Виктор Григорьевич Смирнов
Голубь Святой Софии. Документальный роман

© Смирнов В.Г., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

В оформлении обложки книги использованы фотографии из экспозиции Музея Победы (г. Москва) и фотобанка shutterstock

От автора

В этой книге нет вымышленных героев, а все описываемые события происходили на самом деле. Писательская фантазия меркнет в сравнении с тем, что реально происходило на древней Новгородской земле во время Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы. Поэтому автор стремился прежде всего к документальной достоверности, а язык художественной прозы помогал ему отобразить внутренний мир героев романа.

В работе над книгой использован широкий круг разнообразных источников, главное место среди которых занимают личные воспоминания участников и очевидцев этих событий. Дополнительные краски повествованию добавят фотоиллюстрации, позаимствованные из открытых источников.

Автор выражает глубокую признательность всем, кто помогал мне в работе над книгой. Отдельные слова благодарности я адресую моему научному консультанту доктору исторических наук Борису Николаевичу Ковалеву, а также Андрею Сергеевичу Никитину, который не только посоветовал мне заняться этой сложной темой, но и помогал преодолеть порой одолевавшие меня сомнения.

Пролог
Звездный час Альфреда Розенберга

Память – писарь нашей души.

Аристотель

Война есть вина, но она также есть искупление вины. В ней неправедная, грешная, злая жизнь возносится на крест.

Николай Бердяев

Отними у народа историю – и через поколение он превратится в толпу, а еще через поколение им можно управлять, как стадом.

Йозеф Геббельс

Тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь.

Джордж Сантаяна

1.

Рейхсляйтер Альфред Розенберг встретил наступивший 1941 год в дурном настроении. С недавних пор его по непонятной причине перестали приглашать на закрытые заседания в Рейхсканцелярии, где собирался ближний круг Гитлера. Это было обидно и несправедливо, ведь Розенберг всегда считал себя одним из самых верных соратников фюрера. Они почти одновременно вступили в партию, а в Мюнхене в день «пивного путча» шли в одной шеренге демонстрантов, когда полиция открыла стрельбу и вокруг стали падать штурмовики.

Оказавшись в тюрьме, Гитлер поручил именно ему, Альфреду Розенбергу, возглавить партию, находившуюся на грани развала. И он справился с этой задачей, сделав главным рупором движения газету «Фёлькишер беобахтер». А когда после девятимесячной отсидки Гитлер вышел на свободу, Розенберг безропотно возвратил ему партийную власть, сосредоточившись на разработке теоретических основ национал-социализма.

В своем монументальном труде «Миф XX века» он детально обосновал историческое превосходство арийской расы, заклеймив христианскую церковь, евреев и коммунистов как главных врагов прогресса: «Сегодня мир пробуждается к новой вере – к мифу крови. Нордическая кровь составляет ту тайну, которая выше и больше всех старых святынь».

Книга наделала много шума, но фюрер отозвался о ней уничижительно, обозвав во время одной из своих знаменитых застольных бесед «маловразумительным бредом, написанным самоуверенным прибалтом». Розенберг проглотил и эту обиду, он знал, что Гитлер не терпит соперников, а в партийных типографиях уже печаталась огромными тиражами его «Майн кампф» – будущая библия национал-социализма.

Когда НСДАП вышла из подполья, Розенберг оказался в тени. В эти бурные месяцы партии нужны были яркие ораторы, а он всегда лучше чувствовал себя за письменным столом, чем на митингах.

– Главным фактором величайших мировых переворотов всегда была устная речь, а не печатное слово, – наставительно говорил ему фюрер. – Оратор, выступающий перед народной массой, читает на лицах аудитории, насколько она понимает то, что он говорит, насколько она ему сочувствует. Ничего подобного не может сказать о себе писатель, ведь он своих читателей по большей части никогда даже не видит. Блестящий оратор по правилу будет и недурным писателем, а блестящий писатель никогда не будет оратором.

Розенберг мог бы многое возразить фюреру, но приходилось признать, что ему действительно не хватает ораторского таланта. Йозеф Геббельс, этот маленький плюгавый хромец с внешностью местечкового еврея, на митингах в «Спортхалле» овладевал огромной аудиторией словно женщиной, ловившей каждое его слово, а импозантный, наделенный арийской наружностью Розенберг удостаивался за свои умные речи лишь вежливых аплодисментов. «Камраду Альфреду» не хватает харизмы и темперамента, с сожалением говорили соратники по партии.

Оба они, Геббельс и Розенберг, претендовали на роль главных идеологов партии и уже поэтому терпеть не могли друг друга. Геббельс постоянно подкалывал и высмеивал Розенберга, иронически величая его «философом партии», а тот в ответ награждал оппонента титулом «малограмотного выскочки».

Увы, любивший сталкивать лбами своих приближенных фюрер в последнее время стал явно отдавать предпочтение Геббельсу. Он долго закрывал глаза на его скандальный роман с расово-неполноценной чешской актрисой Лидой Бааровой, и только слезные жалобы Магды Геббельс заставили фюрера приструнить «бабельсбергского бычка», который так запал на роковую красотку, что хотел уйти в отставку и даже пытался покончить с собой. Розенберг, напротив, считался примерным семьянином. После того как его первую жену-эстонку уличили в симпатиях к евреям, рейхсляйтер по требованию фюрера развелся и теперь вел спокойную, размеренную жизнь в новом браке.

Хотя отношения с людьми из ближнего круга Гитлера складывались у Розенберга более или менее ровно, он все же чувствовал себя среди них белой вороной. Прагматичные нацистские бонзы считали его оторванным от жизни теоретиком. К тому же Розенбергу не довелось побывать на фронте, и это невыгодно выделяло его из окружения фюрера, который сам участвовал в сражениях Первой мировой и ценил в соратниках личный военный опыт.

Но самым слабым местом рейхсляйтера было его русское происхождение, и он все никак не мог смыть с себя это проклятое клеймо. Альфред родился в Ревеле, входившем тогда в состав Российской империи, в семье остзейского немца-башмачника и петербурженки с французскими корнями. Русский язык с детства был его родным языком, и только с возрастом он в совершенстве овладел немецким. Его любимыми писателями были Толстой и Достоевский, а любимым местом отдыха Крым. Блестяще окончив Московское императорское техническое училище (будущую знаменитую Бауманку), Альфред получил диплом инженера-архитектора, причем его дипломной работой стал проект крематория (это ли не мистика!).

Перспективному выпускнику предложили остаться в Москве, но вокруг царила послереволюционная анархия, и Розенберг предпочел вернуться в захваченный немцами Ревель. Попытавшись записаться добровольцем в немецкую армию и получив унизительный отказ, он отправился в Мюнхен, где и состоялась его историческая встреча с Адольфом Гитлером. У них тогда нашлось много общего кроме политики. Гитлер когда-то мечтал стать художником, а Розенберг в молодые годы рисовал на продажу городские пейзажи.

2.

Со стороны могло показаться, что никаких оснований считать себя обойденным у Розенберга нет. Одно лишь перечисление занимаемых им постов занимало в его личном досье целую страницу. Он возглавлял Управление внешней политики НСДАП, считавшееся партийным министерством иностранных дел. В задачу управления входила поддержка профашистских движений в Европе, а также налаживание контактов с единомышленниками в недружественных странах. Он был уполномоченным фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, а также руководил Центральным исследовательским институтом по вопросам национал-социалистической идеологии и воспитания.

Но все это были лишь громкие титулы, а Розенбергу хотелось реальной власти с четкими полномочиями. Все его инициативы тонули в болоте межведомственных согласований и спорах о пределах компетенций.

После отставки министра иностранных дел фон Нейрата Розенберг рассчитывал занять его место, но фюрер предпочел ему Иоахима Риббентропа, с которым у Розенберга сразу возникли трения. Самый острый конфликт между ними случился вокруг советско-германского договора о границе и дружбе. Розенберг отвергал любые договоренности с Кремлем, в то время как Риббентроп активно их продавливал. Также категорично Розенберг требовал отозвать посла в Москве графа Шуленбурга, обвиняя его в пророссийских настроениях и недостаточной жесткости по отношению к извечному врагу Германии.

Увы, фюрер снова встал на сторону оппонентов Розенберга. Шуленбург остался на своем посту. Риббентроп отправился в Москву, где встретился со Сталиным и подписал договор, а также секретный протокол о разграничении сфер влияния. Он вернулся из Москвы победителем, был обласкан фюрером, и Розенбергу оставалось лишь кисло поздравить своего оппонента. Он снова потерпел поражение, но ни единым словом не возразил фюреру и даже в своем личном дневнике никак не прокомментировал его решение.

