся вечные проблемы. Вам-то они, скорее всего, выдадут, не надо покупать, но лучше по окончании операции их держать при себе в кармане, не выбрасывая. Мало ли чего?

– Это что, шутка у вас такая? – сделал я серьезное лицо. – Разыгрываете новичков?

– Нет, даже не думали! – заморгал Павел. – Заведующий рассказал нам, что вы опытный хирург, давно работаете. Никому и в голову не пришло бы шутить. Просто тут такая бедность в обеспечении.

– И что я еще должен при себе иметь? Говорите сразу, чтоб потом не попал впросак, – смягчился я.

– Много чего, сразу и не вспомнишь. Например, клей, – начал перечислять Павел. – Зачастую вызывают на консультацию, а исписанный лист к истории болезни нечем приклеить. А это немаловажно! Если сразу не сделать, он может потеряться, и все заново приходится переписывать. У меня всегда при себе клей, – хирург продемонстрировал.

– Понятно, еще что?

– Перчатки! Вас, скажем, вызвали на консультацию в реанимацию, там может не оказаться резиновых одноразовых перчаток, а приходится, сами знаете, во все места лазать. Тут все свои носят. Фонендоскоп, ручка, одноразовые спиртовые шарики, чтоб руки после осмотра пациента протереть, так как редко где мыло есть. В приемном покое его уже лет сто не выкладывают – все воруют. В общем, по ходу пьесы сами определитесь. Основное я вам назвал.

– А сколько у вас операционных? – сменил я тему.

– У нас целый пятиэтажный операционный блок, соединенный с основными зданиями больницы. Но экстренная операционная расположена на втором этаже, там четыре стола, общие для всех подразделений, кто оказывает экстренную помощь. Плановая операционная у нас на пятом этаже.

– А плановые операции кто выполняет?

– В основном заведующий и те врачи, которые в день работают. Мы, дежуранты, только экстренными случаями заняты.

– Дмитрий Андреевич, – вернулся из аптеки ординатор Миша, – пойдемте в операционную, уже пора.

Мы вышли в коридор, я направился к лифту, намереваясь на нем с нашего восьмого этажа спуститься на второй, где, по моим прикидкам, располагалась экстренная операционная.

– Дмитрий Андреевич, лучше пешком! – посоветовал ординатор.

– Профилактика целлюлита? – пошутил я.

– Профилактика нагоняя от Трехлеба: пока лифт будем ждать, можно на операцию опоздать, тем более что больной уже на столе, а заведующий наверняка уже моется.

– А что так? Не работает лифт? – поинтересовался я, когда мы вприпрыжку спускались по лестнице вниз.

– Работает, но он вечно переполнен больными и их родственниками. Тут же проходной двор, когда им вздумается, тогда и приходят навещать.

– Странно, а как же охрана? Меня утром без пропуска даже на пушечный выстрел не подпустили.

– Вы о чем? Они все через приемник попадают, там же толчея, как на базаре, пойди разбери, кто там больной, а кто так просто пришел. Ладно, после сами убедитесь.

– Ну, молодцы, вовремя подошли! – весело произнес Павел Яковлевич, когда мы с Мишей зашли в операционную. – Давайте мойтесь! Я пошел обрабатывать операционное поле.

Как оказалось, на все, даже сравнительно небольшие по объему операции здесь было принято ходить втроем, иногда и вчетвером. Это входило в обучающую программу по подготовке молодых хирургов. Поэтому на такую несложную операцию по ликвидации ущемленной грыжи мы мылись втроем.

– Доктор, у вас маска и шапочка есть? – после обмена приветствиями спросила меня симпатичная девушка лет 23 в розовом медицинском костюме, не скрывавшем ее молодости.

– Нет! – честно сознался я.

– Плохо. Но раз вы новенький, я вам в виде исключения выдам. Имейте в виду, не выбрасывайте в конце, а то неизвестно, когда еще выдадут.

– Да, меня уже предупредили. Я в курсе. А вы санитарка?

– Ха-ха-ха! – рассмеялась девушка. – Почему вы так решили?

– Ну, молодая, красивая, наверное, учитесь в институте, здесь санитарите. Когда я учился, у нас так многие поступали.

– Все так, – продолжала улыбаться девушка, – только у нас санитарок нет.

– Валя, хватит трепаться! – раздался грозный окрик. – Иди доктора завязывай. А вы мойтесь быстрее, пора начинать! – В предоперационную заглянула обладательница недовольного тона – сурового вида дама лет 50, облаченная в чистый операционный костюм, но с довольно приятным лицом.

Операционный зал, куда я вошел после мытья рук, представлял собой стандартную для таких случаев комнату с двумя операционными столами. Один был пуст, на другом располагался пациент.

Внешний вид операционной оставлял желать лучшего. Кафель на стене в нескольких местах отвалился, оставив довольно неприглядные цементные проплешины. На давно некрашенном потолке почти на всем протяжении облупилась краска, а прямо над нашим операционным столом и вовсе приличный кусок штукатурки повис на каких-то соплях, в любую минуту готовый рухнуть на больного, привязанного к столу.

– Вы очень любезны! – доложил я суровой медсестре, представившейся Ниной Ивановной, войдя в операционную.

– Так что вы там лялякаете просто так, оперировать уже надо! – попыталась оправдаться Нина Ивановна.

– Мне разговор мыться не мешает! Хотел вот узнать, почему нет операционных санитарок?

– Дмитрий Андреевич, уважаемый, чтоб вы знали, в Питере санитарки практически вымерли как класс, причем повсеместно, – разъяснил вступивший в разговор заведующий.

– И с каких это пор, позвольте вас спросить?

– А с тех самых пор, коллега, как стала прогрессировать инфляция. Кто же за такие копейки пойдет ишачить в государственную больницу?

– А на Дальнем Востоке везде есть санитарки!

– Наверное, они там прилично получают? – осведомилась медсестра.

– Тысячи четыре, максимум – пять.

– И работают за такие деньги?

– А куда деваться?

– Вот, у нас и за десять не хотят идти!

– А как же вы обходитесь?

– Да просто! – ответил за медсестру Трехлеб. – Делят санитарские ставки, сами всё моют и помогают, по очереди.

– Доктор, а штукатурка на меня не упадет? – неожиданно прервал наш диалог больной. У него оказалась ущемленной паховая грыжа, от чего общий наркоз не потребовался, применили спинальную анестезию, поэтому все, что ниже пупка, онемело, но руки и голова функционировали. – Вон, на потолке! – ткнул он указательным пальцем вверх.

– Почему руки больному не привязали? – набросился на Валю заведующий. И, повернувшись к пациенту, добавил: – Не волнуйтесь, не упадет.

– Не успела. Сейчас привяжу! – покраснела девушка.

– Там у вас еще и паук сидит, вон сколько паутины в углу наделал, зараза! – не унимался грыженоситель. – Потом у меня операционная рана гнить будет, да?

На потолке и в самом деле просматривалась заботливо сотканная приличных размеров серая паутина, занявшая весь ближайший угол, в центре затаился и сам ткач: крупный мохнатый паучище. Как он туда попал и сумел сохранить инкогнито, оставалось загадкой.

– Да что вы такое говорите? – ухмыльнулся первым пришедший в себя от увиденного анестезиолог Валера, молодой, спортивного телосложения парень. – Это специальный стерильный паук, он производит стерильную паутину. Про гнотобиологию что-нибудь слышали?

– А что это такое, гното… Как ее?

– Гнотобиология? О-о-о, это наука о разведении стерильных животных.

– А зачем вам стерильные пауки? – с недоверием спросил больной, продолжая пристально вглядываться в насекомое над головой.

– Да вы что! Это же прорыв в медицине! Их недавно стали разводить для ловли случайно просочившихся нестерильных насекомых! Вы разве газет не читаете?

– Хр-хр-хр! – послышалось в ответ. Это медсестра-анестезист незаметно ввела в капельницу успокоительное, прервавшее Валерин бред.

– Валера, откуда такие познания? Гнотобиология, стерильные пауки? – прыснул Павел Яковлевич.

– А что я ему должен был сказать: что у нас не хватает персонала и времени для нормальной генеральной уборки? Кто знает, когда тут последний раз капитальный ремонт делали? – внезапно завелся анестезиолог. – Он же выпишется и опубликует затем в интернете, что у нас тут его чуть пауки не сожрали прямо в операционной. Про нас и так черт знает что пишут, причем кому не лень!

– Ладно, не кипятись! Все правильно сделал! – примирительно подмигнул заведующий. – Можем начинать?

Операция прошла без сучка без задоринки. Павел Яковлевич оказался хирургом от Бога и, проворно выполнив основной этап вмешательства, оставил нас с Михаилом вдвоем.

– Ну, надеюсь, дальше без меня справитесь?

– Разумеется, – подтвердил я и занял место оператора.

– Нина Ивановна, вы все-таки постарайтесь паутину извести вместе с пауком! Операционная все же! – бросил на прощание заведующий.

– Как же изведешь ее? Тут операционная вечно занята! Все везут и везут! – взвилась операционная сестра. – Мы же толком и прогенералить не успеваем! Одна операция за другой, прямо конвейер!

В подтверждение ее слов по нарастающей прогромыхала каталка, и в операционную в сопровождении врачей «Скорой помощи» с шумом вкатили окровавленное стонущее тело, беспомощной грудой вздымавшееся на носилках.

– Да куда же вы его везете?! – встала на пути «скориков» медсестра Валя.

– Шок! Падение с девятого этажа! Похоже, внутреннее кровотечение! – бойко затараторил молоденький врач «Скорой помощи», держа на вытянутой руке флакон с прозрачной жидкостью, соединенной с рукой потерпевшего одноразовой капельницей. – Нам внизу, в приемном покое, сказали, чтоб мы его к вам поднимали. У него очень низкое давление.

– Что случилось? – подбежал анестезиолог Валера.

– Да вот пьяный с девятого этажа выпрыгнул! Кататравма, АД – 60 на 40! – начал докладывать работник «неотложки».

– Ясно! – коротко бросил Валера. – Разденьте его и укладывайте на свободный стол. Я вызову свободного реаниматолога, шокового хирурга и лаборантов.

– Шоковый хирург давно уже здесь! – обозначился знакомый мне хирург Павел.

– Да господи, ну поможет мне кто-нибудь раздеть его? – разозлилась Валя, вызывающе поглядывая на врачей «Скорой». – Ну, чего стоите? Помогайте! Мне ж одной не справиться! В нем веса больше центнера!

– Кто – мы? – недоуменно переглянулись «скорики». – Вообще-то это не входит в наши непосредственные обязанности. Мы должны его только вам доставить. А дальше, будьте любезны, сами справляйтесь!

– И вот так и будете стоять и смотреть, как хрупкая особа этого окровавленного кашалота ворочает, надрывая девичий пуп? – искренне удивился Павел, помогая медсестре стянуть с пострадавшего заляпанную грязью и кровью рубашку. – Какие же вы джентльмены после этого?

– Да нет, мы что! Конечно, мы с радостью поможем! Тем более что он на нашей именной каталке лежит, а нам ее надлежит забрать.

– На, тогда хватай ножницы и срезай с него одежду. Прямо поперек режь!

– А у вас, ненароком, перчатки одноразовые есть?

– Свои иметь надо! На, держи, у меня тут лишние, как раз специально для вас завалялись!

Работа пошла веселей. Через пару минут окровавленная одежда устрашающей кучей валялась на цементном полу. Все медики, кто не был занят в операции, дружно навалились и, кряхтя, перекинули любителя свободного падения на соседний операционный стол. Причем «скорики» как были в своей синей рабочей одежде и уличной обуви, без масок и колпачков, так в ней и оставались до конца действа.

– Нина Ивановна, что это было? – кивнул я в сторону удаляющихся врачей «Скорой».

– Что? – скрипя зубами, недовольно посмотрела на меня операционная сестра. Она еще не пришла в себя от истории с пауком и едкого замечания заведующего. – Что хотите? Вы давайте не стойте столбом, а зашивайте уже рану!

– Я рану зашиваю, причем, заметьте, не языком. И разговаривать абсолютно не мешает. Мне непонятно, почему в операционную совершено никем не останавливаемые безнаказанно врываются чужие люди с улицы? В нечистых, мягко сказать, телогрейках и валенках! Мы же здесь хирургируем, однако! А где медицинские каноны? Где стерильность? Как же хваленая асептика и антисептика?

– Коллега, хватит дискутировать, – тихонько шепнул мне на ухо анестезиолог. – Тут так принято, и, похоже, так будет и дальше: плетью обуха не перешибешь. Больной уже просыпается.

Я замолчал, продолжив операцию. В голову лезли всякие мысли, в основном нехорошие.

– Всем спасибо! До новых встреч! – ознаменовал я наложение последнего шва.

– И вам спасибо, – буркнула операционная медсестра. – Доктор, вы откуда к нам такой грамотный приехали?

– С Дальнего Востока.

– У вас там что, как-то не так? По-другому все происходит?

– Боже вас упаси! Дальше красной черты (обозначает стерильную зону в операционной. – Прим. авт.) никто не сунется, хоть с двадцатого этажа падай! Пока в предбаннике не обработают, не отмоют, не разденут – на стол не укладывают, – спокойно объяснил я и задержался возле нового пациента, изучая его повреждения.

– Понаехали тут! – кто-то сквозь зубы, по-змеиному, прошипел мне в спину. – С Дальнего Востока он! Смотрите, какой правильный тут нарисовался, вот и сидел бы там! Понаехали тут!

Я не стал оборачиваться, сделал вид, что не расслышал жалящим укусом пущенную в свой адрес реплику. Придет время, точки над «i» сами собой расставятся.

Вот так: дежурство едва только началось, а я уже второй раз слышу подобное замечание. Дальше, правда, их будет еще немало, и все чаще от одних и тех же недалеких, не блещущих умом персонажей.

И вот здесь мне захотелось совершить лирическое отступление по этому поводу. Немедленно, прямо сейчас!

Глава 2

Понаехали тут!

Всего два слова содержит эта простая, казалось бы, фраза. А сколько злобы и ненависти в нее вложено, сколько она таит в себе негативных эмоций. За версту разит от нее неприкрытым цинизмом, спесивой надменностью, высокородным чванством и тупой кичливостью, попахивающей откровенным шовинизмом. Всего двенадцать букв составили гнусное предложение, но и их с лихвой хватает, чтоб попрать честь и достоинство оппонента. Тот, кто хоть раз получал кинжальный удар ниже пояса этим смердящим словосочетанием, тот поймет, как жалит «Понаехали тут!».

