Кирилл Коробко
Время врачевать

Часть 1.Гостиница «Железный вепрь»

Монах

Когда звучит былое – я слышу звон колоколов,

Как эхо в пустоте, меж двух миров.

Молчит душа, но памяти оковы

Тяжки, как медный гул забытых снов…

«Брат Гуго. Сонеты»

Уже начинает смеркаться, когда на тропинке, ведущей через перелесок, появляется одинокий всадник. Высокий костлявый человек, по виду монах. Его сутана промокла насквозь и вся забрызгана грязью. Он едет на муле. Животное под стать хозяину: кажется, эта кляча состоит из одних только костей.

Пошатываясь и поскальзываясь, изможденная скотина с трудом переставляет копыта, с чавканьем выдирая подковы из раскисшей грязи.

– Давай, давай, Серый, – подбадривает монах своего, еле ковыляющего, мула, – давай, двигай мослами! Шевелись, недолго осталось. Доберемся до трактира, будет тебе полная торба овса! А мне хороший кусок сладенькой рыбки… Не упади только, дружище…

Впереди, между деревьев, уже показался перекресток. На перекрестке стоит трактир.

Про этот трактир знают все путешествующие. Он расположен ровно посередине между Люнелем и Нимом.

Трактир называется «Железный вепрь». Над воротами, на цепях, висит кованая вывеска. Почерневшая от непогоды железная фигура должна изображать бегущего кабана. Впрочем, фигуру на вывеске можно принять и за собаку, и за осла…

Трактир обнесен массивным деревянным забором, с заостренными кольями. Перебраться через такой забор не так-то просто. Проникнуть внутрь можно только через массивные ворота, из почерневшего дуба, окованного толстыми накладками из железа.

Святой отец непрерывно понукает животное голосом и шпорами, заставляя преодолеть триста последних саженей до высоких дубовых ворот гостиницы.

В этом году конец октября выдался на удивление сырым, грязным, и противным. Дороги раскисли. Свинцовое небо, висящее над самой головой, непрерывно сеет мелкий холодный дождик. Пахнет сыростью, грязью, гнилью, прелью…

Местность здесь бугристая. По обеим сторонам дороги, тут и там, возвышаются холмы, густо поросшие лещиной, липой и осиной. Кое-где величественно возвышаются дубы. Деревья сбросили листья, отчего лес кажется серым, пустым и мертвым. Лишь изредка вызывающе зеленеет еловая хвоя.

Новая ланкедосьенская дорога, из Люнеля в Ним, широкая и прямая. Эту дорогу проложил король Людовик Девятый, сразу после крестового похода¹.

А вот узкая просека, по которой выехал монах, прихотливо вьется среди деревьев. Случайный путник, увидев измученного распутицей монаха, несказанно удивился бы. Странный монах зачем-то проехал по раскисшей дороге лишний лье², миновав монастырь Сент-Жев.

Этот проселок ведет от ворот замка Каверак, что на севере отсюда, мимо монастыря Сент-Жев, к небольшой деревушке, к югу от трактира.

А ведь каждый знает, что странствующему монаху, чтобы проникнуть за стены любого монастыря, достаточно стукнуть в ворота и пробормотать молитву. Его тут же пригласят внутрь, где путешествующий святой отец обязательно получит трапезу, постель в теплой келье, и обычную порцию местных монастырских сплетен…

Впрочем, дорога пуста. Никто не рискует отправиться в путь. Все пережидают ненастье. Некому удивляться причуде монаха, миновавшего монастырь, для того, чтобы постучать в ворота гостиницы…

Трактирщик

Он наливает щедро, с видом добряка —

И каждому прохожему по кружке.

Но в каждой – капля лжи и доля глупняка,

А вместо сдачи – сплетни на закуску.

«Брат Гуго. Эпиграммы»

Монах, добравшись, наконец, до трактира, со стоном сползает с седла. Вздохнув, он стоит, сутулясь от усталости, перед воротами.

Мула колотит крупная дрожь. Его шатает. Кажется, он вот-вот упадет.

Монах треплет его по холке:

– Ну вот, Серый, вот и приехали. Сейчас тебе будет теплая конюшня и овес…

Подняв руку, святой отец берет молоток, висящий на досках ворот, и колотит в потемневшую от влаги створку.

За воротами, проснувшись, яростно загавкал пес. Собака, пригревшись, сладко спала в своей будке, а теперь наверстывает службу. Пес, гремя цепью, хрипло, с подвывом лает, встречая гостя.

Монах, похлопывая своего скакуна по шее, терпеливо ждет, прислушиваясь.

Вот, во внутреннем дворе, скрипнула дверь. Зачавкали шаги по грязи. Визгливый мужской фальцет приказывает псу заткнуться.

Лязгает засов. На воротине открывается крохотная форточка, забранная толстой решеткой. В окошке появляется сизая физиономия трактирщика. Физиономия пытается осклабиться в приветливой улыбке.

Увидев францисканца, одутловатое лицо сразу принимает угрюмое выражение. Святой отец с головы до ног запачкан грязью. Серая сутана, из плотной серой шерсти, намокла и потемнела, мокрый капюшон облепил голову. Монах высок и широкоплеч, чрезвычайно худ. Узкую талию охватывает кордилья – веревка из мочала, завязанная особым узлом.

– Чем обязан, отче? – хрипло вопрошает сизая морда в форточке.

Святой отец отбрасывает капюшон. Аскетичное лицо, острые черты лица, пронзительные серые глаза. Подбородок, щеки и череп покрыты белесым ежиком. Хозяин гостиницы с удивлением замечает у монаха, над левым ухом, пятно совершенно черных волос.

Монах пристально смотрит на трактирщика. Его серые глаза режут, как сталь.

– Это постоялый двор? – осведомляется монах низким от усталости голосом, в котором слышатся нотки насмешки и сарказма.

– Он самый, святой отец, – отвечает сизая морда. – Постоялый двор «Железный вепрь». Что угодно?

– Если это постоялый двор, следует приветливей встречать постояльцев, – несколько раздраженно отвечает монах. – Мне нужна комната и ужин. И овес, для моего Серого.

Трактирщик спохватывается. Пробормотав «сей же час, ваше преосвященство», он захлопывает форточку и начинает греметь запорами.

Наконец, разбухшая створка ворот откатывается в сторону. Кордильер перебрасывает поводья через голову своей полуживой клячи, и ведет ее во двор.

Хозяин кланяется и улыбается. В правом кулаке трактирщика зажат совсем не маленький мясницкий нож, измазанный чем-то черным. Он недоуменно смотрит на свой тесак, явно не зная, как с ним быть. Наконец, покрутив его между пальцев, он засовывает его себе, ссади, за пояс.

Теперь, когда его руки свободны, он крестится, кланяется, целует святому отцу измазанную дорожной грязью руку.

