Лев Брусилов
Смерть в салоне восковых фигур

© Брусилов Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1
Смерть купца Пядникова

Ещё только начало светать, а сенная девка Палашка, неприбранная и нечёсаная, в старом кубовом сарафане, цвет которого из синего превратился в лазоревый, уже спускалась по скрипучей, пахнущей мастикой, деревянной лестнице на первый этаж пядниковского дома, где в левом крыле располагался известный на весь губернской город Татаяр и его окрестности салон восковых фигур. Скульптуры для него были куплены Иваном Христофоровичем Пядниковым, хозяином дома, несколько лет назад у какого-то немца. Сказывали, будто немец этот после сделки много и сильно радовался, – дескать, наконец-то избавился от бремени копеечного дела. Что именно заставило «сурьёзного» купца, владельца доброй половины каменоломен губернии, где добывался не только бутовый камень, а ещё и граниты и мраморы, заняться таким необычным делом – неизвестно. Многие считали – это такое чудачество, когда у человека денег много, очень хочется ему что-то купить: зудит, свербит, чешется, а что купить, не знает. Тут и появляется какой-нибудь советчик хитромордый: «А не купить ли тебе, Иван Христофорович, чучела восковые, то-то все удивятся…» – «А вот возьму и куплю! Вот возьму и куплю! Они-то думают там, что я здесь… а вот вам фигушки!» Но это, конечно же, люди додумывали; как на самом деле было, повторимся – неизвестно.

* * *

В обязанности Палашки входило каждое утро, не исключая и дня воскресного, приходить в салон и мягкой метёлкой из перьев белой цапли сметать с фигур осевшую за ночь пыль.

Работа эта ей нравилась. Палашка могла с выставленными в зале венценосными особами вести себя совершенно свободно, а порой, когда никто не видит, даже озорничать. К примеру, взять и съездить метёлкой по носу императору Рудольфу, да ещё и сказать при этом:

– Ну, что вытаращился, мусью, это я с тебя пыль сбиваю! Кабы не я, то совсем бы грязью зарос, ампиратор!

Девка вошла в салон. Осторожно ступая в темноте, направилась к шкафчику, где хранилась метёлка. Метёлка была особой гордостью Палашки; поначалу, когда салон только открылся и Иван Христофорович вручил ей это чудо расчудесное и, тяжело дыша, объяснил, что нужно делать, она не могла поверить в то, что ей доверяют это великолепие. Держала метёлку робко и торжественно, как скипетр. А потом обвыклась, поняла, что это всего лишь барская метла.

Летом Палашка никогда свечей не зажигала, на ощупь находила висящий на гвоздике ключ, вставляла в замочную скважину и отпирала шкаф. На этот раз ключ висел не на гвоздике, как прежде, а на шее у девки. Она решила носить его с собой, ей почему-то последнее время казалось, что у неё хотят украсть метёлку. Она даже сказала об этом приказчику Климу, но тот только рассмеялся.

На стенах салона, обтянутых льняными шпалерами с голландскими видами, и на стоящих в две шеренги фигурах уже лежал лёгкий розовый свет занимающейся зари, а вот пол ещё тонул во мраке. В воздухе остро пахло воском.

В шкафу ничего, кроме метёлки, не хранилось, и нужды запирать его, скажем правду, не было. Но так мог рассуждать только человек, ничего не понимающий в сохранности вещей. Палашка думала иначе. Ей казалось, что именно запирание делает её работу важнее, чем она есть на самом деле.

Свечу сенная девка не зажгла, но по салону шла уверенно. Делала это не в первый раз, и никогда с ней ничего не случалось.

Однако в то утро…

Палашка неожиданно наткнулась на что-то, лежащее под ногами, и что было в ней девичьей гордости, грохнулась на пол, едва успев подставить руки, чтобы смягчить падение.

Сначала она ругнулась, правда негромко и несильно, а так, чтобы боль спугнуть. Потом принялась шарить в темноте, пытаясь выяснить, что же такое лежит на полу, чего тут раньше не было. Ладони её легли на что-то большое и упругое. Глаза уже пообвыкли к темноте, и она, к ужасу своему, увидела: на полу, раскинув руки, точно распятое, лежит тело человека!

Пригляделась: «Так это ведь хозяин – Иван Христофорович! Неужто пьяный? Опять в салон спускался. В последнее время он каждую ночь сюда ходит, а вот спать здесь впервые улёгся».

– Иван Христофорович! – негромко позвала Палашка.

В ответ – ничего, молчал хозяин. Видно, сильно пьян был. Правда, пугало то, что дыхания не слышно, а ведь он всегда дышит, как паровая машина, да ещё храпит, так что дом содрогается. А тут – тишина…

Девка поднялась на колени, осторожно коснулась своими дрожащими пальцами руки Ивана Христофоровича и тут же отдёрнула их. Кожа хозяина была холодной, как забытый на морозе самовар. Страшная догадка поразила Палашку. Она вначале быстро, точно рак, попятилась, потом вскочила на ноги и, дико вопя, кинулась вон из салона…

* * *

Когда несколько лет назад начальник сыскной полиции барон фон Шпинне впервые переступил порог своего будущего кабинета на улице Пехотного капитана, то буквально остолбенел от его убранства. Комната была обставлена в лучших традициях купеческого рококо. Чего здесь только не было, – может быть, только клетки с двумя канарейками. Хотя, если бы в особняке нашлись канарейки, они бы тоже были здесь. Впоследствии Фома Фомич узнал, что его подчинённые, в неудержимом желании угодить будущему начальнику, собрали со всего дома всё, что им показалось достойным стоять в кабинете полковника, а что не вошло, они разместили в коридоре вдоль стены. Это вызвало у начальника неудержимый смех, жизнерадостный и громкий. Даже зеленщик из лавки напротив выбежал на улицу – не случилось ли чего?

Из всего, что находилось в кабинете, начальник сыскной, указывая пальцем, велел оставить стол – двухтумбовый, дубовый, с выстланной зелёным сукном столешницей, напольные мозеровские часы в ореховом футляре, ситцевый диван, несколько стульев, лаковую ширму, шкаф для бумаг и буковую вешалку. Всё остальное потребовал выбросить вон.

«Ну ладно прочее, – перешёптывались между собой стражники, вытаскивая из кабинета мебель, – а вот это чем ему не угодило? – Они указывали на инкрустированный перламутром столик-бобик с кривыми, как у французского бульдога, ножками. – Замечательная барская вещь… чем не угодила?»

А вот тяжёлые шторы на окнах начальник сыскной сорвал собственноручно и, громко чихая, выкинул их в коридор, туда же отправились и несколько горшков с бальзамином.

– Окна вымыть! Немедленно! – гремел с верхнего этажа голос Фомы Фомича. – И ещё, судя по запаху, здесь где-то лежат пучки сухой лаванды и чабреца, отыскать и тоже выкинуть!

* * *

Днём сегодняшним начальник сыскной сидел в своём теперь уже уютном служебном кабинете и просматривал присланные сыскными приставами сводки. Они не радовали. Много краж совершалось в губернском городе Татаяре, хотя в массе своей воровство мелкое, копеечное. Чужое брали не для наживы, а из бедности. Но какими бы ничтожными эти преступления ни являлись, полиции приходилось их фиксировать и по возможности расследовать, пусть даже в перечне похищенного значились одни только старые, истлевшие портянки.

Барону это претило, однако он смирился, полагая, что таков его жизненный удел.

В дверь постучали.

– Да! Войдите! – бросил, поднимая взгляд от бумаг, Фома Фомич. В кабинет протиснулся дежурный – низкорослый, но с широкими, как дверной проём, плечами.

– К вам доктор Викентьев! – Голос глухой, с хрипинкой.

– Проси! – не раздумывая, проговорил начальник сыскной, собрал документы в стопку и отложил в сторону.

Фома Фомич не водил дружбы с доктором, но их отношения можно было назвать приятельскими. Время от времени они вместе обедали. Всё же Викентьев очень редко приходил на улицу Пехотного капитана, поэтому начальник сыскной сразу подумал, что у доктора какое-то важное дело.

Викентьев вошёл в кабинет энергично и шумно. Дышал тяжело, очевидно взбегал по лестнице. Светлый льняной пиджак расстёгнут, соломенная шляпа в руках. Доктор – человек среднего роста, темноволос, благообразен, тучноват, румян и весел. В тёмно-карих глазах огонёк достатка и никакого уныния провинциального интеллигента. Единственный вывод, который можно было сделать, глядя на него со стороны: доктор доволен собой и своим положением.

Он быстро, в два шага пересёк кабинет, крепко пожал руку начальника сыскной, выразил неудовольствие установившейся жарой и стал оглядываться – куда бы сесть.

– Вы знаете, Фома Фомич, – сказал он, положив шляпу на стол и взяв стул, – меня сюда привёл странный случай. Он может показаться вам не заслуживающим внимания, возможно, – доктор сел, – однако меня он насторожил…

– Что за случай? – спросил несколько сухо фон Шпинне.

– Вы, надеюсь, слышали о смерти купца Пядникова?

– Да! Говорят, сердце не выдержало, умер прямо в своём салоне.

– Верно, я сам осматривал тело, и у меня не возникло в этом никаких сомнений, кроме одного… – Доктор замолчал, следя за реакцией начальника сыскной, однако тот спокойно ждал продолжения, и Викентьев продолжил: – Так вот, когда я осматривал тело, то обнаружил странную вещь… В правой руке Пядникова было зажато вот что… – Викентьев сделал предупредительный знак рукой и полез в боковой карман пиджака. Вынул маленькую блестящую жестянку, в каких обычно хранят вазелин, и протянул начальнику сыскной.

– Я так понимаю, мне её нужно открыть? – спросил полковник, взяв в руки коробочку и стуча по металлической крышке ногтем.

– Да, откройте!

В жестянке лежал шарик телесного цвета величиной с голубиное яйцо и чуть приплюснутый с боков. Местами из него торчали короткие тёмные волоски. На ощупь шарик был мягкий, податливый и слегла липкий. Покрутив его в пальцах, Фома Фомич положил назад в коробку.

– Не понимаю, что это и почему показалось вам странным?

– Я сейчас всё объясню, – на мгновение прикрыв глаза, медленно мотнул головой Викентьев. – Это воск. Как вы, наверное, смогли заметить, воск крашеный, более того, в него подмешаны волоски. Мне удалось выяснить, это человеческие брови…

– Воск с человеческими бровями? – удивился начальник сыскной. – Но мне всё равно непонятно…

– Когда я осматривал тело Пядникова, то обнаружил шарик зажатым в правой руке трупа. Сначала мне это показалось пустяком, но потом я задумался, а как, собственно, этот воск туда попал?

– Думаю, в этом нет ничего загадочного, – пожал плечами фон Шпинне. – В салоне восковых фигур можно очень легко испачкаться воском. Достаточно коснуться руками одной из выставленных скульптур, а время сейчас летнее – жара, даже ночью нет отдохновения…

– Это первое, что пришло мне в голову, – кивнул доктор и облизал полные губы. – Но ни одна из выставленных в зале фигур не повреждена! Я провёл, вы уж извините, – Викентьев смущённо улыбнулся, – собственное расследование.

– Значит, Пядников испачкался в другом месте, – повёл плечами Фома Фомич, – где-нибудь в подсобном помещении, в мастерской. Ведь там должна быть комната, где они приводят эти фигуры в порядок.

– Да? – Оптимизма во взгляде доктора поубавилось; он грустно изогнул губы и, перебегая глазами из стороны в сторону, проговорил: – Может быть, вы и правы… Значит, я зря вас потревожил, оторвал от дел?

– Нет, нет! – энергично помогая себе руками, решительно запротестовал начальник сыскной. – Возможно, всё наоборот – прав не я, а вы! Может быть, воск, зажатый в кулаке покойника, оказался там неслучайно. И у меня возник вопрос.

– Да, я вас слушаю! – с готовностью подался вперёд доктор.

– Вы говорите, что у Пядникова не выдержало сердце, так?

– Да, всё верно.

– А что? Он и раньше к вам обращался по поводу, – начальник сыскной коснулся рукой той стороны, где находится сердце, – или посещал другого врача?

– Нет, Пядников, скажем так, наблюдался у меня, но дело в том, что он не хотел, чтобы о его хворях знали другие, потому навещал меня инкогнито, всегда приходил поздно вечером и строго-настрого наказывал никому ничего не сообщать, даже дочери.

– Вы прописывали ему какие-то лекарства?

– Разумеется! – Во взгляде доктора промелькнула тень сомнения, а не зря ли он пришёл в сыскную, – может, нужно было просто-напросто выбросить этот воск и забыть обо всём?

Начальник сыскной задавал вопросы автоматически, он даже не знал, пригодятся ли ему ответы Викентьева в дальнейшем или нет: фон Шпинне привык трудиться с отдачей, чтобы ни у кого даже не возникало мысли в том, что он делает свою работу спустя рукава.

Знаете что, Николай Петрович, оставьте мне эту жестянку с шариком…

– Да я, собственно, и не хотел её забирать…

– Вот и замечательно! – Фон Шпинне заёрзал на стуле, давая тем самым понять, что у него кроме беседы с доктором ещё есть дела. – В ближайшее время постараюсь во всём разобраться. Спасибо за бдительность! – Это было сказано уже вслед покидающему кабинет начальника сыскной Викентьеву.

* * *

После ухода доктора начальник сыскной закрыл жестянку и забросил вглубь самого нижнего ящика стола, надеясь забыть о ней и больше оттуда не вынимать. Затем тщательно вытер руки платком.

Однако забыть у Фомы Фомича, сколько тот ни старался, так и не получилось, шарик точно приклеился к памяти и весь день, а потом ещё и ночью не давал полковнику покоя. Под утро даже приснился. С полковником подобные казусы случались, но крайне редко. Эти докучливые мысли и заставили фон Шпинне следующим утром изменить свой обычный маршрут, по которому он добирался на службу.

Глава 2
Полицейский кучер

Фон Шпинне вышел из дверей своего дома, что на улице Строгановской, купленного им в прошлом году у купца Переверзева. Служебная пролётка, запряжённая пегой с обвислым брюхом лошадью, уже стояла у парадного. Лошадь была не самой быстрой в сыскной, да и с виду выглядела несколько удручающе, но Фому Фомича это не смущало. Полицейский кучер Прохор, плутоватый бородач, весело скалился щербатым ртом.

– Доброго утречка, ваше высокоблагородие! – крикнул он, щурясь от яркого, светящего прямо в глаза солнца.

– Доброго, доброго… – сбегая с высокого порога, ответил начальник сыскной, не переставая думать о вчерашнем визите Викентьева на улицу Пехотного капитана. – А ты что так сияешь, именины у тебя сегодня?

– Никак нет, до моих именин ещё полгода, я зимний. Просто радостно, солнце светит, люди ходят, птицы поют… Божья, так сказать, благодать! Вот живёшь, живёшь, утро за утром, день за днём и ничего не видишь, всё вокруг мелькает мимо, а порой встанешь, выйдешь из ворот, вот как сегодня, и так тебе радостно сделается, так умильно, а отчего – не поймёшь! И улица та же, и люди те же, а всё другое… не такое как вчера!

– Понимаю! – Фома Фомич забрался в пролётку и, скрипя кожаным сиденьем, уселся, опираясь левым плечом о поднятый фордек. – Ты знаешь, где находится дом Пядникова? – спросил он небрежно, как бы между прочим.

– Это вы про того Пядникова, который помер недавно? – Кучер сел вполоборота к фон Шпинне.

– Про него. Так знаешь, где дом?

– А вам какой? У него этих домов…

– Тот, где салон восковых фигур находится.

– Знаю, я там даже был один раз, глядел на эти чучела огородные…

– Понравилось?

– Не-а! Лучше бы я тот пятак, который там оставил, на водку истратил! – с досадой в голосе ответил Прохор. – Так куда едем, ваше высокоблагородие?

– В сыскную! Хотя… – Начальник на мгновение задумался. – Нам этот дом по дороге?