Прожив на Дальнем Востоке с пушковолосого детства и до посеребрившей виски зрелости, я НИ РАЗУ не слышал ни в свой, ни в чей-то другой адрес таких ужасных слов. Там никто ТАК не говорил! Наши бесстрашные предки когда-то прибыли осваивать необъятные просторы Сибири. Кто по своей, а кто по чужой воле ступил на далекую необжитую землю в конце XIX – начале ХХ в. Оттого мы, их прямые потомки, не являемся коренными жителями тех мест.

Мой дед по отцу родился на плоту во время сплава по Амуру в 1894 году, когда его родители переселялись на Дальний Восток из Симбирской губернии, поддавшись на пропаганду, призывавшую осваивать новые земли на краю Великой империи.

Никто не заявлял им: «Понаехали тут!», а наоборот, туземцы – орочоны, эвенки, эвены и остальные народы, испокон веков проживавшие в тех местах, – с распростертыми объятиями приняли переселенцев и помогли им в самые трудные первые годы выжить в таежных условиях необычайно сурового местного климата.

В смутное время Гражданской войны целые народы нашли прибежище, убегая от острой нужды на Восток. До сих пор потомки выходцев из Украины и Белоруссии бережно передают из поколения в поколение рассказы о своей исторической Родине. А сколько эвакуированных беженцев укрылось здесь в Великую Отечественную войну, их обогрели, приютили, спасли от голодной смерти в те дни. А сколько моих земляков полегло под Ленинградом, грудью встав на защиту колыбели трех революций? Вся земля вокруг усеяна костями дальневосточников, отстоявших честь и независимость нашей Родины.

Конечно, не одни дальневосточники выиграли ту войну, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с агрессором. Был тогда единый народ – советский, который сломал хребет фашистскому зверю.

Поэтому вдвойне тяжело слышать «Понаехали тут» из уст учительницы литературы питерской школы, где стала учиться моя дочь. Она позиционирует себя коренной петербурженкой, а все остальные для нее – лимита. У дочери в классе 70 % учеников приезжие, и все – понаехали!

Я довольно беззлобно и интеллигентно побеседовал с той училкой: ригористка до мозга костей. Да, она родилась в Ленинграде, окончила здесь школу и университет, поэтому считает, что сей факт позволяет ей смотреть на приезжих из других регионов, мягко говоря, свысока. Но, расположив к себе и выведя ее на откровенный разговор, я выяснил, что папа ее пришел пешком из Новгородской области в обмотках, чтобы восстанавливать город Ленина после блокады. Заметьте, не с Петром Первым высадился дождливой майской ночью 1703 года на Заячий остров, а в 1946 году из голодной деревни отправился искать лучшей доли.

Безусловно, после прошедшей опустошительной войны далеко не сахар было поднимать из руин Ленинград заново, терпя нечеловеческие лишения. Остается только снять шляпу перед этими героическими людьми и поклониться им в пояс. Но вот некоторые потомки их того не заслуживают.

Кого же можно считать коренным петербуржцем? Прежде чем ответить на этот вопрос, придите в полдень, в любой удобный для вас день, лучше в субботу, в сердце старого Петербурга, на знаменитую Сенную площадь. Пройдитесь, неторопливо созерцая окрестности, по Сенному рынку, Московскому проспекту, сверните и прогуляйтесь по набережной канала Грибоедова, загляните в Юсуповский сад. Кого вы там встретите?

Здесь праздно шатающихся и занятых торговлей выходцев из Средней Азии попадается столько, что порой кажется, что каким-то непонятным образом очутился в Бухаре, в Самарканде или, на худой конец, в Душанбе, настолько много попадается их навстречу. Если повернуть обратно, по Садовой двинуть в сторону Невского, то только ровные улицы да живописные здания, яркие представители уникальной императорской архитектуры, подскажут, что мы все же на севере Европы. Хотя Апраксин двор, «Апрашка», стоящий на пути, из-за обилия беспечно снующих потомков хлопкоробов вновь заставит усомниться, что мы в центре Питера.

Они обтекают тебя бурлящим говорливым потоком, не замечая твоего присутствия, довольно громко болтают и смеются на родном непонятном гортанном языке, плюют тебе под ноги косточки от съеденных переспелых фруктов, бесцеремонно лузгают прямо на тротуар пузатые семечки подсолнечника. Озорной шаловливый ветер подхватывает летящую из обрамленных белыми, молодыми и крепкими зубами ртов шелуху и швыряет ее на фасады домов, большинство из которых являются шедеврами российского зодчества XIX, а то и XVIII века. И стоят понуро эти некогда величавые строения, созданные мастерами прошлых лет, петербуржцами по духу и времени, и принимают на себя плевки «петербуржцев» нынешних, которые и слово «Санкт-Петербург» толком не выговорят.

Все чаще в бурлящем среднеазиатском потоке мелькают молодые мамаши в хиджабах. Устало катят перед собой коляски с юными чадами, появившимися на свет в родильных домах города, чье название их родители с трудом произносят, с любопытством взирают на окрестности. Гуляют мамаши и думают, что раз родились их детки в славном Питере, то уж можно претендовать на российское гражданство. А если у отпрысков их появится на берегах Невы свое потомство, то петербуржцами можно называться на вполне законных основаниях. И устремляется в град Петров нескончаемый поток женщин в положении из ближнего зарубежья, чтоб разрешиться здесь от бремени и стать матерью маленького петербуржца.

Не надо меня обвинять в национализме. Кто ищет в этих строках нечто подобное, зря теряет время. Я вырос в Советском Союзе на Дальнем Востоке, где национальность была одна – дальневосточник, и неважно было, на каком ты языке говоришь дома. На улице все изъяснялись на русском.

Я служил в Советской армии. У нас был мудрый командир полка. В ротах насчитывалось до 32 национальностей, всех по чуть-чуть, но никто верх не брал, все были равны. Мудрого убрали, поставили дурака, который пригнал целый призыв азербайджанцев, и начались проблемы. Я уже не видел продолжения, так как уволился. Ребята после этого в письмах шибко ругали дурака.

Институт я успел окончить еще при той власти, образование получил неплохое, во многих странах котируется.

Были единая семья и народ. Разумеется, в семье не без урода: еще тогда попадались националисты, шовинисты и другие противники толерантности. Но и сейчас они никуда не делись.

Помню 1991 год: ежедневные телевизионные показы развала Союза. Кинокамера беспристрастно выхватывает из ликующей толпы одинаковые оголтелые, искривленные ненавистью лица, требующие независимости. Как под копирку, от Балтийского моря до Памира все хотели свободы.

А когда ее получили, то сели на пятую точку: как быть дальше? Экономические связи разрушили, своего ничего не осталось, нового созидать не хотят. И покатили они в Россию-матушку на заработки, обозвавшись неведомым доселе словом «гастарбайтеры».

По городам и весям рассыпались бывшие наши соотечественники и их многочисленные потомки, ставшие в одночасье гражданами ближнего зарубежья. Не обошли стороной и бывший Ленинград, в котором живут и трудятся. Неплохо устроились. Выходцы из бывшего Бухарского эмирата даже издают на родном узбекском языке две газеты. Одна из них «Питер Уз», вторая – «Туран», тираж 15 000 экземпляров, выходит еженедельно на 12 листах формата А3. Аудитория – узбеки, таджики, киргизы. Те, кто не умеет читать, воспринимают на слух.

Представители многочисленных среднеазиатских диаспор подали челобитную в правительство Санкт-Петербурга с просьбой выделить им места под национальные кварталы для компактного проживания. Желают, значит, свою национальную автономию создать. Наподобие китайских чайна-таунов.

Пока им отказали, но надежду досточтимые гастарбайтеры не теряют. Пройдет некоторое время, и появятся у них свои депутаты Заксобрания, выбранные всеобщим голосованием большинства от новых среднеазиатских «петербуржцев».

Я не зря взял «петербуржцев» в кавычки. Большинство выходцев из Средней Азии упорно не хотят ассимилироваться. Проживая в европейском городе, имеющем свою многовековую историю и традиции, они открыто демонстрируют пренебрежение к нему и его жителям.

То, что они плюют и развязно себя ведут на улице – еще полбеды. Сами харкают, сами после и уберут. Но зачем демонстративные жертвоприношения? Режут баранов на улицах и во дворах. Я был в арабских странах, откуда начал зарождаться и зашагал по Земле ислам. Уверяю вас, там себя так никто не ведет. Никому и в голову не придет пустить кровь жертвенному животному во дворе многоэтажного дома. Голову отрубить супостату на площади запросто смогут (Саудовская Аравия), а баранов режут в других, специально отведенных для этого местах.

Ладно, баранов режут во дворах. Но вы посмотрите, что эти «правоверные» вытворяют в священный для всех мусульман месяц Рамадан? Сколько пьяных узбеков, таджиков, киргизов, причисляющих себя к мусульманам, пришлось нам спасти – никто и не скажет.

Забавно наблюдать, как в священный Рамадан сидит в кафе на открытом воздухе нехилая такая компашка узбеков в национальных шапочках, хлещут нашу водку, жрут чебуреки, курят и матерятся, причем на русском языке. За все это, что они вытворяют, на их исторической родине им бы ой как досталось, а в Саудии и голову с плеч сняли бы. Хотя сомневаюсь, что они себя там так вели бы. А здесь получается, что все можно.

Странная позиция у большинства гастарбайтеров: ваши законы мы не признаем, они нам чужды, да и свои тоже особо не жалуем. Новая формация усиленно зарождается. К чему это в конечном итоге приведет? В Париже уже существуют целые городские районы, населенные арабами, выходцами из бывших североафриканских колоний, куда и прожженные таксисты, не говорящие по-арабски, не поедут ни за какие коврижки. Там «советской власти» нет.

– Ты почему пьяный? – спрашиваю я раненного ножом в живот и весьма нетрезвого уроженца Самарканда, доставленного «Скорой» в нашу больницу.

– Да вот работа тяжелая, на стройке пашу, решил с друзьями расслабиться, – на довольно сносном русском языке объясняет пострадавший Ахмед.

– Ахмед, а ты правоверный мусульманин?

– Конечно! – выпячивает впалую грудь Ахмед. – Я – муслим!

– Так почему ты, муслим, пьешь, да еще в священный Рамадан? Харам же?

– Так в России можно пить, а дома нельзя! – хитро щурится самаркандец.

– Ты думаешь, что Аллах не знает, что ты тут вытворяешь? Бог же все видит.

– Ну, может, и нет.

– Какой ты наивный. А не лучше вовсе не пить?

– Хорошо, я не буду. Хлебом клянусь, больше никогда не прикоснусь к водке.

Через месяц этого же Ахмеда привезли в тяжеленном состоянии к нашим нейрохирургам, так как ему знатно проломили череп в пьяной драке таджики. Что-то вновь не поделили.

Забавно мне было наблюдать, как раздухарившаяся медсестра в приемном покое орала на очередного весьма нетрезвого уроженца Бухары. Тот, чудом держась за стенку, сильно покачиваясь, пытался на ломаном русском языке объяснить, что у него болит живот.

– Что ж вы все пьете и пьете! Когда только передохнете все от нее! Сколько же в вас влезает! Тьфу! Басурмане!

– Ик! Ик! Не ругайся, пожалста! Моя живот сильно болит. Ик! – поддерживая обмоченные штаны, как мог, объяснял узбек. – Доктора позови! Пожалста!

– Какого тебе доктора, пьянь! Два часа ночи!

– Позови! Я тебе много денег дам! Живот болит! Ик!

– Понаехали тут! Сидел бы у себя в Ташкенте! Чего сюда-то претесь?!

– Я не в Ташкенте живу, в Бухаре!

– Бухара, Ташкент, какая разница? Чего вам дома не сидится?

– Не кричи, я денег дам!

– Да у тебя денег не хватит, если всё тебе обследование обсчитают! Ишь, понаехали!

Среднеазиатский человек даже в весьма изрядном подпитии редко бывает агрессивен. Потомки забитых баями дехкан еще на генетическом уровне помнят феодальный гнет и советский период, известный как «рашидовщина». Как правило, он где-нибудь в уголочке тихонечко скрючится, пьяненький, и тихо взывает о помощи протяжно-затяжным постаныванием, чтобы привлечь к себе внимание окружающих.

В голове не укладывается, что какой-нибудь узбек или таджик сможет твердыми шагами подойти к регистратуре, стукнуть налитым от кайла и лопаты кулаком по стойке и громко, во всеуслышание, потребовать: «Доктора мне! Живо!» Бурная у меня разыгралась фантазия? Кто его знает, что будет лет через двадцать?

А пока, взирая со стороны на «задушевный» диалог заклятой трезвенницы и любителя пригубить чего покрепче, я тонко подметил, что даже пятнадцать лет, проведенные в Петербурге, не вытравили из разгневанной медсестры тот южноукраинский говор, что характерен для жителей Нижнего Приднепровья. И чем сильнее и настойчивей она вопила, тем больше жуткий акцент выпирал наружу.

Навскидку анализируя состав нашей больницы, с изумлением обнаружил, что всего около пяти процентов сотрудников могут с натяжкой претендовать на звание коренного петербуржца.

К примеру, из врачей только нашего среднестатистического отделения нет ни одного, кто бы родился и вырос в Ленинграде. Все мы разными правдами и неправдами попали в славный Санкт-Петербург. Среди медсестер две оказались из прилегающей Ленобласти, а остальные, увы, были мигрантками из российской глубинки и ближнего зарубежья. Всего одна сестра-хозяйка, не имеющая медицинского образования, имеет глубокие корни в этом городе. В других отделениях схожая ситуация.

В открытую осуждать понаехавших отваживаются в основном представители среднего и младшего медперсонала, забыв, откуда сами тут возникли и из каких дыр повылазили. И среди врачей встречаются любители козырнуть своим дворянским происхождением, но делают это они обычно по-другому, исподтишка, не глядя в лицо, поядовитее. Утонченно-изощренно, я бы так сказал.

– Доктор, может, на вашем Дальнем Востоке и принято по несколько раз одни и те же исследования назначать, но в Питере это не приветствуется, – лелейным голоском, моргая длинными искусственными ресницами, выговаривает мне врач УЗИ с плохо скрываемым вологодским акцентом.