Все эти неудачи убедили Розенберга в необходимости действовать более решительно и напористо. После оккупации Франции и Голландии он обратился к фюреру с предложением заняться реквизицией на завоеванных территориях архивов частных лиц, масонских лож и еврейских организаций. Получив одобрение на создание Оперативного штаба Розенберга, рейхсляйтер развернул широкую деятельность по реквизиции в завоеванных странах не только архивов, но и культурных ценностей.

Вскоре в рейх потянулись целые эшелоны с картинами выдающихся мастеров, редкими книгами, антиквариатом и старинной мебелью. Это был крупный карьерный успех, однако и он не принес настоящего удовлетворения. Розенберг по-прежнему мечтал о действительно масштабном деле. Вот тогда он докажет всем, что Альфред Розенберг способен решать задачи государственного масштаба!

…Словно услыхав его мысли, зазвонил внутренний телефон. Бесстрастный голос на том конце провода известил партайгеноссе Розенберга о том, что фюрер срочно приглашает его на личную аудиенцию.

3.

Новое здание Рейхсканцелярии занимало целый квартал на Вильгельмштрассе. По выражению фюрера, прежнее здание годилось для офиса небольшой мыловаренной компании, но никак не для столицы Третьего рейха. Заказ на строительство Гитлер доверил своему фавориту архитектору Альберту Шпееру. Меньше чем через год в центре Берлина выросло здание циклопических размеров, настоящая витрина империи, ярко освещенная в любое время дня и ночи. Здесь принимали послов и важных гостей, здесь принимались решения, способные изменить судьбы мира.

Вход в большой подъезд фланкировали две статуи, над которыми парил каменный орел, сжимающий в когтях свастику. В вестибюле застыли, широко расставив ноги, сжав автоматы и устремив взоры куда-то вдаль, плечистые светловолосые эсэсовцы в черной с серебром униформе. Широкий, бесконечный коридор, ведущий к кабинету Гитлера, украшали средневековые шпалеры, колоннады, фронтоны, канделябры, стены были облицованы порфировыми плитами, а мраморные полы застелены толстыми коврами, в которых утопали ноги.

В приемной фюрера Розенбергу пришлось ждать около получаса, прежде чем распахнулись высоченные, в три человеческих роста, бронзовые двери, выпустив Германа Геринга. Обычно вальяжный рейхсмаршал, щеголявший парадным мундиром и огромными, как фруктовый торт, эполетами, сейчас был одет в полевую форму, а вид имел серьезный и озабоченный.

Кабинет фюрера площадью в четыреста квадратных метров и высотой в десять метров должен был окончательно поразить воображение гостей. Палисандровый потолок, стены из красного мрамора, декорированные бронзовыми геральдическими знаками, в огромном камине, украшенном портретом Бисмарка, горели, потрескивая, пихтовые дрова. На монументальном письменном столе среди груды бумаг совсем потерялся единственный телефонный аппарат. По бокам стола разместились два тяжелых кожаных кресла для гостей.

Фюрер только что пообедал, его личный повар-вегетарианец, невысокий толстяк в белой куртке, убирал на сервировочном столике посуду. Как только повар вышел, Гитлер торжественно объявил Розенбергу о принятии им решения о нападении на Советский Союз. В этом его окончательно убедила советско-финская война, обнажившая вопиющую слабость Красной армии. Обладая многократным численным превосходством, русские полгода не могли справиться с маленькой Финляндией, понеся огромные потери. Зато теперь им будет противостоять самая мощная армия мира, закаленная в победоносных сражениях на полях Европы.

Тем не менее мы не должны недооценивать противника, подчеркнул Гитлер. Советы тоже готовятся к большой войне, и им удалось в короткие сроки наладить массовое производство современных вооружений. Успех будущей кампании во многом определит эффект внезапности. Чтобы не допустить утечки информации, мы максимально сузили круг посвященных лиц, исключив из них даже Муссолини, Антонеску и других ближайших союзников. Особое значение также приобретают дезинформация противника и стратегическая маскировка. Переброску наших войск к советской границе мы объясняем возросшим напряжением на Балканах, наращивание производства вооружения – войной с Великобританией, подготовку дорожной сети – необходимостью освоения новых территорий.

– Наша задача – усыпить бдительность Сталина, – продолжал фюрер. – Пусть думает, что у него в запасе еще два-три года. Ради этого мы внесли заманчивые для русских предложения по совместному переделу сфер влияния. Нам даже пришлось инсценировать конфликт с самым непримиримым противником «пакта Молотова – Риббентропа» в моем окружении, то есть с вами, Альфред. Что же касается посла Шуленбурга, то мы отвели ему роль полезного идиота, который будет искренно убеждать русских в отсутствии у меня агрессивных намерений.

Фюрер рассмеялся, но тут же снова стал серьезным, а в его голосе зазвучали патетические ноты.

– Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке! Регион, предназначенный самой природой для немецкого населения, – это область от восточных границ нашего Рейха до Урала. Мы поселимся в этом регионе в соответствии с тем законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими.

Это «Лебенсраум» – наше жизненное пространство, ради которого я готов пожертвовать жизнями 2–3 миллионов наших солдат. Вместо убогих русских деревень здесь вырастут аккуратные немецкие фольварки, а на место ленивых и пьяных русских крестьян придут наши трудолюбивые бауэры.

Фюрер помолчал, вероятно, сам впечатленный нарисованной им картиной, затем заговорил снова:

– Наш Генштаб уже завершил разработку плана «Барбаросса», в основу которого положена идея блицкрига. У меня нет ни малейших сомнений в грядущей великой победе! Я ударю сапогом, и Советский Союз, этот колосс на глиняных ногах, рухнет как подкошенный. Уже через два-три месяца после начала военных действий мы овладеем громадным пространством с многомиллионным населением. Необходимо уже сейчас решать, как мы поступим с поверженной Россией, наметить главные контуры нашей политики на завоеванных территориях.

Наша восточная политика будет радикально отличаться от той, которую мы проводим в странах покоренной Европы, где нам было достаточно просто сменить государственный аппарат. В России все будет по-другому. Там сложился особый уклад жизни и выросло новое поколение, отравленное идеями коммунизма. Поэтому перед нами возникает огромное количество вопросов, на которые нужно без промедления готовить ответы.

– Эту великую задачу я поручаю вам, Розенберг! – объявил Гитлер. – Вы родились в России, вы лучше всех нас знаете эту страну и психологию ее народа. Я назначаю вас уполномоченным для централизованного решения вопросов восточноевропейского пространства. Поручаю вам подготовить программу будущего устройства наших новых восточных территорий. Если вы справитесь с этой задачей, в чем я нисколько не сомневаюсь, я поручу вам управление всеми восточными территориями, которые будут завоеваны нашим победоносным вермахтом.

– Итак, пришел ваш час, Альфред! – произнес фюрер на прощание, крепко пожимая Розенбергу руку.

4.

Аудиенция у фюрера повергла рейхсляйтера Розенберга в состояние крайнего возбуждения. Еще вчера он был на положении опального функционера с непонятными полномочиями, а теперь превращался в одну из ключевых фигур в окружении Гитлера. Кто бы мог подумать, что его русское происхождение, которое он всегда считал своей ахиллесовой пятой, вдруг станет его главным козырем в начавшейся большой игре! Но только теперь до Розенберга стал доходить грандиозный масштаб поставленной перед ним задачи. Ему предстояло составить план полного переустройства громадной враждебной страны с многомиллионным населением!

Да, фюрер воистину гениален! Только гений способен мыслить столь масштабно и ставить такие грандиозные задачи, не страшась огромных жертв. В победе Германии Розенберг тоже не сомневался. Франция продержалась против вермахта 43 дня, Польша – 36, Бельгия —18, Голландия – пять, а Дания та и вовсе капитулировала через 6 часов. На Германию уже работает почти вся промышленная Европа, вермахт стремительно пополняется все новыми дивизиями из покоренных стран.

И фюрер прав, называя Россию «колоссом на глиняных ногах». Ее национальный состав разнороден, армия ослаблена репрессиями командного состава, крестьяне недовольны коллективизацией, у интеллигенции зажаты рты, своего часа ждет разгромленная большевиками церковь. Но прав фюрер также и в том, что русских нельзя недооценивать, в критических ситуациях этот народ способен на многое.

Расстелив на столе карту Советского Союза, Розенберг погрузился в ее пристальное изучение. В молодости он много путешествовал по России, и теперь перед его мысленным взором проплывали необозримые пространства, в недрах которых таились несметные сокровища: золото и алмазы, нефть и уголь, медь и железо. Там несли свои воды могучие реки, плескались холодные и теплые моря, высоко вздымались горы, шумели дремучие леса, обжигала холодом ледяная тундра, на жирных украинских черноземах колосилась тучная пшеница.

