Акмеисты. Стихотворения

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Николай Недоброво (1882–1919)

Ахматовой

С тобой в разлуке от твоих стихов
Мне не хватает силы оторваться.
И как? В них пеньем не твоих ли слов
С тобой в разлуке можно упиваться?

Но лучше б мне и не слыхать о них!
Твоей душою словно птицей бьется
В моей груди у сердца каждый стих,
И голос твой у горла, ластясь, вьется.

Беспечной откровенности со мной
И близости – какое наважденье!
Но бреда этого вбирая зной,
Перекипает в ревность наслажденье.

Как ты звучишь в ответ на все сердца.
Ты душами, раскрывши губы, дышишь,
Ты, в приближеньи каждого лица,
В своей крови свирелей пенье слышишь!

И скольких жизней голосом твоим
Искуплены ничтожество и мука…
Теперь ты знаешь, чем я так томим? —
Ты, для меня не спевшая ни звука.

1913

«О, страсти, споря со словами…»

О, страсти, споря со словами,
Неистово кипят клоками,
Но кольца сильных гибких слов
Их мнут и гнут – и из оков,
Укрощены, но в силе рвенья,
Стремятся страсти; и теперь
То не ожесточенный зверь,
Ломавший прутья заключенья,
А многопевное волненье.
Как радостно таить в себе —
Блаженство чистых оргий слова,
Изнемогающих и снова
Растущих в сдержанной борьбе!
Вот – я; и явственное прежде
Спустилось глубоко во тьму…
Не всплыть ни скорби, ни надежде,
Не возродиться ничему —
Всё скрылось и ушло в основу
Очаровательному слову.

1913

«Плывет тоска, растёт, немая…»

Плывет тоска, растёт, немая,
И дорастает до границы слов.
Ничтожен я… И, как подмытый у основ,
Дух сник, а мысль блестит, карая,
Точа изысканный и меткий приговор.
Что? Я любуюсь им? – уж дальним, самовольным.
И вспыхнул мир: я становлюсь довольным
Ещё сильней, чем был до этих пор.

1905–1916

«Ты помнишь камыш над гладью моря…»

Ты помнишь камыш над гладью моря?
Там вечер розовый лег над нами…
Мы любовались, тихонько споря,
Как эти краски сказать словами.

У камней море подвижно, сине;
Вдаль розовей, и нет с небом границы,
И золотятся в одной равнине
И паруса, и туч вереницы.

Мы и любуясь, слов не сыскали.
Теперь подавно. Но не равно ли? —
Когда вся нежность розовой дали
Теперь воскресла в блаженной боли.

1916

Демерджи

Не бойся, подойди, дай руку, стань у края.
Как сдавливает грудь от чувства высоты,
Как этих острых скал причудливы черты!
Их розоватые уступы облетая,

Вон глубоко внизу орлов кружится стая.
Какая мощь и дичь под дымкой красоты!
И тишина кругом, но в ветре слышишь ты
Обрывки смятые то скрипа арб, то лая?

А дальше, складками, долины и леса
Дрожат, подернуты струеньем зыбким зноя,
И море кажется исполненным покоя:

Синеет, ровное, блестит – что небеса…
Но глянь: по берегу белеет полоса;
То пена грозного, неслышного прибоя.

1916

Владимир Нарбут
(1888–1938)

В зной

Диск кровавый исподлобья
Смотрит. Зной – дыханье печек.
Но зернистой звонкой дробью
Рассыпается кузнечик.

Травы жёстки: от сухменя,
Серо-бархатны: от пыли!
Долгоспинник к перемене
Бьет пружиною подкрылий.

Стрелкой двигается усик,
А глаза – агатов почки.
В паутине резких музык
Косогор – в сухой сорочке.

Как копьё поднявший воин,
Жёлтый колос пепелится,
Но кузнечиков треск зноен:
Клонит к неге нивы лица.

И в дремоте тяжко-пьяной
Зреет мерный гуд прибоя:
Под горою из тумана —
Стрекотанье грозовое.

1909

«С каждым днём зори чудесней…»

С каждым днём зори чудесней
Сходятся в вешней тиши,
И из затворов души
Просится песня за песней…

Только неясных томлений
Небо полно, как и ты.
Голые клонит кусты
Ветер ревнивый, весенний…

Выйти бы в талое поле,
Долго и странно смотреть
И от нахлынувшей боли
Вдруг умереть…

1909

Смерть

Река, змеясь по злым долинам,
В овраг вошла о край села;
Там церковь в золоте старинном
Тяжёлый купол подняла.