– Позвольте, но мне необходимо в динамике выяснить, остановился воспалительный процесс в желчном пузыре или прогрессирует.

– Наши доктора почему-то и без нашей помощи это видят. А вы отчего-то на нас все перекладываете, – заметно окая, заявила мне коренная «петербурженка».

– Это вы у себя на Сахалине привыкли нахрапом брать, у нас тут, как-никак, культурная столица, надо повежливей просить, а не хамить, – фыркнула врач-кардиолог с режущим слух краснодарским мягким хэканьем.

– Позвольте, во-первых, я вам не хамил, но уже пятый час прошу проконсультировать больного, идущего на операцию. Это ваша обязанность. Во-вторых, я не с Сахалина, а с Приамурья.

– Нет, вы именно хамите! Пятый раз одно и то же требовать! Уму непостижимо! Какой вы настырный!

– Но вы же не пришли сразу, как только получили приглашение!

– Я была сильно занята!

– А я видел, что вы маникюр на рабочем месте наводили! У вас вот и лак свежий!

– Не ваше дело, чем я занималась! Я, может быть, ноготь сломала из-за вас!

– Разумеется, ваш ноготь дороже больного, которому предстоит оперативное лечение, тем не менее у него больное сердце.

– Ну, вы и сейчас будете отрицать, что вы хам? Так с красивой женщиной разговаривать! Или у вас на Сахалине все так грубо разговаривают?

– Я вам еще раз объясняю – я с Приамурья!

– Да какая разница? Сахалин, Приамурье, Курилы! Глухомань! Фу!

Действительно, для большинства моих новых знакомых, даже довольно образованных людей, понятие Дальний Восток ассоциируется либо с Хабаровском, либо с Владивостоком, либо с Сахалином. Все! На этом их познания в географии родной страны решительно заканчиваются.

– А, ты в Приамурье жил. Ясно, это недалеко от Хабаровска.

– Да нет же! От нас до Хабаровска почти тысяча километров. Он гораздо ниже по течению реки Амур. Ниже! Длина Амура только больше четырех тысяч километров! Если быть точнее, то 4444 километра.

– У вас там привыкли расстояние по карте локтями мерить. Что для вас тысяча километров? Это же рядом!

Действительно, рядом. Благовещенск – где-то под Хабаровском, а Комсомольск-на-Амуре недалеко от Владивостока. Звучит как: «Живу в Питере, недалеко от Москвы! Я родом из Пскова, что под Санкт-Петербургом!» Грустно! Элементарного не понимают! Такое чувство, что в школах Европейской части России географию из учебной программы средней школы вычеркнули! Даже вырубили топором!

Странно, но снобизм в большинстве случаев переполняет именно тех людей, кто уж никаким боком не входит в оговариваемую касту. Поживут в Питере, оботрутся, изучат мало-мальски город и давай щеголять новым званием: мы – истинные петербуржцы! Это, мол, вы понаехали тут!

Мама моя родом из поселка Ошта, что до войны входил в состав Ленинградской области. Сейчас он подчиняется Вологде. Именно там, в Оште, в 1941 году был остановлен враг. Линия обороны проходила ровно по территории дедушкиного дома. Он едва успел увезти семью и нехитрый скарб, когда через пару часов уже подошли финские войска.

Она окончила в свое время медицинский институт в Ленинграде. Ее оставляли работать на кафедре. Но, движимая романтически порывом, мама отправилась добровольно на Дальний Восток. Тогда, в начале 1960-х годов, это было вполне приемлемым. Молодые люди ехали в неизведанное. У них была цель: сделать мир лучше. Желали сотворить город-сад в отдельно взятом отдаленном регионе. Мечта не осуществилась. С развалом Советского Союза Дальний Восток с его жителями и проблемами отошел на последнее место. Сейчас его по кусочкам разворовывает всяк кому не лень. А мама доживает свой век на пенсии в богом забытой Амурской области.

К слову сказать, все мои родственники по маме – настоящие коренные жители Северо-Запада. Они – вепсы, малочисленный и почти забытый ныне народ, который когда-то широко населял эти заросшие лесом места еще до прихода славян. Наряду с карелами, чудью, ижорой и прочими финно-угорскими племенами вепсы дружно проживали со всеми народами. В настоящее время их насчитывается чуть меньше четырех тысяч человек, но вепсы сохранили свой язык и культуру.

Не исключено, что когда-то и вепсы проживали на территории Санкт-Петербурга, задолго до прихода Петра Первого. Письменность у них появилась только после революции. Поэтому мы имеем пока только косвенные признаки их проживания в здешних местах. Спроси кого из местных жителей про вепсов: кто такие? Лишь каждый десятый из опрошенных граждан, потирая лоб, с третьей попытки произнесет:

– А, вепсы? Что-то про таких когда-то слыхал. Это народ такой, вроде в Швеции живет, может, и в Финляндии. Затрудняюсь точно ответить. Похоже, малочисленны они. У нас они разве есть? Есть? Проживают! Вот здорово!

Проработав пять лет, стал, можно сказать, своим. Сейчас про меня почти не говорят, что приехал, мол, тут такой-сякой деятель. Примелькался, видно, или надоело мне кости перемывать. За это время другие понаехали. На них переключились.

Кстати, по роду деятельности доводилось мне общаться и с представителями тех семей, которых по праву можно назвать коренными петербуржцами. Одна семья, представьте себе, живет в доме дореволюционной постройки на канале Грибоедова в четырехкомнатной квартире, которую дедушка нынешней хозяйки купил аж в 1913 году, еще в императорском Петербурге. Представляете, почти сто лет его потомки безвылазно живут там!

В 1918 году восставшие массы значительно уплотнили всех квартировладельцев. Подселили к ним сознательных революционных матросиков и их пролетарские семьи. Сотворили, как сейчас принято говорить, коммуналки. Сгинули подселенные представители восставших масс во времени, а семья осталась. И квартира, дедушкой при царе-батюшке купленная, сохранилась. Все смутные времена потомки пережили, и революционные вихри, и голод блокады, и лихие девяностые, живут всем назло! И дай Бог им еще столько прожить!

Другая семья, хорошо знакомая мне, как раз из восставших масс. Их дедушка с бабушкой в незабываемом 1918 году подселились в дом 1900 года постройки на 4-й Советской улице, бывшей тогда 4-й Рождественской, уплотнив прошлую домовладелицу.

Мама моей знакомой родилась в год заселения и всю жизнь прожила в этой квартире. Много интересного рассказала старушка. Великолепная память: всех соседей помнит, включая и домовладелицу, – кто жил, кто помер, кто женился, кто развелся. Соседи, включая и саму первую хозяйку квартиры, потихоньку умерли. Остались они одни. Живут в ней уж лет сорок, теперь только своей семьей. Таких историй предостаточно!

Правда, очутились они в той квартире, когда город назывался уже Петроградом, но я называю их петербуржцами. И те на канале Грибоедова, и эти на 4-й Советской улице сумели и сохранить, и потомкам своим передать дух Старого Петербурга. Он витает в их стенах. Когда находишься там, ощущаешь каждой клеточкой своего тела прикосновение той седой эпохи. Она смотрит на тебя со старой изящной лепнины, покрывшей по периметру высокий потолок, веет теплом обожженных пламенем кирпичей из столетнего камина, напоминает о себе почтенным поскрипыванием векового дивана, чарует приглушенным басом старинных напольных часов, отбивающим каждую четверть часа.

Время тут замерло навсегда, остановив свой бег в начале прошлого века. Добротные крепкие стены излучают такую мощную ауру, что постепенно начинаешь забывать, в какой час ты живешь. Кажется, только выглянь в распахнутое старинное окно, и там, внизу, по булыжной мостовой не спеша прогуливаются целомудренные дамы в модных для начала ХХ века шляпках, а степенные мужчины в котелках, с накрахмаленными воротничками улыбаются им, подкручивая напомаженные усы. На углу бойкая румяная баба в красном платке с лотка продает горячие бублики, а босоногий конопатый мальчишка в большом кепи бежит и предлагает обывателю «Петербургский листокъ». Так и хочется вылезти по пояс из окна и гаркнуть на всю улицу: «Извозчик!»

Главное, что за все время нашего знакомства эти славные люди ни разу меня не упрекнули и не бросили в спину: «Понаехали тут!»

Глава 3

О дне первом. Продолжение

Так мило начавшись, день продолжал свой бег. Опробовав меня в деле, заведующий коротко определил – годен – и поздравил с вливанием в ряды. Трогательная сцена произошла буднично, без особых излишеств.

– Дмитрий Андреевич, вижу, руки у вас на месте, голова, надеюсь, тоже не подкачает. А остальное приложится. Разрешаю вам выполнение самостоятельных операций.

– Павел Яковлевич, разве мой диплом и стаж работы не учитываются?

– Коллега, – сощурился Трехлеб, – здесь я решаю, кому можно самостоятельно оперировать, кому – нет. Вам – можно! – не терпящим возражений тоном закончил заведующий. – Пока ступайте с Мишей в приемный покой, он введет вас в курс дела.

– Дмитрий Андреевич, вы что, с ума сошли? Спорить с заведующим? – почему-то шепотом спросил ординатор, пока мы спускались на первый этаж в приемник. В его голосе затаилась самая настоящая тревога.

– И не думал даже. Просто я устроился оперирующим хирургом, имею за плечами приличный опыт работы. А что это за барские замашки такие: «Вам разрешаю!» Что, имеются доктора, которым противопоказаны самостоятельные операции?

– Разумеется! – криво усмехнулся Михаил. – Почти всем. Из двадцати хирургов на отделении, наверное, только четверо удостоены такой чести. Вы пятый.

– Как такое возможно?

– Да очень просто! Только избранным хирургам дозволено выполнять большие ответственные операции. Думаю, через пару месяцев, может быть, и гораздо раньше, как только окончательно войдете в курс дела, вы сами все поймете. А там и станете дежурить в качестве ответственного хирурга. Ответственным хирургом назначают из тех врачей, кому разрешено оперировать от имени заведующего.

– Здорово! Такая честь! А если, к слову, ответственный хирург будет занят на операции, а тут еще кого-нибудь привозят и его необходимо сию секунду спасать на операционном столе, то как тогда поступать?

– Тогда ответственный сам назначает, кто вместо него должен оперировать. Но тогда, простите за каламбур, ответственный будет ответственным, но уже за того, кого назначил.

– Как у вас все сурово!

– А то! В нашей больнице заведующие отделениями наделены большой властью.

– Лихо!

– Ну, по-другому никак. Сами потом поймете.

– Получается, я, сам того не ожидая, вошел в пятерку лидеров?

– Как видите, получается так. Павел Яковлевич очень хорошо разбирается в людях, и ему порой хватает одного взгляда, чтобы понять, кто перед ним.

Мне льстило, чего греха таить, что я сразу угодил в элиту. Но где-то в подсознании сохранялось не до конца объяснимая настороженность. Ладно, поживем – увидим, чего сейчас гадать на кофейной гуще.

Выразив свое доверие по поводу оперативной деятельности, Трехлеб в первый же день отправил меня на самое дно иерархии врачебно-хирургической бригады. Он ниспослал меня работать хирургом приемного покоя. Мотивация такого маневра означала только одно: меня на самом деле готовили к вступлению в должность ответственного по хирургической бригаде. Для этого необходимо пройти все служебные ступеньки снизу вверх.

В хирургической бригаде пять человек. Двое пашут в приемнике, один по шоку, один на отделении, один – старший группы. Все члены бригады на сутки подчинены ему. Он решает все создавшиеся производственные вопросы и разруливает экстраординарные состояния, возникающие в больнице. В бригаде введена железная воинская дисциплина. Все приказы старшего смены выполняются безоговорочно. Коллектив устоялся. В Питере устроиться хирургом в стационар практически невозможно. Каждый доктор очень дорожит своим местом.

Самая нелюбимая должность – врач приемного покоя. Как его называют здесь на медицинском сленге – приемник. Задача хирурга-приемника проста и незатейлива: принимать всех пациентов, кто доставлен «Скорой», и тех, которые сами обратились за помощью. Таких тут величают «самотек». Среднее количество обращений за смену порядка 50–60 человек. Больные идут когда как. То пусто, то густо. И один из врачей должен постоянно находиться на рабочем месте. Сутки!

Правило это, естественно, никто не соблюдает. Но в будние дни, когда все начальство в больнице с 9:00 и до 17:00, дежурный хирург всегда торчит в приемнике. В те моменты, когда в операционной аврал, происходит взаимозаменяемость. Поэтому все члены хирургической бригады обязаны досконально знать работу друг друга.

Приемный покой размещен на первом этаже. В него входят регистратура, лаборатория, кабинеты узких специалистов, комнаты для диагностической аппаратуры, включая компьютерный томограф, отделение общей реанимации, перевязочные, гипсовая и отделение переливания крови.

На любого пациента, даже на пьяного бомжа, зашедшего спросить, почему у него трясутся руки, когда он бросает пить любимую «настойку боярышника», как только он пересек входную дверь и попал в приемник, обязаны завести историю болезни. Туда вносятся записи специалистов, анализов и результаты диагностических мероприятий (рентгена, УЗИ и прочего).

Если пациент не госпитализируется, то история в тот же день закрывается. Врач, принявший его, пишет выписной эпикриз и справку с результатами обследования и рекомендациями. Если пациента госпитализируют в стационар, то делаются назначения, и через два часа хирург обязан подняться в отделение, осмотреть его, сделать надлежащую запись, после чего тот переходит под юрисдикцию врача, дежурящего в отделении. Лечащий врач назначается поступившему заведующим отделения только на следующий день; если это выходные, то только после них. До этого момента его теоретически курирует врач-дежурант.

Естественно, такая система порождает массу неудобств. Хирург, принявший пациента, передает его дежуранту на отделении. Если выясняется, что больной в экстренном оперативном лечении не нуждается, то к нему теряют всякий интерес и забывают до лучших времен. А они наступают тогда, когда у него официально появляется настоящий лечащий врач.

Лежит такой бедняга на отделении и остается предоставленным самому себе. Хорошо, если попадутся добросовестные медицинские сестры и безукоризненно исполнят все назначения. А если нет? Чего греха таить, имеются и такие сотрудники, которые работают спустя рукава.

Львиную долю рабочего времени хирурга городского стационара съедает бумажная рутина. За последние годы ушлые люди стали чаще подавать на медиков в суд. Нам приходится защищаться буквально ото всего. Все, что касается осмотра, назначений и дальнейшего наблюдения, тщательно фиксируется в специальную медицинскую документацию. Причем ежедневно, а в особых случаях – ежечасно.