Своими очертаниями Советский Союз напомнил рейхсфюреру громадного медведя, подмявшего под себя почти целый континент. А ему все мало! По договору с Германией Сталин только что аннексировал Прибалтику, Бессарабию и половину Польши. Спрашивается: почему, по какому такому праву все эти богатства достались одному народу, и даже не народу, а пестрому сборищу разноязыких этносов?

Стоп! Но ведь именно здесь и кроется ответ на поставленную фюрером задачу! В основу восточной политики рейха должна лечь древнеримская максима: «Divide et impera», то есть разделяй и властвуй! Нужно разорвать эту громадную страну по национальным швам, превратить ее в лоскутное одеяло, прочертив разделительные линии, по которым она распадется после неизбежной победы немецкого оружия.

5.

С этого дня Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга превратился в копию пчелиного улья. «Пчелы-разведчицы» искали источники информации о Советском Союзе, «пчелы-сборщицы» несли в общий улей нектар собранных сведений, передавая его «пчелам-приемщицам», которые систематизировали полученную информацию. Затем в дело вступали «рабочие пчелы», то есть сотрудники аналитического отдела, которым предстояло отделить мед полезной информации от воска побочных сведений, после чего доставить его «пчелиной матке», то есть самому рейхсляйтеру Розенбергу.

Здесь аналогия с пчелиным ульем заканчивалась. В студенческой юности Розенберг пережил короткое увлечение Карлом Марксом. Целиком «Капитал» он так и не осилил, погружаясь в анабиоз уже на десятой странице, но одна цитата прочно засела в его памяти. Звучала она так: «Самый плохой архитектор отличается от самой лучшей пчелы тем, что прежде, чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове». Точно сказано! Отличие настоящего интеллектуала от приземленного пропагандиста геббельсовского типа заключается в способности прозревать будущее, просчитывать будущую партию на несколько ходов вперед.

Теперь по утрам на стол рейхсляйтера ложились объемистые коричневые папки с изображением орла, держащего в лапах свастику. Каждая из них содержала информацию о республиках и отдельных регионах СССР. Здесь было все: исторические и географические справки, сведения о национальном составе населения, экономические обзоры, анализ умонастроений, сведения о лицах, пострадавших от советской власти, и т. д. Сюда же поступали донесения агентуры, отчеты дипломатов, обзоры советской прессы. Весь это громадный объем информации предстояло изучить, осмыслить, а затем воплотить в чеканные формулировки будущего доклада.

6.

Доклад Розенберга об основах восточной политики был назначен на 9 мая 1941 года. На совещании присутствовали все высшие руководители рейха во главе с Гитлером. Не было только Рудольфа Гесса, который в последнее время отдалился от дел и вообще вел себя странно. (На следующий день рейхсминистр Рудольф Гесс совершит свой сенсационный перелет в Англию, который до сих пор считается одной из главных исторических загадок ХХ века.– Здесь и далее примечания автора.)

– Задача, которую поставил перед нами фюрер, заключается в том, чтобы подвинуть на восток саму сущность Европы, – такими словами начал свою речь Розенберг. – Россия должна прекратить свое существование в качестве большого государства. Германское влияние должно прозвучать до Урала. Для этого нужно отделить от Московии все национальные окраины и использовать их в качестве буфера между территориями рейха и остатками России. Мы должны подхватить в умной и целенаправленной форме стремление к свободе народов СССР, придать им определенные государственные формы, то есть органически выкроить из огромной территории Советского Союза новые государственные образования и восстановить их против Москвы, освободив тем самым Германскую империю на будущие века от восточной угрозы.

– Что же касается населения наших новых территорий, – продолжал Розенберг, – то мы стоим перед выбором: посредством по необходимости жесткого и одинакового для всех обращения сделать врагами 150 миллионов человек или посредством разделения и дифференцированного обращения сделать впоследствии половину населения своими помощниками. Поэтому нам предстоит жесткая борьба за умы этих людей.

Мы должны убедить наших будущих подданных в том, что Россия – это не государство в классическом смысле, а конгломерат территорий, насильственно оккупированных Москвой. Нашей пропаганде следует взять на вооружение тезис о неспособности русских к собственному государственному строительству. Мы покажем на исторических фактах, что государственность была принесена на эти земли нашими далекими предками, а первый правитель Руси Рюрик имел арийские корни.

Для практической реализации нашего плана предлагается создать четыре рейхскомиссариата, которые будут выполнять роль буферной зоны между Германией и первобытной Московией. Это Великая Финляндия, Прибалтика, Украина и Кавказ. При этом Прибалтика и Крым предназначаются для интенсивной германской колонизации. Белоруссия, Украина и Туркестан должны стать формально независимыми государствами в статусе сателлитов.

Доклад Розенберга вызвал одобрительную реакцию. Геббельс, уловив настроение фюрера, выразил готовность развернуть на восточных территориях мощную пропагандистскую кампанию. Гиммлер поддержал тезис об исторической неспособности русских к государственному строительству.

– Этот низкокачественный человеческий материал сегодня так же не способен поддерживать порядок, как не был способен 700 или 800 лет назад, когда эти люди призывали варягов, когда они приглашали Рюрика, – произнес он, холодно поблескивая стеклами очков. – Поэтому нам надо быть готовыми к необходимости массовой депортации непригодного для наших целей населения новых территорий, а также полной ликвидации евреев и всех слоев, отравленных коммунистической пропагандой.

Подводя итоги обсуждения, Гитлер заявил:

– Итак, мы должны разрезать территорию этого громадного пирога таким образом, чтобы суметь, во-первых, господствовать над ней, во-вторых, управлять ею, в-третьих, эксплуатировать ее. После того как мы оккупируем европейскую часть России, ее азиатскую часть мы разделим на несколько безобидных крестьянских республик. Слова «русское», «Россия» в дальнейшем необходимо навсегда уничтожить и запретить их употребление, заменив терминами «московское» и «Московия».

Закрывая совещание, Гитлер объявил о создании Имперского министерства оккупированных восточных территорий во главе с Альфредом Розенбергом.

Часть первая
Новгород

Глава 1
Гость из Германии

1.

Апрель в Берлине – самое лучшее время. Серый, мрачноватый город молодеет и расцветает. Воздух прозрачен и свеж, небо лазурное, деревья в парках уже покрылись густой листвой, в которой прячутся певчие дрозды. И хотя где-то идет война, Берлин совсем не кажется военным городом. Люди мирно гуляют по Унтер-ден-Линден, не догадываясь, сколь мало у столицы Третьего рейха осталось этих почти мирных дней.

В один из таких солнечных дней по Унтер-ден-Линден шел высокий мужчина средних лет. Георг Оттонович Крузенштерн приходился внучатым племянником знаменитому мореплавателю Ивану Федоровичу Крузенштерну, совершившему первую русскую «кругосветку». Родившись в Санкт-Петербурге, юный Георг воевал против большевиков в эстонском корпусе Белой армии, а затем осел в Риге, где в Домском соборе был погребен его знаменитый прадед. Здесь он увлекся историей балтийских немцев, получив звание профессора истории и генеалогии. Репатриировавшись в Германию, добавил к своей фамилии приставку «фон» и вступил в НСДАП.

На личный прием к рейхсляйтеру Розенбергу Крузенштерн отправился пешком, гадая по дороге, зачем он понадобился шефу. Несмотря на разницу в служебном положении, между рейхсляйтером и профессором сложились доверительные, почти дружеские отношения. Их связывало то, что оба родились и выросли в России. И если раньше им приходилось скрывать или обходить молчанием эту деталь биографии, то теперь русское происхождение вдруг обернулось для них обоих солидным капиталом.

Презирая русских людей, которых они именовали тупыми бездельниками, оба парадоксальным образом любили русскую культуру и неплохо в ней разбирались. Общаясь в неслужебное время, рейхсляйтер и Крузенштерн любили поговорить о русской истории, о русском характере, о Толстом и Достоевском. Говорили тоже по-русски, чтобы освежить в памяти этот трудный язык. В качестве партийного министра иностранных дел (среди бесчисленных, но, увы, по большей части декоративных постов Розенберга был и такой) рейхсляйтер получал по дипломатической линии настоящую русскую водку, что заметно оживляло их продолжительные беседы.

Но сейчас Розенберг выглядел собранным и озабоченным. Минуя обычные расспросы о семье, он сразу перешел к делу.

– Вы умный человек, Георг, и понимаете, что мы стоим на пороге большой войны с Советами. Я не могу вдаваться в детали, скажу лишь, что фюрер поставил задачу заранее определить нашу политику на оккупированных территориях этой громадной страны. Нам также поручено взять на учет художественные и культурные ценности, которые в течение многих столетий собирали русские цари и императоры, среди которых было немало немцев по крови. Поэтому мы срочно командируем своих сотрудников под видом туристов в Ленинград для изучения коллекций Эрмитажа и Русского музея. Это будет разведка перед большим сражением на культурном фронте.