– Заходите, заходите, ваше преосвященство! Позвольте вашу лошадку сюда… вот здесь, в конюшню ее заводите… я сейчас овса принесу… слуге скажу, чтобы он ее обиходил… вычистил и воды дал…

Хозяин кланяется с притворным радушием. Надо же, уже неделю ни единой души… Хоть бы облезлого купчишку бог занес… так нет же! Нечистый (тьфу-тьфу) принес этого дармоеда… Комнату ему дай, накорми, напои, обсуши, так еще и денег попросит, на монастырь…как будто монастырей у нас мало…

Он вводит монаха во двор, не переставая кланяться и креститься.

Монах окидывает взглядом трактирный двор.

Возле ворот, слева, сидит у своей будки цепной кобель. Пес, высунув язык, улыбается до ушей – ему и такое зрелище в развлечение.

Прямо перед входом – каменный колодец с массивным воротом. Гостиница, деревянное строение в два этажа, занимает почти весь двор. Справа от нее конюшня, слева – скотный двор, курятник, огород.

Тропинка, выложенная плоскими камнями, огибает колодец справа. Она ведет на конюшню, а от нее – к входным дверям гостиницы.

Святой отец заводит своего измученного скакуна в конюшню. Ловко расседлав мула, вешает седло на гвоздь. Расстегнув узду, вынимает изо рта лошади трензель. Поднимает ноги мула, одну за другой, осматривая копыта и проверяя подковы. Оглянувшись по сторонам, видит в углу огромную кучу соломы. Он идет в угол, выдирает из кучи пучок побольше. Закрутив солому в жгут, обтирает животное насухо.

Когда с этим покончено, он снимает с перегородки попону, оставленную здесь хозяином для постояльцев. Расправляет ее, и набрасывает на спину своего друга. Тут возвращается трактирщик, неся на плече мешок с овсом. Поставив мешок в угол, хозяин развязывает его. Сняв с гвоздя деревянный черпак, отмеряет меру овса.

Монах заводит мула в денник с наполненной кормушкой. Убедившись, что серый стал хрупать овес, он похлопывает его по шее. Только тогда святой отец покидает конюшню, и идет вслед за хозяином.

Трактирщик открывает скрипнувшую дверь, и оба оказываются в гостиной – общем зале. Сейчас здесь холодно, темно и пусто.

Францисканец

Он носит рубище, цитирует псалмы,

И хлебом делится… но лишь на виду толпы.

Смирение лишь шёлк… то, что блестит снаружи,

Под ним же сталь, забывшая про душу.

«Брат Гуго. Эпиграммы»

– Питѝ! – визгливым фальцетом окликает хозяин, до странности напоминая сейчас своего кобеля.

За перегородкой, на кухне, раздается шорох. Оттуда выползает серое существо – не то мальчик, не то девочка, лет девяти-десяти.

– Пити, принеси дров! – приказывает хозяин. – Растопи камин в зале! Поставь греться воду – видишь, святому отцу нужно с дороги умыться и обсушиться! В конюшне стоит лошадь его преподобия: позаботься о ней! Возьми скребницу, и очисти лошадку от грязи. Овса я ей уже засыпал, а ты дай ей напиться!

Слуга, молча вытерев нос рукавом, исчезает.

– Сколько берешь за постой, хозяин? – спрашивает монах.

Хозяин ошеломлен. Где это видано, чтобы монахи платили?

Вслед за удивлением, на одутловатом лице хозяина появляется гримаса облегчения. Хоть какой-то доход! Святой отец не будет есть-пить задарма…

Францисканец искоса наблюдает за этим небольшим представлением, еле заметно улыбаясь одними глазами. Для него простое лицо хозяина – открытая книга.

– Ежели с ночевкой, тут от комнаты зависит. Для благородных, на втором этаже – половина ливра. Для купчишек, на первом этаже, шесть су³. А для черни, если на конюшне переночевать, то одного су, с носа, достаточно будет.

– А еда у тебя как?

– За еду отдельно. Если только пообедать или, там, позавтракать, то благородному и купцу – три су. Это с вином, значит. Ну, а чернь, та вина не пьет, с тех один су.

Монах кивнув, идет к стойке, перегораживающей зал.

Пошарив в своей сумке, свисающей с плеча, он выуживает пригоршню монет. Это милостыня, которую он собрал по дороге. В основном, в этой массе серебряные денье⁴, кое-где потемневшие от времени. Попадаются и турские соли, и даже одна тяжёлая, незнакомая золотая монета – то ли византийский солид, то ли арабский динар.

Отсчитав денье на десять су, святой отец кладет их на столешницу.

– Вот что, хозяин, – говорит монах, – комнату я возьму на втором этаже, где почище. Ужин вели приготовить мне наскоро, постный. Но, сперва, я хочу побриться. Горячей воды мне в комнату отправь. Мыло. Хорошую бритву. Как умоюсь, побреюсь и переоденусь, спущусь вниз поужинать. Слуге скажи, чтобы сутану мне постирал. Пусть сапоги очистит, и салом смажет, да хорошенько!

Только сейчас хозяин замечает, что из-под забрызганной грязью сутаны странного монаха торчат носки добротных дорожных сапог.

Это снова приводит его в замешательство. Всем известно, что францисканцу одеть обувь – все равно, что поесть мяса в пост…

Впрочем, решает он, какое мне дело? Этот странный святой отец заплатил, да за сутки вперед. Что еще трактирщику надо?

– Все будет сделано, ваше преосвященство. Как мне записать вас в свою книгу⁵? На сколько остановитесь?

Святой отец поправляет его:

– Ко мне следует обращаться просто «ваше преподобие». Я брат Гуго, монах святого ордена Франциска Ассизского. Ночь здесь отдохну, утром дальше поеду. А тебя как зовут?

– Жак, ваше преосвященство.

– Хорошо, Жак, показывай мне мою комнату…

Брат Гуго

Мое оружие – слова.

Они – мой меч, и щит, и пламя.

Себе – Судья. Для вас – я лишь монах,

Что прячет страсть под складками сутаны…

«Брат Гуго. Эпиграммы»

Сгребая монеты со столешницы, хозяин машинально прикусывает пару денье – не фальшивые ли? Он поднимается по лестнице, показывая францисканцу дорогу. Следом Пити уже тащит оловянный таз, в котором стоит парящий кувшин с кипятком, примостились горшочек со щелоком, бритва. Через плечо подростка перекинуто серое холщовое полотенце.

Через час святой отец спускается вниз. Серую свою сутану он снял, сапоги оставил в комнате. Спускаясь по скрипучей лестнице, шлепает босыми ногами. Он умыт, чисто выбрит, сияет голым черепом. Черная ряса на стройной талии повязана простой веревкой из мочала.

Хозяин, суетясь, накрывает монаху стол рядом с пылающим камином. На оловянном блюде, перед гостем, томленая в молоке рыба, вареная репа, маринованные луковицы, немного зелени, горчица.

– Вина прикажете? – заботливо спрашивает хозяин.

Кивнув головой на это предложение, францисканец складывает руки, поднимает глаза к потолку, и негромко читает «Pater noster»⁶. Сотворив молитву, принимается, не торопясь, за еду. Хозяин идет на кухню, за кувшином и оловянным стаканом. Поставив стакан перед гостем, наливает ему вина. Святой отец неторопливо ест, а Жак стоит рядом, ожидая, пока гость насытится.