Сразу на память приходит мультфильм про Чипполино. В нем местный злодей – принц Лимон – заявил: «Вы стали больше дышать! Надо ввести налог на воздух!» Так и у нас: появилась свободная минута – надо добавить писанины!

Диагноз и показания к операции мы обязаны установить в кратчайшие сроки, желательно на уровне приемного покоя. При попадании пациентов в отделение в ночное время или в выходные дни шансы «пропустить» осложнения заболевания увеличиваются. Дежурный врач в отделении один, больных может быть 70–80 человек. Срабатывает обыкновенный человеческий фактор. Чтоб минимизировать разного рода неприятные ситуации, тот врач, который госпитализировал пациента на койку, убедившись, что с ним все в порядке, передает его врачу отделения. В принципе, если неукоснительно следовать этим правилам, ЧП можно избежать.

Все эти тонкости в довольно сжатой форме поведал мне Миша, представляя приемный покой. В кабинете хирурга находился самый молодой член нашей бригады – Витя Бабушкин. Он только завершил ординатуру, неделю назад сдал экзамены. Ему был положен месячный отпуск, но из любви к искусству он продолжил трудиться. В приемник, как правило, посылали одного молодого хирурга и второго опытного, чтоб зрелый доктор на практике передавал свои знания юному коллеге.

– Дмитрий Андреевич, гляньте, неясный больной, – попросил Витя после того, как мы были представлены друг другу Михаилом.

– С удовольствием! В двух словах суть проблемы?

– Мужчина тридцати двух лет, нигде не работает. В течение месяца злоупотреблял алкоголем. Решил остановиться. Два дня не пьет, но начал икать.

– Да, доктор, вот уже два дня без перерыва икаю, – жалобно подтвердил похожий на ощипанного тойтерьера хлипкий мужичонка с наметившейся на носу багровой ринофимой. – Ик! Ик! Ик!

– А что пил?

– Знамо что, водку!

– Много?

– Кто ж ее считал? – растянул «тойтерьер» в улыбке сухие губы, обнажая щербатые прокуренные зубы. – Немерено!

– Витя, а почему его к нам направили с икотой?

– Дмитрий Андреевич, так его уже все специалисты осмотрели. Никто ничего своего не нашел.

– Знакомая картина, – вздохнул я. – Если ничего не ясно, направь к хирургу, он все знает. Ладно, разберемся.

– Только я на операцию не согласен! Сразу заявляю! – заскулил обладатель шишковатого носа.

– Так никто вас и не собирается оперировать… Пока, – выдержав паузу, многозначительно добавил я.

– Доктор, ик! Ик! Ик! Давайте без операции, – захныкал алкоголик.

– Ну что? Какие мысли? – незаметно для больного спросил Витя.

– Надо подумать.

– Может, это неизвестная науке болезнь? – подал голос интерн Миша, со стороны наблюдавший за нами.

– Болезнь известная – алкоголизм, – отрезал я. – А икота – это осложнение.

– Ну сделайте же что-нибудь, ик! Ик! Ик! Ик! – пытаясь сдержать икоту, заканючил несчастный. – Не могу больше!

– А ты почему пить бросил? – неожиданно пришла мне в голову интересная мысль. – Месяцами за воротник закладывал. Раньше по сколько дней, самое большее, пил?

– Дык я все время пью. Изредка, ик, бывали, правда, ик, небольшие перерывчики, дня по три, ик!

– И чувствовал себя нормально?

– Да! Мне плохо, когда не выпью, ох как плохо становится, ик, хоть в петлю лезь, ик!

– А почему вдруг решил пить бросить? Одумался, захотел новую жизнь начать?

– Да ничего я не решал! Ик! Кому такая жизнь нужна? Ик! Как трезвым становлюсь, всякие мысли дурные в голову лезут! Ик! Вот икать начал и пить перестал. Не лезет.

– Так, значит, все-таки икать вначале начал, а потом пить прекратил? – осененный неожиданным открытием, произнес я.

– Ну да, – смущенно сознался человек с ринофимой.

– Ребята, давайте его на гастроскопию! – скомандовал я.

– А чево енто?

Желудок твой смотреть будем изнутри специальным аппаратом. Согласен на исследование?

– Че ж не согласен, если не оперировать.

Фиброгастроскопия выявила у него эзофагит, гастрит и диафрагмальную грыжу.

– Допился ты, парень, – объяснил я мужичку после ФГДС. – У тебя сильное воспаление желудка и пищевода. Помимо этого, растянулось отверстие в диафрагме, через которое пищевод проходит в брюшную полость.

– Чего проходит? Куда проходит? Ик! Пищвод? Ик!

– Пи-ще-вод! – по слогам повторил я. – Хотя вряд ли поймешь, куда.

– А чего тут не понять? Пить надо бросать, верно? Ик-ик-ик!

– Да. Отправим на хирургическое отделение.

– Дмитрий Андреевич, я что-то не понял, что у него за болезнь? – удивился Витя. – Зачем его на хирургию направлять?

– Все очень просто. У этого субъекта на фоне хронических возлияний разыгралось мощное воспаление пищевода и желудка. Думаю, он довольно часто рыгал, но либо об этом факте не помнит, либо не хочет нам сообщать. Итог: пищеводное отверстие диафрагмы расширилось, через него вылез и стал пролабировать в плевральную полость желудок, и, как следствие, произошло раздражение нервных окончаний, приведших к неконтролируемым сокращениям грудобрюшной преграды, то бишь икоте!

– Гениально! – восхищенно посмотрел на меня Миша. – Я, правда, мало что понял, но все равно здорово! И что теперь?

– Ничего, назначим ему спазмолитики, противорвотное, противоязвенное, успокаивающее, думаю, икота и пройдет.

– А если нет?

– Если не пройдет, попросим анестезиологов дать наркоз и расслабить диафрагму, после этого уж точно все восстановится. Или уж крайний вариант – оперировать грыжу. Хотя нежелательно.

– Почему? – заинтересовался Витя. – А сразу нельзя? Или вы не делаете таких операций?

– Операции по устранению диафрагмальной грыжи я выполняю, но послеоперационный период у таких пациентов всегда протекает тяжело. Да и не такая уж она и большая, чтобы ее оперировать. Ему надо бросить пить, вылечить гастрит, с такими грыжами люди живут долго и счастливо. Многие даже не замечают у себя ее наличие.

До таких крайностей дело не дошло. На второй день консервативного лечения пациент перестал икать и потихоньку смылся из отделения. Дальнейшая судьба его нам неизвестна.

Как только мы отправили «тойтерьера» на отделение, шумная группа таджиков внесла в кабинет умирающего, по их мнению, соплеменника.

– Доктор, доктор! Помоги! Сухроб умирает! – истошно завопил, обращаясь ко мне, высокий немолодой таджик в линялом засаленном сером пиджаке, покрытый густой трехдневной щетиной, с проседью и горящими запавшими глазами на изможденном лице.

– Кладите сюда! – указал я на кушетку. – Что с ним случилось?

– Живот у него очень сильно болит. Доктор, помоги! Мы тебя отблагодарим!

– Сколько живот болит?

– Не понимаю, доктор! Помоги! – как заведенный голосил человек в сером пиджаке.

Сухробом оказался молодой, лет 23–24, таджик в ядовито-желтой футболке, с упитанным лицом и румяными щечками. Его скрюченное в позе эмбриона тело бережно опустили на замызганную кушетку четверо расстроенных восточных людей.

– Похоже, «симптом хлопкороба», – шепнул мне Витя Бабушкин.

– Чего? – не понял я. – Что это еще такое?

– Дмитрий Андреевич, вы у нас недавно. Говорят, с Дальнего Востока переехали, там до ваших мест еще гастарбайтеры из Средней Азии не добрались? – поинтересовался молодой хирург.

– Не встречал. А к чему ты клонишь?

– К тому, что мы с этими персонажами каждый день дело имеем. На каждом дежурстве пачками привозят, и все как один такие скрюченные. Чуть кольнет у них где, слегка заболит, тут же летят в больницу – спасите, помогите! Мы их по полной программе обследуем и, как правило, ничего не находим. Они тут же разгибаются и идут из больницы. Мы этот феномен назвали – «симптом хлопкоробов».

– А почему «хлопкоробов»?

– Потому что в Советском Союзе именно Узбекистан и Таджикистан в основном занимались выращиванием хлопка. Сейчас они хлопок не хотят выращивать, проще сюда приехать улицы подметать и кирпичи таскать. Хлопкоробы – выходцы из производящих хлопок республик Средней Азии, – доходчиво разъяснил Бабушкин.

– Да, припоминаю, кажется, у них на гербе хлопок изображен. Тебя как зовут? – спросил я у старшего таджика.

– Сафар меня зовут. Брат, помоги.

– Сафар, я вам помогу! Все будет хорошо, только скажи мне, Сафар, ты знаешь, кто такая Мамлакат Наханова?

– Сафар не знает никакой Мамлакат! Доктор, Сухробу очень плохо. Помоги, как брата прошу!

Я склонился над «умирающим» Сухробом. Его пухлая физиономия выражала высшую степень отчаяния. Он скрипел белоснежными зубами и картинно стонал, держась за живот. Четверо земляков стояли рядом и, затаив дыхание, с тревогой наблюдали за моими действиями.

– Сухроб, ляг ровно! Открой рот! Покажи живот! Повернись на бок, на другой! – командовал я. Сафар торопливо переводил, не спуская с меня настороженных глаз, помогая больному.

– Ну что, доктор, жить будет? – с волнением справился Сафар.

– Жить будет, рожать – вряд ли! – энергично изрек я. Но таджики не оценили по достоинству мой тонкий юмор и продолжали со страхом взирать на меня.

– Доктор, скажи, это опасно?

– Когда живот у него заболел? – повторил я свой вопрос.

– Он говорит, может, час, может, два назад, – перевел ответ Сафар.

– На что похоже, Дмитрий Андреевич? – улыбаясь, поинтересовался Витя.

– На симуляцию. Живот абсолютно мягкий. Он когда на бок переворачивается, отвлекается, я осматриваю, и можно свободно до позвоночника достать. Не понимаю, зачем ему это надо?

– Чего надо? – переспросил Бабушкин.

– Симулировать зачем?

– Да кто его знает? Восток, как говорится, дело тонкое. А про какую вы у них там Малакат спрашивали?

– Не Малакат, а Мамлакат! – поправил я. – В 1935 году одиннадцатилетняя таджикская девочка Мамлакат Наханова была первой из детей Советского Союза награждена орденом Ленина, высшей наградой страны. Она одна за смену собрала 102 килограмма хлопка при норме для взрослого человека 13. Она была национальной героиней не только родного Таджикистана, но и всего СССР. Ее лично принимал в Кремле товарищ Сталин, а орден вручал Калинин.

– Как ей это удалось?

– Она наловчилась собирать хлопок двумя руками.

– Во дает! А почему именно 102 килограмма, а не 100 или 110?

– Как раз в 1935 году Алексей Стаханов – шахтер из Донбасса – нарубил за смену 102 тонны угля при норме семь, превзойдя ее в 14 раз. С того момента началось зарождаться стахановское движение. Не обошло оно стороной и солнечный Таджикистан.

– Дмитрий Андреевич, откуда у вас такие познания? – искренне изумился Витя.

– Дело в том, мой юный друг, что я в свое время учился в советской школе. Носил и октябрятскую звездочку, и пионерский галстук, даже вступил в комсомол. Мы в лицо знали своих героев. Ладно, лирики достаточно, надо парнишку «прокрутить», сделать рентген, УЗИ, анализы, затем решим, что с ним делать, но навскидку катастрофы в животе не зрю. Где тут санитары?

– Их тут отродясь не водилось, – уныло заметил интерн Миша.

– А кто тогда больных по кабинетам развозит, анализы берет, вызывает специалистов на консультацию? Медсестра какая-нибудь хоть существует?

– Наличествует, но она одна во всех лицах. Берет анализы, готовит и подает больных в операционную, развозит пациентов по диагностическим кабинетам и прочее. Вы обратили внимание, что все стены в больнице обиты деревянными досками на уровне каталок? Как думаете, для чего?

– Ну, наверное, чтоб больным было удобно поворачиваться?

– Нет, не угадали! Чтоб ручками не повредить стены: их только покрасили свежей краской и сразу прибили эти защитные поручни. В нашей больнице все двуручные каталки катит один человек, может не справиться с управлением, не вписаться в поворот, ручками покорябать стенку.

Словно в подтверждение правоты его слов мимо, лихо лавируя между больными, пронесся субтильный медбрат с каталкой наперевес. Он явно спешил, толкая перед собой колесные носилки. Лежавший сверху довольно бледного вида пациент громко постанывал, усиливая звук всякий раз, когда тщедушный «водитель» не справлялся с управлением и натыкался на обитую широкими досками стену.

– Ой, ой! Осторожней! Прошу вас! – умолял горемыка.

– Куда уж больше! – отзывался медбрат. – Думаете, мне удобно вас одному везти?

– Так попросите, чтоб кто-нибудь помог! Так же нельзя! Вы меня всего растрясете! Ой!

– Где ж их взять? – скривился медбрат, в очередной раз напоровшись на стену.

– Вот, что я говорил! – развел руками Миша. – Это медбрат от терапевтов на гастроскопию больного повез. Торопится, у него еще двое на очереди. А он – один.

– Так куда ж санитары делись? У нас и медсестра, и санитары были, все как положено.

– Дмитрий Андреевич, я вас умоляю, ну кто ж в Питере за такие гроши пойдет в приемник убиваться? Тут и так почти одни студенты-старшекурсники подрабатывают. И те, если что не понравится, увольняются. Текучесть кадров просто колоссальная.

– Ловко, где вообще наша замечательная медсестра? Я уже полчаса в приемнике нахожусь и пока ее не наблюдаю.

– Так наша Анна в шоковой операционной тяжелым больным занимается. Шок же недавно привезли!

– В чем функция Анны в операционной?

– Самая, пожалуй, важная на начальном этапе. Надо больного раздеть в предоперационной, переписать все вещи, уложить в пластиковый мешок, завести историю болезни, передать телефонограмму в милицию, много еще всего. Ее может долго не быть.

– Так, а как с больным поступать?

– Ну, сами сейчас возьмем у него анализы, отвезем на рентген, на УЗИ. Вон родственники помогут.