– Ежели сделать небольшой крюк в полверсты, то по дороге.

– Ну что же, делай крюк…

– А вы никак на фигуры глянуть хотите? – Кучер негромко хихикнул.

– Нет! – отмахнулся фон Шпинне. – А, впрочем, кто знает, может, и посмотрю…

– Эх! – Кучер вскинул поводья и щёлкнул ими по спине лошади. – Трогай, сердешная! – И, не оборачиваясь, добавил: – Только зря деньги потратите…

Начальник ничего на это не ответил – может быть, не услышал, а может, просто не захотел вступать в спор.

Через полчаса, негромко шурша гуттаперчевыми шинами, под цокот копыт, полицейская пролётка въехала на улицу Красную, где находился салон восковых фигур. Фон Шпинне велел Прохору пустить лошадь шагом, чтобы была возможность хорошенько рассмотреть дом Пядникова. Это было двухэтажное, больше похожее на казарму строение мышиного цвета с узкими, точно бойницы, окнами. Между этажами левого крыла висела длинная жестяная вывеска. Кривые чёрные буквы на белом фоне сообщали: «Комната заморских чучел и диковин». Под основной надписью имелась ещё одна: «Вход – пятак».

– Остановись чуть поодаль! – негромко велел начальник сыскной и для верности коснулся армячной спины кучера. Прохор мотнул головой и, проехав мимо двух домов, натянул поводья. Пролётка стала. Фон Шпинне какое-то время сидел молча. Молчал и кучер, руки его с вожжами чуть заметно подрагивали. Прохор был готов в любое мгновение стегнуть лошадь и ехать дальше. Но приказа не было. Начальник сыскной из пролётки, похоже, выбираться не торопился, а может, и вовсе не собирался.

– Что слышно в городе о смерти Пядникова? – спросил Фома Фомич. – Может, чего болтают?

Кучер продел поводья в проушину на облучке и развернулся.

– Да в городе завсегда болтают. Люди – они ведь такие, им только дай повод языком почесать… – ответил он уклончиво. Глаза щурились, нижняя половина лица хоронилась под бородой и усами. Фоме Фомичу иногда казалось, что мужики для того и отпускают бороды, чтобы прятаться за ними, как за занавесками.

– А что болтают?

– Да больше радуются, мол, ещё один кровопийца помер, туда, мол, ему и дорога… Сколько людей на его каменоломнях, будь они трижды прокляты, Богу души отдали – и не сосчитать…

– А ты, похоже, тоже с другими радуешься?

– Я – нет! Мне он, этот Пядников, что был, что не стало его – всё одно…

– Может, ходят слухи, что не своей смертью он помер? – вкрадчиво спросил полковник.

– Про такое не слыхал! – сказал кучер и отвёл глаза в сторону, тем самым давая понять – ему что-то известно, однако говорить об этом он не решается.

– А про что слыхал?

– Вы, наверное, смеяться станете, мол, бабушкины сказки…

– Ты за меня не решай! Рассказывай, что слышал! – с нажимом проговорил фон Шпинне. Начальник сыскной всегда вёл себя с подчинёнными предупредительно, особой доброты не выказывал, но и не орал, как прочие, почём зря. Однако если требовался от подчинённых быстрый и понятный ответ, а его по какой-то причине не было, то мог и прикрикнуть.

– Люди говорят, будто бы в салоне этом… – Кучер повёл глазами в сторону пядниковского дома и, виновато ухмыльнувшись в бороду, запнулся.

– Ну!

– Будто там привидение живёт! – сказал кучер со смехом в голосе, но вот глаза были серьёзными. Стало быть, верил он в эти слухи.

– Привидение? – разочарованно переспросил начальник сыскной. Как всё-таки утомительно суеверны наши люди. Где привидению не жить, как в салоне восковых фигур!

– Да! Один человек видел…

– Как же он это мог видеть, привидения – сущности ночные, а салон открыт только днём?

– Салон-то закрыт, зато окна на улицу выходят. Вот и рассказывают, что какой-то пьяный шлялся после полуночи и видел через окно, как по салону кто-то ходит…

– А почему этот пьяный решил, что это привидение, а не сам хозяин?

– Это надо у пьяницы спрашивать… чего он так решил!

– Ты его знаешь?

– Кого?

– Не прикидывайся дураком! Того, кто видел в салоне восковых фигур привидение.

– Знаю, – с неохотой пробормотал кучер и почесал бороду.

– Скажи, как мне с ним познакомиться? Тоже хочу про привидение узнать! – подался вперёд начальник сыскной и растянул рот в улыбке.

– Неудобно как-то… – замялся, суживая плечи, Прохор.

– Что тебе неудобно?

– Как я ему потом в глаза смотреть стану? Он со мной поделился, просил, чтобы я никому не говорил… – Кучер замолчал, ожидая, когда мимо пройдёт какой-то мастеровой с завёрнутой в рогожу двуручной пилой под мышкой. – Нехорошо получится…

– Я не скажу про тебя, – успокоил кучера Фома Фомич. – К тому же, скорее всего, он об этом не только тебе рассказал, а ещё дюжине приятелей. Поэтому можешь не волноваться, от меня он ничего не узнает, даю слово.

– Зрякин Тимофей это, он мне про привидение сказал.

– Так он сам его видел или от кого-то услышал?

– Божился, что сам видел, а там кто знает, может, и соврал… людишки-то у нас сами знаете, какие… хотя, – Прохор взмахнул рукой, – я его никогда на вранье не ловил.

– Как мне его, Зрякина этого, найти?

Кучер тяжело вздохнул и принялся рассказывать. Начальник сыскной не перебивал, только время от времени в тех местах рассказа, где ему требовалось пояснение, задавал вопросы. Через десять минут Фома Фомич знал о ночном гуляке Зрякине всё, что нужно: где живёт, чем занимается, как выглядит. После того как Прохор закончил свой обстоятельный рассказ, полковник наконец выбрался из пролётки.

– Пойду, гляну на салон, – сказал он, точно оправдывался. – А ты, чтобы не скучать, пока меня не будет, посматривай тут: кто ходит мимо дома Пядникова, что за люди, может быть, кого узнаешь. В общем, за всем следи, запоминай, потом мне доложишь. – Если сказать честно, эти наблюдения кучера начальнику сыскной были ни к чему, а давал он поручение вознице по многолетней привычке, да и кучеру приятно не просто сидеть на облучке, а наблюдать, принимать участие в общем деле.

Начальник сыскной ушёл. Прохор смотрел ему вслед. Фома Фомич шагал не спеша, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Это была походка человека, не обременённого заботами и необходимостью куда-то торопиться. Такую походку ещё называют праздной. Все люди с утра спешат, кто на службу, кто на подённую работу, а этот слоняется без дела, без занятия. Эх, нам бы так!

Подойдя к окнам салона, фон Шпинне остановился и, приложив к лицу ладонь, принялся заглядывать сквозь стёкла. Переходил с места на место, даже ребром ладони тёр по окну. Но фигуры были размещены так ловко, что начальник сыскной сколь ни старался, ничего рассмотреть не смог. Одни скульптуры стояли к окну спиной, а те, что были выставлены лицом, перекрывались первыми. «Хитро!» – подумал Фома Фомич. Он смотрел так долго и настойчиво, что из дверей вышел низкорослый темноволосый приказчик, правое плечо которого было чуть выше левого. Он стал на пороге и, уперев кулаки в бока, звонко с укоризной проговорил:

– Вы бы, господин хороший, в окна не заглядывали, а внесли в кассу пятачок да зашли – и всё в лучшем виде разглядели! Через окна, прошу прощения, только нищие смотрят да ребятня всякая, а вы, я погляжу, человек приличный. Или вам пятака жалко? – спросил он насмешливо.

Начальник сыскной оторвался от окна и, широко улыбаясь, повернулся к приказчику.

– Так вы что же, нынче работаете?

– А как иначе? Коммерция, она простоя не любит, она как вода, если не течёт, то протухает… закон жизни! – проговорил приказчик, демонстрируя склонность к философским размышлениям.

– Постоянное движение.

– Да, да, всё должно двигаться, вертеться, крутиться…

– Но я слыхал, у вас горе – хозяин помер. Думал, по случаю траура салон закрыт.

– Хозяин, ваша правда, помер, большая беда, но траур уже прошёл. Хотя мы и тогда работали. Как только тело из салона унесли, Людмила Ивановна тотчас же велела открываться.

– А кто это – Людмила Ивановна – жена? – спросил фон Шпинне, хотя уже знал, что никакая она не жена.

– Дочка покойного Ивана Христофоровича Пядникова, так сказать, наследница папашиных капиталов… – Вторую часть фразы приказчик сказал почти что шёпотом и через мгновение, вопросительно глядя на фон Шпинне, добавил: – Ну, так что, посмотрите на фигуры?

– Конечно, посмотрю! Я, собственно, за этим сюда и явился!

Глава 3
Осмотр салона восковых фигур

– Я так понимаю, посетителей у вас добавилось? – следуя за приказчиком, спросил Фома Фомич.

– Какой там добавилось, ещё меньше стало! – повернувшись к гостю, ответил тот. В голосе его звучали нотки сожаления о потерянной выгоде. – Боятся люди сюда ходить! И раньше тут никого особо не было, а теперь и подавно…

– Отчего же? Верят слухам, будто бы Пядников в салоне умер? Но это, наверное, неправда!

– В том-то и дело, что чистейшая правда! – Приказчик задом толкнул дверь в салон и, придержав её, пригласил фон Шпинне войти. – Он действительно тут помер. Утром его нашли, на полу лежал. А у нас народец какой? Сразу же слухи поползли, будто бы здесь привидение живёт и всех, кто сюда приходит, душит. Кто наши посетители были? Всякие мамки с малыми дитями да крестьяне из ближних деревень… Публика самая что ни на есть суеверная. Вот и боятся теперь тут появляться…

– Но ведь доктор сказал, это был простой сердечный приступ!

– Да, доктор сказал, – махнул рукой приказчик, – а кто их, докторов, слушать станет. Это мы с вами, люди культурные, знаем, что никаких привидений нет, а темнота наша кромешная в них верит. Вот и нету кассы!

– А в Англии привидения в большом почёте! – заметил фон Шпинне, глядя через плечо слуги на расставленные в два ряда фигуры.

– Это как?

– Ну, например, кто-то хочет купить зáмок. У него спрашивают: «А вам какой замок, с привидениями или без привидений?» Покупатель говорит: «С привидениями». Ему отвечают: «Это будет стоить на сто тысяч больше…»

– Замок с привидениями стоит на сто тысяч больше? – Глаза приказчика округлились.

– Да! – утвердительно кивнул фон Шпинне. – А то и на все двести! – Фома Фомич решил не мелочиться, – замки-то, они, и это все знают, недешёвые.

– Но почему? – журавлём вытянул шею приказчик.

– Привидение – это выгодная вещь! Если в Англии замок с духами купить, то через несколько лет он полностью окупается и начинает приносить владельцу немалый доход. А всё потому, что от желающих прогуляться по замку с привидениями отбоя нет! Ставь на входе человека с билетами – и всё. Вот у вас здесь, для того чтобы публику привлечь, нужно в каменную пыль истереться, одни эти фигуры чего стоят. И то люди ходить не желают. А в Англии просто пустой замок, но с привидениями, которых никто не видит, – и публика, прознав про это, Волгой течёт. Знай только денежки собирай… У них там даже обманы пошли: скажем, в замке нет привидений, а владельцы говорят, что есть…

– Это чтобы народ завлекать? – потрясывая головой, догадался приказчик.

– Верно, братец! Ну что, вот тебе пятак, веди, показывай! – Начальник сыскной сунул молодому человеку медную монету и тут же взамен получил предварительно надорванный розовый билетик.

Салон восковых фигур Пядникова, надо сказать честно, Фому Фомича не впечатлил. Всё было как-то по-провинциальному уныло и скучно, никаких декораций, отделяющих фигуру от фигуры, даже вездесущие кадки с пальмами здесь отсутствовали. Скульптуры стояли в два ряда лицом к лицу, образовывая неширокий коридор, и посетителю, точно приговорённому к шпицрутенам солдату, приходилось проходить сквозь этот строй. Фон Шпинне бывал в салоне мадам Тюссо, там всё было иначе, никакого сравнения с тем, что он увидел здесь. Однако начальник сыскной тут не скучал, – прохаживаясь, с интересом рассматривал фигуры посредственного качества и постоянно спрашивал: «Кто это? А это кто?»

Приказчик, который назвался Климом, был, надо отдать ему должное, человеком весьма осведомлённым, о каждой фигуре мог говорить долго и по существу. Полковник слушал и громко восклицал: «Надо же! Подумать только… Первый раз слышу!» Это Клима вдохновляло. Он с ещё большими жаром, страстью и подробностями, словно очевидец, рассказывал о кровавых деяниях исторических личностей, выставленных в салоне.

– Вот, к примеру, наша с вами соотечественница. – Он остановился возле невысокой коренастой фигуры, в красном платье из атласа, на голове чепец вологодской вязки. Лицо жуткое, широкое и какое-то кукольное, с алой краской на щеках мастер явно переборщил. В правой, поднятой до уровня груди руке зажата венчальная фата, – Салтычиха, она же Людоедка, в миру Дарья Салтыкова, помещица. Хоть и нельзя так говорить, но мерзкая была баба, хоть и барыня; правда, её за деяния, которые она совершила, из дворян разжаловали, стало быть просто баба. – Клим подошёл к Салтычихе поближе, заботливо поправил чепец и немного взбил фату. Чувствовалась хозяйская рука.

– И чем же она прославилась? – спросил, показывая любопытство, фон Шпинне. Он, разумеется, знал кто такая Салтычиха, но ему было интересно – что расскажет приказчик, и тот не подвёл.

– Да чем прославилась, – с тяжёлым вздохом проговорил Клим, – много людей жизни лишила, в основном молодые женщины и девки. И что самое страшное, избивала их поленом…

– Поленом? – переспросил Фома Фомич.

– Да! Но полено у неё было не простое, берёзовое, привычное, можно даже сказать родное, а, как выяснила следственная комиссия… – При словах «следственная комиссия» фон Шпинне, подавляя улыбку, подобрался, а приказчик продолжал: – Полено у неё было не простое, а специальное, она его выписала откуда-то из-за моря! – Клим поднял руку с выставленным вверх указательным перстом. – И сделано оно было из чугунного дерева! И было на нём, на полене, с умыслом, нарочно, под её руку выстрогано, чтобы удобно было зверствовать. Она с ним, с поленом этим, поговаривали, и спала, под подушку его засунет и спит. А что, удобно, занемогла среди ночи желанием поизуверствовать, позвала девку какую-нибудь, а полено вот оно, под рукой, не надо в дровяник идти… удобно…

– Что-то я никогда не слышал про чугунное дерево, – заметил начальник сыскной, – про железное слыхал, а вот про чугунное – нет!

– А потому и не слыхали, что нет такого, это я сам придумал.

– Зачем?

– «Чугунное» звучит как-то особо угрожающе, а для публики это очень важно, чтобы она пугалась, я вот сейчас говорю «чугунное дерево», а у самого холодом по спине елозит…

– А что это у Салтычихи в руке фата, замуж, что ли, собиралась? – вернул разговор к фигуре Фома Фомич.

– Да нет, это ей не по возрасту, невест особо не любила, прямо вот как увидит кого в фате, так сразу и убивать принималась…

– А почему у неё в руке полена нет?

– Ну как же нет, есть, – радостно возразил приказчик, – просто его не видно, а оно вот! – Клим раздвинул складки атласного платья, в которых пряталась левая рука Салтычихи, и действительно, там она держала полено. – Мы его здесь с умыслом спрятали, люди ведь поперёд всего поленом интересуются – где? А вот! И страху добавляет. У меня даже одна мысль была, инженерная, чтобы Салтычиха когда нужно руку поднимала с поленом и грозила им. Я и хозяину, покойному Ивану Христофоровичу, говорил об этом, ему понравилось. Обещал даже, что сделаем, но вот… – Приказчик развёл руками. – Теперь-то что уж… – И было видно, что сокрушался Клим не о смерти хозяина, а о невозможности осуществить свою инженерную задумку.