Сделав глоток вина, монах немного морщится. Подняв глаза, замечает подобострастно осклабившегося хозяина.

– Что-то, любезный господин Жак, не вижу твоих постояльцев, – роняет святой отец. – Конюшня у тебя пустая. Я один тут? До меня никто не проезжал?

– Кого-то ждете, ваше преосвященство?

Монах хмурится, выказывая неудовольствие чрезмерным любопытством хозяина. Тем не менее, помолчав, он отвечает:

– Рассчитываю повстречать тут кое-кого… Мне сказали, этот человек выехал из Сомьера в сторону Нима…

Хозяину становится ясно, почему странный монах проехал мимо сент-жевского монастыря.

Он спрашивает:

– А как вы ехали, ваше преподобие?

– Через Конжени и Ланглад.

– А, это по старой дороге… Из Сомьера можно добраться в Ним по новой дороге, через Люнель. Эта дорога, хоть и чуть длиннее, зато гораздо лучше. Возможно, вы разминулись. Что за человек этот?

Этот вопрос нравится монаху еще меньше. Он опять хмурится.

– Ты прав, Жак, возможно, мы разминулись.

Он повторяет вопрос:

– Итак, Жак, где же все твои постояльцы?

– Так ведь как истинный Бог, третью неделю уже нет никого, ваше преосвященство, – с готовностью отвечает хозяин. – Вы посмотрите только, какой погодой наградил нас господь! Никто носу из дома не высунет. Дожди идут уже третью неделю, где такое видано? В прошлом году, вот, погода была хорошая, сухая, народ валом валил. Кто на ночь остановится, кто на день, а кто пообедать просто. Или вином горло промочить заезжали. Господа рыцари, восемь господ, жили. Целых три недели жили – турнир его сиятельство маркиз устраивали. Всегда были постояльцы, такого, чтобы трактир был пуст – такого отродясь не было… Помню, пока жива была моя покойная супруга, мадам Ковье…

Монах вполуха слушает воркотню хозяина, потягивая вино, и продолжает хмуриться. Похоже, это не те сведения, которые он хочет услышать.

– В твоей гостинице, что, слуг совсем нет? – перебивает он словоохотливого трактирщика, когда Пити на кухне с грохотом роняет что-то.

– Конечно, есть слуги, – объясняет хозяин. – Четыре лакея, и буфетчик, и два повара. Только я всех, кроме племянника моего Пити, отправил в деревню, чтоб не ели зря моих припасов, и не лакали вино, значит.

Монах кивает, думая про себя: «Как же. По твоей опухшей роже, прохвост, видно, кто лакает твое вино».

Он рассеяно спрашивает:

– А вдруг приедет кто?

Жак делает широкий взмах рукой, отметающий сомнения святого отца, и самоуверенно возражает:

– Сам обслужу. Когда мадам Ковье, упокой ее душу, преставилась, пришлось мне самому вести хозяйство. Я ко всему привычный. Ну, а если погода наладится, и Господь сподобит, чтобы постояльцы появились, тогда я своих людей из деревни-то и вызову. Тут миля всего. Вот, Пити, сбегает и позовет! Нынче все путники сидят по домам, ждут твердой дороги… Потому-то никто и не едет…

Монах рассеяно кивает, потягивая из оловянного стакана дрянное винцо. За его спиной весело трещит пламя, отбрасывая багровые сполохи на потемневшие от времени стены. Камин источает уют, тепло и истому…

– А деревня как называется?

– Бернис, ваше преподобие…

На улице уже совсем стемнело. Хозяин оставляет постояльца, чтобы обойти гостиницу, закрыть ставни и опустить засовы. Затем выходит на улицу, что-то говорит своему кобелю, гремит цепью.

Прикончив вино, монах достает четки. Откинувшись от стола, закрывает глаза.

«Где дьявол носит этого scoundrel⁷?», – раздраженно думает он, – «Как я мог так ошибиться? Сомьерский трактирщик сказал мне, что видел, как крестоносец поехал в Ним, по старой дороге. Соврал, конечно, старый moonshiner⁸. Надо было остановиться в Конжени, и все выспросить. А я решил, что вот-вот его догоню. Чуть Серого в этой грязи не утопил. Еще бы миля – и он попросту свалился бы, от изнеможения».

Вернувшийся хозяин, посмотрев на закрытые глаза гостя, на цыпочках ретируется на кухню, дав по дороге подзатыльник Пити, не вовремя грохнувшему оловянной кружкой об поднос.

Догорающий камин уже не трещит пламенем, а спокойно источает тепло из тлеющих углей.

Святой отец кажется задремавшим, и только его пальцы, перебирающие четки, выдают, что это не так.

Трактир погружен в тишину и покой. Пощелкивают четки, под полом что-то точит мышь. Во дворе возится кобель, позвякивая цепью, с конюшни доносится всхрапывание мула. Хозяин чем-то булькает на кухне, гулко глотает. Потом сопит, кряхтит и вздыхает.

Тамплиер

В доспехах – святость, на знамёнах – крест,

И тих, как агнец… до пролитья крови.

Храмовник свят – особенно тогда,

Когда не видно, сколько в нём гордыни…

«Брат Гуго. Сонеты»

Задумчивость францисканца нарушается стуком молотка на воротах, и лаем кобеля. Святой отец открывает глаза. Подавшись вперед, он прислушивается к тому, что происходит во дворе.

Мимо него рысцой, с лампой в одной руке, и тесаком в другой, пробегает трактирщик Жак. Грохает дверь. Слышно, как Жак цыкает на пса. Со двора доносятся едва различимый разговор. Вслед за фальцетом хозяина раздается приятный баритон, спрашивающий ночлег и конюшню.

Францисканец вслушивается. Голоса сменяются скрипом воротной створки, звяканьем сбруи, конским всхрапом, чавканьем копыт по раскисшей земле. Голоса перемещаются на конюшню, о чем разговор, уже не разобрать.

Монах, поерзав на стуле, принимает более непринужденную позу. Тем не менее, глаз со входной двери он не спускает.

Скрипнув, дверь отворяется, и пропускает Жака. Следом за ним порог перешагивает высокий, очень широкоплечий человек.

На нем белый стеганый плащ с нашитым красным лапчатым крестом. На голове – гладкий отполированный шлем в виде полушария, с которого на спину свисает кольчужная бармица. Из-под плаща поблескивает кираса.

Плащ промок до нитки, его полы измазаны грязью. Поверх плаща кожаная перевязь, с внушительным двуручным мечом. За спиной – белый щит, с таким же, как на плаще, крестом.

Переступив порог, тамплиер, осенив себя крестом, провозглашает:

– Pax huic domui⁹!

Бросив в нового постояльца острый взгляд, францисканец кивает самому себе. Он удовлетворенно улыбается. «Похоже, это он и есть», – думает он. – «Судя по описаниям – точно он. Высокий, широкоплечий, с приятным голосом, нос с горбинкой, на щеке едва заметный шрам…»

Поднявшись на ноги, кордильер крестится и отвечает:

– Gloria inexcelsis Deo¹⁰…

Рыцарь поворачивается на голос из полутьмы. Заметив стоящего у камина францисканца, удивленно поднимает бровь.