– Ага! – согласно закивали таджики.

– Все сами? – поразился я.

– Ну да! – подтвердил Виктор. – Приходится выполнять и санитарские, и медсестринские обязанности. Но вы не переживайте, мы без вас с Мишей все сделаем. Вон, кажется, еще одного везут. Тоже, похоже, таджик.

Очередной больной, доставленный «Скорой» в сопровождении многочисленных земляков, на поверку оказался узбеком. Но стонал и перекашивал лицо так, что предыдущий таджик отвлекся от самосозерцания и, вытянув шею, потрясенно посмотрел на собрата по напасти.

– Брат, помоги! Доктор, Фируз умирает, – услыхал я знакомые, как под копирку, слова.

– Обязательно поможем! – подтвердил я, сурово сдвигая к переносице брови. – Спасем твоего Фируза! Тебя как зовут? – спросил я невысокого тучного узбека со стандартной поблескивавшей инеем трехдневной щетиной, в черной нейлоновой рубашке, но почему-то с зелеными пуговицами.

– Я – Якуб, доктор! Спаси Фируза!

– Ну, мы оставляем вам пациента? – бестактно встрял в диалог врач «Скорой помощи».

– Где сопроводительный талон?

– Вот! – протянул «скорик» исписанный мелким почерком стандартный бланк.

– Коллега, что вы тут за ерунду написали? – возмутился я.

– Где? Что такое?

– Вот! Что это за диагноз – «острый живот»?

– Обычный хирургический диагноз, – пожал плечами работник «неотложки». – Что вам не нравится?

– Дмитрий Андреевич, не кипятитесь, – вмешался подошедший Витя. – Тут так принято, «скорики» пишут «острый живот», им можно. Мы уже либо конкретизируем, либо снимаем диагноз.

– Безобразие! – кипятился я. – На Дальнем Востоке сколько с этим воевал, и в Питере то же самое.

– Больше 80 % тех пациентов, которых доставляет «Скорая помощь», мы отправляем домой. Нам, разумеется, такой диагноз непозволителен, но им разрешается. Они везут всех подряд, боятся пропустить острую хирургическую патологию, поэтому так и пишут. Они же не хирурги.

– Ну и зачем нам тогда врачи на «Скорой»? В Америке вон парамедики работают. Чего шесть лет штаны протирать?

– Отчего же, есть и такие врачи, что и правильные порой диагнозы пишут. У нас, к примеру, в больнице принято, что если «Скорая» сразу написала «острый аппендицит» или «желчнокаменная» болезнь, то мы их даже не смотрим.

– А кто же их диагностирует?

– Первая хирургия, они же – лапароскописты. В Питере почти все аппендициты и холециститы оперируются лапароскопически. По-моему, они уже только за сегодня четыре аппендицита прооперировали и два холецистита.

– Здорово! Вот что значит век новых технологий! Мы, значит, без работы сидим.

– Нет, мы без нее не останемся, все алкоголики и гастрики – наши. Плохо, что аппендициты к нам редко попадают. Учиться не получается.

– А, ты в этом смысле.

– Конечно, тут лет десять можно проработать и ни разу самому никого не прооперировать. Заведующий точно нам никого не даст. Раньше по экстренке давали хоть аппендициты. Сейчас и того нет. Вот приходится на крючках «висеть», каталки таскать и анализы разносить, – печально завершил Виктор.

– И что, совсем аппендицитов нет?

– Бывают, но очень мало. Если под маской «острого живота» неопытный врач привезет больного, тогда мы оперируем уже традиционным способом.

– Странно, а первой хирургии нельзя передать, раз у них все уже отработано?

– Нет! Так принято!

– Доктор, нас смотреть будешь? Фирузу совсем плохо, – робко напомнил о себе Якуб.

– Да, дорогой! Иду смотреть! Пусть ляжет на кушетку и освободит живот!

Осмотр Фируза показал, что и у него положительный симптом «хлопкороба». Проще говоря, очередной симулянт. Но положено обследовать. Назначил весь комплекс и отправил по этапу во главе с Мишей.

Надо сказать, что все иностранцы совершенно бесплатно у нас обследуются и оперируются, если необходимо, даже при отсутствии полиса.

Больше того, если они пережили операцию, то еще три дня могут лечиться бесплатно, только нужно оформить соответствующие бумаги и подписать их у главного врача. Далее положено заключать с ними договор, и они обязаны оплачивать дальнейшее свое пребывание. Надо заметить, в приличную копеечку влетает. Но мы – гуманная нация, и если у гастарбайтера нет денег, то он лечится до полного излечения бесплатно.

Мои знакомые, например, в Ташкенте в том же году загремели в их больницу с аппендицитом. «Добрые» узбекские эскулапы вытянули у них в общей сложности 15 тысяч долларов. Потому что они русские. По закону гостеприимства, надо полагать.

Другой мой знакомый ездил по делам в Израиль. И там, в Земле обетованной, воспалился у него червеобразный отросток. Участливые хирурги, кстати, наши бывшие соотечественники, обследовали его всего за 500 долларов. Вынесли верный диагноз одного из сложных видов аппендицита – ретроперитонеального – и… предложили за 25 000 у. е. расстаться с рудиментом толстой кишки. Знакомый созвонился со мной, купил за 200 у. е. билет до Питера и, превозмогая боль, сел в самолет. Вскоре он оказался на нашем операционном столе, где мы ему совершенно бесплатно выполнили аппендектомию. Жизнь спасена, осложнений не последовало.

После Фируза доставили Раджаба в сопровождении Парвиза. Он нагонял тоску на окружающих нечеловеческим стоном и до крови кусал мясистые губы. По итогу и Сухроб, и Фируз, и Раджаб, и доставленный под утро Абдулло были обследованы согласно медико-экономическим стандартам, принятым в нашей стране, и благополучно отпущены к месту проживания.

По мере завершения диагностического поиска «тяжелобольные» поправлялись прямо на глазах. И после слов «Ничего страшного у вас мы не нашли, в оперативном лечении не нуждаетесь» плечи у страдальцев выпрямлялись, и они смущенно покидали помещение, забыв о своей благодарности. Один только Сафар, который сопровождал Сухроба, пытался всучить мне мятые, пахнущие семечками двести рублей.

Когда я вернул ему деньги, глаза его прояснились, и он торжественно произнес:

– Спасибо, доктор. А Мамлакат Наханову я знаю! Я, как и ты, тоже был пионером, и наша дружина носила ее имя. После развала Союза ее имя не принято вспоминать. Молодые парни уже не знают, кто она такая.

– Главное, чтоб ты не забыл, Сафар!

Еще доставляли больных с острым панкреатитом, прободной язвой, желудочным кровотечением. Мне удалось ночью самостоятельно, в паре с Мишей, прооперировать больного с перфоративной язвой желудка.

Были еще какие-то операции. Ночью тоже принимали каких-то больных, но в памяти они не задержались. Рутина. Что-то еще оперировали. К утру к концу дежурства оказалось, что мы приняли 35 человек по приемнику. Десять положили на отделение, пятерых прооперировали. Ноги гудели, голова плохо соображала.

– Ну как, Дмитрий Андреевич, первое дежурство? – спросил утром заведующий после того, как мы передали дежурство третьей хирургии.

– Да бывало и похуже! – наигранно бойко отрапортовал я.

– Ну и славно! Только учтите: сегодня понедельник, дежурство заурядное. Самое тяжелое бывает по пятницам.

– О как! А я как раз в пятницу и дежурю.

– Пятница-развратница! Так шутят у нас молодые доктора. Рассказать, почему?

– Не надо! Рассчитываю сам изнутри познать, – самоуверенно произнес я. – Чем это так пятничное дежурство от остальных отличается?

И вы знаете – познал.

Глава 4

Пятница-развратница

После первого дежурства приходил в себя почти сутки. Когда работал в областной больнице на Дальнем Востоке, тоже приходилось не спать по ночам и по многу часов стоять у операционного стола, выполняя сложные вмешательства. Приходилось вылетать по санитарному заданию и в отдаленные районы области. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, с чем мне пришлось столкнуться в Питере.

Во-первых, полное отсутствие младшего медперсонала и минимум среднего довольно ощутимо увеличивало и так не маленькую нагрузку, так как приходится выполнять их работу самому.

Во-вторых, чрезмерно завышенный, как мне показалось, поток больных, где добрая половина абсолютно не по показаниям направлялась к хирургу врачами поликлиники и «Скорой помощи». А по существующему в больнице положению к какому специалисту больной направлен, тот и обследует его до победного конца. Привезли, к примеру, пациента с диагнозом желудочно-кишечное кровотечение, у него оказалось носовое, его надо бы сразу лор-врачу отдать, но ты его должен обследовать, доказать, что не из желудка кровотечение происходит, и только потом передавать.

В-третьих, очень много нудной и, на мой взгляд, ненужной писанины. На каждого больного заводится история болезни, которая оформляется по всем правилам. Как известно, больше половины рабочего времени у врача приходится на написание бумаг, а при таких условиях бумажная работа увеличивается. Многие врачи, не успев расправиться с историей болезни по дежурству, вынуждены задерживаться и завершать начатые записи. На Дальнем Востоке, к примеру, история заводилась только на больного, которого уже госпитализировали в стационар.

Потом появятся и в-четвертых, и в-пятых, и в-шестых. Это те три основнх неудобных момента, которые отложились в памяти от самого первого дежурства.

Хорошо отдохнув и помня о своих ошибках, я прибыл на дежурство в пятницу без опоздания и в прекрасном расположении духа вошел в больницу. Предъявив пропуск, беспрепятственно миновал вахту и, напевая какой-то веселый мотивчик, поднялся к нам на отделение.

– Дмитрий Андреевич, быстро переодевайтесь и бегом в операционную, – вместо приветствия, как всегда, коротко бросил заведующий.

– А что стряслось?

– Ножевое ранение в живот, пять минут назад доставили по «Скорой». Уже подали в операционную по шоку. Там, похоже, внутрибрюшное кровотечение.

– Так, где шоковый хирург? Я же сегодня по приемнику?

– Идите в операционную, вам говорю! – несколько повысил голос Трехлеб. – Шоковый хирург сегодня будет с пяти часов вечера.

«Чудно все как-то, – думал я, спускаясь в операционную. – Почему шоковый хирург с 17:00, когда шоки в любой момент могут привезти?»

– Доброе утро, коллега! – весьма бодро, несмотря на изматывающее ночное дежурство, встретил меня Петр Долгих, хирург третьего отделения. Он нес дежурство по шоку в рядах предыдущей бригады. – Вот вручаю судьбу этого пострадавшего в ваши надежные руки. Его подкинули к нам, когда еще девяти не было, формально мы им должны заниматься. Но вы же понимаете: уже девять, смена закончилась. Вы – здесь, вам и карты в руки. Группу крови я ему определил, занесу в отделение переливания на подтверждение.

– Сами понесете?

– Разумеется, сам, а что?

– Сестры разве не могут отнести?

– Что вы! Сестры у нас на вес золота, мы их бережем! – весело сообщил Долгих. – Сами носим, ножками, ножками – и на первый этаж.

– Там что произошло? – поинтересовался я, надевая колпачок и фартук, висевшие в предоперационной, кивнув в сторону операционной.

– Трудно сказать. Он пьян как сапожник, кровь на этанол мы тоже взяли. Похоже, очень широким ножом ударили: из раны на животе внутренние органы выпали.

– Так надо оперировать! Немедленно! Вы вызвали анестезиологов?

– Вызвал, но и у них пересменка. Там номера отделений возле телефона, продублируйте еще раз. Я вам не нужен?

– Нет, спасибо! Хотя, знаете, у меня есть один вопрос. Вы не в курсе, почему Трехлеб сообщил, что шоковый хирург начнет работать только с 17.00? Отчего так произошло?

– Ха-ха! – развеселился Петр. – Да оттого, что тут самый что ни на есть бардак! Обыкновенный российский бардак и беспредел! Нам, видите ли, переработку часов не оплачивают, только голую ставку. У кого больше получается, старшая медсестра, когда табель составляет, уменьшает часы в дежурствах, проставляя их с пяти вечера. И все равно бывает, что перерабатываем. В общем, получается, что работаем бесплатно, за идею!

– Простите, что-то я не очень вас понял – как так?

– Да тут никто ничего понять не может. Заведующий составляет график дежурств на ближайший месяц. Все, что превышает норму часов, урезается. У вас, если дежурства превысят норму часов, то тоже с пяти проставят. Похоже, у хирурга, который сегодня по шоку дежурит, случился перебор в часах.

– Получается, что мы вчетвером будем за пятерых отдуваться?

– Втроем, дорогой коллега, а то и вдвоем.

– Не понял?

– Чего тут неясного? Днем на отделение выходят три дневных хирурга. А тот, который по отделению дежурит, приступает с пяти. Дневным хирургам по 5–6 дежурств ставят и, как правило, по отделению, но все равно они официально присоединятся к бригаде только в 17:00. Только в выходные и праздничные с утра выходят. А если у кого по приемнику перебор часов, они с пяти выходят. Да не забивайте голову пустяками. Мы вчера вдвоем до пяти работали. Шоков днем не везли, так я по приемнику вместе с ответственным хирургом принимал на пару. Ерунда, прорвемся! Вы лучше анестезиологов поторопите, а то как бы ваш пациент не того…

Анестезиологи все не шли, я начал волноваться. На операционном столе покоился средних лет нагой мужчина, покрытый бледной кожей и щедрыми татуировками. На невзрачной физиономии с перебитым носом топорщилась жиденькая свалявшаяся бороденка цвета пожухлой травы. В правом подреберье устрашающе зияла кровоточащая рана размером с детскую ладонь. Из нее ниспадала тусклая петля тонкой кишки, покрытая сгустками крови и чем-то зеленым. При ближайшем рассмотрении это оказалось налипшими на орган зелеными травинками, фрагментами мятых цветков вперемешку с обыкновенным песком. Глаза раненого оставались прикрытыми. Только биение сонных артерий на хлипкой чумазой шее говорило, что он пока жив.

– Да где же, черт побери, этот анестезиолог?! – в сердцах бросил я.

– Я уже тут! – радостно сообщил плотный голубоглазый здоровяк в синей медицинской робе, представившийся Олегом. – Чего шумим?

– Безобразие: пострадавший уже полчаса на операционном столе, мы не можем начать операцию.