– Вам я поручаю отправиться в город Новгород! – перейдя на приказной тон, объявил Розенберг. – Да, да, не удивляйтесь! Этот небольшой старинный городок приобретает для нас особое значение. Здесь, как вы знаете, зародилось русское государство, основанное князем Рюриком, в жилах которого текла арийская кровь. Тесно связанный с немецкой Ганзой Новгород всегда представлял собой западную альтернативу азиатской Московии. Поэтому ваша задача заключается в том, чтобы на историческом материале выявить глубокую трещину, отделяющую этот древний край от имперской России, что послужит для нас обоснованием присоединения к рейху огромных территорий, когда-то входивших в состав средневековой Новгородской республики. Особое внимание уделяйте всему, что напоминает об исторических связях Новгорода с Германией. Эти сведения весьма пригодятся нашей пропаганде.

Но это еще не все, – продолжал Розенберг. – Вам также предстоит описать сохранившиеся здесь культурные ценности, которые могут представлять интерес для Германии. И хотя православная религия – это всего лишь этнографический ритуал, но в русских храмах и монастырях за многие столетия накопились огромные богатства! Это ювелирные изделия старых мастеров, древние иконы в дорогих окладах, церковная утварь из драгоценных металлов, редкие книги. Часть этих сокровищ была распродана большевиками на нужды мировой революции, но то, что уцелело, сейчас хранится в местных музеях. Поэтому вам предстоит выявить наиболее ценные экспонаты, подлежащие реквизиции в Германию.

Зазвонил внутренний телефон. Розенберг произнес в трубку несколько коротких фраз, а затем продолжил:

– Что касается вашей официальной «крыши», то вы направляетесь в Советский Союз в качестве сотрудника Имперского министерства науки, воспитания и народного образования. Сегодняшние отношения наших стран таковы, что русские распахнут перед вами все двери. Тем не менее вы должны вести себя крайне осторожно, не давая ни малейшего повода заподозрить нас во враждебных намерениях.

– И последнее, – понизил голос Розенберг. – Дату нашего вторжения я, как вы понимаете, назвать не могу, скажу лишь, что часы уже запущены. Поэтому поторопитесь!

Получив инструкции от шефа, профессор Крузенштерн в тот же день встретился с сотрудниками абвера. Хотя военно-технические сведения о Новгороде были уже получены путем произведенной с большой высоты аэрофотосъемки, а также с помощью тщательно законспирированных агентов, ведомство Канариса резонно посчитало, что лишней информации не бывает. Поэтому Крузенштерну было поручено обратить особое внимание на фортификационные сооружения этого города, занимавшего важное стратегическое положение между Москвой и Ленинградом.

Последние наставления Георг Оттонович получил от супруги, которая наказала ему привезти из России черную икру, и от дочери, попросившей привезти ей куклу – «матриошку».

2.

В самый канун майских праздников 1941 года на имя Михаила Васильевича Юдина, недавно вступившего в должность председателя Новгородского горисполкома, пришла правительственная телеграмма. Наркомат иностранных дел извещал руководство города о предстоящем визите сотрудника Германского министерства науки, воспитания и народного образования профессора Георга Оттоновича Крузенштерна. Цель визита – ознакомление с историческими и культурными памятниками древнего Новгорода. Учитывая дружественные отношения, установившиеся в настоящее время между СССР и Германией, подчеркивалась необходимость оказывать немецкому гостю всяческое содействие.

Проникнувшись важностью предстоящего визита, Михаил Васильевич без промедления созвал совещание по организации приема зарубежного гостя. После короткого обмена мнениями было решено поселить немца в ведомственной гостинице, оборудованной в бывшей усадьбе графини Орловой. С питанием вопросов также не возникало, поскольку в гостинице имелась столовая, в которой кормили хотя и без изысков, зато по-домашнему вкусно.

Сложности возникли вокруг фигуры сопровождающего. Предложенные музейщиками кандидатуры признанных знатоков новгородской истории Николая Григорьевича Порфиридова и Сергея Михайловича Смирнова вызвали решительные возражения начальника райотдела НКВД. Он напомнил, что названные лица в начале 30-х годов проходили по так называемому «музейному делу» и отбывали наказание в концентрационных лагерях. И хотя «музейное дело» впоследствии было признано полностью сфабрикованным, любые контакты его фигурантов с иностранцами все же представляются нежелательными. Доводы чекиста были признаны весомыми, и ответственное задание решили доверить молодой, но уже хорошо зарекомендовавшей себя заведующей историческим отделом Губмузея Тамаре Константиновой.

Тотчас по окончании совещания старший майор госбезопасности поспешил в свой кабинет, располагавшийся в красивом особняке на Большой Московской улице, когда-то принадлежавшем богатому купцу Бергу, где теперь с комфортом находился райотдел НКВД. Здесь его уже дожидалась шифрограмма. Куратор с Лубянки предписывал новгородским чекистам отнестись к визиту немца со всей серьезностью, поскольку подобной «крышей» охотно пользуются сотрудники абвера, а заявленное желание ознакомиться с достопримечательностями древнего Новгорода могло оказаться легендой прикрытия. Посему необходимо установить за фигурантом негласную слежку, а все попытки проникновения на объекты стратегического значения немедленно пресекать. Следует также исключить контакты немца с проживающими в Новгороде поднадзорными лицами, высланными из Ленинграда на 101-й километр.

Дважды перечитав шифрограмму, старший майор глубоко задумался. Обеспокоенность начальства он разделял вполне. Время стоит тревожное, на западных границах СССР отмечается огромное скопление войск вермахта. В этой напряженной обстановке незапланированный визит немца и в самом деле мог носить разведывательный характер.

Насчет лиц, высланных из Ленинграда за антисоветские настроения, старший майор не беспокоился. Все они состояли на учете и находились под контролем секретных сотрудников. Политическая оппозиция в СССР была давно разгромлена, умонастроения подавляющего большинства населения города также не вызвали тревоги. Сказывались успехи первых пятилеток, бесплатные образование и медицина, а также заметно возросший в последние годы уровень жизни советских людей.

Сложнее обстояло дело со стратегическими объектами. Единственным объектом, который можно было бесспорно считать таковым, являлся металлический мост через Волхов. Построенный в прошлом веке по проекту инженера Рейхеля, он мог выдержать тяжелую военную технику, включая танки.

Спрашивается, что еще могло привлечь внимание иностранной разведки? Овеянный былинами Господин Великий Новгород давно превратился в райцентр Ленинградской области с населением 48 тысяч человек обоего пола. Промышленность скромная: дореволюционный пивзавод, судоремонтные мастерские да мебельная фабрика. Есть еще многочисленные старинные церкви, по большей части переоборудованные под склады и мастерские, но стратегической важности они точно не представляют.

Так и не придя к определенным выводам, старший майор распорядился созвать весь личный состав на оперативное совещание. Райотдел НКВД к этому времени сильно обновился. Миновали страшные годы «ежовщины», новый нарком Лаврентий Берия объявил широкую амнистию и приказал избавиться от самых ретивых исполнителей преступных приказов своего предшественника. На смену уволенным чекистам пришли неопытные сотрудники, недавно сменившие гражданскую одежду на гимнастерки защитного цвета и синие бриджи с малиновым кантом. Их еще учить и учить, а тут задание государственной важности!

Построжав лицом, старший майор четко поставил задачи перед личным составом. Первое. Всюду негласно сопровождать немца, меняя друг друга не реже, чем каждые полчаса, дабы не привлекать его внимание. Второе. Брать на контроль всех, кто будет общаться с профессором. Третье. Особое внимание обратить на использование фигурантом фотоаппаратуры. Попытки снимать волховский мост, железнодорожный вокзал, речной порт и другие объекты транспортной системы вежливо, но решительно пресекать. И четвертое. Весь собранный материал в трехдневный срок сдать для предоставления отчета в вышестоящую инстанцию.

Глава 2
Экскурсия

1.

Уже спустился теплый майский вечер, когда посольский «хорьх» с открытым верхом, ровно и мощно урча, подъехал к особняку, когда-то принадлежавшему единственной дочери графа Алексея Орлова, прославившегося разгромом турецкого флота в Чесменском сражении и выведенной им породой орловских рысаков. Самая богатая невеста России Анна Орлова отвергла сватовство блестящих женихов и удалилась замаливать грехи своего родителя в новгородскую глушь, избрав своим духовным отцом игумена Юрьева монастыря Фотия. Здесь она и скончалась. Ранняя смерть графини породила слухи об отравлении и жуткие рассказы про ее пробуждение в гробу, которыми местные жители потчевали доверчивых экскурсантов.