Жак достает свою гостиничную книгу.

– Как записать вас, господин рыцарь? На сколько остановитесь?

– Шевалье де Антре, – отвечает человек в плаще. – И мой оруженосец Артур. Переночуем, а утром поедем дальше…

У него мягкий голос и улыбчивое лицо.

Распахивается дверь, и в зал проскальзывает юноша, в белом стеганом плаще тамплиера, но без крестов. Щита у него нет. Вооружен коротким кинжалом, который висит на кожаном кушаке.

Он тащит на плече дорожный саквояж. Юноша гибок, как лоза, румян, верхняя губа и щеки покрыты пушком, не знающем бритвы.

– Мне комнату и ужин, – продолжает рыцарь-храмовник. – Поужинаю тут, внизу. Артур поест на кухне. Спать он будет на конюшне, охраняя лошадей.

«А это что за fuckpuppet¹¹?», – изумляется брат Гуго, разглядывая Артура. – «Никто мне и словом не сказал про оруженосца! Вот так новость! Не спутает ли мне мальчишка планы? Интересно, какую роль он при рыцаре выполняет? Просто оруженосец… или еще и петушок? Смотрите-ка, какой смазливый! Не хватало еще, чтобы из-за сосунка рухнула вся наша операция… Надо аккуратно выспросить про него… А потом придумать, как нейтрализовать эту помеху…»

Шевалье, ожидая, пока хозяин накарябает его имя в свою книгу, разглядывает кордильера.

Поза и выражение лица монаха не выражают ничего, кроме вежливой скуки. Встретившись с новым постояльцем глазами, францисканец отвечает на легкий поклон рыцаря вежливым кивком.

Он вновь садится, откидывается на стуле и прикрывает глаза.

Несколько минут в трактире царит обычная суета, отмечающая вселение гостя. Пити и Артур носятся вверх-вниз по лестнице, из комнат наверху слышен мягкий баритон гостя, и визгливый фальцет хозяина.

Наконец, все устраивается.

Жак и Пити спускаются вниз, и исчезают на кухне. Оттуда слышен грохот разбившегося кувшина, шлепок подзатыльника, горький плач, и пожелание племяннику провалиться в преисподнюю, вслед за всей разбитой им посудой.

Священник, закрыв глаза, сидит неподвижно, как статуя. Он ждет. На кухне продолжается возня: стук ножа, шкворчание мяса на сковородке. Визгливый голос хозяина раздает приказы, понукания и проклятья. Пятки Пити рассыпают частую дробь по деревянному полу. Сверху, над головой, раздаются гулкие шаги рыцаря.

Наконец, наверху хлопает дверь, и по скрипучей лестнице спускается новый гость. Несмотря на грузность, он легко несет свое тело. Шевалье успел переодеться. Он щеголяет в фиолетовом бархатном камзоле, красных рейтузах и зеленых чулках.

Де Антре останавливается посреди залы, и смотрит на францисканца.

Тот, почувствовав взгляд, открывает глаза, и поднимается на ноги. Монах, при своем немалом росте, на пару дюймов ниже шевалье. Настолько монах костляв, настолько новый гость мускулист. Оба гостя вторично обмениваются поклонами.

Поскольку францисканец уже занял место за столом спиной к камину, де Антре садится напротив.

– Вы уже поужинали, святой брат? – вежливо спрашивает прибывший.

– Поужинал, брат мой. Час назад, – так же вежливо отвечает монах, – но, не откажусь от еще одного глотка вина… Хотя, должен вас предупредить: хозяин скуповат. Его вино – законченная кислятина!

Тамплиер кивает и кричит на кухню:

– Хозяин!

Из кухни выскакивает Жак. Он выслушивает просьбу нового постояльца. Тот нахмурившись, приказывает:

– Неси лучшее вино. Да смотри, прохвост, если принесешь мне такую же кислятину, как святому отцу, я тебе ее на голову вылью!

Жак низко кланяется, и исчезает на кухне. Через минуту перед путниками стоит кувшин с превосходным тосканским вином, два оловянных стакана.

Следом Пити тащит глиняную миску, наполненную вареной репой, зеленью и жареным мясом.

Францисканец неторопливым жестом благословляет пищу, а голодный его сосед с рычанием вонзает в мясо зубы.

Насытившись, здоровяк несколько раз откровенно рыгает, даже не удосужившись прикрыть рот ладонью.

Брат Гуго, во время трапезы, тянет вино из стакана, откровенно рассматривая соседа.

Широкое лицо рыцаря обрамляют длинные локоны каштановых, начинающих седеть волос. Гладко выбритое лицо загорело, как у человека, много времени проводящего на на свежем воздухе. Левую щеку от глаза до угла рта пересекает небольшой шрам, отчего кажется, что рыцарь щурится и усмехается одновременно. Великолепные, слегка крупноватые зубы. Карие глаза. Нос с горбинкой. Ладони покрыты мозолями, но не теми, по которым можно узнать крестьянина, а теми, что вызваны долгими упражнениями с мечом и пикой. Очень прямая осанка всадника, много времени проводящего в седле.

Францисканец признает:

– Это вино, вроде, получше той дряни, которую любезный Жак налил мне в первый раз.

Плеснув себе вина, тамплиер осушает полстакана одним глотком, затем соглашается:

– Вы правы, это вино вполне сносное.

Они наливают себе еще по стакану. Тамплиер представляется:

– Я рыцарь-храмовник, меня зовут Сент-Жак де Антре.

Францисканец салютует ему стаканом вина и отвечает:

– Меня зовут брат Гуго. Как видите, я кордильер.

– Брат Гуго… брат Гуго, – нахмурившись, припоминает здоровяк, – где-то я слышал это имя. Не могу вот так, сразу, вспомнить, где, как, и когда…

Рыцарь, потягивая вино, некоторое время разглядывает своего vis-à-vis¹².

Видимо, он приходит к какому-то выводу, поэтому лукаво улыбается. Он с легкой иронией смотрит на своего соседа:

– Тоже избегаете садиться спиной ко входу, святой отец?

Монах, улыбнувшись одними глазами,слегка кланяется в знак согласия.Он подносит ко рту свой стакан:

– Вы сказали: «Тоже»? А кто еще?

Тамплиер улыбается в ответ:

– Полагаю, это я. У меня тоже привычка сидеть лицом ко входу. Если бы не ваши четки и ряса, отче, я бы принял вас за военного. Выправка, то, как вы осматриваете людей…

– Следует отдать должное вашей наблюдательности, брат мой, – отвечает монах, слегка пригубив вино.

Здоровяк продолжает с той же обезоруживающей фамильярностью:

– Руки у вас, похоже, тоже знают за какую сторону меча держаться, хотя измазаны чернилами.