– А вот это, – они перешли к следующей фигуре, – ещё один исторический упырь, так сказать.

Перед фон Шпинне стоял чуть выше среднего роста, очень худой, можно даже сказать костлявый, человек в высокой войлочной шапке, по форме похожей на боярскую, и в бархатном до пят плаще. Поверх плаща свисала длинная борода и еврейские пейсы, и то и другое достигало своей длиной пояса.

– И кто же это? Кощей Бессмертный?

– Я тоже так подумал, когда его первый раз увидал, – хохотнул Клим. – Нет, это Иуда… – Приказчик запнулся. – Вот сколько лет, а никак имени его запомнить не могу, всех помню, а его нет. – Он полез в карман и вытащил уже изрядно истёртую бумажку, развернул. – Ага, вот, тут у меня записано – Иуда Лоу бен Бецалель.

– Чем же таким он прославился, что попал сюда? Тоже, наверное, людей мучил и убивал?

– Нет, – отрицательно мотнул головой приказчик, – этот никого не убил, он другое злодеяние совершил. Возомнил о себе, что ни много ни мало, а Бог…

– Бог?

– Да! И по примеру господа нашего слепил из глины человека и с помощью магии жизнь в него вдохнул. И назвал это своё детище големом. А вот голем этот уж дел наделал, людей погубил немерено, – куда его Иуда пошлёт и кого убить велит, он туда идёт и убивает. Вот такая пакость средневековая…

Пошли дальше, остановились у подростка в соломенной шляпе и армяке не по росту.

– Это подпасок-оборотень, звали Филипок, обитал в Костромской губернии, мог превращаться, ну так люди говорят, в какого хочешь зверя. Нападал на путников, загрызал. Серебряной пулей его убили.

– А где ты, говоришь, тело купца нашли? – потеряв интерес к подпаску, неожиданно спросил Фома Фомич.

– А вам зачем? – после небольшой заминки проговорил приказчик.

– Да наступить боюсь, ещё ведь не прошло девять дней?

– А что? – Кожа на лбу Клима собралась гармошкой. – Наступать нельзя, пока девять дней не минуло?

– Ты этого не знал? – с деланым страхом в глазах спросил фон Шпинне.

– Нет!

– Наступал?

– Да. – Кадык на шее пошёл вверх, а потом резко вниз. – Только один раз…

– Если один, то ничего страшного, а вот если больше девяти, то ждёт тебя в скором времени такая же смерть, как и Пядникова!

– Правда? – Приказчик был основательно напуган, рыхлая кожа лица побелела и стала напоминать простоквашу. Губы, руки, тело – всё дрожало.

– Да не пугайся ты так, – боясь, как бы смотритель салона, ещё чего доброго, не упал в обморок, стал успокаивать его фон Шпинне. – Сказки это всё бабушкины, не бери в голову. К тому же ты ничего не знал, значит, тебе прощается! Так где это место?

– Вот оно! – указал приказчик на пол возле фигуры женщины в восточном костюме.

– Это кто же такая? – спросил Фома Фомич, проявляя больше интереса к скульптуре, чем к месту, где нашли Пядникова.

– Турчанка Гюль!

– Да что ты? – Начальник сыскной подошёл ближе и внимательно осмотрел восковое лицо. По-восточному точёное, с невероятно прямым носом, с черными как угольки глазами. В руках женщина держала дурно изготовленную фигуру ягнёнка, который, по замыслу мастера, должен был умилять, но больше пугал.

– Вы это…

– Что?

– Наступили! – Клим указал на пол.

– Да ладно, – отмахнулся фон Шпинне, – у меня в запасе ещё восемь раз осталось.

Видя, как легкомысленно отнёсся к своим же словам странный посетитель, приказчик тоже понемногу стал успокаиваться, решив про себя: пусть будет так, как будет. Он ведь ничего не знал, а значит, ему прощается!

– А кто она, эта Гюль, я что-то не припомню такой исторической личности? – спросил Фома Фомич, не отводя глаз от фигуры, а потом добавил: – Что-то мало она на розу похожа…

– На розу? – переспросил приказчик. – На какую ещё розу?

– Гюль – это по-турецки роза, не знал?

– Нет!

– Так что это за историческая личность?

– Да никакая она не историческая, это персонаж легенды. У турок есть предание о женщине, которая могла превращаться в мужчину…

– В мужчину? А зачем?

– Да кто же их, иноземцев, поймёт. Превращалась, и всё. При этом становилась кровожадным чудищем, убивала младенцев, а потом их поедала…

Фома Фомич отошёл от турчанки, глянул на неё издали, повёл плечами – женщина как женщина, а там кто знает, чего она по ночам творила.

– Вот смотрю я, Клим, и вижу: собраны тут у вас исключительно злодеи да разбойники, а хороших людей вроде бы и не было…

– Отчего же не было – были!

– Почему же их убрали?

– Хорошие люди кассу не делают! Кому охота деньги платить, чтобы на хорошего человека глянуть? То ли дело злодей, который в людской крови купался.

– Значит, хорошие люди не в чести?

– Когда речь идёт о коммерции, то вы правы – не в чести, – согласился приказчик.

– Говорят, будто сам хозяин по ночам тут ходил?

– Врать не стану, бывало.

– Может, это его за привидение и принимали?

– Может.

– Кабы он сейчас за это дело не взялся… – тихо проговорил фон Шпинне и сделал большие глаза.

– За какое? – потирая нос, спросил приказчик.

– Ходить тут по ночам!

– Так ведь он умер… – Клим удивлённо сделал шаг назад.

– Бывает, и мёртвые ходят; может, он и сейчас здесь, мы его просто не видим…

– Страсти вы рассказываете, прямо мороз по коже. – Лицо приказчика сморщилось. – Потому, наверное, – он перешёл на шёпот, – Палашка и уехала…

– Что ещё за Палашка? – не глядя на приказчика, спросил фон Шпинне.

– Да прислуга. Она каждое утро порядок в салоне наводит, с фигур пыль сметает…

– Так много пыли?

– Много. Воск её к себе тянет, как магнит. Электричество в нём рождается.

– А Палашка, говоришь, уехала?

– Да!

– А куда?

– Да сказывали… – Клим приложил палец к губам, – к родне в деревню.

Начальник сыскной ещё походил по салону, заглянул везде, где только можно. Подошёл к стоящей в углу шёлковой ширме с вышитыми на ней розами, глянул, что за ней, – там оказалось пусто.

– А ширма вам зачем тут? – спросил, пробуя её на прочность.

– Да я и сам, признаться, не знаю, привезли вместе с фигурами, для чего – не сказали. Ну, мы её тут и поставили, пусть, какая-никакая, а красота…

Рассказы о живущем здесь привидении Фому Фомича сильно заинтересовали. Может быть, Пядников перед смертью действительно увидел привидение или что-то на него похожее… Но поскольку фон Шпинне в духов не верил, выходило, что если Пядникова кто-то и напугал, то, скорее всего, это был живой человек. Например, залез в салон какой-нибудь воришка, хотя на это ничего не указывало.

– Скажи-ка, Клим… – Начальник сыскной повернулся к приказчику.

– Да! – подобострастно вытянулся тот.

– Ваш салон когда-нибудь обворовывали?

– Нет! – не думая, ответил приказчик. – Никогда! Кому в голову взбредёт сюда ночью лезть? Да и что здесь воровать – фигуру? А потом куда её девать? Нет, сюда никто никогда не лазал, это я точно знаю, потому как работаю тут с самого начала. Как только покойный Иван Христофорович чучел этих привёз, сразу же меня к ним приставил. Книжки дал, мол, читай, учи, чтобы потом посетителям рассказывать…

– Значит, не было никакого воровства?

– Не было! А почему вы этим интересуетесь, вы что же… – Приказчик почесал шею. – Из полиции?

– Я так сильно похож на полицейского? – удивился фон Шпинне. И удивление его было таким искренним, что обезоружило Клима.

– Нет, не похожи, совсем не похожи! – сказал он с большой уверенностью. Однако через мгновение добавил: – А вот вопросы задаёте какие-то совсем не как обычный посетитель.

– Мне просто интересно, вот и спрашиваю… А скажи мне, любезный…

– Да, да! – Приказчик выглядел так подобострастно, словно был готов разбиться в доску, но ответить на любой вопрос.

– А где вы приводите эти ваши фигуры в порядок, есть у вас здесь какая-нибудь специальная комната?

– А зачем их приводить в порядок?

– Ну, вдруг что-нибудь испортится, повредится, кто-то по неосторожности опрокинет одну из фигур, она упадёт на пол и сломается…

– Нет! – повёл головой из стороны в сторону приказчик. – У нас здесь такого не бывает и никогда не бывало. У нас, ежели знать хотите, все фигуры к полу привинчены вот такими вот винтами! – И Клим после этих слов развёл большой и указательный пальцы, показывая этим жестом величину крепежа. – Намертво! Их если и захочешь, никуда не унесёшь. А ежели что подправить, так на месте и подправляем.

– А кто подправляет?

– Да я и подправляю, кто же ещё. Дело, скажу вам честно, нехитрое.

– Ну, ну! – кивнул начальник сыскной, понимая, что качество фигур, может быть, и страдает оттого, что дело нехитрое.

В салоне Фома Фомич вспомнил о коробочке с восковым шариком, которую ему вчера принёс доктор Викентьев. Вернее, он о ней и не забывал, просто решил на время об этом не думать, а тут вернулся к этим мыслям. Как воск мог попасть в руку Пядникова? На ум приходил самый простой ответ: когда купец почувствовал себя плохо, стал падать и попытался ухватиться за ближайшую фигуру. Это объяснение никак не удовлетворяло начальника сыскной. Если бы такое случилось, тогда на одной из скульптур непременно остались бы следы пальцев. А их нет! Хотя воск мог оказаться у Пядникова и другим путём. И осталось выяснить каким.

Полковник посмотрел на одинокую свечу в медном подсвечнике, стоящую на подоконнике одного из окон, – стеариновая. Однако больше его сейчас беспокоил не воск, а как в руку купца попали волоски бровей. Со слов доктора, волоски эти живые, следовательно, Пядников их вырвал. Возможно, ночью он на кого-то здесь, в салоне, наткнулся, кинулся и…

Фома Фомич улыбнулся своим мыслям. Едва ли купец, пытаясь кого-то задержать, хватал его за брови…

Нет, всё-таки прав Викентьев, что-то здесь не то… что-то не то! Да ещё и разговоры о привидении…

Простившись с Климом, начальник сыскной вышел из дома Пядникова и направился к ожидающей его пролётке. Он слышал, как за ним открылась дверь салона. Очевидно, это приказчик вышел на порог и провожает Фому Фомича взглядом.

Глава 4
Знакомство с Тимофеем Зрякиным

Утром следующего дня Фома Фомич отправился по адресу, что узнал у Прохора.

Как успел выяснить начальник сыскной, Тимофей Зрякин, который якобы видел привидение в салоне восковых фигур, был мелким лавочником. Торговал материалами для сапожников: кожа, гвозди и прочее, что может понадобиться при пошиве обуви. Запойным пьяницей Тимофей не слыл, но в стакан время от времени заглядывал, потому верить всему, что он мог рассказать, нужно было с большой оглядкой.

Лавочка Зрякина находилась на улице Фабрикантской, по соседству с Красной. Маленькая, втиснутая между кирпичными домами-красавцами, она производила впечатление дровяного сарая. И было совсем непонятно, как она здесь оказалась и, главное, как её до сих пор терпят. Почему не снесут?

Сначала Фома Фомич бегло осмотрел лавку снаружи, потом толкнул дверь и вошёл внутрь. Полумрак. Покупателей нет. Остро и удушливо пахло свежевыделанной кожей. За прилавком стоял человек в сыромятном фартуке и взвешивал на рычажном безмене сапожные гвоздики, а затем рассыпал их в бумажные кульки.

– Здравствуйте! – коснувшись рукой шляпы, проговорил фон Шпинне.

– Доброго здоровья! – ответил стоящий за прилавком мужчина, широколицый, с мясистым угреватым носом и маленькими, точно пуговки, настороженными глазками.

– Как мне увидеть Тимофея Зрякина? – спросил, глядя в эти пуговки, Фома Фомич.

– А зачем он вам? – человек перестал взвешивать гвоздики, пуговки совсем исчезли в прищуре.

– Поговорить нужно.

– О чём?

– Может, ты мне, братец, скажешь, где он, а я уж ему самому доложу, о чём хочу поговорить.

За прилавком стоял сам Зрякин, Фома Фомич это знал, так как Прохор показал ему лавочника вчера вечером. Однако начальник сыскной не подавал вида, что это ему известно.

Насторожённость в глазах Зрякина превратилась в подозрительность. Он молча смотрел на вошедшего, который мало чем походил на хозяина сапожников, а на сапожника тем более.

– Что молчишь, забыл, как тебя зовут? – спросил фон Шпинне, нарушая тягостную тишину унылого, дурно пахнущего места.

– Нет, помню…

– Ну и?

Снова молчание и каменное выражение лица.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – Начнём с меня, я – полковник фон Шпинне, начальник сыскной полиции, а теперь ты скажи!

– А я, это… Иван Иванов!

– Правда? – рассмеялся Фома Фомич, он даже был несколько озадачен подобным поведением.

– Правда! – Глаза-пуговки не моргали, глядели точно нарисованные.

Полковник выглянул из лавки и поманил кого-то пальцем. В дверь протиснулись два дюжих молодца. Начальник сыскной взял их с собой намеренно. Прохор рассказывал: «Зрякин – человек буйный, и чего от него можно ожидать – неизвестно».

– Так, ребята, хватайте этого и в сыскную!

– За что? – снимая через голову фартук, закричал Иванов-Зрякин.

– А разве не за что?

– Не за что, я не разбойник!

– Вот мы там и разберёмся, кто ты такой, Иван Иванов! Везите его – и сразу в подвал, пусть посидит.

* * *

Мелкого лавочника отвезли в сыскную и, как велел начальник, посадили в камеру. Вытащили оттуда только под вечер. Ввели в кабинет Фомы Фомича и усадили на стул.

– Теперь вспомнил, как тебя зовут? – Фон Шпинне сидел за столом и с плохо скрытой неприязнью смотрел на Зрякина.

– Иван Иванов!

– Да! – тяжело вздохнул Фома Фомич и развёл руками. – Одно из двух: ты либо дурак, притом полный, либо не понимаешь, куда попал.

Начальник сыскной провозился с лавочником больше часа, пытаясь правдами и неправдами заставить того назвать своё настоящее имя. Однако Зрякин продолжал твердить, что он – Иванов Иван.

Его упрямство было сродни упрямству гимназиста, который понял, что его поймали на вранье, но продолжал упорствовать. У Фомы Фомича даже возникли сомнения относительно душевного здравия Зрякина. Может быть, человек не в себе и не понимает, чего от него хотят? Однако опыт подсказывал начальнику сыскной, что лавочник, скорее всего, в своём уме, а упрямится с умыслом, что его примут за дурачка и отпустят на все четыре стороны. Тогда Фома Фомич решил перехитрить хитрого. Он вызвал Кочкина и сказал следующее:

– На улице Фабрикантской есть мелкая лавочка, принадлежит некоему Зрякину Тимофею.

– Так! – На лице Меркурия отобразилась полная готовность и решимость сделать всё, что прикажут. Прикажут спалить её, поедет и спалит!

– Эта лавка оказалась без хозяина.

– Как это?

– Мы не можем найти ни самого Зрякина, ни его родственников, поэтому губернатор распорядился эту лавку продать с аукциона. Строение едва ли кого заинтересует, а вот земля под ним… Словом, я поручаю вам, Меркурий Фролович, организовать этот аукцион.

Кочкин был хитёр, он понял, в чём дело, и тут же подыграл начальнику.