…Потирая занемевшую после долгого пути поясницу, из машины вылез высокий представительный иностранец в клетчатом пиджаке и брюках-гольф. Гостя приветствовали руководители города. Услуги переводчика не понадобились, оказалось, что немец свободно говорит по-русски, хотя и с сильным прибалтийским акцентом.

После ужина с тостами за советско-германскую дружбу официальные лица отбыли восвояси, оставив гостя на попечении высокой черноволосой девушки с умным выразительным лицом, одетой в синее платье с белым кружевным воротничком. Это и была Тамара Константинова.

Порозовевший от выпитой водки профессор выразил желание полюбоваться окрестностями, и Тамара повела его на берег Волхова. Окинув взором открывшийся отсюда великолепный весенний пейзаж, гость издал восхищенный возглас. Далеко за горизонт уходила громада бескрайнего озера, над которым застыли кипенные облака, уже начавшие краснеть в лучах заходящего солнца, и кружили чайки. Тихо несла свои воды широкая река, и казалось, что она не вытекает из озера, а впадает в него. Жужжали майские жуки, пахло водорослями и дымком от рыбацкого костра.

– Мы находимся в истоке реки Волхов, – привычным «экскурсоводческим» тоном заговорила Тамара. – На этом небольшом пятачке береговой территории мы видим выдающиеся памятники исторического детства нашей страны. Сосновая роща слева от нас – это древнее языческое капище Перынь. Небольшой холм на правом берегу – это так называемое Рюриково городище. По легенде здесь в 862 году поселился первый русский государь Рюрик. Там, кстати, сейчас работают наши археологи,

– О, это очень интересно! – оживился Крузенштерн. – Я бы хотел посетить это место.

– Конечно, если вы пожелаете, – с заминкой отвечала Тамара. Ехать на Городище ей не хотелось по причине сугубо личного свойства.

– О да, я очень пожелаю, – закивал гость.

2.

На следующий день Крузенштерну была предложена большая экскурсионная программа. Посольский «хорьх» с водителем остался возле гостиницы. Вместо него городские власти выделили черную «эмку» под предлогом того, что местный водитель хорошо знает город и все экскурсионные маршруты. «Эмка» принадлежала райотделу НКВД, а водитель был ее штатным сотрудником.

По дороге в город Тамара вдохновенно рассказывала гостю об огромном государстве, носившем гордое имя Господин Государь Великий Новгород, о буйном новгородском вече, о купцах, торговавших по всему свету, об отчаянных речных пиратах-ушкуйниках, об искусных ремесленниках и великих зодчих, о былинных героях Садко и Буслае и неукротимой боярыне Марфе-посаднице.

Новгород Тамара не просто любила. Он был смыслом ее жизни. Когда она думала об исторической судьбе родного города, ей казалось, что перед ней проходит жизнь самого близкого человека. Все было в ней: и блестящая юность, и разудалая молодость, и рассудительная зрелость. Будучи в удалении от столиц, Господин Великий Новгород привыкал жить своим умом. Ухватистый, равно жадный до работы и удовольствий, сказочно разбогатевший на зависть соседям, он стремился познавать окружающий мир, сам выбирал себе власть, процветал в искусствах, читал мудрые книги, перенимал все лучшее, что видел в других странах. Счастливо избежав нашествия Орды, новгородцы берегли в себе все русское: язык, веру, характер, обычаи.

Немец слушал внимательно, задавал профессиональные вопросы. Его особенно интересовали исторические связи Новгорода с Германией, и Тамара рассказывала о новгородской торговле с Ганзой, о Готском и Немецком дворах, о любекском печатнике Готане, мечтавшем открыть здесь первую русскую типографию, о трудолюбивых немецких колонистах, до сих пор живущих на новгородской земле.

Тем временем автомобиль миновал городское предместье, застроенное деревянными домишками с палисадниками, и покатился по недавно заасфальтированной улице, ведущей в центр. Слева остался городской парк, разбитый еще пленными французами после войны с Наполеоном, а впереди, словно из-под земли, выросла могучая крепость, опоясанная глубоким рвом. Краснокирпичная, унизанная мощными башнями, крепость напоминала огромное коралловое ожерелье, брошенное на зеленый бархат холма.

– А вот и наш детинец! – объявила Тамара, выйдя из машины. – У этого названия есть разные версии, но большая часть исследователей связывает его с детьми, которых прятали здесь во время вражеского нашествия. Первое упоминание о детинце встречается в летописи под 1044 годом. С тех пор крепость неоднократно перестраивалась, а свой современный облик обрела в конце пятнадцатого века, после присоединения Новгорода к Москве. Это было одно из самых мощных фортификационных сооружений того времени. Двенадцать башен, стены толщиной до 4 метров и высотой от 8 до 10 метров общей протяженностью почти полтора километра. Такие стены могли выдержать обстрел тяжелой средневековой артиллерии.

Обратите внимание: башни выступают за периметр, что позволяло осажденным вести фланкирующий и перекрестный огонь. Проектировал крепость выдающийся итальянский зодчий и инженер Аристотель Фиорванти. Впоследствии наш детинец был взят за образец при строительстве крепостей в других русских городах – Туле, Смоленске, Нижнем Новгороде.

Немца крепость явно заинтересовала, он много фотографировал своей «лейкой» и делал пометки в блокноте. Затем они двинулись дальше и остановились перед величественным монументом из бронзы и гранита.

– Перед нами памятник «Тысячелетие России», – объявила Тамара. – Он был установлен в 1862 году в дни юбилейных торжеств. Памятник одновременно напоминает шапку Мономаха как символ царской власти и вечевой колокол, как символ Новгородской вечевой республики. Это самый «густонаселенный» памятник в нашей стране, на нем изображены 128 исторических персонажей: просветители, государственные люди, военные, писатели и художники….

О памятнике «Тысячелетие России» Тамара тоже могла рассказывать бесконечно. Он казался ей бронзовым учебником истории, пусть в чем-то наивным и устаревшим, но зато таким увлекательным! Обойдя монумент по кругу, Тамара указала на фигуру сурового воина со щитом.

– А это тот самый Рюрик. Советская наука считает его фольклорным персонажем, рожденным фантазией поздних летописцев, то есть на самом деле никакого Рюрика в природе не существовало.

– Позвольте мне возразить вам, фрейлейн Тамара, – с тонкой улыбкой сказал Крузенштерн. – В русских летописях неоднократно упоминается сын Рюрика по имени Игорь. Согласитесь, что если был сын, то, значит, был и отец, а то ведь какая-то безотцовщина получается! Кстати, вчера вы обещали, что мы сможем посетить то место, где работают ваши археологи.

– Непременно посетим, – успокоила Тамара настырного немца. – А сейчас мы идем в Софийский собор.

…Белоснежная громада собора, казалось, плыла над землей. В лучах весеннего солнца ярко сиял золотой купол.

– Перед нами жемчужина древнерусского зодчества – собор Святой Софии, построенный в 1050 году. Этот храм являлся символом Новгородской вечевой республики. Как говорили наши предки: где София, там и Новгород! Здесь хранилась казна республики. У этих стен собиралось народное вече, отсюда шел громить немецких псов-рыцарей новгородский князь Александр Невский…

– Ой, простите! – смутилась Тамара, вспомнив, что в методичке для экскурсоводов после заключения договора с Германией были изъяты все упоминания о войнах с немцами, и даже ее любимый фильм «Александр Невский» в СССР недавно был снят с проката, чтобы не раздражать потомков.

– Не нужно извиняться, – рассмеялся Крузенштерн. – Как говорит русская пословица, из песни нельзя убирать слова! Раньше мы с вами часто воевали, но теперь пришло время дружить.

– Перед нами Владычная палата, – продолжала Тамара, указывая на белое приземистое здание в готическом стиле. – Кстати, ее построили немецкие мастера. Во времена вечевой республики здесь находилась резиденция архиепископа и заседало правительство, которое называлось советом господ.

А вот еще одно материальное свидетельство наших с вами исторических связей. Это Магдебургские врата – шедевр декоративно-прикладного искусства мирового значения. Посмотрите, какая замечательная работа! Врата были сделаны для церемонии коронации императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы.

При упоминании имени Барбароссы немец почему-то напрягся, но затем снова придал своей породистой физиономии выражение заинтересованного внимания.

– В 1336 году врата приобрел наш архиепископ Василий Калика, – продолжала Тамара. – Они прибыли в разобранном виде, были утеряны многие детали, но новгородский мастер Авраам сумел восстановить их в первозданном виде. Он даже увековечил на них самого себя.

– О да, это настоящий шедевр! – воскликнул Крузенштерн, снимая с шеи фотоаппарат. Отщелкав несколько кадров, он спросил, указывая на металлическую фигурку голубя, сидящего на купольном кресте Софии: – А что означает сия птица?