Монах бросает взгляд на свои руки, как будто видит их впервые. Он трет чернильные пятна, и улыбается чуть шире:

– Вы совсем недалеки от истины, шевалье. До принятия сана я, действительно, был воином.

– Вот как? Где воевали? На Святой земле? В Палестине? В Сирии?

– Вы угадали. Конечно. Где же еще? Я участвовал в Крестовом походе Фридриха Второго. Был ранен, стал свидетелем, как был пленен злосчатыйАмальрих¹³, тоже попал в плен…

– О! Patre momnipotentem¹⁴! Вы были в плену у сарацин? Обычно они не церемонятся с рыцарями. Если рыцарь попадает в плен, магометане сносят ему голову еще до захода солнца. Если, конечно, он не предложит особо богатого выкупа. Но, поскольку наш орден своих братьев не выкупает, то приходится сражаться… или умирать.

– Да, это так. Однако я не был посвящен в рыцари, хотя сражался, как и многие молодые дворяне, в легкой коннице.

Шевалье кивает.

– Долго вы были в плену?

– Три с половиной года.

Глаза тамплиера округляются:

– Изрядно! Как с вами обращались? Держали в яме? Заставляли работать на полях?

Францисканец качает головой:

– Нет. Мне повезло. Я попал в рабство к довольно богатому арабу. Его звали Абдулла ибн Саиб. Абдулла – человек не только богатый, но и чрезвычайно образованный и просвещенный. И свое богатство он сделал на том, что лечил людей.

Рыцарь поражается еще больше:

– Как? Чего только не узнаешь, спаси Господи. Чтобы цирюльник был богат, и почитаем? Такое только у варваров возможно.

Монах удрученно смотрит на тамплиера:

– Абдула ибн Саиб вовсе не был цирюльником. Он хирург. Вы совершенно не слышали об арабском искусстве врачевания?

– Почему же… Слышал кое-что.

– Что именно?

– Много чего. Они, вместо молитвы, лечат колдовством, заклинаниями и черной магией, противной христианскому естеству. Мажут раны золой и коровьим навозом…

Францисканец усмехается и качает головой:

– Вы заблуждаетесь. Никакого колдовства нет и в помине, уверяю вас. Они прекрасно справляются с переломами, вывихами, боевыми ранами. Лечат травами, отварами, мазями. Раны навозом не мажут – это досужая болтовня. Сушеный навоз арабы, и правда, собирают. Но у них, там, в пустыне, с дровами туговато. Поэтому они сушеный навоз употребляют в виде топлива. Кровопускание, если и производят, то там лишь, где это необходимо, а не по каждому случаю, как у нас.

Тамплиер кивает:

– Да, слышал я о таких делах… видел даже. Сам проткнул одного мусульманского князя насквозь. А всего через месяц, представьте, снова увидел его на коне.

Брат Гуго заинтересованно подается вперед:

– Как это было?

Тамплиер приосанился. Он рад, что нашел такого внимательного слушателя. Он приступает к рассказу.

Рассказ тамплиера

Гремит доспех – и речь течёт рекою,

Удар меча в устах – неотразим.

Был славный бой, как будто под луною

Не кровь лилась, а рифма на заказ…

«Брат Гуго. Эпиграммы»

– Я вел отряд паломников из Акры в Нетанию. Южнее Акры расположены Невейские холмы. Между ними идет удобная дорога. Наверно, вы знаете.

Брат Гуго кивает:

– Да. Знаю.

Де Антре объясняет:

– Обычно мусульмане, если заплачена обычная дорожная подать, паломников не трогают. Но в этот раз пошло иначе. Налетел на нас отряд каких-то голодранцев. Мы, охрана, отбросили это отребье назад. Кого-то убив, кого-то ранив, кого-то покалечив.

Тогда они окружили нас. Развели костры на холмах. Всю ночь устраивали атаки, наскакивая то тут, то там. Пытались нащупать слабое место. Обычная их тактика.

Тамплиер, сверкнув глазами, продолжает:

– Но мы были начеку.После каждого наскокаони исчезали в темноте,утаскивая своих раненых и убитых. Утром, когда стало светать, их предводитель прислал мотержимона¹⁵. Толмач пригласил меня в шатер ихнего князя. Звали этого князя Джабал Малик ибн Бадр.

Мы уселись с Джабалом в его дырявом шатре, на подушки, и приступили к переговорам. Я сообщил этому проходимцу, что дорожная подать уплачена. Предъявил ярлык.

Джабал, увидев ярлык, долго качал головой и цокал языком. Сказал, не тому уплатили.

Меня такие слова возмутили.

По его словам выходило, что платить я должен был не Аль-Камилю, наследнику великого Салладина¹⁶,а этому оборванцу!

Я сказал, что сейчас отдам ему недостающее. Выхватил меч, и проткнул его. Да так, что острие со спины вышло. Доспех у князя оказался совсем никудышным.

Францисканец издает смешок. Тамлиер тоже смеется, делает глоток вина и продолжает:

– На меня кинулись его джуры¹⁷, но они против меня, как щенки против кабана. Я расшвырял их, как крыс. Вернулся в обоз.

Когда над холмами поднялось солнце, этого голозадого войска и в помине не было! Мы тронулись в путь, и благополучно прибыли в Нетанию. Я подумал тогда, что нечистая душа Джабала уже улетела к их Аллаху.

Но, примерно через месяц-полтора, я вел паломников обратно в Акру. Вижу…

Тут тамплиер, выдержав эффектную паузу, делает глоток вина.

Францисканец заинтересованно подается вперед. Рыцарь, насладшись вниманием, неторопливо продолжает:

– Вижу, на Невейских холмах опять этот Джабал. Сидит на коне, трясет ятаганом. Живехонек. Что это, как не колдовство?

Брат Гуго откинувшись назад, усмехается:

– Это наука, господин рыцарь. Чтобы так быстро поставить на ноги человека, недостаточно молитв и заговоров.

Тамплиер поднимает брови:

– Вот как? И это мне говорит слуга божий?

– Да, я слуга божий. Но что с того? Святые книги нигде не запрещают применять научные методы лечения.

Де Антре пожимает плечами:

– Удивительно. Впрочем, вы человек ученый. Вам виднее.

Брат Гуго справшивает:

– А чем закончилась эта вторая стычка с Джабалом?

Рыцарь весело смеется:

– Стычка? Не было никакой стычки. Он, как увидел меня впереди каравана, настолько обомлел, что даже ятаган выронил. Развернул лошадь, крикнул что-то своим голодранцам… Хлестнул коня нагайкой, и исчез. Больше я его не видел в тех местах.

Помолчав, он спрашивает:

– Расскажите, как вы попали в плен?

Рассказ брата Гуго

И я вам байку расскажу… а вы решайте сами,

Где шутка, где намёк, а где обман и ложь.

Слова, конечно, врут – но блещут искрою в тумане,

И кто поверил мне – тот сам мне должен грош!

«Брат Гуго. Эпиграммы»

Францисканец улыбается, как умеет он один, одними глазами. Он ерзает на лавке, берет со стола четки, кладет их в карман. Наливает себе еще вина. Вздыхает и начинает рассказывать.