– Дмитрий Андреевич, – еще шире улыбнулся Олег, прочитав мой бейдж, – бросьте вы, в самом деле, не стоит этот алкаш того, чтобы мы тут из-за него друг другу нервы трепали.

– Я никому не собираюсь трепать нервы! Но тут у пациента, пардон, кишки наружу торчат! Он на ладан дышит, а мы ждем неизвестно чего?

– Мы готовы. А если так трепетно к каждому хмырю будете относиться, то, смею вас заверить, вас надолго не хватит! Я даю наркоз! Где ваш ассистент? С кем вы оперируете?

– Ассистент? – растерянно переспросил я и оглянулся. В самом деле, где мой ассистент?

– Дмитрий Андреевич, меня к вам на помощь прислали, – выдохнул подбежавший интерн Миша. – Там в приемнике полный завал. Сразу пятеро обратились.

– Потом разберемся, давай шустро мойся! Олег, мы готовы! – изрек я и подошел к операционному столу.

Операция прошла на удивление без эксцессов. Жизнь еще одного нашего гражданина, дотоле висевшая на волоске, благополучно избавлена от приближающейся смерти.

– Всем спасибо! – поблагодарил я операционную бригаду, наложив последний шов на кожу. – До новых встреч!

– А вот этого не надо заявлять! – возмутилась операционная медсестра.

– Работа у нас такая – оперировать!

– Ох, доктор, идите вы лучше в приемный покой: уже весь телефон оборвали, все справляются, когда вы закончите.

– А что, без меня никак?

– Похоже, никак! Там Паша и Леонид Михайлович, который ответственный хирург сегодня, уже просто зашились.

– Иду! Миша, снимай фартук и давай за мной в приемник. Поглядим, что там стряслось.

А то, что происходило в приемном покое в тот момент, больше смахивало на сцену из фильмов о Гражданской войне, когда отступающая Белая армия грузила из госпиталей Севастополя своих раненых воинов на корабли, навсегда покидая ставший чужим для них Крым.

Повсюду, докуда хватало взгляда: и во вместительном холле, и в длинном широком коридоре, и во всех медицинских кабинетах за открытыми настежь дверями – стояли, сидели, лежали и полулежали разнополые пестрые люди. Отдельные граждане, абсолютно никого не стесняясь, валялись прямо на полу. Все малочисленные носилки и каталки закончились. Их одолжили чьи-то корчащиеся и громко, взахлеб причитающие тела. В плотном воздухе витал невообразимый гул и запах давно немытого человеческого тела вперемешку с перегаром, чесноком и дорогими духами.

Казалось, прямо сейчас откуда-то сбоку со скрипом отворятся широкие двери и войдут сюда, брякая шашками в вытертых ножнах, понурые справные молодцы с короткими кавалерийскими карабинами за спиной, в серых шинелях и с погонами Белой армии на плечах. И примутся молча и торопливо грузить на стоящие неподалеку подводы тех, кому требовалась эвакуация. А нуждались в ней, похоже, все. И будто послышался вдалеке надрывный гудок пришвартованного недалеко корабля, призывавший поторопиться, и ржание запряженных в телеги застоявшихся лошадей.

Мы с интерном с невероятным трудом протиснулись сквозь людскую массу и чудом пропихнулись в хирургический кабинет. Жалких размеров комната с табличкой на входе «Смотровая хирурга» оказалась набитой народом. Публика была весьма многолика и словоохотлива. Похоже, что изъяснялись все разом, но каждый о своем. Кто-то пытался еще и жестикулировать руками, задевая соседей. Подкрепляли свои слова отборным матом, но в такой неимоверной толчее и гуле это оставалось без особого внимания.

За стандартным, покрытым бессчетными царапинами казенным столом близ окна восседали Павел и Леонид Михайлович. Самих докторов видно не было, но на их присутствие в кабинете указывали два белоснежных накрахмаленных форменных колпака, сиротливо возвышавшихся над склонившимися вокруг них посетителями.

Я насчитал восемь носилок, расположившихся полукругом подле стола, со стонущими и молящими о помощи страдальцами, силившимися перекричать общий шум.

– Леонид Михайлович, кого надобно смотреть? – крикнул я, с трудом пробившись к столу, при этом нежно оттерев корпусом в сторону двух довольно миловидных женщин в дорогих кожаных куртках со скорбными лицами, пытающихся показать ответственному хирургу кипу мятых листов на стандартных бланках.

– Вот на тех каталках любого! Не ошибетесь! «Скорики» просто с ума посходили, пятнадцать человек привезли в течение последнего часа. Из них только восемь лежачих!

– Понял! – скривился я, ощутив, что кто-то в сутолоке наступил мне одновременно на обе ноги сразу.

– Что с вами случилось? – наклонился я над ближайшей каталкой.

– Уже месяц, как живот болит, – отозвался скрипучий старческий голос.

– Это моя родная бабушка, – раздалось откуда-то сзади. – Мы ее месяц не видели, она одна живет. Мы ее сегодня утром решили навестить, а у нее, оказывается, живот болит. Мы «Скорую» и вызвали, – пулеметной очередью голос выстрелил в меня информацией.

– Молодцы! – похвалил я. – А в поликлинику почему не обратились?

– Да вы что? – Предо мной предстало неопределенного пола существо с распущенными фиолетовыми волосами и разнообразными блестящими модными железяками, обильно усеявшими прыщавое лицо говорившего. – У нее живот уже месяц болит, а мы в поликлинику? Вдруг у нее аппендицит приключился?

– Логично. Вас как величать?

– Чаво? – не поняло существо.

– Зовут, говорю, вас как?

– Ну, Настя.

– Так вот, Настя, если бы у вашей бабушки приключился аппендицит, то за месяц она не один раз могла помереть от осложнений.

– Так и че нам теперь делать? В поликлинику ее везти?

– Зачем же? Я ее осмотрю, направим на анализы, обследование, потом более предметно и поговорим.

– Чаво потом?

– Потом, говорю, скажу, что с ней. Поняла?

– Угу.

Следующим оказался довольно дряхлый дедушка, больше недели не ходивший в туалет по-большому. На вопрос, пытались ли ему давать слабительное или, на худой конец, поставить очистительную клизму, потный брюхатый мужик и желчная вертлявая тетка, сопровождавшие пенсионера, округлили глаза и дружно замотали головой. Вопрос о поликлинике также повис в воздухе.

Далее следовал некий средней руки бизнесмен, вибрировавший на каталке мелкой потрясающей дрожью, ежеминутно покрываясь липкой испариной.

– Доктор, понимаете, неделю пил виски, и ничего! А вот два дня, как на коньяк перешел, и вот результат! – грустно поведал бизнесмен, вяло разводя руками. – Все утро блюю, и живот как-то странно болит. То схватит, то опустит, то схватит, то опустит. И трясет еще очень, прямо как вибратор какой вовнутрь проглотил. Эх, не надо было на коньяк переходить! Знал же, что все так закончится!

– У тебя давно все к этому шло. Коньяк тут ни при чем! – гневно произнесла некогда красивая дама бальзаковского возраста, рано увядшая из-за пьяных выходок мужа. – Алкоголик несчастный.

– А почему несчастный? – пытался ерничать муж. – Может, я в пьяном виде только и счастлив!

– Он у вас эстет? – обернулся я к даме.

– Да. Любит дорогие коньяки, виски, шикарных длинноногих блондинок, дорогие машины!

– Люся! – поморщился на каталке эстет.

– Что Люся?!

– Прекрати, кругом же люди!

– А что я такого сказала? Доктор прав: ты – эстет, любишь все эффектное, красивое, необычное. Вот когда издохнешь от пьянки своей в объятиях роскошной шалавы, то и гроб у тебя будет тоже утонченный. Резной, дубовый. Или лучше ореховый, а, Коля? Может, раскошелиться на гроб из красного дерева?

– Ну Люся! Ну не здесь, я тебя умоляю! – испуганно зашептал Коля.

– Не переживайте, мы поставим вас на ноги! – заверил я Колю, осмотрев его. – У вас острый алкогольный панкреатит, но это лечится. Поздравляю вас, вы попали в надежные руки.

– Спасибо, доктор! Я верю в вас! Значит, я правильно поступил, что в частную клинику не поехал? Там, говорят, только деньги умеют выуживать.

– Не знаю насчет частной медицины, но в нашей больнице мы точно вам поможем.

– Доктор, я вижу, вы иронизируете? – тихо спросила Люся.

– Ну как можно? – сделал я честное лицо.

– Ах, бросьте! Скажите все как есть, я не собираюсь перед этим, – она кивнула на бизнесмена, – отчитываться. Вы бы только знали, как я устала от его загулов!

– Я вас понимаю. – Мне стало очень жаль эту замордованную приятную женщину, и я сказал ей правду: – Никакого панкреатита у него нет. Я сгустил краски.

– Зачем?

– Чтоб помочь вам. Если ваш Коля решит, что он перенес алкогольный панкреатит, то в следующий раз он подумает, когда потянется за рюмкой, стоит ли оно того. Наверняка в его кругу уже были летальные исходы от алкогольного панкреонекроза.

– Разумеется! Уже не один его собутыльник загнулся от пьянки!

– Ну вот! Нагоним на него жути! Возможно, и остановится. В моей практике случались такие прецеденты.

– А сейчас у него что на самом деле?

– Обыкновенный похмельный синдром. Настораживающих моментов по животу не вижу. Пить бросит – будет жить долго и счастливо.

– Спасибо вам, доктор!

– Все ради вас, сударыня!

– О, да вы романтик. – Впервые за все это время дама улыбнулась, продемонстрировав великолепные ровные и белые зубы.

Неожиданно нас прервали.

– Дмитрий Андреевич, можно вас? – просунулась в кабинет голова заведующего приемным покоем Бориса Ароновича Томилина.

– Иду! – отозвался я. – Сейчас попрошу ребят, чтоб вас побыстрее обследовали и направили на отделение, я к вам после зайду, – обратился я к жене бизнесмена. – Миша, займись тем пациентом, отправь его на УЗИ живота, возьмите анализы. Я сейчас вернусь. Борис Аронович чего-то желает от меня.

Пробираясь через толпу в коридор, я спиной ощущал теплый взгляд, исходящий от Люси, но оборачиваться не стал.

– Дмитрий Андреевич, дорогой! Нам надо помочь!

– О чем вы говорите, Борис Аронович, я к вашим услугам.

– Тут весьма деликатное дело. Я вам в двух словах.

– Внимаю.

– Пенсионерка, семидесятилетняя бабушка, вызвала на дом слесарей из ЖЭКа. У нее протек кран на кухне. Заявились два таджика. Кран починили, заодно и многократно изнасиловали старушку. Причем изощренным способом.

– Это как?

– Короче, они ее изнасиловали и во влагалище, и в прямую кишку. Разворотили старухе все, что можно разворотить, и скрылись. Ее соседи нашли в луже крови. Те мерзавцы, когда убегали, забыли запереть дверь за собой. Вам надо ее обязательно осмотреть. Она у гинекологов сейчас, мы с вами подойдем, и вы ей прямую кишку осмотрите.

– Не вопрос. Куда идти?

– Да это еще не все. Одного злодея милиционеры изловили сразу по горячим следам. При задержании немного палку перегнули, ну, вы меня понимаете, в общем, эта гнида тоже нуждается в вашем осмотре. На живот жалуется. Анализы и УЗИ мы ему уже выполнили. С кого начнем?

– Давайте с таджика, а то боюсь, что после осмотра бабушки у него добавятся повреждения.

– Я вас понимаю. Идемте, он у травматологов в смотровой сидит.

Между двумя плечистыми сержантами милиции был зажат щуплый, наголо обритый таджик лет 25, с грязной шеей и давно немытыми ушами. Вжав в плечи голову, он отрешенно смотрел в пол. Не избалованный стиркой сиреневый свитер предохранял костистое тело, покрытое множественными свежими кровоподтеками и старыми гнойниками в разной стадии развития. Видно, питерский климат ему не шел на пользу.

Я затребовал перчатки, так как не смог перебороть в себе внезапно нахлынувшую брезгливость. Это еще одна грань нашей работы: мы обязаны осматривать и оказывать помощь любому, кто к нам обратится. Насильник попытался сымитировать «симптом хлопкороба», но на меня это в данный момент не действовало. Я написал, что он здоров, причем не глядя на результаты УЗИ и анализы.

– Вы уверены, что он здоров? – вяло справился сержант.

– А вы сомневаетесь?

– Нет, но вы даже анализы не посмотрели.

– Да ладно. Вам сколько времени надо, чтоб отличить букву «А» от буквы «Б»? Для этого анализы нужны?

– Док, я все понял. Скажите, он в камере может находиться?

– Не может, а должен! А лучше в морге!

– Согласен, но у нас служба! Напишите справку, что может, и мы его заберем.

– С удовольствием.

– Дмитрий Андреевич, вы уверены, что правильно поступаете? – начал нашептывать мне на ухо Томилин.

– А вы что, со мной не согласны?

– Поймите, это благородство может вам боком выйти. Помрет этот таджик у них в «Крестах», на вскрытии окажется, что у него пропущенное повреждение внутренних органов. Ему при задержании-то прилично наваляли.

– Да и ладно! Валите все на меня! – спокойно произнес я, отдавая справку старшему наряда.

– Не пожалейте потом, – прошипел мне в спину Борис Аронович.

Вы знаете, я не пожалел. Когда приступил к осмотру несчастной старушки, сто раз похвалил себя, что вначале осмотрел таджика. Если бы я освидетельствовал его сейчас, то, вероятно, и не писал эти строки, а находился бы в местах не столь отдаленных за…

Бабушку пришлось в экстренном порядке оперировать совместно с гинекологами. Таких варварских повреждений половых путей и прямой кишки не встречал даже после самых жутких аварий. В прямом смысле слова эти органы оказались развороченными самым жестоким образом.

Операция шла больше трех часов и закончилась выведением толстой кишки на переднюю брюшную стенку. Теперь несколько месяцев бедная женщина будет опустошать кишечник через свищ в специальный мешочек-калоприемник.

Когда возвратился в приемный покой, почудилось, что и не покидал его вовсе. Тот же гул, те же толпы страждущих, тот же тошнотворный невыветриваемый запах, несмотря на открытые окна. Разве что в нашем кабинете убавилось лежачих больных. Особо не расслабляясь, с головой окунулся в работу.