– Это голубь – символ Святого Духа. По легенде он окаменел от ужаса во время погрома Новгорода царем Иваном Грозным в 1570 году. Предки верили, что если голубь слетит с креста, то Новгород будет разрушен.

– Так пусть этот голубь никогда не взлетит! – пафосно воскликнул немец.

В Софийском соборе царил полумрак. В узкие окна едва пробивался солнечный свет. С фрески главного купола сурово взирал Христос-Пантократор. Собор был пуст, и только в дальнем углу сидела пожилая смотрительница. Хотя Тамара считала себя атеисткой, ей становилось не по себе в этом древнем храме, где теперь размещался антирелигиозный музей. Древние стены залеплены карикатурными плакатами, изображавшими толстопузых попов, в открытых раках на всеобщее обозрение были выставлены мощи святых.

– Обратите внимание на это бронзовое паникадило, подарок царя Бориса Годунова, – пытаясь сгладить неловкость, сказала Тамара. – Его тоже сделали немецкие мастера.

По темной винтовой лестнице они поднялись в бывшую ризницу. Здесь хранились уцелевшие сокровища Софии: реликварии, сионы, кратиры, ювелирные изделия, драгоценные панагии, посохи изумительной византийской работы. По стенам были развешаны парадные облачения владык: мантии и фелони, омофоры и саккосы, митры и клобуки.

Крузенштерн не скрывал своего изумления. Он никак не ожидал увидеть такое количество великолепных артефактов. На любом мировом аукционе их можно продать за большие деньги!

3.

После Софийского собора Тамара повела гостя в Лихудов корпус, где располагалось хранилище старинных книжных фондов. Тамара любила бывать здесь. От стоявших тесными рядами манускриптов, инкунабул и старопечатных книг веяло величавым спокойствием. Были тут творения святых отцов и древних философов, жития святых и «хождения» путешественников, ученые трактаты и «травники». В тесном полумраке хранилища стоял волшебный запах – запах времени. Была в нем и уютная милота старого пледа, и аромат трав с привкусом затхлости и ванили, и еще что-то щемяще родное, заставляющее забыть о суматошных буднях.

При виде старых книг в глазах Крузенштерна появился азартный блеск страстного библиомана. Бродя в тесных закоулках дубовых стеллажей, он бормотал: «Вундербар! Toll» (Великолепно! Потрясающе!– нем.).

– Скажите, откуда у вас столько старинных книг? – спросил немец библиографа, миловидную женщину в синем сатиновом халате.

– Позвольте вам напомнить, что древний Новгород являлся одним из самых просвещенных городов Европы, – отвечала та. – К сожалению, в западных странах до сих пор бытует представление о средневековой России как о темной, отсталой стране. Это глубокое заблуждение! Первую школу князь Ярослав Мудрый открыл в Новгороде уже в 1030 году. Уже в эпоху раннего Средневековья большинство новгородцев, как мужчин, так и женщин, владели грамотой.

В каждом новгородском монастыре имелась своя библиотека. Огромные деньги тратили на книги новгородские владыки. Причем покупали они не только религиозные, но и светские издания. При Софийском соборе существовала и своя книгописная мастерская. У нас была впервые полностью переведена на славянский язык Библия, создавались Остромирово Евангелие, Домострой и первая русская энциклопедия «Великие Минеи Четьи». К сожалению, очень многое из этих богатств было утрачено. Царь Иван Грозный вывез из Новгорода сотни лучших книг, и они потом пропали вместе с его знаменитой Либереей. Тысячи книг погибли во время Смуты, когда Новгород был оккупирован шведами.

– Простите, я вас совсем заговорила, – спохватилась библиограф. – Давайте я вам покажу еще одну нашу гордость, – сказала она, снимая с полки фолиант в сафьяновом переплете. – Это прижизненное издание «Дон Кихота» Сервантеса на испанском языке.

– Унмёглих! – воскликнул Крузенштерн. – Это невозможно!

– Ну отчего же? – улыбнулась женщина. – Вот, взгляните на выходные данные: Мадрид, 1615 год, издатель Франсиско де Роблес. Переплет, правда, более поздний, работы мастера Френсиса Бетфорда.

– Я могу смотреть? – взволнованно спросил немец.

– Да, пожалуйста, только наденьте вот эти перчатки.

Натянув белые нитяные перчатки и все еще недоверчиво усмехаясь, гость взял книгу в руки и впился в нее глазами.

– Я всю жизнь собираю редкие книги, но такое сокровище вижу впервые, – наконец проговорил он. – Это же целое состояние!

– Мы не торгуем книгами, мы их сберегаем, – спокойно ответила библиограф.

4.

Историко-археологический музей располагался в старинной Златоустовской башне. Чего тут только не было! Археологические находки эпохи неолита, средневековое оружие, кольчуги и шлемы, китайский фарфор и русский жемчуг, старинные часы и изящные безделушки. В витринах отдела нумизматики были выставлены арабские дирхемы и римские денарии, австрийские гульдены и немецкие рейхсталеры, русские серебряные рубли и гривны.

– Это только малая часть наших коллекций, остальное в запасниках. Катастрофически не хватает площадей, – посетовала Тамара.

– Ну а теперь мы едем на Торговую сторону, – объявила она.

Сразу за аркой кремлевской стены возник мост через Волхов. Его высокие стальные фермы чем-то напоминали висячие сады. У въезда на мост ждала «эмка», возле которой скучал водитель.

– Вот вам еще одно свидетельство наших связей с Германией, – объявила Тамара. – У этого моста есть близнец в городе Мангейме. Сооружение, как видите, величественное, жаль только, что нарушает исторический облик нашего города. Один из пролетов разводится, что позволяет проходить крупным судам.

– Нет, нет, прошу извинить, но фотографировать мост нельзя, – спохватилась Тамара, увидев, что немец снимает с шеи «лейку». – Это военный объект.

– О да, конечно! Я сфотографирую мост в Мангейме и буду думать, что это ваш мост, – пошутил Крузенштерн.

Впереди показалась белая аркада Гостиного двора.

– Это место называется Ярославово дворище, – объявила Тамара. – Здесь находилась резиденция князя Ярослава Мудрого, единственного русского правителя, удостоившегося такого прозвища. Между прочим, супругой Ярослава была шведская принцесса Ингигерд.

– И как же они находили общий язык?

– О, это любопытная история! – засмеялась Тамара. – Ингигерд собиралась выйти замуж за норвежского короля Олафа Толстого, с которым ее связывали нежные чувства, но ее отец предпочел русского князя. Получился классический любовный треугольник. Поначалу Ингигерд и Ярослав часто ссорились, но потом все сложилось по русской пословице: взял силком, а стал милком. Кстати, благодаря династическим бракам своих детей Ярослав породнился со многими монархами Европы, включая германского императора Оттона.

– Действительно любопытная история! – поддакнул Крузенштерн.

– А вот здесь собиралось народное вече и располагался знаменитый новгородский Торг, на который привозили товары из разных стран, – продолжала Тамара. – Неподалеку находились иноземные дворы, где жили купцы из ганзейских городов. Хотя Новгород не входил в Ганзейский союз, он был его главным торговым партнером на Руси.

Полюбовались старинными храмами, обступившими Ярославово дворище, а затем Тамара повела гостя в Художественный музей, находившийся в бывшем губернаторском доме. На первом этаже было представлено древнерусское искусство, на втором – картинная галерея, где были выставлены картины знаменитых русских художников. Галерея привела Крузенштерна в полный восторг. Он подолгу стоял перед полотнами Левицкого, Тропинина, Брюллова, Шишкина, Репина, Левитана, Серова, Петрова-Водкина, восхищенно ахал и что-то записывал в блокнот.

– Этими картинами мог бы гордиться любой музей Европы! – воскликнул гость. – Но как вам удалось собрать такую великолепную коллекцию?

– До революции в Новгородской губернии было много дворянских усадеб, – объяснила Тамара. – Среди их владельцев попадались страстные коллекционеры, которые не жалели денег на произведения искусства. Зато теперь это народное достояние!

Следующий зал был целиком отведен древним иконам.

– Наша картинная галерея, конечно, уступает Эрмитажу и Третьяковке, зато по собранию икон мы им точно не уступаем, – с гордостью сообщила Тамара. – Здесь представлена только малая часть нашего собрания, но зато это настоящие шедевры!

От ликов икон веяло вековой мудростью. И Крузенштерну вдруг показалось, что с этих икон взирает на него вся эта загадочная страна, с которой Германия вскоре схлестнется в смертельном поединке.

…Экскурсия длилась уже несколько часов, и Тамара втайне надеялась, что немец проголодается и передумает ехать на Рюриково городище. Увы, гость был полон энтузиазма и снова напомнил о своем желании посетить «первую столицу Руси».