– Меня тоже проткнули мечом. Потому я и попал в плен. Мой хозяин, Абдулла ибн Саиб, купил меня, у воинов, за бесценок. Наверно, он пощадил меня, поскольку я немного понимал на арабском. Абдулла вылечил и выходил меня от раны. Я до сих пор испытываю к нему самую горячую благодарность.

Пока я не оправился от раны, я был слаб. Он приставил меня в помощь к своему аптекарю, в качестве подмастерья.

Сначала я просто делал, что прикажут. Растирал в ступке минералы. Выпаривал настои. Взвешивал ингредиенты.

Общаясь с Абдуллой, и его домочадцами, я быстро поднаторел в арабском. Поскольку я знаю латынь, то стал составлять рецепты самостоятельно, пользуясь трактатами.

Тогда Абдулла похвалил меня за усердие, снял цепи, и взял прислуживать в дом. Его дом – богатая вилла, расположенная в тенистом оазисе Тишрен, в пригороде Дамаска.

Я стал помогать ему при хирургических операциях. Он лечил раненых на поле боя. Таким образом, за три года, благодаря старанию и усердию, я научился арабскому искусству врачевания.

Тамплиер изумленно восклицает:

– Вот оно что! Понятно теперь, откуда у вас такая осведомленность! А как вы избавились от плена?

– Это был счастливый для меня день. Абдулла отправил меня на базар, в Дамаске, покупать целебные травы и минералы. Провидение устроило так, что я встретил странствующего миссионера из ордена святого Франциска. Я был рад увидеть соотечественника. Мы разговорились. Я рассказал святому отцу свою историю. Он поинтересовался, почему мои родные не торопятся собрать за меня выкуп.

– И почему?

Францисканец развел руками:

– У меня нет родных. Я сирота.

Рыцарь округляет глаза:

– Вот как? Ведь вы из дворянского сословия? Это сразу видно. Неужели ваше поместье не могло послужить залогом свободы?

– Увы. Хотя я и являюсь последним наследником славного рода, мне достались в наследство лишь старинное родовое имя, пегий конь, старый меч и пика.

Чтобы как-то свести концы с концами, я записался в Шестой поход, под предводительством Фридриха Второго.

– Вот как… Понятно. Но как же вы освободились?

– Миссионер предложил мне такую сделку: в обмен на мой выкуп, вступить в орден. Служить Господу всеми силами. Я принес ему обет тут же, на базарной площади. Святой брат сдержал слово, и через три месяца я был выкуплен орденом у Абдуллы.

– Повезло вам… А потом?

– Был назначен на послушание в аббатстве святого Иеронима. Это в Помероле¹⁸. Принял постриг и рукоположение. И вот уже шесть лет я исполняю в аббатстве обязанности кастеляна.

Тамплиер интересуется, прищурив глаз:

– Не обессудьте, святой отец, я не расслышал, как вас звали до того, как вы стали священником?

– Мое родовое имя д’Крансак, – ответствует францисканец, – но вы обращайтесь ко мне «брат Гуго». Так будет правильно. Я оставил свое имя, когда принял сан…

Де Антре замечает:

– Видимо, у вас, францисканцев, немного другой устав, чем у нас, тамплиеров. У нас от фамильного имени отказываться не принято.

Францисканец тоже интересуется:

– Но ведь вы, тамплиеры, так же как и мы, кордильеры, даете обет нищенства?

– Да. Все верно. Мы, если вступаем в орден, то обязаны передать братству все наше фамильное, наличное, земельное имущество… и все другие виды собственности.

– Я это слышал.

– При вступлении в орден я так и сделал, – продолжает де Антрэ. – Передал ордену все свое имущество. А что вас смущает?

– Я вижу, вы совсем не нищенствуете. Этот камзол, чулки, кружева… Оруженосец, наконец… Никогда не слыхал, чтобы у рыцарей Храма были оруженосцы. Ваша милость обязана подчиняться своему процептору¹⁹, а вы разъезжаете по Галлии, живете в гостиницах… Как же так?

Как тамплиеру обзавестись оруженосцем

Устав гласит – наставник, друг и брат.

В шатре – молчание, молитва и дыханье.

Он был юнцу опора, щит, догмат…

И жизненный пример для подражанья…

«Брат Гуго. Сонеты»

Тамплиер усмехается и разводит руками:

– Стечение обстоятельств. Артур – и не оруженосец вовсе, а мой подопечный. Воспитанник. Он круглый сирота.

Когда я прослужил в ордене семь или восемь лет, на меня неожиданно обрушилось опекунство, в виде Артура. Его отец погиб у меня на глазах у стен Агры. А мать неожиданно скончалась, в прошлом году, от оспы.

В завещании меня указали опекуном. У покойных родителей Артура оказались довольно обширные земли, в Шампани.

Естественно, орден тут же пожелал наложить лапу на это богатство.

Но, тут возникла юридическая закавыка. Дело в том, что эти земли не являются моим имуществом. Их наследник – мой воспитанник, Артур. Пока он не достиг совершеннолетия, орден не может завладеть его имуществом.

Когда Артур достигнет совершеннолетия, ему следует решить: либо он вступает в орден… либо женится, и занимается унаследованным хозяйством…

Брат Гуго кивает:

– Действительно, казус не простой. Как же вы – и орден – его разрешили?

Де Антре усмехается:

– Да как мы могли его разрешить? Никак мы его не решили… Великий магистр²⁰ заявил, что это создаст прецедент. Поэтому, он предложил считать мое опекунство приоратом.

– У вас, рыцарей Храма, нет приоров! – удивляется брат Гуго.

– Вы правы. Формально, такой должности в структуре ордена нет. Моя теперешняя должность называется комтур-преподаватель. Но ордену так не терпелось заграбастать имущество Артура, что на это противоречие закрыли глаза. Мне разрешили быть исключением. Меня объявили приором, с особыми полномочиями. Мне велено путешествовать и воспитывать будущего брата. Я должен готовить Артура к вступлению в орден.

Брат Гуго смеется:

– Весьма остроумное решение.

Тамплиер кивает:

– Вот почему я сам по себе. Еду, куда хочу, одеваю, что хочу, и ем, что хочу. Внушаю Артуру, что нет ничего благочестивее и богоугоднее, чем быть рыцарем-храмовником.

– И сколько Артуру осталось до совершеннолетия?

– Уже меньше года. Следующим летом, в июле, ему исполнится четырнадцать лет. Он должен будет либо вступить в орден, либо жениться.

– То есть, получается, если он не пожелает вступить в орден, то должен, до этого времени, найти себе невесту?

Де Антре кивает:

– Получается, так.

Монах улыбается:

– А жизнь странствующего рыцаря не очень-то к этому располагает?

Рыцарь усмехается в ответ и кивает головой:

– Именно. Вы угодили в самую точку, святой отец.

Что монах делает в трактире?

Я грешников спасал – средь кружек пенных,

Где дьявол в песнях, вовсе не в псалмах.

А кто ж поймёт душевный пыл священный,

Пока не видел хмель в моих глазах?