Дорога в вётлах – так печальна,
Ещё печальней синий взгляд
Осенних сумерек, прощально
Скользящих в парк, где пни горят.

Они пылающей листвою
Занесены и – как костры.
И светят зеленью живою
Лишь сосны, иглы чьи – остры.

А в доме, белом и безмолвном,
Над гробом свечи возжжены:
Благоуханный ладан волнам
Лиловым отдал лик жены.

Неугасимое страданье —
Острее колких игл, и в нём
Сквозит с краснеющею дланью
Фигура ангела с мечом…

Прозрачна синь грядущей ночи,
Всей – в шёпоте и вздохах снов;
И неземных сосредоточий
Полна печаль немых венков…

Фамильный склеп закроет скоро
Парчу и розовый глазет,
И крупные цветы, и взора
Под бледным веком круглый след…

Но от морщин ли тонко-чётких
Усопшей барыни иль так —
Плывёт суровость. И решётки
Хрипят под шагом: сон иссяк.

Струятся свечи. Жмётся дворня,
А тени пляшут по стенам —
Лохматей, шире и проворней,
Ох, будет, будет лихо нам!

Прядёт дьячок сугубым ритмом
Из книги кожаной псалом,
И капли воска по молитвам
Горячим катятся стеклом.

Тяжёл и низок церкви купол.
И Ангел пасть уже готов.
– Смотри: Он склепа герб нащупал!
И крупен снег чужих цветов.

1911

«Она – некрасива: приплюснут…»

Она – некрасива: приплюснут
Слегка её нос, и глаза,
Смотрящие долго и грустно,
Не раз омывала слеза.

О чём она плачет – не знаю,
И вряд ли придётся узнать,
Какая (святая? земная?)
Печаль её нежит, как мать.

Она – молчалива. И могут
Подумать иные: горда.
Но только оранжевый ноготь
Подымет луна из пруда, —

Людское изменится мненье:
Бежит по дорожке сырой,
Чтоб сгорбленной нищенской тенью
Скитаться ночною порой.

Блуждает, вздыхая и плача,
У сонных растрёпанных ив, —
Пока не плеснётся на дачу
Кровавый восхода разлив.

И вновь на потухшей террасе
Сидит молчаливо-грустна,
Как сон, что ушёл восвояси,
Но высосал душу до дна.

1913

«Как быстро высыхают крыши…»

Как быстро высыхают крыши!
Где буря? Солнце припекло.
Градиной вихрь на церкви вышиб —
Под самым куполом – стекло.

Как будто выхватил проворно
Остроконечную звезду —
Метавший ледяные зёрна,
Гудевший в небе на лету.

Овсы – лохматы и корявы.
А оржаные-то поля:
Здесь пересечены суставы,
Коленцы каждого стебля.

Христос! Я знаю, ты из храма
Сурово смотришь на Илью:
Как смел пустить он градом в раму
И тронуть скинию твою!

Но мне – прости меня, я болен,
Я богохульствую, я лгу —
Твоя раздробленная голень
На каждом чудится шагу!

1913

Людская повесть

Летучей мыши крыло
задело за сердце когтем, —
и грудь – пустое дупло,
хоть руку засунь по локоть.
Сегодня, завтра, вчера —
всё тот же сумрак в деревьях:
кленовые вечера
в раскидистом, добром чреве.
Нет плоти и – нет греха,
нет молний мертвецких ночью…
Сутулого жениха
заластили по-сорочьи.
Как вздёрнут лукавый нос!
И солнце поёт в веснушках!
Худой, привязчивый пёс —
я с Вами, моя пастушка!
Лиловое, синь кругом:
цветочки: иван-да-марья.
Откуда же этот гром,
удушье тягучей гари?
Ах, девушка, всех милей,
не девушка, а наяда…
Душа!
Как пёс, околей!
Под тыном валяйся, падаль!

1913

«О бархатная радуга бровей…»

О бархатная радуга бровей!
Озёрные русалочьи глаза!
В черёмухе пьянеет соловей,
И светит полумесяц меж ветвей,
Но никому весну не рассказать.
Забуду ли прилежный завиток
Ещё не зацелованных волос,
В разрезе платья вянущий цветок
И от руки душистый тёплый ток,
И все, что так мучительно сбылось?..
Какая горечь, жалоба в словах
О жизни, безвозвратно прожитой!
О прошлое! Я твой целую прах!
Баюкай, вечер, и меня в ветвях
И соловьиною лелей мечтой.
Забуду ли в передразлучный день
Тебя и вас, озёрные глаза?
Я буду всюду с вами, словно тень,
Хоть недостоин, знаю, и ремень
У ваших ног, припавши, развязать.