Настроение у Тамары испортилось, поскольку предстояла встреча с человеком, с которым ей решительно не хотелось видеться.

Глава 3
Отвергнутый жених

1.

С Василием Пономаревым Тамара познакомилась два года назад. Первомайская праздничная колонна с транспарантами и портретами советских вождей под бравурный марш духового оркестра втянулась в кремль и остановилась перед памятником «Тысячелетие России». Самого памятника видно не было, на его месте высился огромный фанерный стог, расписанный революционными лозунгами. С дощатой трибуны, обтянутой кумачом, демонстрантов приветствовали руководители города, депутаты и передовики производства. Артист местного театра зычным голосом выкрикивал здравицы великому Сталину, Красной армии, советским женщинам и пролетариям всех стран. Толпа отвечала дружными криками «ура!».

Среди сотрудников Губмузея Тамара заметила незнакомого невысокого мужчину лет тридцати. У него были русые волосы, открывавшие высокий лоб с залысинами, и серо-голубые глаза, взиравшие на мир внимательно и настороженно. Неулыбчивый, одетый в старомодный костюм, мужчина выглядел чужаком в оживленной, праздничной толпе.

– Кто это? – спросила Тамара подругу.

– Василий Пономарев, наш бывший сотрудник. Отбывал срок по политической статье, недавно вернулся, – тихо отвечала подруга.

После демонстрации музейщики устроили праздничное застолье с патефоном, дешевым вином и домашними закусками. За столом Тамара оказалась рядом с Пономаревым, а когда вечеринка закончилась, выяснилось, что они живут рядом. По дороге домой разговорились, неожиданно легко перейдя на «ты». Пономарев оказался внуком новгородского краеведа Василия Степановича Передольского. Деда он в живых не застал, но его знаменитый частный музей запомнил хорошо.

– Ты только представь! У входа стоит воин с воздетым мечом, со стен взирают темные лики икон, с полок пустыми глазницами таращатся человеческие черепа. Жуть! Хотя дед считал себя любителем, он мог бы дать фору многим профессиональным археологам. Своими руками раскопал неолитическую стоянку на берегу Ильменя и доказал, что люди поселились здесь пять тысяч лет назад! Вот я и решил пойти по дедовым стопам, стать археологом. После университета вернулся в Новгород, а мне говорят: археологи нам пока без надобности, можем предложить место директора антирелигиозного музея в Софийском соборе. Пришлось согласиться.

Пономарев усмехнулся, что-то вспомнив, и продолжал:

– Вижу, народ в музей не ходит, экспозиция скучная, ну и стал придумывать разные приманки. Однажды прочитал в местной газете, что в каком-то селе неизвестные злоумышленники ограбили кладбищенский склеп тамошнего помещика. Вскрыли гроб, смотрят, а труп-то целехонький! Оказалось, помещик так пил при жизни, что проспиртовался насквозь.

Вот и надумал я забрать гроб с покойничком в Софийский собор и поставить его рядом с мощами святых. Смотрите, мол, люди добрые, обыкновенный пьяница лучше сохранился, чем святые угодники! Быстренько отправился в ту деревню, забрал гроб с телом, погрузил в лодку и поплыл по реке, словно перевозчик Харон из греческого мифа.

К вечеру добрался до Новгорода, поставил гроб в алтаре, а сам отправился спать, ибо устал как пес. Утром прихожу в собор, а навстречу бежит смотрительница. Кричит: ой, беда, провонял ваш покойник! Принюхался: точно, запах стоит, хоть святых выноси! Короче, все как в романе «Братья Карамазовы», только вместо старца Зосимы пьяница-помещик. И пришлось мне тем же манером везти гроб с покойничком назад к месту упокоения.

Забавная история, правда? – со смехом завершил свой рассказ Пономарев.

– Не вижу ничего забавного, – сердито сказала Тамара. – Свинство и глумление над прахом.

–Согласен, свинство,– легко согласился Пономарев.– Да только нет худа без добра. После того случая понял я, что надо срочно бросать всю эту антирелигиозную ерундовину и заняться настоящим делом. На мое счастье, Артемий Владимирович Арциховский согласился взять меня в свою археологическую экспедицию. Вот тогда-то и началась для меня настоящая жизнь! На раскопках жара, комары, земля в курганах как каменная, все руки в мозолях, а мне петь хочется! Вечерами у костра засиживались до глубокой ночи. Шутки, розыгрыши, разговоры об археологии. Арциховского я мог слушать бесконечно, хотя и не всегда понимал его с первого раза. Он ведь буквы г и к не выговаривает. Хочет, к примеру, сказать «крупный успех», а получается «трупный успех», хочет сказать «турьи рога», а получается «курьи рота».

– А что было потом? – спросила Тамара.

– Потом был СЛОН, – сразу помрачнев, ответил Пономарев.

– Какой слон? – не поняла Тамара.

– СЛОН – это Соловецкий лагерь особого назначения. Загремел я туда за кампанию. В том смысле, что тогда началась кампания по борьбе с буржуазной исторической наукой. Сначала арестовали всех ведущих историков: Платонова, Тарле, Лихачева, Готье, Бахрушина. Потом взялись за реставраторов, краеведов, музейщиков. В Новгороде тоже многих похватали: Порфиридова, Смирнова, Шевякова. Моего дядю Владимира Передольского сослали на Колыму. Обвинили в подготовке покушения на Сталина, хотя он курицу боялся зарезать. Там и сгинул.

А потом и я попал под раздачу. Взяли меня по делу Студенческого христианского союза, хотя я всегда считал себя атеистом. Арциховский пытался было за меня заступиться, да куда там, он и сам тогда на ниточке висел. Получил я свои пять лет лагерей и отправился на Соловки…

Несколько минут они шли молча. Потом Пономарев заговорил снова:

– Ты даже не представляешь, Тамара, каких людей я там встречал! В одном бараке сидят бандиты и убийцы, а в соседнем – инженеры, ученые, литераторы, музыканты. Сидел с нами великий реставратор Александр Иванович Анисимов, тот, что новгородские фрески Феофана Грека спасал. Интеллигент до кончиков пальцев и при этом абсолютно бесстрашный человек! Был еще Боря Шевяков, красавец, дворянских кровей, умница, специалист по архитектуре средневекового Новгорода. И тоже отчаянная голова! Чтобы повидаться с любимой женой, бежал из лагеря в Ленинград. Одну ночь с ней провел, а потом бдительные соседи стукнули куда надо, и его снова схватили.

– И что с ними стало?

– В тридцать седьмом году семьсот человек погрузили на баржу и отправили в неизвестном направлении. Говорили, что баржу утопили, а потом оказалось, что их всех расстреляли в Сандормохе. Вот такое у нас, Тома, правосудие!

– Но ведь партия осудила «ежовщину»! – неуверенно возразила Тамара.

– А кто вернет родным безвинно убиенных?! Кто вернет мне мои пять лет жизни?!

Лицо Пономарева потемнело. С трудом успокоившись, заговорил снова:

– Отсидел я свой срок от звонка до звонка и вернулся в родной Новгород. Да только меня тут никто не ждал. На работу бывшего зэка не берут, жилья своего нет. Уже собрался уехать куда подальше, но на мое счастье Арциховский не побоялся снова взять меня в экспедицию. Сам Артемий Владимирович на Славне новый раскоп заложил, а меня отправил копать Рюриково городище.

Пономарев помолчал, улыбаясь своим воспоминаниям, а потом заговорил снова:

– Я ведь всегда об этом мечтал. Думал, вот она, моя Троя! Там еще Николай Рерих искал древнюю княжескую резиденцию, но не нашел. Но я-то знаю, что она там есть! Каждую весну Волхов в половодье выносит на берег то арабские дирхемы, то старинные амулеты. Значит, резиденция была, а раз так, то я ее непременно найду. Представляешь, какая это будет сенсация?! Кстати, приезжай как-нибудь на раскоп, много интересного покажу…

Прощаясь, Пономарев протянул Тамаре руку. Рука у него была неожиданно маленькая, как у подростка, и влажная от пота, и это неприятно удивило девушку, ожидавшую крепкого мужского рукопожатия.

2.

По субботам городская молодежь собиралась на Веселой горке. Так называлась танцплощадка на высоком холме посреди кремлевского парка на месте давно снесенного монастыря. Играл духовой оркестр «водников». За порядком следили дружинники с красными повязками, выводившие пьяных, разнимавшие драки и пресекавшие «буржуазные» танцы. Хотя запрет на фокстроты и танго был уже снят, дружинники по-прежнему относились к ним подозрительно.

Новую танцевальную моду задавали ленинградские студенты, приехавшие на каникулы к родителям. Общее внимание привлекала красивая пара: стройная девушка с пышными каштановыми волосами и рослый парень в рубашке «бобочке», туго облегающей торс. Судя по тому, как молодые люди смотрели друг на друга, их связывали нежные чувства. Рассказывали, что оба учатся на художников и что девушка носит итальянскую фамилию Джованни и приходится внучкой знаменитому новгородскому краеведу Слезкинскому.