«Брат Гуго. Эпиграммы»

Возникает пауза. Оба сидят, попивают вино, изучая друг друга. Тамплиер интересуется:

– Вы сказали, что из Помероля? Помероль – это в Бордо?

– Так и есть, брат мой, – подтверждает кордильер. – Это владения герцога Аквитанского.

Рыцарь кивает:

– Как я слышал, герцог Аквитанский весьма щедр. Много раз собирался я сломить десяток-другой копий на аквитанском турнире. Однако, каждый раз что-то мешало. Например, в этом году я всю весну, и большую часть лета, был в Барселоне. Король Хайме Арагонский устроил потрясающий праздник…

Брат Гуго уточняет:

– По случаю своего венчания с молодой королевой²¹?

– Да. Такое великолепие бывает раз в жизни. Пиры, турниры, балы… Длилась эта роскошь целых шесть месяцев…

Тут он надолго задумывается. Брат Гуго задает вопрос:

– А куда вы направляетесь сейчас?

– В Прованс.

Брат Гуго понимающе кивает:

– Видимо, на авиньонский турнир? Я слышал, что папа распорядился провести турнир, дабы возвеличить авторитет Церкви среди рыцарей…

– Так и есть, святой отец. Ходят слухи, что папа лично прибудет в Авиньон, дабы освятить своим присутствием ристалище. Возможность, лицезреть папу, стала для меня большим искушением. Это и заставило меня предпринять это, довольно утомительное, путешествие. Погода этой осенью совершенно испортилась.

Францисканец при упоминании Vicarius Christi²² сперва благочестиво крестится, а затем усмехается:

– Не следует отвлекать внимание папы только для удовлетворения пустого любопытства! Любопытство есть грех; я обязан наложить на вас епитимью!

С этими словами брат Гуго лезет за пазуху, и извлекает пакет из серой парусины. Открыв пакет, достает оттуда свиток папируса, несколько перьев, чернильницу, песочницу и перочинный ножик. Потом поясняет:

– Я путешествую по поручению отца-настоятеля аббатства св. Иеронима. Я обязан описывать путевые впечатления. Сейчас я запишу об удовольствии знакомства с вами, а вам пусть будет угодно рассказать мне о своем путешествии в Арагон и Барселону: где вы были, что видели… все, что заслуживает внимания…

Де Антре, удивленный невиданной епитимьей, поднимает бровь.В его глазах вспыхивает искорка:

– Да-да… Теперь я припоминаю некие истории, про странствующего монаха… Этот монах, появляясь в кабаках,записывает всякие побасенки, а потом перекладывает их в эпиграммы…

На лице францисканца, как молния, проскальзывает странное выражение, напоминающая и удовольствие, и досаду одновременно.

«Вот дьявол!», – думает он, – «Этому палец в рот не клади… А ведь меня предупреждали, что он умен и наблюдателен. Теперь, прощай мое инкогнито… А я-то рассчитывал водить его за нос до самого Авиньона…»

– Да… похоже, это я, – признается он. – Но пусть вам будет угодно рассказать мне о своем путешествии в Барселону.

– Чтобы вы написали на меня эпиграмму?

Монах смеется:

– Боже меня упаси! Если я и пишу эпиграммы, то на людей недостойных, греховных и подлых, цинично драпирующихся в тогу добродетели… Мой интерес к вашим странствиям целиком умозрительный…

Де Антре улыбается в ответ, и пускается в пространный рассказ.

Он перечисляет балы и турниры, которые посетил, призы, которые завоевал, имена рыцарей, которых победил.

Брат Гуго, кивая, торопливо покрывает папирус ровными бисерными строчками.

Так проходит час. Де Антре уже откровенно зевает. Заметив это, монах слегка улыбается и бросает перо на стол.

– Наверно, следует отправляться спать, – предлагает брат Гуго. – День был тяжелый, а завтра снова в путь.

Он встает из-за стола и потягивается:

– Вот только проведаю своего мула и помолюсь. Я тоже, как и вы, следую в Авиньон. Если вам угодно, ваша светлость, я буду рад составить вам компанию.

Рыцарь тоже поднимается на ноги:

– Вы правы. Надо проведать лошадей. И проверить, как устроился Артур.

Они выходят во двор. Не успели они сделать и двух шагов, как на входные ворота гостиницы обрушились тяжелые удары.

Отряд

Они идут – без труб, без гимнов, славы.

Шаг – как удар, взгляд – как приговор.

Их слава – в том, что не осталось правды.

Их суть – идти, когда закончился задор.

«Брат Гуго. Сонеты»

Кобель во дворе заходится бешеным лаем.

Грохот продолжается. Можно различить нескольких голосов, выкрикивающих ругань и божбу. Среди криков слышны возгласы: «Дьявол! Откройте скорее!»,«Какого черта не отрываете?»,«Откройте, черт возьми!»

Хозяин Жак, вытирая рот, выбегает из гостницы. За его спиной маячит серое лицо Пити.

В руке Де Антре, сверкнув, появляется кинжал.

– Клянусь кровью Господней, – хмуро предупреждает тамплиер, – я сейчас выйду за ворота, и покараю бездельников так, что и на Страшном Суде будут помнить, как богохульствовать…

Францисканец мягко кладет ему одну руку на плечо, а палец второй прикладывает к губам, призывая к молчанию.

Хозяин Жак, вооружившись фонарем и тесаком, подбегает к воротам, открывает форточку. Удары стихают, их сменяют возбужденные голоса.

Слышны слова «ранен», «помогите», «откройте». Хозяин сдвигает засов и откатывает скрипнувшую воротину.

Во двор гостиницы вваливается толпа.

Двое идут впереди, с мечами наголо. За ними четверо, на импровизированных носилках, из пик, веток и плащей, несут седьмого. За ними следуют семь лошадей, под седлами, без седоков.

Этот седьмой без сознания. Его светловолосая голова безвольно болтается, рот открыт. Из плеча и живота несчастного торчат оперения двух стрел. Он в простом дорожном камзоле, из бурого сукна, холщовых штанах по колено, дешевых чулках. Сапог на нем нет.

Распоряжается отрядом невысокий, очень коренастый и широкоплечий человек, отдающий команды на немецком. Он в кирасе, железном шлеме с шишаком, кожаных штанах, и тяжелых окованных сапогах, с огромными шпорами.

Остальные, кроме раненого, одеты так же, как и предводитель.

Раненого осторожно заносят в гостиницу. Тамплиер и францисканец следуют за ними.

Оказавшись в общем зале, носильщики опускают раненого прямо на пол.

Командир отряда, оглянувшись по сторонам, убирает меч в ножны, делая напарнику знак сделать то же самое.

Немец снимает шлем. Его короткие, подстриженные ежиком, когда-то черные волосы, нынче обильно припорошила седина. Верхнюю губу украшают огромные усы. Подбородок закрывает треугольная бородка.

Путая немецкие и французские слова, командир что-то требует от хозяина.

Тот сперва не понимает, а затем, просветлев лицом, указывает на брата Гуго.