– Зачем аукцион? У меня и без аукциона есть покупатель! У него уже и деньги приготовлены, в два счёта всё обделаем.

– Ну что же, это ещё лучше, – выпятив нижнюю губу, мотнул головой фон Шпинне. – Значит, нам нужно будет эту лавку продать, а деньги внести в городскую казну, они пойдут на благотворительные цели… купим на них капусту кроликам. – Начальник сыскной не смотрел на Зрякина, он чувствовал его. – Да, и ещё, нужно будет установить личность вот этого человека. – Он кивнул на лавочника. – По всей видимости, у него нет паспорта, и совсем непонятно, что он делал в лавке Зрякина. Может быть, воровал! Прознал, что хозяина нет, и залез туда… в общем, место его в тюрьме.

– Это как же… как же это? – Зрякин медленно встал со стула и протянул руки к фон Шпинне.

– Сидеть! – приказал Фома Фомич.

– Не буду! – закричал лавочник.

Начальник сыскной выразительно посмотрел на Кочкина, тот всё понял. Через несколько минут Тимофей Зрякин сидел на стуле, а руки его были скованы ручными кандалами под коленом левой ноги.

– Ты будешь сидеть! – сказал Фома Фомич. – И это тебе говорю я – полковник фон Шпинне! – Повернувшись к чиновнику особых поручений, он сообщил: – Итак, Меркурий Фролыч, приступайте. Что тянуть? Требования губернатора нужно выполнять, чтобы не получить по шапке.

– Так это ведь я хозяин лавки! – не имея возможности разогнуться, выкрикнул Зрякин.

– Фамилия? – зло спросил Фома Фомич.

– Чья?

– Твоя, болван!

– Зрякин!

– Имя?

– Тимофей…

– А почему ты называл себя Иваном Ивановым?

– Да не знаю… от страха, наверное…

– И чего ты так боишься, Тимофей?

– Полиции.

– Почему же ты её боишься?

– Так ведь… – Зрякин замолчал, покусывая губы и глядя то на фон Шпинне, то на Кочкина.

– Не молчи, говори, а то нам с Меркурием Фролычем уже скучно становится.

– Да я по молодости, эта, на каторгу угодил…

– За что?

– Да в том-то и дело, что ни за что, напраслину на меня возвели, люди невозможные, злые. Потом-то всё разъяснилось, что не я это, а уж и поздно, четыре лета я там отбыл. С тех пор и боюсь, кабы снова какой ошибки не случилось.

– Ну всё, теперь можешь не бояться. Твои страхи в прошлом, ты уже в полиции, а вскорости поедешь и в тюрьму…

– За что? – Зрякин попытался вскочить на ноги, но ему не удалось, смог только приподняться, как снова рухнул на стул.

– За то, что ты, сын собачий, обманул представителя власти, называя себя чужим именем…

– Я не хочу в тюрьму! – закричал Зрякин, – он, похоже, не умел говорить спокойно.

– Туда никто не хочет, потому что там не сахар. Но для того она и тюрьма, чтобы человек мог понять – воля лучше, чем неволя. Единственное преимущество тюрьмы – это крыша над головой, да ещё, может быть, приятные соседи по нарам. Потому-то все и стараются, из кожи вон лезут, чтобы в неё не попасть, а ты сам туда стремишься…

– Да это вы меня хотите упечь!

– Скажи ещё, не за что.

– Не за что! Ведь я ничего не сделал.

– А за обман?

– Да разве это преступление, – хрипел Зрякин, – это не преступление!

– А что же это, по-твоему? – удивился фон Шпинне.

– Шалости!

– Дурак ты, Зрякин, это у тебя с женой шалости будут, а здесь, – начальник сыскной постучал ногтем по крышке стола, – это называется преступление, и за него, хочешь или не хочешь, нужно отвечать. Попал ты по самую макушку и не в болото, а в трясину из дерьма!

– И что же это… – Зрякин заговорил тихо, исподлобья глядя на Фому Фомича, – никак нельзя меня простить?

– Как думаешь, Меркурий Фролыч, можно простить Тимофея Зрякина? – Фон Шпинне вопросительно посмотрел на чиновника особых поручений.

– Можно, наверное,… – начал тот, противно растягивая слова, – но лучше будет наказать, чтобы другим неповадно было. А то простим, а он хвастаться начнёт, что ему никто, даже полиция, не указ, и другие, глядя на него, тоже начнут себя чужими именами называть… Нет, надо сажать в тюрьму, там ему самое место.

– Видишь, что умные люди говорят, надо тебя сажать, другого выхода нет, если, конечно… – Начальник сыскной, оценочно глядя на лавочника, замолчал.

– Что? – ухватился тот за это молчание, как за соломинку.

– Если, конечно, не хочешь верой и правдой послужить отечеству…

– Это как же?

– Ну, скажем, поработать на сыскную полицию в качестве добровольного помощника… – Фома Фомич внимательно посмотрел в глаза Тимофея, но, кроме тупого отчаяния, не нашёл там ничего. – Понимаешь, о чём я говорю?

– Нет!

– Если вдруг что-то услышишь или увидишь, придёшь сюда к нам и расскажешь об этом. Теперь понял?

– Да!

– Тогда по рукам?

– По рукам! – кивнул Зрякин, переводя взгляд с Фомы Фомича на кандалы. – Мне можно уже идти?

– Не так быстро! – качнул головой полковник. – Вначале мы должны наш с тобой устный договор сделать письменным.

– А зачем?

– Знаешь, как иногда бывает, я тут тебе наобещаю с три короба, потом ты придёшь ко мне, а я скажу – ничего не помню. А всё почему, потому что уговор был устный, а когда он будет письменный, тогда мне нипочём не отвертеться, придётся выполнять договорённости.

Кочкин снял со Зрякина кандалы, и тот под диктовку начальника сыскной написал бумагу, которая делала его полицейским осведомителем. Таких бумаг от «добровольных» помощников в нижнем ящике стола фон Шпинне был целый ворох. Какие-то были, по разным причинам, совершенно бесполезными, а какие-то сильно помогали во всевозможных расследованиях. И тут не угадаешь, где обретёшь, а где потеряешь, поэтому Фома Фомич придерживался правила, что всех недостаточно виноватых для судебного преследования записывать в осведомители. Кто знает, вдруг когда-нибудь эта писулька сгодится. К тому же так у мелких, копеечных нарушителей не создавалось впечатления безнаказанности. Чтобы они всю свою дальнейшую жизнь чувствовали на себе длань закона.

– Подписывать надо? – спросил лавочник почему-то у Кочкина.

– Конечно! – кивнул тот.

Когда всё было сделано, Фома Фомич аккуратно выдернул из-под рук Зрякина листок и помахал им в воздухе, чтобы чернила быстрее высохли. Пробежал глазами по кривым строчкам, удовлетворённо хмыкнул и спрятал бумагу в зелёную папку. Прихлопнув по ней ладонью, почти торжественно заявил:

– Всё, Тимофей, теперь мы с тобой, если можно так сказать – коллеги!

– Мне можно идти? – гнусавил Зрякин.

– Да, тебе можно идти! – благодушно проговорил начальник сыскной. – Но прежде чем ты нас покинешь, хотелось, чтобы ты ещё немного задержался. У меня есть вопрос, на который ты должен ответить… А вот когда ответишь, правдиво ответишь, тогда гуляй! Мы препятствовать не будем.

Глава 5
Женщина в салоне

– Какой вопрос? – недовольно спросил Зрякин.

– Ты, надеюсь, слыхал, что купец Пядников помер?

– Слыхал, я даже на похороны смотреть ходил…

– И что похороны? – уточнил, откинувшись на спинку стула, фон Шпинне. – Понравились тебе?

– Нет! Бедноваты! – сморщил лицо Зрякин. – Я так думаю, уж если ты купец, да ещё такой первостатейный, как Пядников, то похороны у тебя должны быть, как пир на весь мир! Такие… – Он замолчал, подыскивая нужное слово: – Парчовые! А они – всё тихо, без музыки. Ну, это разве похороны без музыки? – перебегая взглядом с начальника сыскной на Кочкина, спросил возмущённый лавочник и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Да и венков маловато. Я всего-то тридцать шесть насчитал. И гроб небогатый, материя без золотой нитки, и фестонов нету, всё не то! Со стороны глянуть, и не купца первой гильдии хоронят, а какого-то железнодорожного чиновника, и то не из главных. Да и у тех привилегия – паровозы на станции гудят, а тут – тишина. Я так думаю, что если ты жил широко, с размахом, то и захоронись, будь добр, широко, а то простые люди тебя не поймут.

Ещё какое-то время Зрякин говорил о похоронах. Все его рассуждения сводились к тому, что у богатых похороны должны быть пышные с устремлением, а у бедных – как получится. Самое странное в этих рассуждениях было то, что лавочник все свои упрёки адресовал почему-то покойнику, что это, дескать, он, Пядников, должен был всё устроить, организовать, а понадобится, так и заставить.

И начальник сыскной, и Кочкин слушали Зрякина внимательно, не перебивали, ждали, когда красноречие само иссякнет. Как только лавочник замолчал, Фома Фомич тут же задал свой главный вопрос, ради которого всё и было затеяно.

– Люди говорят, будто ты, Тимофей, был ночью у пядниковского дома…

– Было дело, проходил! Да я там всё время хожу…

– Так вот, ты что-то видел в окнах его салона, это правда?

– Врать не буду, видел, – кивнул Зрякин.

– И по слухам вроде бы привидение?

– Я тоже так думал, а потом, когда разглядел, вижу – это сам Иван Христофорович Пядников, ныне покойный…

– Точно Пядников, а то, может быть, ты спьяну и не разобрал?

– Да я и не пьяный был!

– А люди говорят – пьяный!

– Нет, нет! Пьяный, это во второй раз!

– Так ты там не один раз ошивался? – обрадовался полковник такому везению. Даже хмурый Кочкин улыбнулся.

– Здрасьте, я же вам говорю, что каждый вечер домой хожу мимо этого салона, мне так ближе, через проулок. А бывает, когда задерживаюсь, то и ночью…

– Ну и что ты видел во второй раз – привидение?

– Да не, спьяну, вы правы, чего только не покажется. Одно могу сказать точно, Пядников там был не один…

– А с кем?

– Лишку в тот вечер хватил, плохо помню, вроде как женщина это была, в темноте-то не разглядеть!

– Пядников по салону без света, что ли, ходил?

– Нет, почему? Он со свечой был, стеариновая, в подсвечнике медном. Он, подсвечник этот, сразу в глаза бросился, с завитушкой такой… Но от свечи какой свет, это же не керосиновая лампа с отражателем, только и видно, что возле Пядникова, а чуть дальше – всё, хоть глаз выколи.

– А как же ты смог эту женщину разглядеть, если темнота? – спросил фон Шпинне.

– Промелькнула она, вот и увидал.

– Кто она, ты можешь сказать?

– Нет! Я даже не знаю, женщина это или нет… Похожа, конечно, на женщину, только рослая, вровень с купцом. Я её почему рассмотреть не смог, потому что она за фигурой стояла, вот и не видно. А рука женская была…

– Какая рука?

– Саму женщину мне было не видно, фигура закрывала, а руку Пядников держал, вот так… – Зрякин ухватил воображаемую руку и, приоткрыв рот, чуть наклонился, точно рассматривал.

– А зачем он её держал, она что, вырывалась?

– Нет, он её просто так держал, вроде как опиралась она на него…

– Чем это всё закончилось? Женщина ушла, Пядников ушёл, или они ушли вместе? – спросил начальник сыскной.

– А вот этого я не знаю, – тяжело и как-то разочарованно вздохнул Зрякин, – до конца не досмотрел…

– Неинтересно стало?

– Да какой неинтересно – интересно! Городовой меня спугнул, вот я и дал стрекача.

– Понятно, – кивнул фон Шпинне и после короткого молчания спросил: – Ты ведь после этого ещё приходил к окнам салона ночью?

– Таиться не стану – приходил! Но женщины там больше не было!

– А кто был?

– Иван Христофорович.

– Что он там делал?

– Ходил по салону из одного конца в другой, в руке свеча и с кем-то разговаривал…

– Ты слышал, о чём?

– Нет, через стекло рази услышишь. У Пядникова губы двигались, вот я и понял, что он разговаривает. Но скорее всего, сам с собой, потому что один был.

– Может быть, купец разговаривал с кем-то, кого ты не видел?

Зрякин задумался. Думал долго, то собирал кожу бледного лба гармошкой, то распрямлял. Наконец глянул на Фому Фомича и отрицательно мотнул головой.

– Нет! Он, когда говорил, смотрел на одну из фигур, Пядников перед ней часто останавливался…

– А что за фигура? – поинтересовался фон Шпинне.

– Да не знаю я их, как они там называются, с ягнёнком которая…

– Он часто стоял перед этой женщиной и разговаривал с ней?

– Ну, с ней, не с ней – не знаю; когда возле фигуры стоял, то разговаривал – губы двигались.

Начальник сыскной взял карандаш и сделал быструю запись в лежавшей на столе тетради. Поднял взгляд на лавочника.

– Значит, любишь, Тимофей, подглядывать?

– А какие у нас в жизни радости? Только вот в окна поглазеть, где люди по-человечески живут…

– Ты считаешь, Пядников Иван Христофорович жил по-человечески?

– Да! – кивнул мелкий торговец.

– Я что-то путаюсь, растолкуй мне, как это – жить по-человечески?

Зрякин сощурился, растянул до того плотно сжатые губы и, мечтательно глядя поверх головы начальника сыскной, с причмокиванием проговорил:

– Есть, пить и спать вволю, сколько душа требует, а не так, как мы…

– Да разве душа такого требует?

– А чего же ещё? – Зрякин удивлённо глянул на фон Шпинне, потом на Кочкина. Лавочник не совсем понимал, что тут делает этот человек, сидит молча и только глазами зыркает. Вот те служба! И за это ему, наверное, жалованье какое-то положено.

– Это тело просит! – подсказал Фома Фомич. – А вернее будет сказать – плоть, и всё, что ты мне здесь перечислил, это суть – телесные услады, а стало быть – грех!

– Ну, вы совсем как батюшка Аким говорите, у того тоже – куда ни кинь, везде грех.

– Что поделаешь, если оно так и есть!

– Стало быть, Иван Христофорович в грехе жил? – спросил, глядя то на Кочкина, то на Фому Фомича, лавочник.

– А вот это уже не наше дело, это дело Бога. Ты ведь в него веришь?

– Верить верю, однако мне от того никакого добра нету. Если бы я верил и мне богатство от этого пришло, как Пядникову, тогда и верить можно, а так… – Тимофей разочарованно махнул рукой. – Ходишь в церковь, отбиваешь там поклоны…

Начальник сыскной какое-то время сидел молча и, поворачивая голову, рассматривал Зрякина то с одной стороны, то с другой, а потом сказал:

– Знаешь, Тимофей, перед тем как прийти к тебе, я отправил вот его, – он указал на Кочкина, тот подобрался и точно кошка насторожился, – к батюшке Акиму, расспросить, какой ты прихожанин…

– А зачем? – удивлённо воскликнул лавочник.

– А чтобы знать, как ты в церковь ходишь, как поклоны там отбиваешь – лоб в кровь…

– Ну, это я так сказал, для красного словца, я…

– Да знаем мы всё! – махнул рукой фон Шпинне. – Расскажи нам, Меркурий Фролыч, про нашего истового верующего, что тебе поведал батюшка.

Кочкин только собирался рассказать подробности, а вернее, сочинить всё от начала до конца, но не успел, сам Зрякин его опередил:

– Так ведь другие в церковь ходют, а богатыми не становятся, а я что же… Я на них гляжу и думаю, мне зачем в храм ходить, какой от того прок, вот если бы…

– Если бы что? – вытянул шею фон Шпинне. – Если бы все, кто на службы ходит, разбогатели, то и ты бы пошёл, да?