1917

«Короткогубой артиллерией…»

Короткогубой артиллерией
Губили город. Падал снег.
А тучи и шинели серые,
Обоз к обозу: на ночлег.
Прищуренное (не со страху ли)
Окошко проследило, как,
Покачиваясь под папахами,
Взобрались двое на чердак.
Ползло по жёлобу, и в жёлобе
Захлебывалось по трубе,
Когда шрапнель взрывалась голубем
И становилась голубей.
И наконец ворвались.
                                        Ясное
Сиянье скользкого штыка.
На грудь калёная, напрасная
Напрашивается рука…

Чехов

А Ялта, а Ялта ночью:
                                        Зажжённая ёлка,
Неприбранная шкатулка,
                                            Эмалевый приз!..
Побудьте со мной,
                                    Упрямый мальчишка —
                                                                            Креолка:
По линиям звёзд гадает
                                            О нас кипарис.
Он Чехова помнит.
                                    В срубленной наголо бурке

Обхаживает его особняк —
                                                На столбах.
Чуть к ордену ленту
                                        (…Спектром…),
                                                        Запустят в окурки
Азот, водород, —
                                Клевать начинает колпак.

Ланцетом наносят оспу москиты
                                                            В предплечье,
Чтоб, яд отряхая,
                                Высыпал просом нарзан,
В то время,
                    Как птица колоратурой овечьей

(…Сопрано…)
(Кулик?)
                – Усните! —
                                        По нашим глазам…

Побудьте со мной,
                                Явившаяся на раскопки
Затерянных вилл,
                                Ворот,
                                            Городищ
                                                            И сердец:
Не варвары – мы,
                                Тем более мы в гороскопе,
Сквозь щель,
                        Обнаружим
                                        Тёмной Тавриды багрец.
…Горел кипарис в горах.
                                        Кипарисово пламя,
Кося,
        Залупил свистящий белок жеребца.
Когда,
        Сторонясь погони,
                                        Повисла над Вами
С раздвоенною губой человеко-овца.
В спектральном аду
                                    Старуха-служанка кричала,
Сверкала горгоной, билась:
                                                – На помощь! На по…—
Не я ли тут, Ялта
                                (Стража у свай, у причала),
К моей госпоже – стремглав
                                                        (…В тартарары…)
                                                                            Тропой!
Оружие! Полночь…
                                Обморок, бледный и гулкий, —
И Ваша улыбка…
                                Где он, овечий храбрец?
Алмазы, рубины
                                В грохнувшей наземь шкатулке,
Копытами въехав,
                                Раненый рыл жеребец…
Вы склонны не верить, —
                                            Выдумка! —
                                                                Мой археолог,
Что был гороскоп:
                                Тавриде и варварам – смерть…
А Крым? Кипарис?
                                А звёзды? А клятва креолки,
Грозящей в конце
                                Пучком фиолетовых черт?
Среди ювелиров, знаю,
                                            Не буду и сотым,
Но первым согну хребет:
                                            К просяному зерну.
Здесь каждый булыжник пахнет
                                                    Смолой, креозотом:
Его особняк, пойдёмте,
                                            И я озирну.
Кидается с лаем в ноги
                                            И ластится цуцка.
Столбы, телескоп.
                                  И нет никого, ни души.
Лишь небо в алмазах
                                        (…Компас…)
                                            Над нашей Аутской:
Корабль, за стеклом —
                                            Чернильница, карандаши…
Не та это, нет
                         (Что с дерева щёлкает), шишка:
К зиме отвердеет,
                                  Ёлочным став, колобок.
Другою и Вы,
                        Креолка, опасный мальчишка,
В страницы уткнётесь:
                                            С вымыслом жить бок о бок.
Когда ж в перегаре
                                    Фраунгоферовых линий
(Сквозь щель меж хрящами)
                                          Тонко зальётся двойник, —
Вы самой приятной,
                                     Умной
                                            Его героиней
Проникните в сердце:
                                     Лирик к поэту проник.

Зима. Маскарад.
                              И в цирке, копытами въехав
В эстраду,
                Кивает женским эспри буцефал…
Алмазная точка,
                              Ус недокрученный:
                                                                Чехов…
Над Ялтой один
                            (…Как памятник…)
                                                                Заночевал!
Зимой и в трамвае
                                    Обледенеет креолка:
Домой, —
    Не довольно ль ветреных, радужных клятв?..
По компасу вводит
                                    Нас —
                                                В тридесятое! —
                                                                                Ёлка:
Светло от морщин,
                                    И в зеркале —
                                                      Докторский взгляд…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.