Большинство пациентов попадали к нам не по своей вине. Близлежащие лечебные учреждения не работали в экстренном режиме. У них пятидневка. Все обратившиеся в пятницу автоматически перенаправлялись к нам. В субботу и воскресенье не принимались вовсе. Исключение делалось для блатных, знакомых и тех, кто лечился за деньги.

Самое отвратительное, что мы должны были принять всех больных, обратившихся к нам и доставленных по «Скорой», даже при отсутствии мест. Пациентов доставляли в больницу. Если не было мест в хирургии, больного госпитализировали на любое другое отделение. Другой вопрос, как он себя там чувствовал. Но это было уже делом последним. Главное – найти ему койку и назначить лечение. На 1100 коек порой умудрялись размещать до 1300–1350 больных. Где? Как? Непонятно.

К полуночи я начал заговариваться. По нескольку раз переспрашивал у пациентов одно и то же.

– Так, во сколько у вас живот заболел? – душевно интересовался у очередного поступающего пациента, глядя на того осоловелыми глазами.

– Доктор, с вами все в порядке? – многозначительно переглядывались между собой его родственники.

– Да, что-то не так?

– Да все хорошо! Только вы у нас об этом уже третий раз спрашиваете.

К часу ночи приемный покой напоминал цыганский табор. Многие посетители разложили нехитрую снедь, купленную здесь же в торговых автоматах. Кто-то спал в ожидании анализов, кто-то читал припасенную заранее книгу.

– Послушайте, – вылезла из-за шторы, прикрывавшей дальнюю кушетку, пожилая женщина. – Вы еще долго надо мной будете издеваться?

– Спокойно, мамаша, кто над вами издевается?

Да вот вы, например! – ткнула в меня скрюченный, пораженный древним артритом палец бабушка. – Я тут с трех часов дня! Решите же, наконец, что со мной делать. Пахомова моя фамилия.

– Сейчас разберемся! Алло, Павел? – звоню на мобильник напарнику. – Ты такую Пахомову, бабушку, не помнишь? Живот у нее болел? Сейчас подойдешь? Хорошо.

– Дмитрий Андреевич, – шепчет подошедший Павел, – я эту Пахомову еще днем на отделение отправил. История на посту лежит. Чего она тут делает?

– Пахомова, вас же на отделение отправили, у вас панкреатит лечить надо! Капельницу ставить, уколы! Вы куда запропастились?

– Да никто меня никуда не водил. Я вон за шторой на кушетке как прилегла около шести вечера, так только сейчас и проснулась.

– Кто же тогда на отделении лечение получает? – недоумевая, переглядываемся между собой.

Идем выяснять. Разобрались. Оказалось, в этой дневной толчее медбрат перепутал и вместо Пахомовой отвел на хирургию похожую на нее Лебедеву. Пришлось извиняться. Выслушать кучу угроз, воплей и прочих нехороших слов. Пахомову уложили в кровать, Лебедеву отвели в терапию, куда ее и направили.

К трем часам ночи обозначилась патологическая эйфория. Сон отошел на задний план, стало легко на душе, захотелось спасти кому-нибудь жизнь. Больные в коридоре не уменьшались. Радовало то, что не везли новых. В шесть утра, отправив остатки на анализы и обследование, незаметно для себя уснул прямо за столом.

В семь растолкали вернувшиеся с обследования пациенты. Не найдя у них страшных хирургических заболеваний, отправил всех по домам. В восемь на негнущихся ватных ногах вышел в непривычно пустой приемник.

Повсюду виднелись следы бурлившей ночной жизни. Валялись фантики из-под конфет, пустые обертки из-под печенья, кексов и колбасы, несколько пустых пластиковых бутылок из-под минералки и соков. Под покосившимся стулом выделялась накрытая белым пластиковым стаканом опорожненная бутылка водки. Хрустящие под ногами хлебные крошки позволяли судить, что здесь же ее и распили, торопливо заев черным хлебом. Повсюду чернели разбросанные окровавленные бинты и засохшие растрескавшиеся капли крови. У входа в рентген-кабинет синели мокрые мужские трусы в веселый белый горошек. На полу у лаборатории свернулись пополам довольно чистые полупрозрачные стринги и один зеленый носок без пары. Да, похоже, оживленно протекала ночная пятница.

– Ну что, Дмитрий Андреевич, как пятничное дежурство? – поинтересовался Леонид Михайлович, попавшийся мне на пути.

– Нормально, – выпятил я опавшую грудь. – Жить можно! Даже как-то немного грустно, что все закончилось.

– Ну, еще до сдачи дежурства целый час остается.

– Продержимся! – самоуверенно махнул я рукой.

– В хирургии всякое бывает, – многозначительно возразил старший хирург.

Не успел он закончить фразу, как, не выключая бойкой мигалки, к подъезду приемника подскочила «Скорая». Прободная!

Доставили больного с перфоративной язвой желудка. Разъев стенку органа, язва лопнула, причиняя своему хозяину невыносимую боль. Молодой парень, худой как щепка, стонал на носилках, по серому лицу катились неконтролируемые слезы.

– На рентген! – коротко бросил я и стал помогать выгружать больного. На рентгеноснимке явственно проступал свободный газ в брюшной полости, который мог очутиться только из образовавшейся дырки. – В операционную!

Пока возили на рентген и подымали в операционную, наступило время пересменки. Несмотря на все мои усилия хоть кого-то расшевелить, раньше десяти часов операцию не начали. Похоже, это плохая местная традиция. Освободился только к полудню.

За дежурство мы осмотрели 91 человека, осуществили девять операций, умерло двое человек. Скончавшихся людей не лицезрел, так как они попали напрямую в шоковую операционную после 17:00, минуя приемный покой.

Доплелся до метро, сел в первый попавшийся вагон и заснул мертвецким сном. Нужную остановку, само собой разумеется, проехал. Впереди три дня выходных, потом новое, полное впечатлений дежурство. Во вторник отвечаю за шок.

Глава 5

Шок

За три дня удалось полноценно восстановить силы и с новым усердием приступить к исцелению страждущих. На каждое дежурство иду как на праздник. Хирургия – моя стихия.

«Ни дня без операций», – заявлял в свое время профессор Ратнер о нашем предназначении. «Ни одного дежурства без спасенной жизни!» – вторю я корифею.

Знакомый маршрут – дом, метро, больница. Вбегаю в «предбанник» больницы. У входа резко торможу. Впереди две широкозадые тетеньки неожиданно заслонили собою весь проход. Неторопливо перемещают свои округлые формы через узкие двери. Беззаботно щебечут, не замечая образовавшуюся сзади пробку.

– Гала, представь, а твой ей и говорит: «Мол, вечером сам к тебе приду!» Представляешь, Гала? – морщит потный лоб та, что чуть спереди.

– Каков наглец! – трясет следом тремя подбородками вторая дама. – Меня, значит, побоку? На молоденьких потянуло! Я ему устрою!

– Да, Гала, такой вот кобель твой Мишка!

– Я ему сейчас позвоню! Узнаю, где он! – неожиданно останавливается в проеме Гала и принимается судорожно рыться в сумочке, выискивая мобильник. Очередь сзади напирает, я упираюсь в массивную попу, на ощупь похожую на гигантский холодец. – Мужчина, не напирайте так! – визжит обладательница курдючных полушарий. – Что это вы ко мне прижимаетесь?

– Да больно надо! Вы проход, пардон, своей попой заклинили! – мягко подталкиваю за желеобразную талию недовольную женщину к входу, и мы резво так попадаем в холл. Быстро огибаю ее и, не оглядываясь, ускоряю шаг.

– Нахал! – не очень гневно причитает дамочка.

– Он ничего, а, Гала? – вздыхает приятельница. Дальше не слышу, уже прохожу вахту. День начался.

Ответственный хирург по шоку отвечает за работу шоковой операционной. Сюда, минуя приемный покой, доставляют тех пострадавших, у кого, по мнению «Скорой помощи», развился шок. Хирург оценивает состояние пациентов, заполняет историю болезни, назначает необходимые анализы и обследования, вызывает дополнительных специалистов. При необходимости оперирует. Помимо этого, он консультирует всех пострадавших после ДТП и кататравм, доставленных в приемное отделение и не находящихся в шоковом состоянии.

Одномоментно мы можем принять только два шока. Если заняты оба стола, отведенных для данных целей, то отзваниваемся в бюро госпитализаций, просим их пока не везти. «Скорики» – известные перестраховщики. Под маской шока везут всех, кто устрашит их своим жутким обликом.

– Дмитрий Андреевич, вы сегодня по шоку? – звонит на мобильный телефон диспетчер из приемного покоя.

– Да, я, – радостно отвечаю в трубку, пытаясь, стоя на одной ноге, попасть в штанину медицинской робы и одновременно разговаривать по телефону, прижимая его левой рукой к правому уху.

– Подходите через десять минут в операционную. Передали по рации – везут крайне тяжелый шок!

Шутки в сторону! Сосредотачиваюсь. Зову Михаила и с серьезным видом выдвигаюсь в сторону шоковой операционной. По пути раскланиваюсь с Трехлебом. Пару минут прослушиваю какие-то наставления. В конце разговора согласно киваю головой и продолжаю движение.

В операционной уже кипит работа. «Скорики», игнорируя асептику и антисептику, прямо в уличной обуви и синих комбинезонах расположились около стерильного операционного стола и перекладывают на него с носилок голого окровавленного человека.

– Множественные ножевые ранения груди и живота. Геморрагический шок, – почему-то радостно рапортует врач «Скорой». – Алкогольное опьянение.

– Кто его так?

– Жена. Достал, похоже, своей пьянкой! Взяла нож и прописала его! Давление низкое, пульс нитевидный.

– Понятно. УЗИ, рентген делали?

– Ну, коллега! Не многовато пожеланий? Наша задача – доставить его в стационар, вы уж тут сами разбирайтесь, что и как.

– То есть вы – извозчики? Привезли, бросили, а мы – расхлебывайте?! Так?

– Вы слова-то выбирайте!

– Чего мне выбирать, я говорю так, как есть! УЗИ у нас в операционной сломалось, переносной рентген-аппарат тоже вышел из строя. Придется нам его на своем горбу обратно тащить вниз, чтоб в приемном покое обследовать. Вы же мимо этих кабинетов его провезли, могли бы и завернуть по дороге УЗИ сделать.

– Послушайте, вы – хирург! Вот вы и разбирайтесь! Обследуйте, лечите!

– Будем обследовать, только стены не лечат! Миша, давай носилки!

«Скорики» ходко удалились, забрав свои именные носилки. Интерн отправился на отделение за другими.

– И долго я еще тут валяться буду? – неожиданно на фоне наступившей тишины донесся из операционной крайне недовольный голос.

На операционном столе, свесив вниз волосатую мошонку, покоилось тело, полностью лишенное одежды. Оно принадлежало относительно крепкому субъекту лет тридцати с опухшим от длительных возлияний лицом и грязными ногами. Растрепанные русые волосы почти полностью прикрыли правый глаз. Левый же, водянистого цвета, обрамленный вишневым кровоподтеком, мутным взором изучал окрестности. Субъект ковырял в носу.

– Ну че? В натуре! Долго мне тут еще лежать? – повторно осведомился потерпевший и извлек из недр правого носового хода порядочную козюлю. Ловко скатал ее в шарик и мощным щелчком отправил на пол. – Ну, тут есть кто-нибудь? – повысил он голос и запустил палец в левую ноздрю.

– Лежи спокойно! – предупредил я пациента и принялся изучать его боевые раны. – Повернись! Ляг на живот! Подыми руку, другую! Ногу!

Он хорошо выполнял команды, давая себя осмотреть со всех сторон, плохо представляя, где находится.

– Тебя как зовут?

– Вова.

– Вова, лежи смирно, я – доктор. Осмотрю тебя. Не брыкайся!

– Добро! Доктор, а у вас пиво есть?

– Кончилось.

– Жаль. А спирту не нальете?

– Позже. Осмотрю – после нальем.

– Хорошо, – мечтательно вздохнул Вова и… заснул.

Пока он блаженно спал, оглашая операционную прерывистым храпом, источая вокруг довольно мощное сивушное амбре, выяснилось, что у Вовы наличествовали пара-тройка царапин на спине и груди, незначительная рана на животе, похоже, от кухонного ножа, и две маленькие вавки на правом плече. Давление в норме, пульс лучше, чем у меня. Его существованию ничто не угрожало.

Промыл рану на животе перекисью водорода и, расщедрившись, ушил ее аж двумя швами. Все это время Вова причмокивал во сне и вытягивал губы в узкую трубочку, пуская тягучую слюну. Обработку раны он проспал. Принятый накануне дома алкоголь обезболил сильнее всякого наркоза.

– Фу, еле нашел! – вбежал в операционную интерн, толкая перед собой пустую каталку с надписью «4-е Х.О.».

– Молодец! Перекладываем. Вези этого молодца в блок экзогенной интоксикации.

Так официально, чтоб не оскорбить чувств выпивающей публики, официально называлось место, куда помещали до полного вытрезвления лиц, не нуждавшихся в госпитализации на отделения, но в силу известных причин временно лишенных возможности самостоятельно передвигаться.

– Дмитрий Андреевич, а что, шока у него не было? – огорчился Михаил.

– К счастью, не оказалось.

– А отчего он тогда весь в кровище? Я видел, как одежду с него снимали: сплошь кровью пропитана!

– Михаил, ты же знаешь, у людей в алкогольном опьянении зачастую повышается артериальное давление. Маленькая вавка может создать иллюзию значимого кровотечения. Кстати, я узнавал в лаборатории: у него прекрасные показатели крови.

– Дмитрий Андреевич, вас срочно в смотровую к травматологам приглашают. Там ДТП, но без шока. Срочно нужна ваша консультация. Только по телефону позвонили, – передала мне операционная сестра.

– Спасибо, вы очень любезны, Ирина Алексеевна. Раз срочно, то уже бегу. Давай, Михаил, вези Вову в блок. Я после консультации прямо от травматологов зайду к ним и учиню свою запись про «страшные» раны.

У травматологов на видавшей виды скрипучей кушетке, покрытой потрескавшимся болотно-зеленым дерматином, восседала пара. Он – упитанный юноша с рано наметившимся брюшком и лысиной, одетый в весьма дорогой, ручного покроя темно-синий костюм, сдобный, розоволицый, пухлощекий, украшенный сочным синяком, залепившим левый глаз. Она – холеная стервозная девица с накладными трехсантиметровыми развратно-алыми ногтями, приклеенными длиннющими ресницами и вызывающей пурпурной помадой на толстых губах, в красной мини-юбке, даже не пытающейся утаить отталкивающую худобу загорелых ног, в красном пиджаке с большими желтыми пуговицами, отлично подчеркивающем глубокое декольте и не скрывающее силиконовую красоту.