– Ну…

– Ладно, Тимофей, – остановил лавочника начальник сыскной. – Вера – тема непростая, мы с тобой о ней ещё поговорим, но в другой раз, а сейчас можешь идти. Однако не забывай, у нас с тобой письменный уговор, который топором не вырубишь, если что услышишь или увидишь, бегом к нам…

– Да помню я, помню. – Зрякин тяжело поднялся со стула и, простившись, пошёл к двери. Взялся за ручку, но тут же отпустил её, вернулся к столу Фомы Фомича. – Я чего сказать забыл…

– Слушаю.

– Вам ежели интересно, что было в ту ночь в салоне, когда Пядников с женщиной разговаривал, спросите у городового, который меня спугнул. Я видал, как он в окна заглядывал…

Глава 6
Кто погасил свечу

После ухода Зрякина чиновник особых поручений покинул свой любимый диван, взял один из стульев, подсел к столу начальника и, косо поглядывая, спросил:

– Что это вы, Фома Фомич, смертью Пядникова интересуетесь? Он, я слыхал, от сердечного приступа помер, и в этом нет злого умысла сторонних лиц!

– Много ты понимаешь! – незлобно огрызнулся фон Шпинне.

– И всё ж таки интересно, что вас заставило человека допрашивать, – видно, слух какой дошёл?

– Да не сам дошёл, а донесли! Доктор Викентьев приходил – Николай Петрович, вот он меня и разбередил. Говорит, странная какая-то у Пядникова смерть, он хоть и страдал сердцем, но не время ему было ещё помирать, мог жить да жить…

– Ну, это, Фома Фомич, не докторам решать, кто сколько проживёт. Тут другая сила нас в кулаке держит, неподвластная…

– Это всё метафизика, а мы с тобой, Меркуша, на этом свете живём, и законы у нас земные. И если доктор говорит – странно всё, мы с тобой должны проверить. Через руки врачей столько людей проходит, тоже, небось, что-то понимают, не дураки.

– И всё же, мало одного только сомнения, видать, у доктора ещё что-то было… – продолжая косить взглядом на фон Шпинне, проговорил Меркурий.

Начальник кивнул, встал со стула и притворил окно – на улице расшумелись какие-то дети, они дразнили приказчика из зелёной лавки, – после этого снова сел, полез в нижний ящик стола. Достал жестянку с восковым шариком и пододвинул Кочкину:

– Вот, взгляни!

Чиновник особых поручений, чуть повозившись, вынул шарик из жестянки и принялся его рассматривать, то приближая к глазам, то отдаляя, один раз даже понюхал. Сморщился. Потом непонимающе посмотрел на Фому Фомичу.

– И что это такое?

– Воск с пигментом телесного цвета, его обычно используют в восковой скульптуре, смешивают охру, белую, жёлтую и красную краски, чтобы фигуры больше на живых людей походили, а волосинки – это человеческие брови…

– И что с того? – Кочкин положил шарик назад в жестянку и вытер руки платком.

– Этот воск Викентьев обнаружил зажатым в левой руке мёртвого Пядникова. Доктору стало интересно, как он туда попал. И ладно воск, купец мог задеть рукой одну из фигур, но брови… Доктор сказал, что они живые, то есть вырванные у живого человека. Вот тебе задача – растолкуй, что здесь к чему, если сможешь…

– Нет, не смогу! – поджал губы Кочкин.

– Вот видишь, а говоришь, что тебе всё понятно в смерти Пядникова. Сердечный приступ…

– Я не говорил, что всё понятно. Я говорил – нам-то это зачем?

– Ладно, не будем пререкаться, – остановил Меркурия Фома Фомич, – я вчера утром ездил в салон…

– Он работает? – удивился чиновник особых поручений.

– Представь себе! Правда, пусто в нём. Приказчик говорит, после случившегося люди боятся туда ходить. Я салон осмотрел под видом посетителя, пришлось даже билет купить за пятак. Все фигуры в целости и сохранности, никаких повреждений. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Кочкин.

– А это значит, что воск в руку Пядникова попал в каком-то другом месте…

– Возможно, в мастерской или где они там приводят фигуры в порядок, – предположил Кочкин.

– Нет, я интересовался у тамошнего приказчика, занятный, надо сказать, персонаж. – Последние слова фон Шпинне буквально пробормотал себе под нос и тут же продолжил, но уже громче: – Так вот, нет у них там такого места, где они фигуры в порядок приводят. А сами скульптуры, как оказалось, так вообще к полу намертво привинчены. Если что-то и случается, непорядок устраняют на месте…

– Тогда откуда воск? Значит, все-таки есть какое-то другое место!

– Ну, даже если оно и есть, мне непонятно другое: зачем купец пришёл в салон с воском в руке, а не выбросил его там же, где испачкался?

– Может быть, он умер в другом месте, а в салон его уже перенесли? – предположил Меркурий, пересаживаясь со стула на диван.

– Ну, тут сразу же возникает много вопросов: кто перенёс, ведь, учитывая вес покойного, для этого понадобилось бы несколько человек, потом – с какой целью его туда перенесли? Где он на самом деле умер? – Начальник сыскной замолчал, несколько минут сидел в раздумьях и сказал: – Нет, скорее всего, удар хватил Пядникова в салоне и именно там, где его нашли. Но почему в таком случае в салоне не возник пожар, Пядников был со свечой…

– Поставил её перед тем, как его хватил удар, – предположил Кочкин.

– Не получается! Если бы он поставил, заметь, зажжённую свечу, а потом с ним случился приступ – а доктор утверждает, что это произошло между двенадцатью и двумя часами ночи, – то свеча, скорее всего, сгорела бы до огарка, а она почти целая, стоит там до сих пор на подоконнике…

– Значит, её кто-то погасил! – тихо, с вспыхнувшим в глазах интересом проговорил чиновник особых поручений. «Да, – думал он, – не зря Фома Фомич ухватился за это дело, ох не зря!»

– Верно, – кивнул фон Шпинне и едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям. – И нам остаётся узнать, кто это сделал. Конечно, свеча могла погаснуть и сама, например, от сквозняков, – продолжал рассуждать он, но тут же сам с собой и не соглашался, – однако и они тоже возникают не сами по себе… кто-то должен был открыть дверь, закрыть… Окна там, я проверял, не открываются. И получается, что, когда Пядников умирал, в салоне был ещё кто-то. Вот этот кто-то и погасил свечу.

– Вы думаете, Пядникова убили? – спросил Кочкин, широко открывая глаза и чуть приоткрыв рот.

– Нет, я пока так не думаю, да и слова доктора, которому я верю, останавливают меня так думать, но возникает несколько вопросов, на которые нет у меня ответов. Откуда в руке Пядникова воск? Кому принадлежат вырванные брови? Где умер купец? Я, конечно, склоняюсь к тому, что удар его хватил в салоне, но, может быть, умер он в другом месте, этого исключать нельзя. Тогда кто перенёс тело в салон? И, что очень важно, зачем? И, пожалуй, главный вопрос: почему тот, кто, возможно, находился в салоне и видел, что там произошло, не поднял шум, не послал за доктором?

– Много вопросов! – заметил Кочкин.

– И думаю, что это ещё даже не все вопросы, – сказал фон Шпинне. – Но вот на последний у меня, пожалуй, есть ответ…

– Какой?

– Да здесь нет никакой загадки, ты тоже можешь на него ответить. Скорее всего, свидетель, если таковой был, как-то заинтересован в смерти купца.

– Может, это та женщина, которую видел Зрякин? – предположил Меркурий.

– Это нельзя исключать.

– И что вы намерены делать?

– Поступлю, как всякий подчинённый человек: доложу об этом губернатору, пусть он решает. Если скажет, что в этом деле нужно разобраться, – разберёмся, а если нет – то на нет и суда нет! Но перед визитом к губернатору мне хотелось бы поговорить ещё с одним человеком…

– С кем-то из родственников Пядникова?

– Нет, с этими встречаться рано, пусть пока приходят в себя. Меня интересует городовой. Тот, кто спугнул нашего нового знакомца Зрякина. Если лавочник рассказал нам правду, то городовой может оказаться очень важным свидетелем. Он, я надеюсь, в отличие от Зрякина был трезв и, возможно, хорошо рассмотрел женщину в салоне. Более того, может быть, он не просто её рассмотрел, а смог узнать. Да, это была бы большая удача… – в задумчивости проговорил фон Шпинне и через мгновение продолжил: – В общем, у меня к тебе будет просьба – отыскать этого стража порядка и пригласить ко мне на беседу. Не откажешь? – Фома Фомич широко улыбнулся, он наперёд знал – ему не откажут.

– Нет, конечно. Как я могу отказать хорошему человеку, – проговорил Кочкин.

– Да, да, – закивал фон Шпинне, – в особенности, если этот хороший человек – твой начальник. Тогда завтра утром городовой должен быть у меня в кабинете. Не исключено, что хожалый мог видеть не только женщину, но и того, кто погасил свечу, и сам момент смерти…

– Но ведь Пядников умер не той ночью, о которой рассказывает Зрякин, – возразил Меркурий.

– А что мешало городовому быть возле окон салона и в ту ночь, когда умер купец?

– Почему же он в таком случае не доложил об этом куда следует?

– Хороший вопрос, я бы даже сказал – очень хороший, – кивнул фон Шпинне. – Вот завтра мы у него и спросим, если ты постараешься.

– Постараюсь. Иголку в сене – это трудно, а городового с улицы Красной – это раз плюнуть.

– Не хвались раньше срока, сначала найди, а потом хвост распушай! – приструнил его Фома Фомич.

За окнами кабинета продолжалось весёлое переругивание уличных озорников с приказчиком. Начальник сыскной ткнул пальцем себе за спину и сказал:

– Пошли кого-нибудь, пусть разгонят эту шайку, – не ровён час, стёкла в зелёной лавке побьют. Это же надо, ничего не боятся.

Глава 7
Городовой Сиволапов

Как и предполагал Кочкин, городового долго искать не пришлось. Он служил в Сущинской полицейской части, в которую входила улица Красная.

Меркурий смотрел на Сиволапова и удивлялся, как человек может так соответствовать своей фамилии: если бы чиновнику особых поручений показали городового и велели придумать ему фамилию, то Кочкин, не раздумывая ни секунды, сказал бы – Сиволапов. И, главное, совсем было не понять, почему Сиволапов, в чём заключается эта самая сиволапость? Лицо какое-то неумытое, серое и даже землистое, глазки маленькие, с синими прожилками на белках, брови редкие, рыжие, как беличий хвост, нос такой маленький, точно и не было его вовсе.

Городовой удивился и поначалу даже не поверил, что с ним лично желает побеседовать начальник сыскной полиции.

– Это ещё зачем? – поинтересовался он у Кочкина, который собственной персоной приехал в часть.

– Что значит – зачем? – в свою очередь удивился Меркурий. Вопрос Сиволапова указывал на то, что в Сущинской полицейской части недостаточно внимания уделяли привитию нижним чинам основ дисциплины. – Ты разве спрашиваешь – зачем, когда пристав тебя к себе вызывает? Крутишь при этом носом?

– Нет! – односложно ответил Сиволапов.

– Так собирайся, со мной поедешь, и никаких возражений! Понял? – прикрикнул на городового Меркурий.

– Так точно! – отрапортовал Сиволапов, сообразив, что действительно пыл лучше поумерить.

Через полчаса Сиволапов уже сидел в кабинете начальника сыскной и, приоткрыв рот, оглядывался по сторонам. Он много слышал и про сыскную полицию, и про её начальника, барона фон Шпинне, а вот бывать здесь никогда не приходилось. Да и самого барона он видел впервые. Две вещи в сыскной поразили Сиволапова: первая – здесь не было ни одного человека в форменном мундире, все были одеты в гражданские платья; вторая – это сам начальник сыскной: вид у него был барский, бороды и усов не носил, постоянно улыбался и говорил голосом тихим, проникновенным. «Вот бы нам такого начальника…» – завистливо подумал городовой.

– Ну, здравствуй, братец, как тебя…

– Сиволапов! – вскочил полицейский после того, как начальник сыскной к нему обратился.

– Да ты сиди, сиди, не вскакивай, не пугай меня… – остановил служебное рвение городового Фома Фомич. – Фамилия мне твоя известна, зовут тебя как?

– Зовут… имя, значит, вам моё нужно?

– Да; а что, его у тебя нет? – Лицо начальника сыскной стало серьёзным.

– Есть! – с заминкой ответил городовой. – Сиволапов Никодим Прохорович! – И снова вскочил со стула.

– Когда отвечаешь, вставать не нужно, – покровительственно заявил фон Шпинне. – Значит, Никодим Прохорович? – в задумчивости проговорил полковник и грустно, даже как-то сочувственно глядя на городового, замолчал. Так обычно делают доктора, перед тем как сообщить смертельный диагноз. И ничего вроде бы не произошло, но Сиволапов вдруг почувствовал какую-то щемящую необъяснимую тоску, в груди заныло, запекло как при изжоге. – А меня зовут Фома Фомич. Вот и познакомились. Ты уж извини, что пришлось тебя побеспокоить, от дел оторвать… ты же человек занятой!

– Да ничего, я не на службе, у меня законный выходной, это я в часть заходил, чтобы с напарником сговориться…

– Замечательно! Значит, ты на нас не в обиде?

– Как можно!

– Ну, тогда приступим к делу. Напомни мне участок, за которым ты присматриваешь?

– Вся улица Красная, потом от Сотниковских ворот, – городовой ткнул пальцем вправо, а затем влево, – и до Сенного переулка, а ещё Фабрикантская…

– И что, справляешься с такой большой территорией? Ты только посмотри, Меркурий Фролыч, какие у нас герои служат в общей полиции! – Фома Фомич обеими руками указал на Сиволапова.

Тот даже смутился; его никогда начальство не хвалило, для него это было до того в диковинку, что он стал оправдываться.

– Да какое уж там геройство, у меня улицы, всем спасибо, очень хорошие, и люди там живут степенные да сурьёзные, такие шалить не станут. Красная и Фабрикантская на предмет порядка – места замечательные, благостные! Не служба – отдых!

После слов городового, которые больше походили на гимн улицам, начальник сыскной какое-то время молчал, потирая указательным пальцем подбородок. Потом спросил:

– Никто не нарушает, никто не буянит?

– Нет, у нас все люди хорошие и тихие…

– Я вот от людей слышал, что есть у вас такой Тимофей Зрякин, так этот и горькую пьёт, и по ночам шляется. А может, врут люди и Зрякин добропорядочный подданный?

– Про Зрякина – это правда, – с готовностью кивнул полицейский, – но он не с моего участка. На Фабрикантской у него лавка, между домами Митрюшкиных и Пассенов. Уж который год бьются они, чтобы лавку эту окаянную с улицы убрать – не могут! Сидит этот Зрякин там, как солитёр, и ничем его оттуда не выманить…

– Это правда, что Зрякин по ночам ходит да в окна заглядывает?

– Да, ловил его за этим делом, но только один раз…

– В чьи окна он заглядывал?

– В салон купца Пядникова.

– Где восковые фигуры? – Начальник сыскной пренебрежительно скривил губы, в глазах его читалось разочарование. – А зачем туда заглядывать? Что может быть там интересного, да к тому же ночью?

– Я тоже удивился. Потом, когда шуганул его, гнал аж до Сотниковских ворот, запыхался, стою и думаю, а что он там делал, зачем в окна смотрел?

– Ну? – поднял брови фон Шпинне.

– Вернулся к салону. Огляделся, на улице пусто, время давно за полночь. Стал у витрины и смотрю. Глядь, а в салоне вроде ходит кто-то, а вот кто, не видно. Ходит в темноте и без свечи. Подозрительно мне стало, – может, воры? Хотел в свисток дунуть, уже и к губам приложил, воздуха набрал, но тут свет мелькнул с той стороны, где в салоне лестница наверх. Смотрю, кто-то спускается, в руках свеча, и по всему видно – мужчина. Правда, свечу держит высоко, лица не разглядеть. Когда спустился, оказалось, это сам хозяин – Пядников. Думаю, может, услыхал шум в салоне, вот и пришёл проверить. Наблюдаю, авось, помощь какая понадобится. Смотрю, значит, а купец вроде и не спал, одетый: в сапогах, в поддёвке…

– Значит, Пядников спустился в салон одетым?