Повернувшись, седой немец встречается глазами с францисканцем, и на его лице появляется облегчение.

– Я есть боюсь, патер, что мой Теодор не дожить до утра, – с ужасным акцентом говорит он по-французски, – ему нужен отпущений грехов.

Брат Гуго переходит на немецкий и забрасывает седого вопросами. Тот отвечает краткими рублеными фразами. Де Антре почти не понимает по-немецки, однако слышит «söldner», «robbers», «donnerwetter», «verwünschung»²³.

Закончив расспросы, брат Гуго замечает взгляд вопросительно поднявшего бровь де Антре, и вполголоса поясняет ему:

– Они напоролись на засаду. Теодор – вот этот, который ранен – ехал впереди. В него выстрелили, не окликнув. Он успел поднять тревогу, и даже убил кого-то из нападавших. Тут подоспели остальные и разделались с разбойниками, зарубив еще четверых. Их трупы сейчас лежат там, где была засада. Когда все закончилось, Теодора нашли на земле, рядом с лошадью. Он уже был без сознания.

Брат Гуго подходит к раненому. Перекрестившись, опускается перед ним на колени. Расстегивает одежду и осматривает ранения.

Одна стрела торчит у Теодора из левого плеча. Вторая из живота, на полпяди выше и левее пупка.

Арабская хирургия

Он режет – словно пишет стих пером,

Без крика, и без грубого нажима.

Что смертью мы зовем – то для него пустяк,

А рана страшная – наукой исправима.

«Брат Гуго. Сонеты»

Святой отец берет раненого за руку, и щупает запястье. Заглядывает в рот, и под веки.

Потом поднимает голову и ищет глазами хозяина. Найдя, резким тоном приказывает:

– Жак, горячей воды мне, быстро. Неси таз с водой прямо сюда! На стол его ставь! И мыльный раствор тоже! Надо обмыть раны. Еще понадобится чистый холст, короткий острый нож, щетка. Поставь небольшой котелок на огонь, здесь, в гостиной, пусть кипит непрерывно… и… и еще потребуется зарезать курицу. Господин немец, скажите своим людям, пусть возьмут ее из курятника!

Хозяин Жак и седой немец смотрят на него, пооткрывав рты, не понимая.

На лице монаха появляется нетерпение. Он вскакивает и топает по доскам пола босой пяткой:

– Я что-то недоступное прошу? Делайте, что я скажу, если не хотите, чтобы я призвал на вашу голову кару божью!

Всё приходит в движение.

Хозяин срывается с места, и бежит на кухню.

Командир кричит «Ich befehledir, ein Huhn zufangen!»²⁴. Гвардейцы вылетают во двор.

Оттуда слышится лай кобеля, переполошенное кудахтанье и крики: «Hier ist ein Huhn! Halt! Eric, kommen Sie richtig! Dummkopf! Schnappen Sie es schnell!²⁵».

Пити суетится возле очага, прилаживая над огнем котелок, и подбрасывая дров.

Брат Гуго, вместе с седым немцем, осторожно поднимают Теодора с пола, и переносят на обеденный стол.

Тамплиер столбом стоит в сторонке, открыв рот и выпучив глаза.

Францисканец поднимает глаза к небу, складывает руки и произносит краткую молитву. Потом наклонятся над раненым. Он несколько раз глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться.

Он начинает с того, что берет щетку и тщательно моет себе руки, в оловянном тазу, горячей водой с мылом. Затем обмывает рану на животе Теодора, вокруг стрелы.

Затем берет нож, подходит к камину, и погружает лезвие вкотелок с бурлящей водой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идет о Шестом крестовом походе(1228—1229), предпринятым Фридрихом Вторым Гогенштауфеном.

Вернуться

2

Льё – старинная французская мера расстояния, приблизительно равна 4444.4 метрам. Это расстояние, которое проходит пешеход за один час.

Вернуться

3

Основной расчетной монетой во Франции в начале 13-го века, служил серебряный денье (deniers). Это небольшая серебряная монета весом приблизительно полтора грамма. Двенадцать денье составляли один су (sou). 20 су составляли один ливр. Су и ливры были расчетными единицами, и в виде монет не чеканились.

Вернуться

4

Как уже говорилось, минимальная расчетная монета, денье, была серебряной. Из меди монет не чеканилось, поскольку медь считалась «низким» металлом, недостойным чеканки монет. Золотые монеты, такие, как гулден или флорин чеканились в Италии и Венеции. Во Франции золотые монеты, хотя и имели хождение, но не чеканились.

Вернуться

5

Согласно правилам, установленным французским королем Филиппом Вторым (1179–1223), каждый трактирщик был обязан записать имя постояльца в особую «гостиничную» книгу. Это дало королю новый источник для взимания налогов. В обязанности трактирщика входило не только обслуживание путников: размещение их на постой, обеспечение продовольствием и фуражом, но и защита от разбоя и воровства.

Вернуться

6

Отче наш (лат).

Вернуться

7

Английское ругательство, означающее «проходимец, прохвост, шельма» (англ.)

Вернуться

8

Самогонщик (англ.) Здесь: продавец пойла, трактирщик,.

Вернуться

9

Мир дому сему (лат).

Вернуться

10

Слава ввышних Богу (лат.) – начальные слова богослужебного гимна.

Вернуться

11

Наложница, содержанка, куртизанка (англ.)

Вернуться

12

«Лицом к лицу» – здесь: собеседник, визави, сотрапезник (фр.)

Вернуться

13

Амальрих Монфортский. Был взят в плен под Акрой (Сирия).

Вернуться

14

Отец всемогущий! (лат.)

Вернуться

15

Переводчик (арабск.)

Вернуться

16

Салах ад-Дин аль-Аюби (1174-1193) – мусульманский полководец, основатель династии Аюбидов. Объединил Египет, Сирию, боролся с крестоносцами. Заключил мир с Ричардом Львиное сердце, разрешив паломникам беспрепятственный доступ к святыням.

Вернуться

17

Телохранители (арабск.)

Вернуться

18

Помероль – известный винодельческий регион в Бордо (Франция), расположен на правом берегу реки Жиронда.

Вернуться

19

Preceptores (лат.) – Военная должность в структуре ордена Храма. Процептор (также встречается термин Командор – Commendatores), руководил провинцией, замком, или командоторией (местным филиалом ордена). Сочетал в себе как административную, так и военную функцию.

Вернуться

20

Арма́н де Периго́р (фр. Armandde Périgord  1178—1245) – великий магистр ордена тамплиеров в 1232—1244 годах.

Вернуться

21

Речь идет о Иоланде Венгерской (1215 – октябрь 1253), дочери короля Венгрии АндрашаII. Это второй брак короля Хайме.

Вернуться

22

Викарий Христа (лат) – один из официальных титулов папы.

Вернуться

23

Наемник, разбойники, гром и молния (распространенное ругательство), проклятие (нем).

Вернуться

24

Поймайте курицу, живо! (нем)

Вернуться

25

Вот она! Держи ее! Эрик, заходи справа! Идиот! Хватай ее скорее!

Вернуться