– Вы – нейрохирург? – с ходу ринулась на меня сорвавшаяся с кушетки девица. – Что за безобразие? Мы вас уже десять минут ждем! Вы знаете, кто он? – ткнула она указательным пальцем, вооруженным кровавым ногтем, в сторону пухлощека, выразительно расширив при этом искусственные ресницы.

– Нет, – честно признался я, соорудив у себя удивленную физиономию.

– Это помощник депутата Государственной Думы Леонид Осипович Зайцев, – торжественно произнесла она.

– О-о-о, так вы и есть тот самый Зайцев? – протянул я, переведя физиономию из положения удивления в положение заискивания. Хотя еще минуту назад даже и не предполагал о его существовании.

– Да, я Зайцев! – пытаясь быть скромным, подтвердил юноша.

– Послушайте, нейрохирург! Вы в первую очередь должны его осмотреть. Мы тут сидим на этой облезлой кушетке и столько времени вас ждем! – как из пулемета выпалила подруга помощника депутата.

– Я не нейрохирург! Я – общий хирург! – спокойно ответил я.

– Так, а что же вы нам столько времени голову морочите?! – взорвалась девица.

– Да вы мне даже и рта не даете раскрыть!

– Вика, успокойся! – тоном, не терпящим возражений, неожиданно рявкнул на нее Леонид Осипович.

– Хорошо, дорогой! – неожиданно сдулась Вика и отошла на второй план.

– Мне вас необходимо осмотреть. Всех, кто в ДТП попал, также я осматриваю. Чтоб не пропустить травмы органов груди и живота.

– Вы знаете, доктор, тут, собственно, не совсем ДТП, – смутился Зайцев. – Тут другая история приключилась.

– Вы не попадали в автомобильную аварию?

– Это произошло на трассе, несомненно! Но не совсем ДТП.

– Ничего не понимаю. Мне вас надо осматривать?

– Пусть посмотрит! – подала голос Вика. – Хуже не будет!

– Давайте по порядку. Что произошло?

– Я ехал по шоссе. У меня «Порш Кайен». Там на 31-м километре ограничение скорости, я ехал, как и положено, шестьдесят. Неожиданно меня подрезал какой-то тип на облезлой «шестерке». Я, естественно, такой наглости не стерпел, просигналил ему. Тот тип остановился, подошел ко мне. Показываю ему корочки помощника депутата, начинаю объяснять, с кем он имеет дело.

– А он не испугался? – предположил я.

– Представляете, нет! Посмотрел на удостоверение, внимательно так посмотрел, подонок! А потом резко ка-а-ак даст по лицу кулачищем, я и среагировать толком не успел. Вот сюда треснул! – Пухлощек мягкими пальцами указал на лиловый синяк, занявший уже пол-лица. – Я прямо на сиденье автомобиля и упал. А гад этот меня еще и дверкой моей же машины по голове треснул, аж искры из глаз посыпались. Дальше пошел, сел спокойно в свое «ведро» и укатил.

– Мы этого так не оставим! Я его номера записала! Все свои связи подключим! – погрозила пальцем Вика.

– Как хирург ничего страшного у вас не нахожу, – сдерживая приступ смеха, объявил я молодому человеку после осмотра. – В нашей операции вы не нуждаетесь. Рекомендую дождаться нейрохирурга, не исключено, что было сотрясение мозга.

– Да где этот нейрохирург? Кто мне скажет? – не унималась девица.

– Аркадий Петрович сейчас на операции. Как освободится, сразу спустится к вам, – доложил медбрат.

– Ужас какой! А что, у вас один нейрохирург на всю больницу?

– Двое! Но они оба на операции. Доктор, вы не уходите, надо девушку осмотреть, ее лошадь лягнула.

– При чем тут шоковый хирург?

– Так лошадь по дороге шла. Участник движения.

У девушки, не понравившейся лошади, тоже все оказалось замечательно. Стараясь сохранять казенное безразличие, вышел в коридор. Отошел подальше от смотровой травматолога и от души расхохотался. Дал волю чувствам.

Звонок мобильного телефона вернул меня в операционную.

– Избит около тридцати минут назад! – четко, без лишних слов произнес врач «Скорой помощи». – По пути к вам завернули в кабинет УЗИ. Я знаю, что в операционной аппарат не работает. Полный живот крови.

– Спасибо! – поблагодарил я доктора и, осмотрев бледного как полотно, умирающего студентика, скомандовал: – Быстро моемся! Немедленно оперировать! Миша, займись кровью.

Источником кровотечения являлась крупная артерия, кровоснабжающая кишечник. Редкая травма. Из всех внутренних органов пострадала только она одна. Ушил место повреждения специальной нитью с вмонтированной в нее маленькой иглой. Кровотечение остановлено, осталось восполнить кровопотерю.

– Давайте соберем кровь, излившуюся в живот, и перельем ее назад пациенту. Осуществим реинфузию.

– Вы что! У нас так не делают! – изумился Николай, молодой ординатор второго года обучения, помогавший мне на операции.

– Бросьте ерунду говорить! – отмахнулся я. – Всю жизнь делали, а тут не делают. Дайте мне черпак и стерильную банку, соберу кровь.

– Доктор, на самом деле, мы уже лет пять так не поступаем! – засвидетельствовала операционная сестра. – Мы и черпачки на склад сдали. Молодые хирурги даже и не знают об этом.

– Что за глупости?

– По приказу мы должны только консервированную кровь переливать! – пояснил Николай. – А вам разве никто не говорил?

– Первый раз слышу! Мы на Дальнем Востоке постоянно так поступали! Нет ничего лучше собственной крови. До шести часов после травмы разрешено ее переливать.

– Ну, тут вам не Дальний Восток, – встрял в разговор анестезиолог Иван Петрович. – У нас много чего еще запрещено. Думаю, вам вставят и за то, что вы сами артерию ушили.

– А это что за новости?

– Вы должны были позвать сосудистого хирурга.

– Ну, это после разберемся. А теперь давайте вместе подумаем, как кровопотерю возместить.

– А чего тут мудрить? – усмехнулся Иван Петрович. – Вон Михаил сгонял в отделение переливания и принес консервированную кровь. Сейчас совместит, я ее и перелью. Ноу проблем.

Кровопотерю восполнили консервированной кровью. Операцию закончили при почти нормальных показателях пульса и давления.

– К себе в реанимацию заберете? – спросил я у анестезиолога.

– С какой стати?

– Как с какой? Тяжелая кровопотеря, это вам не показание?

– Нет! Источник кровотечения ликвидировали. Кровопотерю восполнили. Все показатели жизнедеятельности в пределах нормы. Сейчас проснется – присылайте медсестру, чтоб отвезла его на хирургию.

– Дмитрий Андреевич, не спорьте с ними! Бесполезно! Гораздо тяжелее больных отправляют на отделение, в реанимацию не берут. Парень молодой, крепкий, и так поправится! Распишите только хорошее лечение и под наблюдение хирурга оставьте, – тихо посоветовал мне Николай.

– А кого тогда в реанимацию вы берете? – поинтересовался я у Ивана Петровича. – Если этого парня не хотите забрать?

– Да вы поймите, – примирительно начал анестезиолог, – не то чтобы я не желаю его поместить в реанимацию, просто у нас нет свободных мест. Если б он сам не дышал, тогда, возможно, и отправил бы на некоторое время.

Местные порядки меня все больше и больше разочаровывали.

– Кто вам позволил самому ушить артерию? – гневно спросил заведующий, когда я вошел в дежурку. – Вы отдаете себе отчет, что вы натворили?

– Отдаю! Спас молодого студента.

– Нет, вы не понимаете! У нас многопрофильная больница! Много-про-филь-ная! Зарубите это у себя на носу! Если обнаружили разрыв артерии, то надо было наложить зажим и послать за сосудистым хирургом, а не заниматься самодеятельностью! Кто знает, что вы там нашили?

– Я знаю! Нормально ушил. Я всегда сам ушивал, так как владею сосудистым швом! Тем более что у меня не было при себе специальных мягких сосудистых зажимов. Если б я наложил на артерию обычный наш зажим, он бы ее просто размозжил. Пока искали бы сосудистого хирурга, то неизвестно, чем бы все закончилось. Я считаю, что поступил правильно. И, в конце концов, победителей не судят!

– Ладно, победитель, подождем, во что все это выльется! Но впредь я запрещаю проявлять самодеятельность. Если напоролись на повреждение почки, зовите уролога, разрыв кисты яичника – гинеколога, артерии – сосудистого хирурга. Каждый должен заниматься своим делом! И прекратите терроризировать медперсонал насчет реинфузии. Главный врач запретил ее пять лет назад!

– Но это же глупо!

– Приказы не обсуждаются, а выполняются! – по-военному четко произнес Трехлеб. – Хотя…

– Дмитрий Андреевич, да не расстраивайтесь вы так! – поддержал меня Николай. – Все классно сделали. Я вам по секрету скажу, Трехлеб сам всегда все делает.

– Чего делает?

– Ну, к примеру, если схожая ситуация. Он приглашает сосудистого хирурга в операционную, чтоб его записать в операционную бригаду, типа, это тот оперировал. А шьет сам. Это он для проформы на вас покричал. В душе он с вами солидарен.

– Вот даже как?

– Разумеется, он же хирург, причем классный. Своего брата хирурга в обиду не даст. Но по должности должен исполнять глупые приказы и распоряжения, находя способы их обойти.

Опыт приходит со временем. Все приказы обойти не вышло, но пригласить узкого специалиста в операционную и сделать его работу практиковал. Кстати, парень с зашитой артерией поправился и благополучно выписался домой.

До глубокой ночи консультировал пострадавших в ДТП. Выяснилось, что полным-полно аварий, которые не становятся достоянием гласности. Глядя по телевизору «Дорожный патруль» и подобные передачи, начинаешь понимать, что их сюжеты всего лишь верхушка айсберга.

До ноля часов освидетельствовал 15 пострадавших в ДТП. Как и положено, в полночь привезли очередной шок.

На каталке обосновался далекий от спорта 30-летний мужчина, щедро покрытый ссадинами и кровоподтеками, обликом напоминавший типичного старшего прапорщика с вещевого склада. Он странно мычал, не открывая рта. Только когда медбрат стал снимать одежду, «прапорщик» заголосил:

– Трусы не снимайте! Я стесняюсь!

– Не положено! – равнодушно ответил медбрат и ловко стянул с мужчины темно-синие сатиновые трусы-парашюты.

– Изверги! – простонал «прапор» и опять замолчал. Но этого хватило, чтоб понять, отчего он упорно не открывал рот. От него за версту разило перегаром.

– Пил за рулем? – поинтересовался я, осматривая пациента.

– М-м-м! – промычал тот, отрицательно покачав головой.

– Мы все равно кровь на алкоголь берем! – предупредила медсестра-анестезист, набрав у него полный шприц крови и передав мне.

– Тебя как зовут? – спросил я, переливая содержимое шприца в стандартные флаконы.

– Вадик, – промычал он сквозь зубы.

– Вадик, можешь не таиться и не закрывать рот. Если кто-то зажжет спичку, то мы все взорвемся от тех винных паров, что ты тут надышал, – посоветовал анестезиолог. Вадик внезапно перестал дышать и начал краснеть.

– Да брось ты! – предложил я. – Кончай придуриваться, расскажи, что беспокоит?

– Уф! – не выдержал горе-водитель и выпустил вверх густую струю весьма токсичного перегара. – Да ничего у меня не болит! Что пристали?

– А «Скорая» пишет: ДТП, шок! Что болит? Ты пьяный за рулем ехал?

– Нет! – оживился Вадик. По его словам, он не справился с управлением во время обгона и врезался на скорости в стоящий на обочине «КамАЗ». В его «Мерседесе» сработали подушки безопасности, благодаря чему он остался жив.

Приехала «Скорая», вытащили беднягу из покореженного автомобиля и вместо лекарства налили целый стакан превосходного коньяка. Вадик посчитал, что сейчас на «Скорой» новые правила и всех пострадавших в ДТП пользуют исключительно коньяком.

– Это я уже потом понял, когда меня в больницу повезли, что наверняка кровь на алкоголь брать будут и обвинят в управлении в нетрезвом виде. Вот я оттого и молчал, – закончила грустное повествование жертва подлых медиков.

– И что, прямо «скорики» сами коньяк налили? – удивилась сестра-анестезист.

– Вот все как на духу!

– Дмитрий Андреевич, не надо его кровь на этанол относить! – стала просить врач-анестезиолог, доверчивая женщина приятной наружности, но обделенная мужским вниманием.

– Да, действительно, доктор, не стоит! – медики его напоили, а он страдать теперь должен? – подключилась медсестра-анестезист.

– Какие вы доверчивые, барышни, – улыбнулся я. – Вы верите в эти сказки? Уважаемый, а вам воронку в рот часом не вставляли?

– Нет! – надулся Вадик. – Я так и думал, что мне никто не поверит. Ну правда, со «Скорой» ребята налили.

– Смотрите, какие теплые и отзывчивые люди работают на «Скорой»! Покупают за свой счет коньяк и потчуют им абсолютно бескорыстно доверчивых пациентов.

Обследование показало, что у Вадика, кроме ссадин и кровоподтеков на кожном покрове и алкогольного опьянения, страшного ничего нет. И поехал Вадик в блок экзогенной интоксикации.

Следующим оказался Рома. Его доставили около двух часов ночи. Рома выпрыгнул со второго этажа. Разбил голову и сломал пятки. Причем очевидцы происшествия утверждали, что затеял он это все на спор. Обещал собутыльникам приземлиться точно на клумбу, но промахнулся и попал на асфальт. Спор проиграл и попал в больницу.

У прыгуна сильно текла кровь из разбитой головы. Я решил ушить рану и остановить кровотечение. Уложил его на стол, обрил голову, ввел новокаин, приготовился шить. Рома терпеливо лежал на спине, деликатно дыша в сторону, памятуя о моих не самых лестных высказываниях по поводу пьяниц.

– Вы что творите? Остановитесь немедленно! – как фурия влетела в операционную Вера Николаевна, врач-нейрохирург, считающая себя профессионалом экстра-класса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.