– Да, – кивнул Сиволапов и продолжил: – Прошёлся он из одного конца салона в другой; вижу, не просто ходит, губы у него двигаются, вроде как сам с собой разговаривает…

– А может быть, он с кем-то говорил?

– С кем? – удивлённо уставился на Фому Фомича городовой. – Ведь не было там никого!

– Ну, ты же говорил, что до прихода Пядникова в салоне уже кто-то был, тень какая-то промелькнула… – напомнил фон Шпинне.

– Да, промелькнула, только вот ежели по губам судить, то это не похоже было на разговор.

– А на что это было похоже?

– На молитву… Ну, по крайней мере, мне так показалось.

– Крестился при этом?

– Может, и крестился, я не видел, врать не стану!

– Что дальше было? – продолжал задавать вопросы Фома Фомич.

– Он остановился возле какой-то фигуры. Вот тут, да, Пядников разговаривал, подняв голову…

– С кем?

– Как с кем? С фигурой этой и разговаривал! – горячо выпалил Сиволапов.

– Может быть, он все-таки сам с собой разговаривал? – засомневался начальник сыскной.

– Ну, не знаю, – медленно произнёс городовой. – Он подошёл к фигуре, поднял голову и, глядя на неё, что-то сказал. Потом стоял и молчал, вроде как слушал, затем снова заговорил, потом замолчал, потом заговорил…

– Как долго это продолжалось?

– Да четверть часа, может и больше, я времени не засекал.

– Что было дальше?

– Ничего, задул Пядников свечу и ушёл. Я даже удивился – зачем? В темноте-то несподручно без света ходить…

– Может, он тебя увидел?

– Нет, я, присевши, наблюдал, не впервой следить приходится! – важно проговорил Сиволапов.

– Значит, подведём итог. – Начальник сыскной выбрался из-за стола и принялся ходить по кабинету. Городовому пришлось крутить головой, чтобы не упускать из виду фон Шпинне. – Как я понял, ты, совершая ночной обход участка, увидел, что какой-то человек заглядывает в окна салона восковых фигур. Подошёл, узнал лавочника Зрякина и прогнал его. Так дело было?

– Да, бежал за ним до ворот!

– А потом решил вернуться к салону и самому посмотреть, что могло заинтересовать там Зрякина. Вернулся. Стал наблюдать. Заметил, что в салоне, в полной темноте, кто-то ходит. Ты подумал, это воры, и хотел уже свистеть, но приход Пядникова, который спустился по лестнице, тебя остановил. Верно?

– Верно! – кивнул городовой.

– Двигаемся дальше, – продолжал фон Шпинне. – Пядников со свечой в руках принялся расхаживать по салону и разговаривать сам с собой. Затем он начал говорить с одной из выставленных там фигур, после погасил свечу и ушёл. Так всё было, я ничего не напутал?

– Так! – энергично кивнул Сиволапов.

– Больше тебе добавить нечего? – спросил начальник сыскной, равнодушно глядя на городового, и сел за стол.

– Нечего! – уверенно проговорил Сиволапов.

В кабинете воцарилась тишина, и стало слышно, как время от времени скрипит стул под городовым, как где-то цокают подкованные каблуки, как с улицы доносятся детские голоса. Фома Фомич точно забыл про Сиволапова, сидел и лениво осматривал свои ногти. Сиволапов чувствовал неловкость оттого, что начальник сыскной не обращает на него никакого внимания. А может быть, ему нужно просто встать и уйти? Может быть, спросить? Но спрашивать не пришлось.

– А теперь, – Фома Фомич нарушил молчание, забыл про ногти и глянул на городового, – расскажи мне, братец, что ты видел в салоне во второй раз?

Глава 8
С кем беседовал Пядников

– В какой второй раз? – тряхнул головой, точно со сна, Сиволапов и даже вздрогнул, точно стало ему зябко. По всей видимости, он не ожидал такого вопроса.

– Ты ведь вернулся следующей ночью… – Это был не вопрос, а скорее утверждение.

– Так я не… – Городовой завертелся на стуле, замыкался, точно собирался бежать, да не мог решить, в какую сторону. Понимал: в какую ни беги, всё равно поймают.

Кочкин, глядя на всё это, криво улыбался. А Фома Фомич продолжал:

– Что? Хочешь сказать, не было тебя там? – Фон Шпинне подался вперёд.

– Был, но в окна не заглядывал!

– Эх, Никодим, Никодим! – сокрушённо воскликнул Фома Фомич. – Ты знаешь, сколько я на этой службе? Я на ней всю свою жизнь. Ещё мальчиком привёл меня отец за руку в полицейское управление, где служил начальником… Ладно, – отмахнулся фон Шпинне, – это к делу не относится. Что я тебе сказать хотел: меня не так просто обмануть, и знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что я скептик; тебе известно, что это такое?

– Никак нет! – отрапортовал Сиволапов.

– Скептик – это человек сомневающийся. И вот мне, скептику, очень трудно поверить, что, наблюдая за Пядниковым, который странно себя ведёт, очевидец не вернётся туда в следующий раз. Любопытство – удивительной силы вещь, и нельзя точно сказать, что это – порок или добродетель. Был ты там на следующую ночь и наблюдал, а, возможно, и в другие ночи тоже… – Начальник сыскной резко оборвал свою речь и стал рыться в стопке бумаг, лежащей на столе. Нашёл нужную, поднял и показал Сиволапову. – Знаешь, что это такое?

– Нет!

– Это график твоих дежурств, и все они в ночную смену. В околотке сказали, что ты сам просился поставить тебя службу нести ночью. Обычно никто не хочет, а ты – напротив, со всей готовностью! Почему? – Начальник сыскной заиграл желваками. – Молчишь? Тогда мне придётся за тебя ответить. Знаешь, я и сам бы пошёл туда на следующую ночь. Все эти передвижения Пядникова по салону очень и очень интересны. А может быть, готовится какое-нибудь преступление, и ты окажешься на месте происшествия первым. Возможно, сумеешь поймать злоумышленника, а это – повышение по службе, это – почёт, завистливое уважение сослуживцев. Я тебя понимаю. Ну, говори. Что ты видел во вторую ночь?

– Да то же самое, – сухо ответил Сиволапов. Он быстро смекнул, что лучше не спорить, да и начальник сыскной уже не казался ему приятным человеком.

– Всё повторилось? – спросил фон Шпинне.

– Да! – кивнул городовой.

– И что, без изменений?

– Всё так же…

– А на следующую ночь?

– И на следующую тоже…

– Боюсь, мы сейчас будем перебирать все твои дежурства, поэтому задам прямой вопрос – когда ты там увидел женщину? Не смотри на меня так удивлённо, я знаю, там была женщина!

– В четвёртую ночь!

– Ты хорошо её рассмотрел?

– Да!

– Узнал?

– Узнал!

– Кто она?

– Дочь Пядникова – Людмила!

– Она была ночью в салоне вместе с отцом? Я тебя правильно понял?

– Правильно! – односложные ответы Сиволапова показывали, что он уже раздражён.

– Теперь давай подробнее: кто туда пришёл первым, а кто вторым? А может, они пришли вместе?

– Вначале в салон спустился хозяин – Пядников…

– Он был одет? – быстро спросил фон Шпинне.

– Да, так же как и в первые разы. Спустился, свеча в руке, походил, побормотал чего-то, остановился возле той фигуры, с ней поговорил, а потом непонятно откуда дочка его явилась, прям из мрака, я даже испугался…

– А у неё что – не было свечи?

– Нет, ничего не было.

– Что дальше?

– Она к нему подошла и давай что-то говорить да за рукав тянуть. Он ей отвечает, но с ней не идёт, руку выдёргивает. Но она не сдаётся, крепко держит. В конце так сильно дёрнул, что Людмила не устояла на ногах и упала…

– Он помог ей подняться?

– Нет!

– Нет? – Начальник сыскной сделал удивлённое лицо.

– Она упала, а он тотчас же ушёл, но перед этим свечу задул.

– Ушёл куда?

– По лестнице поднялся.

– А Людмила?

– Она полежала немного, встала и тоже ушла…

– Вслед за отцом?

– Нет, она куда-то делась, я даже и не понял куда. Вроде вот была, а вот её уже нету… Да темно ведь ещё, не всё видно.

– Ну и последний вопрос, самый важный. – Начальник сыскной, опираясь на стол обеими руками, подался вперёд. – Ты был там, когда Пядников умер?

– Нет, в ту ночь я не дежурил!

– А почему нет?

– Да устал, решил передохнуть…

Фома Фомич не стал дослушивать городового до конца, остановил.

– Всё понятно, Никодим Прохорович, спасибо за рассказ, очень ты мне помог. Но перед тем как ты уйдёшь, нужно будет ещё кое-что сделать…

– Что? – вытянулся городовой.

– Да ничего трудного, подсядь сюда, к приставному столику, вот тебе бумага и всё необходимое. – Перед городовым легли белый лист, перьевая ручка со стуком, и осторожно, чтобы не расплескать, была поставлена бронзовая чернильница. – Писать-то умеешь?

– А то как же!

– Очень хорошо! Всё, что рассказал нам с Меркурием Фролычем, – начальник сыскной подмигнул Кочкину, – запиши. После того как всё сделаешь, можешь идти домой или куда там тебе надо…

Сиволапов взял ручку, глянул с прищуром на перо, обмакнул его в чернила и принялся писать. Начальник сыскной и Кочкин молча наблюдали за городовым. Тот писал, перо скрипело, он останавливался, что-то вспоминал, принимался писать дальше. Когда всё было закончено, положил перо на стол, опустил руки и вопросительно поглядел на Фому Фомича, как бы спрашивая: «Что дальше?»

– Передай мне сюда листок! – попросил его начальник сыскной. Пробежал глазами, удовлетворённо мотнул головой. – Всё хорошо! Теперь можешь идти, но о разговоре этом лучше помалкивай, – сам знаешь, наше дело тихое. Иди и знай, ты мне можешь понадобиться, так что не обессудь, придётся тебя, если что, побеспокоить…

– Да я ничего, если надо, то надо… – послушно кивнул Сиволапов.

– Тогда будь здоров, Никодим.

С этими словами начальник сыскной выпроводил городового и задумался.

Он почему был так предупредительно вежлив с Сиволаповым? Да потому что за многие годы службы в полиции фон Шпинне понял одну важную, а может быть, даже важнейшую вещь: сыск в Российской империи стоит на трёх китах – это городовой, дворник и горничная. Пока будут эти люди, злодеям никуда не деться и никуда не спрятаться. Они их везде увидят. Нужно только подход иметь ко всем троим, а они уж со своей стороны расстараются. Такое расскажут, что ни одному, даже самому ловкому агенту не узнать. И вот пока сыщик в России это не поймёт, не будет у него удачи. Однако сыскное дело требует жертв, и для того чтобы клубень отыскать, нужно руки в землю сунуть, да покопаться там хорошенько.

Однако после беседы с городовым остались у начальника сыскной некоторые сомнения относительно женщины в салоне. Может быть, городовой сказал правду относительно того, что видел там дочь купца Людмилу, да и зачем ему врать? Но рассказ Зрякина указывает, что видел мелочный торговец там другую женщину, которую было не рассмотреть и которая пряталась в темноте, точно опасалась, что кто-нибудь её увидит в окно. А может быть, и знала, что за ними с Пядниковым кто-то наблюдает, и не хотела, чтобы её узнали.

Глава 9
Фома Фомич говорит с Кочкиным

Покидая сыскную, Сиволапов завистливо осматривался по сторонам. «А хороша, наверное, здесь служба, – думал он, – на дежурства ходить не надо, мундир надевать не надо… Хотя в мундире есть свои важности и преимущества, – возражал он сам себе. – Без него люди не узнают, что он служит в полиции. С другой стороны, зачем всем это знать?»

В душе городового, кто-то удивится, но у городовых тоже есть душа, может, не такая белоснежная, как у прочих, но есть, так вот в душе городового заспорили два человека: один был в полицейском мундире, шашка на боку, наган в кобуре, лихо закрученные усы, точь-в-точь сам Сиволапов; другой в гражданском платье, без усов, но тоже похож на Никодима Прохоровича.

Тот, что в мундире, распинался, горячился: «Да, как же можно без формы? Да в ней, если приглядеться, вся сила, всё могущество! Ведь злодей, он же не человека, он мундира боится, потому как знает – за мундиром власть! А как ему, злодею, эту саму власть показать, когда ты в гражданском платье, как? Он ведь, мерзавец, и слушать не станет, если ты в поношенной поддёвке да простом картузе. Да ещё, чего доброго, в морду заедет». «Это верно, – тихо соглашался тот, что в гражданском платье, – мундир – сила, первая примета власти! Однако не всегда эта примета нужна и не всегда полезна. Если, к примеру, случится за кем-нибудь следить. Как это сделать в мундире, да ещё при шашке? Служба наша тихая, и нечего о себе на всю улицу греметь!»

«А может, и вправду взять да и попроситься в сыскную? Глядишь, возьмут? В общую полицию-то его взяли. А потом в губернию забрали, на Красную поставили, дальше, кто знает, может, и чин присвоят…» – думал, выходя из особняка красного кирпича, Сиволапов. Мысль эта ему нравилась, он даже лихо сдвинул форменный картуз на затылок, чего раньше никогда не делал. «Ничего, вот он наберётся смелости, да и попросит начальника сыскной, они теперь с ним знакомы, чтобы тот взял его к себе на службу. Хватит, уж сколько можно и в жару, и в мороз на улице стоять, пора и о том, что дальше будет, подумать…»

* * *

В это самое время начальник сыскной полиции сидел в своём кабинете и знать не знал, что скоро у него будет новый сотрудник. Однако, скажем честно, у Фомы Фомича был свой взгляд на сыскную деятельность и на то, каких людей стоит привлекать к работе, а каких – нет. Он был твёрдо уверен: из общей полиции на службу брать никого нельзя. Испорченные они там, думать не умеют, а самое печальное, что и не хотят. Лучше взять человека с улицы, и то проку больше будет. Правда, Сиволапов этого не знал, потому и был сыт надеждой, что, может, возьмут его в агенты сыскной полиции.

Фома Фомич после беседы с Сиволаповым повернулся к притихшему Меркурию и спросил, что он думает обо всём этом, верит ли он городовому.

Кочкин какое-то время ничего не говорил, раздумывал, почёсываясь то в одном, то в другом месте. Когда начальник сыскной кряхтением напомнил о себе, чиновник особых поручений сказал:

– А отчего же не поверить, мы ведь всем верим, но наша вера проверки требует…

– Да, – кивнул Фома Фомич, – ты прав, требует проверки. Ну, а относительно Пядникова что думаешь?

– Что думаю, получается, Пядников не спал ночами, ходил по салону и с фигурами разговаривал. Это похоже на… – Он не договорил, а только постучал себя пальцем по лбу.

– Согласен, – кивнул фон Шпинне, – похоже на то, что купец спятил. Фигуры за живых людей принимал. Но это всего лишь предположение, и даже не наше с тобой, а человека, пусть и служащего в полиции, но выводы делать не умеющего. Что было в салоне на самом деле, мы об этом можем только догадываться. И потом, почему Сиволапов отказался от ночных дежурств? Говорит: «Устал», – а может, причина в другом?

– В чём?

– Этого я не знаю, но, мне кажется, городовой Сиволапов не похож на молчуна-затворника, наверняка рассказал кому-то, что происходит в салоне Пядникова.

– Вы думаете, у смерти купца есть свидетель?

– Думаю – да, и, может быть, это тот городовой, который дежурил в ночь смерти.

– А почему вы у Сиволапова не спросили, кто это был?

– Чтобы не спугнуть! – тихо ответил начальник сыскной. – Если бы я стал этим городовым интересоваться, Сиволапов наверняка бы разболтал, а нам это не нужно. Хорошо бы, тёплым его взять, привезти в сыскную и поговорить по душам, чтобы не знал он заранее, о чём его спрашивать будут.

– Если он видел, как умер Пядников, и никому не сообщил об этом, вряд ли он нам признается, – станет отпираться, а доказать мы ничего не сможем…

– А нам это не нужно… – махнул рукой фон Шпинне. – Думаю, ты прав, поэтому мы не будем тащить его сюда и беседовать, мы просто установим за этим городовым негласное наблюдение. Если наши предположения верны и он видел, как умер Пядников, то молчание этого хожалого не случайно…

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что сказал. Свидетель, если таковой имелся, неспроста промолчал. Ох, неспроста! Может быть, это и неестественная смерть.

– Но ведь доктор Викентьев, вы сами говорили, утверждает обратное – Пядников умер от сердечного приступа! – напомнил Кочкин.

– А разве доктора никогда не ошибаются? – уставился на чиновника особых поручений Фома Фомич.

– Почему не ошибаются? Вот у меня, у свояченицы…

– Знаю, знаю эту историю, – остановил Кочкина взмахом руки начальник сыскной. – Случившееся с твоей родственницей лишний раз доказывает мои слова! Доктора тоже люди. Я очень ценю Николая Петровича Викентьева, но… – Фон Шпинне криво улыбнулся и снова вернулся к городовому. – Если кто-то из Сущинской полицейской части видел, как умер купец, и не доложил начальству, то это означает только одно…

– Что?

– Пядникова убили!

– Но ведь доктор…

– Да плюнь ты на доктора! Как-то это хитро провернули, мудрено, что даже Викентьев ошибся…

– А городовой, почему он не доложил?

– Да потому что хочет на этом деле денег подзаработать! – сказал фон Шпинне и потёр палец о палец.

– Как?

– Есть такое французское слово, может слыхал, – «шантаж»!

– Слыхал, это вымогательство по-нашему.

– Верно! Вот городовой и подумал: зачем докладывать, когда того, кто убил Пядникова, можно шантажировать и получить хороший куш.

– Значит, нам нужно отыскать городового, который дежурил вместо Сиволапова?

– Нет! Не надо никого искать, мы его уже нашли, – загадочно улыбнулся фон Шпинне.

– Нашли? – выпрямился Меркурий.

– Да! Это Сиволапов!

– Но ведь не он дежурил в ту ночь! – возразил Кочкин.

– Не он, – согласился начальник сыскной, – а ему и не нужно было дежурить, – я думаю, Сиволапов что-то увидел накануне. А что-то следующей ночью…

– Но…

– Он был там в гражданском платье, ведь ему хорошо известно, когда на Красной появляется его сменщик, сколько там находится и когда уходит. Также известны всякие тёмные места, где можно спрятаться и переждать там городового.

– А зачем он отказался от ночного дежурства?

– Меньше подозрения.

– Значит, его снова надобно притащить сюда и серьёзно поговорить…

– Это пустое! – отмахнулся от предложения Кочкина Фома Фомич. – Он всё равно ничего не скажет. А припереть нам его нечем. Что у нас есть? – Полковник поднял руки и показал пустые ладони. – Ничего. Мы за ним будем следить, тихо, ну, как умеем… И рано или поздно, а я думаю, что рано, он приведёт нас к человеку, которого считает виновным в смерти купца. Только всё нужно сделать аккуратно, чтобы комар носу не подточил, не то вся наша затея полетит в тартарары.

– Может быть, всё-таки поговорить сначала? Сказать, что нам всё известно, что отпираться бесполезно…

– А что нам известно? Повторюсь – ничего! А если бы мы что-то знали, то на кой нам этот Сиволапов, сами бы занялись шантажом! – Начальник сыскной рассмеялся. – Будем следить, и всё вскорости выйдет на чистую воду… – Полковник замолчал и, подумав, добавил: – Если ничего не случится.

– А что может случиться?

– Всё что угодно. Например, Сиволапов может умереть, так же как и купец Пядников.

– Вы думаете?

– Человек, который, возможно, помог Пядникову отправиться в мир иной, пойдёт на всё, лишь бы сохранить свою тайну.

Начальник сыскной замолчал, откинулся на высокую спинку стула, качнулся на задних ножках. Мозеровские часы пробили один раз. Фома Фомич, как бы спохватясь, нажал на кнопку электрического звонка. Явился дежурный. Полковник распорядился принести им с Меркурием по стакану чая.

– Ну, – он перебрал в воздухе пальцами, – что там у тебя к чаю… баранки? Давай баранки!

Когда дежурный ушёл, начальник поставил локти на стол и сказал:

– А теперь, пока раздувают самовар, подведём некоторые итоги. Что мы имеем на сегодняшний день? – Фома Фомич не ждал от Кочкина никаких ответов, и чиновник особых поручений, понимая это, молчал. – На сегодняшний день мы имеем… – Он снова замолчал, развёл руками. – Да не так много мы и имеем. Смерть Пядникова, доктор утверждает, наступила от сердечного удара, но есть сомнения. Посеял эти сомнения восковой шарик, который Викентьев вынул из руки умершего купца. Воск не простой, а крашеный, такой же, как и тот, из которого изготовлены восковые фигуры в салоне. Откуда этот воск взялся в руке покойного – непонятно. Ведь ни одна фигура, я ещё раз напомню об этом, не повреждена. Ну и потом, все эти свидетели – Зрякин, Сиволапов, – от которых мы узнали, что купец ходил по ночам в салоне и якобы разговаривал там, то ли сам с собой, то ли с фигурами, а то ли с какой-то неизвестной женщиной. Также мы узнали, что в салон ночью спускалась и дочь купца – Людмила. И якобы разговаривала там с отцом, и, по словам городового, они спорили и Пядников даже толкнул дочь, отчего та упала. И он, вопреки всему, даже не помог ей подняться. Из этого мы можем сделать вывод, пока только опираясь на слова Сиволапова, что у покойного Пядникова были непростые отношения с дочерью. Что нам нужно сделать… – Начальник сыскной не договорил, пришёл дежурный с чаем. Фома Фомич подождал, пока он расставит стаканы и прочее, поблагодарил и после того, как дежурный, пятясь, ушёл, пригласил чиновника особых поручений к столу: – Подсаживайся, бери чай, баранки, с маком, кстати… Итак, что нам нужно сделать? – Начальник замолчал, глядя на то, как Кочкин пересел с дивана на стул и взял один из дымящихся стаканов, – что нам нужно сделать. Прежде всего, – Фома Фомич тоже взял стакан и осторожно отхлебнул, – горячий! Нам нужно установить негласное наблюдение за городовым. – Кочкин, дуя на чай, кивнул. – И поскольку городовой – это не простой подданный его императорского величества, а как-никак представитель власти, то делать это нужно осторожно. Поэтому ты выбери двух толковых агентов, которые будут следить за ним. И выбери таких, которые будут помалкивать, и предупреди их – ни слова; если начнут болтать, я лично, – начальник сыскной поднял руку, ухватил что-то невидимое в воздухе и крепко сжал пальцы, – лично им языки повырываю, с корнем. О слежке за Сиволаповым будем знать только ты, я и эти два агента.

Глава 10
Сиволапов

За городовым Сиволаповым установили негласное наблюдение. Два сменяющих друг друга агента следили за ним днём и ночью. Агентов выбирал лично Кочкин, он же их и инструктировал. Пугать не пугал, но предупредил об особой секретности. Сиволапов вёл себя спокойно, слежки или не чувствовал, или делал вид, что не чувствует. После дежурства обычно ходил в трактир «Закуски Семечкина». Сидел там, случалось, и по несколько часов, бывало напивался. Сиволапова нельзя было назвать запойным пьяницей, он хоть и пил, но изредка, в количествах, установленных неписаным кодексом поведения городовых. Нижний полицейский чин, не берущий в рот спиртного, воспринимался и сослуживцами, и обывателями настороженно. Они начинали задаваться вопросом: «А почему тот не пьёт?» И почти всегда назывались две причины: или у него со здоровьем неладно, или он жадный. Сиволапов пил, пил немало, бывало, что и без закуски. Выпивка без закуски – это у нас особенная лихость, которая в одно и то же время и осуждалась окружающими, и вызывала у них восхищение. Всё зависело от поведения выпившего. Если скоро пьянел, начинал чудить, лез на рожон, в конце концов падал где-нибудь в неподходящем месте и засыпал, это осуждалось. А вот если он пил и не пьянел – этим восторгались. Вообще на Руси испокон веку, ну, как только появилась водка, употребление её имело сакральный смысл. «Аква вите» всегда для нашего человека была чем-то большим, чем просто выпивка, она была средством и самой целью. Водка, как увеличительное стекло, позволяла рассмотреть в человеке всю тщательно скрываемую пакость. А с другой стороны, меняла человека и мир его окружающий: молчун становился болтливым, трус – храбрецом, скупец превращался в щедрого, даже расточительного. Скучный, серый мир вокруг приобретал невероятную яркость и фантастические цвета.

В отношении водки Сиволапов был человеком сугубо русским, но с оглядкой на начальство. Пил, да не запивался, боялся службу потерять, ведь она для него была всем. Только о ней мог мечтать десятилетний мальчик, лёжа на печи и слушая завывание ветра за окнами деревенской избы. Всё же не зря он на свет уродился, вот полицейским стал. А сколько их, полицейских, из его родной деревни вышло? Тут со счёта не собьёшься, только он один. А это уже говорило о многом – получалось, он не просто Никодишка Сиволапый, как его в детстве дразнили девки. Тогда он и правда был невидный: белобрысый, нос… у других-то посмотреть, носы красивые, а у него – срамота одна; глазки маленькие, рот слюнявый, с младых ногтей не научили губы вытирать, так он и ходил до тех пор, пока у него волосы под мышками не выросли, пузыри пускал. Потом кто-то объяснил, что вытираться следует, чтобы губы сухими были. Однако шансов в деревне найти невесту у него не было. Девкам он не глянулся, хоть и стал утиральником пользоваться. Пришлось Никодишке Сиволапому в город подаваться. А как дурак не хотел ехать, ревмя ревел: «Куды я, мамаша, я ведь тама сгину, и некому будет меня в последний путь проводить…» Мать холодно поглядела на сына и сказала: «Крепись. Многие в город едут, и не все там пропали, некоторые и вовсе в люди вышли. А ты что же это, других хужее?»

Это был риторический вопрос. Конечно же, не «хужее», потому и в город подаётся. Его там никто не знает, – может, среди чужих людей и за нормального сойдёт.

Поначалу в городе Никодиму несладко пришлось, ох, как несладко. За что только не брался, что только не делал, чтобы на хлеб себе заработать, однако всё, чем бы он ни занимался, ему не нравилось, другого хотелось, а чего – не знал. И вот задумался Сиволапов, когда трудился подсобным рабочим на смолокурне Вахрушева. Неужто он в деревне не мог в дегтярной рубахе ходить? И взяла его от этой простой мысли сильная кручина, тоска шершавая, днём ещё ничего, а только спать ляжет, принимается она ему по душе коровьим скребком водить. Недалеко было уже до того момента, когда свет меркнет и видится только один выход – удавиться. Но тут, как это в жизни нередко случается, попался на пути Никодиму умный человек. Как попался? Да выпивали вместе. Вот вам и низкий, до самой землицы, поклон водочке за то, что свела чистая с разумным человеком. Сейчас, спустя много лет, Никодим уверен, что тогда приходила к нему сама судьба под видом малознакомого трактирного человека, водки с ним выпила, да и вразумила. «Что, – говорит, – ты на смолокурне спину гнёшь, копоть глотаешь? Ты, паря, того, бросай это дело!» «Бросить-то недолго, – говорит в ответ Никодим, – только потом – что? Куда идти, кому я нужен, таких, как я, сотни!» «Э, нет! – отвечает ему уже довольно пьяная судьба. – Нужен ты, ещё как нужен! Время не теряй, иди и просись на службу в полицию». – «Да разве могут меня в полицию взять?» – «А почему нет? Возьмут, там как раз об эту пору набор идёт, попробуй, не прогадаешь!» Послушался хмельного собеседника, попробовал, и тот оказался прав: взяли Никодима в полицию. Отходил он, сколько требуется, в стажёрах, а потом всё – выдали форму летнюю, форму зимнюю и шашку. Она особенно понравилась бывшему смолокуру. Шашка! Настоящая!

Так из Никодишки стал он Сиволаповым Никодимом Прохоровичем. С отчеством смешно получилось. Никодим отца не знал, да что Никодим, мать не знала. Говорила только, что был грешок, а с кем, не помнила. После этого грешка понесла, пришлось рожать. Назвали Никодимом, поп назвал, глянул по святцам и сказал: «Будет Никодимом! А как там по отчеству? Да кто его, когда по отчеству-то называть будет? Людей не смешите». Вот и не было у него отчества. А в полицию кинулся записываться, там его и спросили. Стоит он, что сказать – не знает. Но по всей видимости, об ту пору таких много было, записывающий огляделся по сторонам и спрашивает у старого полицейского: «Тебя как зовут, Суконкин? Прохором?» Тот кивает в ответ. «Ну вот, значит, будешь ты у нас Никодимом Прохоровичем!»

В начале службы было одно счастье, а потом понял Никодим, что городовой – это не ахти должностишка какая, это самый низ. Дело приходится иметь с разным отребьем. Он на смолокурне и не знал, что такие люди на свете есть. В соре да ошмётках копаться приходилось, и это когда другие жизни радовались, деньгами швырялись, вина заморские пили да разными фрикасями закусывали…

Стал Никодим уж в который раз задумываться: «Что же это ему, всю жизнь в городовых, под дождём да снегом на кривой и бедной улице?» И точно кто услышал его – за усердие и служебное рвение поощрение вышло, ну так ему сказали, хоть и не чувствовал он за собой ни усердия, ни рвения. Но с начальством не поспоришь, в другое место Сиволапова перевели, из уездного города Сомовска в губернию, в самый Татаяр. Да и на том счастье не закончилось, поставили его на улицу Красную. А это уже совсем другое дело, тут жили купцы, и не самые последние.

На новом месте сдружился Никодим с одним городовым, который к тому времени уже лет десять на Красной стоял. Тот и объяснил, что служба в полиции – это не кашель в поле, она много всяких радостей имеет, только кому попало эти радости не открываются. Как к ним добраться? Да не надо к ним добираться, они тебя сами найдут, ты им только не противься да меру знай – и будешь как сыр в масле кататься, да ещё сметаной фыркать. Открылись тогда глаза у Никодима, – вот оно, значит, как! Стал Сиволапов небольшой приработок иметь, ничего при этом особенного не делая. Просто нужно было знать, где остановиться, где кашлянуть, на кого строго посмотреть, где и указательный палец вверх поднять, а где отвернуться, промолчать, глаза в сторону отвести. Или скажем, поздно уже, ночь на улице, и слышит Никодим чутким ухом (слух у него обострился, когда в Татаяр на Красную перевели), вроде кто-то крадётся. «Добрый вечер!» – «А, это вы, Никодим Прохорович, напугали, а я, видите ли, задержался, вот приходится, вы уж извините…» Кряхтит в ответ городовой. Кряхтеть – это ведь тоже искусство, это надо уметь, тут столько тонов, что и не сосчитать. И чувствует городовой, суёт ему в руку поздний прохожий монетку, на ощупь – полтинник! «Это хорошо, – говорит ему Никодим, – только вы уж, будьте любезны, не гуляйте так поздно. Я, конечно же, и в другой раз пропущу, но… сами понимаете!» Да понимают они, понимают, в другой раз полтинник – это будет оскорбительно мало, в другой раз будет целковый! И самое удивительное – не понять, за что платят городовому. Разве в Татаяре комендантский час или запрет от губернатора гулять по ночам? Нет, ничего подобного! Тогда почему, почему платят? Да шут его знает, так исстари повелось, не нами заведено, и не нам это дело нарушать.

Стали у Никодима денежки водиться, но и траты пошли. Раньше-то он и «так сойдёт» мог прожить, а теперь уже нет. Вот квартирку себе приглядел поближе да поудобнее. Та, что по службе полагалась, тесновата да сыровата, у него последнее время ноги на погоду крутить стали, доктор говорит: повышенная влажность. А другая квартира – это денежки! Есть Никодим стал не что придётся, а что понравится, тоже денежки. Ему, конечно, всё обмундирование полагалось, об одежде можно было и не думать, но захотелось как-то пальто купить. Он даже понять не мог, почему захотелось. Купил. А пальто – это ведь только начало. В пальто и в форменной шапке ходить не будешь, – стало быть, пришлось шапку другую покупать, снова траты. Пальто есть, шапка есть, а что-то не то. Что? Да сапоги! К такому пальто английские ботинки нужны. Снова расходы! Траты растут, а полицейская служба всё те же доходы приносит. Посоветоваться, как быть дальше, не с кем, сослуживца его в другое место перевели, выше по службе пошёл. Вот и стал Никодим сам думать, что делать да как быть. И пришла ему в голову мысль – подвиг совершить, чтобы его за это повысили и награду какую-нибудь вручили… Но какой подвиг может совершить городовой? Злодея беглого поймать да снова в тюрьму водворить. Это, конечно же, хорошо, однако опасно, у злодея этого наверняка дружки имеются. Станут они Никодиму мстить, а то, чего доброго, и убить могут, а ему ещё жить охота. Нет, про злодеев забыть надо, да и где они на Красной? На Красной приличные люди живут! Долго Никодим думал, но так ничего и не придумал. Впал, как всегда, в отчаяние, но судьба и на этот раз не оставила его. Помогла бедному городовому, да так, что он себе и представить не мог. Тут если с умом к делу этому подойти, то такие деньжищи заграбастать можно… Вот и стал Сиволапов думать, как бы ему всё умно обделать?

* * *

Городовой Сиволапов вёл себя, как прочие городовые. Нёс службу как положено, выпивал с сослуживцами, не гнушался чокнуться и с людьми явно злонамеренными, от мелких взяток не отмахивался – принимал, лицо при этом делал серьёзное, как у кассира в коммерческом банке. И ещё неизвестно, кто в такие моменты больше был на кассира похож, сам кассир или городовой Сиволапов.

– Ну, так что же это, ничего подозрительного? – спрашивал у Кочкина начальник сыскной.

– Ничего… – отвечал со вздохом чиновник особых поручений.

– Может быть, ошиблись мы и ничего Сиволапов не видел? Сейчас потратим время, а потом окажется – всё зря! – с сомнением взглянул на Кочкина Фома Фомич.

– Я думаю, видел он что-то, но пока не знает, как ему этим делом распорядиться. Если он вздумал шантажировать кого-то, то не знает, с чего начать, а довериться некому. Шантаж – это ведь тот ещё почечуй, особенно когда ты начинающий вымогатель.

– Да, да! – кивнул начальник сыскной. – Дело это непростое. В таком случае нам остаётся только ждать, – может быть, он себя и проявит.

– Проявит, обязательно проявит! – кивнул Кочкин, показывая какую-то ему несвойственную уверенность.

Слежка продолжалась, городовой вёл себя по-прежнему, ничего необычного в его жизни не происходило. Агенты, ведущие негласное наблюдение, начали скучать – плохой признак. Надо было что-то спешно предпринимать. И тогда начальник сыскной предложил:

– Нам надо его спровоцировать!

– Это как же? – поинтересовался Кочкин.

– Ты говорил, был у Сиволапова сослуживец, который его уму-разуму учил, потом его перевели в другое место, помнишь?

– Помню!

– Вот он нам и понадобится. Надо их свести: если Сиволапов что-то видел и что-то задумал, то наверняка спросит совета у старшего товарища. Только сначала нужно нам этого сослуживца на чем-нибудь прихватить, и так, чтобы не сорвался…

– Это сделаем, позвольте только. Так прихватим, что не оторвать!

Глава 11
Карманы городового

Дальнейшие события стали разворачиваться так, что не понадобилось сыщикам сводить Сиволапова с прежним сослуживцем, обошлось и без этого. Потому как Никодим Прохорович сам пошёл к нему, в другую часть. Но вот незадача, там ему сообщили, что приятель его уже будет как месяц помер. А он ни слухом ни духом. Ещё выяснилось, что Сиволапов ранее никогда к своему бывшему сослуживцу не приходил. И это ещё больше укрепило Фому Фомича и Кочкина в том, что городовой что-то видел, но как распорядиться увиденным, не знает. Перед начальником сыскной и его чиновником особых поручений встали вопросы: «Что делать и как быть?» Фома Фомич от прежней мысли: спровоцировать Сиволапова не отказался. Однако теперь было непонятно, как это сделать. Но спасибо чиновнику особых поручений Кочкину. Он придумал, что делать дальше.

В пятницу, около пяти часов дня, у мужских бань купца Симонова можно было видеть Меркурия Фроловича. Он выскочил из полицейской пролётки и, не раздумывая, вошёл в раскрытую дверь предбанника. Быстрым шагом преодолел залу со светло-голубыми стенами, кафельными полами и лавками вдоль стен. День был не банный, поэтому оконце, где принималась плата, было закрыто, но Кочкин и не думал мыться. Он приехал сюда по другой надобности – поговорить с осведомителем по кличке Торжок, который служил здесь банщиком и был обязан Кочкину многим. Нетрудно догадаться, что Меркурий в чем-то покрывал банщика, а на что-то закрывал глаза. Но не для личной наживы, а для общего дела. Чиновник особых поручений решил, предварительно посоветовавшись с Фомой Фомичом, привлечь к делу Пядникова этого Торжка.

– Как он сможет помочь? – спросил начальник сыскной.

– Сиволапов каждую субботу ходит в Симоновские бани…

– И что?

– Полицейские раздеваются у Торжка в каморке, чтобы кто, не дай случай, оружие не слямзил, так что он сможет, пока Сиволапов моется, обследовать карманы его мундира…

– Что это нам даст?

– Пока не знаю, может быть и ничего, однако попробовать стоит, мало ли в жизни всякого…

– Ну что же, попробуй! – согласился начальник.

И вот, получив дозволение, Кочкин отправился в баню. Торжок готовился к завтрашнему дню, делал это основательно, припасливо. Голому человеку разное может понадобиться, например выпить. Казалось бы, ну кто в бане пьёт, туда же люди по другой надобности ходят! А вот и нет, ну кто в бане был, тот знает. В самой бане это вроде как запрещено продавать, ну так чтобы буфет и прочее, сначала можно было, потом указ вышел, – а у Торжка, пожалуйста, в любом количестве и на любой вкус. Он у себя в маленькой каморке прятал спиртное по углам, за этим занятием его и застал Меркурий. Торжок вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил бутылки.

– А ты двери запирай! – сказал назидательно чиновник особых поручений. – Что это у тебя тут всё нараспашку!

– Михей уходил, вот и забыл дверь прикрыть, но завтра он у меня попляшет, – засовывая бутылки под подушку на лежаке, сказал вяло банщик. – Пойду посмотрю, может быть, стащили чего, люди у нас такие…

– Да ничего у тебя не стащили, потом посмотришь, я к тебе по делу пришёл.

– Это понятно, вы ведь без дела к нам не ходите.

– Служба такая. Ну давай, заканчивай. Садись, разговор у нас с тобой будет серьёзный…

– А что случилось? – прикрывая ларь с припасами, зачастил банщик.

– Ничего не случилось, помощь твоя требуется. Только сразу запомни, разговор между нами; если кому что сболтнёшь… – Кочкин сжал пальцы правой руки в кулак и показал его банщику.

– Да как я могу? Вы ведь для меня что отец родной… – начал Торжок, но чиновник особых поручений прервал его.

– Молод я отцом тебе быть! Ты в заросли не лезь, слушай, да и дверь в каморку прикрой. У тебя здесь по субботам городовой один моется – Сиволапов. Знаешь такого?

– Ну как же, Никодим Прохорович… – закрывая дверь на засов, уважительно проговорил банщик.

– Что можешь сказать о нём?

– Да что тут скажешь… – Банщик помял нос толстыми короткими пальцами. – Городовой – он и есть городовой. У них у всех повадки одинаковые, точно у родных братьев. Жадный, жестокий, всё как у других. Думает, все ему должны, а он – никому… – Торжок замолчал. – Да, и ещё начальства боится.

– А ты откуда знаешь?

– Да я всё знаю, баня – это ведь как Страшный суд, тут все люди голые, никуда не спрячешься… По его разговорам понял.

– И какие разговоры он в бане ведёт?

– Да в том-то и дело, что никаких! – энергично мотнул головой Торжок. – Другие городовые, которые сюда ходят, как начнут вышестоящих поносить – такие они и этакие, особенно когда подопьют. А этот никогда худого слова о начальниках своих не сказал. Всегда молчок. Бывало, и спросишь: «Что начальство-то, не свирепствует?» «Нет, – говорит, – у меня с верхами всё хорошо, мы ладим. Да и баня – это не место, чтобы про начальство рассуждать, лучше давай с тобой о чём-нибудь другом поговорим».

– Вот, значит, какой у нас городовой – опасливый! – заметил Кочкин.

– Он мужик непростой, с хитрецой, у таких, я знаю, всегда замысел имеется, – кивнул Торжок.

– Какой ещё замысел?

– Да мало ли… – туманно ответил банщик.

– Ага! – мотнул головой Меркурий, а потом, переведя взгляд на осведомителя, спросил: – Скажи мне, только честно, когда у тебя городовые моются, ты по карманам у них шастаешь?

– Нет! Разве я могу себе это позволить… – бодро начал банщик, но под угрюмым, неверящим взглядом чиновника особых поручений запнулся и согласно кивнул, – …бывает.

– Зачем?

– Корысти, признаться, никакой, просто интересно… Взять хотя бы меня. Вот что сейчас в моих карманах? Давайте поглядим…

Торжок сунул руки в карманы белой куртки, вынул оттуда две пригоршни всякого мусора и высыпал на стол перед Кочкиным.

– Что это?

– Вот вы сами и скажите, что это?

– Мусор!

– Верно, мусор! – радостно согласился с чиновником особых поручений банщик. – Из этого я сделал вывод, что они не лучше нас, простых смертных! Точно такие же, и в карманах у них такая же ненужная дрянь…

– Но никто не говорит, что они лучше! – возразил Кочкин.

– Как это? У них только и разговоров – про свою исключительность. Я-то слышу, не глухой какой…

– Поэтому ты и лазишь по карманам?

– Только поэтому! – кивнул банщик. – Я ведь взять ничего не могу, меня тут же загребут руки волосатые… Да оно, если правду сказать, там и брать нечего.

– Ну, раз так, значит, тебе будет проще сделать то, что я попрошу…

– Что? – с прищуром глянул Торжок.

– Нужно будет обследовать карманы Сиволапова, когда он в очередной раз придёт к тебе мыться. А это, я так понимаю, будет завтра…

– Завтра не получится!

– Почему?

– Сиволапов, он осторожный и один из всех одежду свою запирает на замок…

– На какой ещё замок, у тебя же здесь нет замков! – махнул Кочкин в сторону нескольких шкапчиков.

– У меня нету, так он со своим приходит. А ключик с собой берет, даже в парилку. Он у него на шее висит, на шнурке.

– И что, никак нельзя этот замок открыть?

– Никак! – сказал банщик и отвернулся.

– Что-то, Торжок, кажется мне, врёшь ты! Ну, нет таких замков, которые нельзя было бы открыть!

– Мы к этому не приучены!

– И всё-таки ты должен мне помочь, я ведь тебе иногда помогаю, вот и ты постарайся…

– Есть один способ… – после непродолжительного раздумья проговорил банщик.

– Ну, рассказывай!

– Можно заднюю стенку у шкапчика снять…

– А он что, всякий раз в одном и том же вещи оставляет?

– Да, ведь у меня только у одного шкапчика дверка с проушинами для замка. Хотя я могу их сломать, тогда он его не запрёт…

– Нет! – решительно заявил Кочкин. – Ничего ломать не нужно, это слишком подозрительно, всё должно быть как обычно, ничего настораживающего. Снять заднюю дверцу – то, что нужно. До завтра сможешь сделать?

– Смогу, тут делов-то, только фанерку отодрать да наживать двумя гвоздиками…

– Ну, это ты мне можешь не рассказывать, делай как знаешь. Я надеюсь, у тебя всё получится.

– А чего искать в его карманах?

Чиновник особых поручений задумался:

– Сказать трудно, если вообще возможно. Ищи всё странное, что городовой в карманах, по твоим представлениям, носить не должен…

– Это мне непонятно, – оторопело глядя на Кочкина, проговорил банщик. – Откуда я знаю, что они должны носить, а что – нет!

– Верно… – согласился, бегая глазами из стороны в сторону, Кочкин. – Давай мы с тобой вот что сделаем… Сиволапов обычно долго моется?

– Ну… – у банщика лоб собрался гармошкой, – где-то час, может, чуть больше. В парилке любит посидеть, говорит, что это лучшее место в мире.

– Значит, сделаем так. Я завтра тут поблизости буду. Он во сколько приходит?

– Да где-то в половине пятого.

– Вот и замечательно. В половине пятого, даже немного раньше, я буду сидеть в пролётке напротив твоего окна. Как только он разденется и пойдёт мыться, сразу же дай мне знак…

– Какой?

– Да любой, просто выйди из дверей и снова зайди. Я приду и сам обследую карманы…

– А я за это не получу по шапке?

– Получишь, обязательно получишь, если не сделаешь так, как я прошу!

– Понял…

– Ну, раз понимаешь, значит, подготовь к завтрашнему дню всё, чтобы заднюю стенку снять…

– Да она у меня уже снята! – сказал банщик и опустил глаза.

Кочкин промолчал, укоризненно покачал головой и быстрым шагом вышел из бани.

На следующий день, это была суббота, в пятом часу дня, полицейская пролётка стояла в указанном месте. Фордек был поднят. Кучер на козлах сидел, почти не двигаясь, лишь время от времени лениво поворачивал голову в сторону входных дверей бани.

– Меркурий Фролыч, – сказал он наконец, – кажись эта, идёт!

Кочкин, сидевший в пролётке, осторожно выглянул и увидел Сиволапова в форме и при шашке, не спеша направляющегося к бане. «Отчего он даже в баню не может сходить без мундира?» – подумал Меркурий.

Сиволапов остановился у дверей, для чего-то поправил фуражку и переступил порог. Кочкин вынул из кармана часы, стрелки показывали ровно половину пятого.

– Однако! – проговорил чуть слышно чиновник особых поручений.

– Чего? – повернулся кучер.

– Точный, чёрт!

– Кто?

– Сиволапов…

– А! – кивнул кучер и отвернулся, ему было непонятно, что в том удивительного.

Кочкин выбрался из пролётки, стал рядом и принялся ждать сигнала. Прошла четверть часа, сигнала не было. Потом ещё четверть – ничего. Тогда чиновник особых поручений сам пошёл в баню. Осведомитель спокойно сидел в каморке и не спеша складывал полотенца.

– Ты что? – ворвался в тесное помещение Кочкин.

– Забыл, ваше благородие, забыл, – принялся причитать банщик, – вы уж меня простите, дурака…

Кочкин, конечно, мог устроить в каморке банщика настоящий погром, но сдержался, – не время было этим заниматься, нужно сделать то, зачем он сюда пришёл.

– Закрой дверь на запор! – скомандовал Меркурий.

Банщик встал и накинул крючок.

– Это тот самый шкапчик, где разделся Сиволапов?

– Он!

– Снимай заднюю стенку!

Торжок отодвинул шкапчик от стены, снял фанерку и уступил место Кочкину. Тот ловко, не вынимая мундира, обследовал карманы. Наряду со всевозможным хламом нашлось несколько исписанных листков бумаги. Меркурий посчитал, их было пять, развернул один и пробежал взглядом. Потом положил в свой карман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.