Музейная молодежь держалась стайкой. Поскольку кавалеров не хватало, девчата танцевали «шерочка с машерочкой». Однажды на площадке появился Пономарев и сразу пригласил Тамару на танец. Оркестр играл ее любимый вальс «Осенний сон». Танцевал Пономарев эффектно: плавно кружил партнершу то в одну, то в другую сторону, то решительно наступал, то делал мелкие попятные шажки, то ускорял темп, то на секунду замирал. Тамара, часто дыша, едва поспевала за ним.

С тех пор они стали часто танцевать вместе, а чтобы не касаться потной ладони партнера, Тамара по тогдашней моде брала в руку кружевной платочек. После танцев Пономарев всякий раз провожал Тамару домой, развлекая рассказами. Держался он джентльменом и только однажды попытался обнять девушку, но, получив болезненный тычок локтем, больше рук не распускал. Тамара уже занесла для себя их отношения в разряд чисто дружеских, как вдруг однажды, проводив ее до подъезда, Пономарев извлек из кармана золотое колечко и позвал ее замуж. От неожиданности Тамара расхохоталась, но, посерьезнев, объяснила, что у нее уже есть человек, с которым она намерена связать свою жизнь.

– И кто же этот счастливчик? – хмуро спросил Пономарев.

– Мой бывший однокурсник. Он живет в Ленинграде. Осенью мы оба поступим в аспирантуру и сразу поженимся.

– Ну-ну, – саркастически усмехнулся Пономарев. Он долго молчал, а потом вдруг выпалил: – А я так думаю, нет у тебя никакого жениха! Ты просто испугалась! Ты ведь у нас комсомолка, активистка, а я бывший зэк, еще поломаю тебе всю карьеру. Угадал? Эх ты, я думал, ты настоящая, а ты…

– Да кто тебе дал право меня судить? Разве я тебе что-то обещала? – вспыхнула Тамара и ушла, не попрощавшись.

С тех пор они не разговаривали, а, случайно встречаясь в городе, ограничивались холодным кивком головы. Но теперь встреча становилась неизбежной, ибо отвергнутый жених занимался раскопками на Рюриковом городище, куда так рвался профессор из Германии.

3.

Новгород остался позади. «Эмка» миновала Синий мост через Волхов и свернула на проселочную дорогу. Вдалеке показалась церковь Спаса на Нередице. Тамара очень любила этот небольшой храм с повелительной богатырской осанкой. Казалось, убери его отсюда и опустеет вся округа, словно заброшенный жильцами дом. Была в Нередице отрешенная задумчивость, что-то неподражаемо новгородское, немного нескладное и грубоватое. Строители храма словно стеснялись любого украшательства, зато расписавшая Нередицу артель художников дала волю чувствам.

Тамара испытала настоящее потрясение, когда впервые увидела эти фрески, сплошным ковром покрывавшие все внутреннее пространство храма. Здесь все было не по канону. Новозаветные сюжеты причудливо переплетались со старозаветными. На западной стене развернулась композиция «Страшного суда». Изнемогающий от адского жара богач просит хоть каплей воды остудить ему язык. Но черт с издевательской ухмылкой протягивает ему чашу с огнем. Надпись гласит: «Друже богатый, испей горящего пламени». Суровые лики пророков словно спрашивали: кто ты? чего ищет душа твоя? А с другой стены смотрели наполненные слезами глаза святых жен, и колебались, будто пламя горящих свечей, их тонкие пальцы.

От музейных старожилов Тамара слышала, что до революции Нередица превратилась в истинную Мекку для всех, кто увлекался русским искусством. Могучей красотой ее фресок восхищались великие художники. Искусствоведы утверждали, что эта маленькая церковь под Новгородом является крупнейшим живописным ансамблем Средневековья не только России, но и всей Европы.

Увы, теперь храм был закрыт для посторонних и использовался местным колхозом под склад, а его гениальные фрески покрывались белым налетом известковых высолов.

Немцу о своих переживаниях Тамара рассказывать, конечно, не стала, памятуя строчки Тютчева:

Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной…

…«Эмка» уже свернула на берег Волхова. Над самой водой склонились старые ветлы, справа мелькнули могучие «быки» недостроенного железнодорожного моста, потом дорога пошла в гору, и взору открылась коврига холма, разрезанная пополам Сиверсовым каналом. В центре холма возвышалась одноглавая церковь Благовещения и сбилась в кучу небольшая деревенька.

– Итак, мы с вами находимся на Рюриковом городище, – торжественно объявила Тамара. – Отсюда, как сказано в Начальной летописи, «есть пошла земля Русская». Здесь оставили свой след Владимир Креститель и Ярослав Мудрый, Александр Невский и Дмитрий Донской, Иван III и Иван Грозный.

Обогнув храм, они увидели глубокий раскоп, в котором копошились несколько рабочих. Одни наполняли ведра землей, другие просеивали ее через сито-грохот. Василий Пономарев сидел за грубо сколоченным столом, на котором лежали последние находки. Увидев Тамару в сопровождении незнакомца иностранного вида, он изумленно заморгал глазами, но быстро взял себя в руки.

Между археологом и Крузенштерном сразу завязался оживленный разговор о давнем споре норманистов и антинорманистов. Первые утверждали, что Русское государство основали скандинавы, вторые доказывали, что это сделали местные славянские племена.

– Археологические раскопки подтверждают факт присутствия скандинавов в Новгородской округе, – рассказывал Пономарев. – Мы находили здесь молоточки Тора, статуэтки Валькирий и другие амулеты скандинавского происхождения. Но это вовсе не означает, что Русское государство основали норманны. По моему мнению, его основателем стал… – тут он сделал эффектную паузу, – Его Величество Торговый Интерес! Этот интерес разрывал сонный круговорот натурального хозяйства, заставлял ревниво поглядывать в сторону соседа, который уже обзавелся сохой и купил своей жене новые украшения. Он знакомил, ссорил, разводил и снова сводил полудикого охотника-вепса, трудолюбивого славянина-землепашца, предприимчивого и воинственного купца-скандинава. Призванный сюда на княжение местными племенами Рюрик тоже был выразителем этого интереса.

– А вот наша прекрасная дама считает, что Рюрика в природе вовсе не существовало, – поддел Тамару Крузенштерн.

– Все сведения о Рюрике носят предположительный характер, – уклончиво отвечал Пономарев. – Некоторые отождествляют его с предводителем викингов Рёриком Ютландским. Кстати, в таком случае он приходился бы родственником принцу Гамлету, который был реальным историческим лицом. Рёрик враждовал с немцами и со шведами и поддерживал хорошие отношения со славянами. Возможно, поэтому предки новгородцев и пригласили его на княжение. Есть и другие версии, но в любом случае это был незаурядный человек. Он абсолютно точно выбрал место для своей столицы. Именно здесь скрещивались главные торговые пути Средневековья. Поэтому крепость Рюрика становилась своего рода «диспетчерским пунктом» громадной водно-транспортной системы, объединявшей всю Восточную Европу и соединенной с южными морями. Если верить летописцам, Рюрик княжил здесь 17 лет и умер в 879 году. Согласно местной легенде он был похоронен где-то в этих местах, причем в золотом гробу.

Наивная легенда отчего-то взволновала Крузенштерна.

– Как интересно! – воскликнул он. – А вы не пытались найти его могилу?

– Золотой гроб Рюрика – это уж точно плод народной фантазии, – усмехнулся Пономарев. – На самом деле дружинники должны были похоронить своего конунга по традиционному обряду викингов – с конем, оружием и лодкой.

– Вы говорите очень любопытные вещи, хотя, как мне кажется, они расходятся с вашей официальной наукой. Вы не опасаетесь последствий? – осторожно спросил гость.

– Я потому и выбрал археологию, что это наука фактов, – горячо возразил Пономарев. – Ее иногда называют «наукой лопаты», но эта «лопата» возделывает почву, на которой вырастают плоды самых громких исторических открытий. Настоящая археология объективна и беспристрастна, она никому не подыгрывает и никому не угождает!

Перед отъездом Крузенштерн пожелал посмотреть находки экспедиции. Пока немец рассматривал черепки керамики, монеты и свинцовые печати, Пономарев, понизив голос, обратился к Тамаре:

– Прости меня, Тома! Я был неправ. Повел себя как обиженный идиот, до сих пор стыдно. Давай снова станем друзьями.

– Ладно, проехали, – немного поколебавшись, отвечала Тамара.

– Вот и славно! – обрадовался Пономарев. – Встретимся на танцах!

Прощаясь, Крузенштерн сказал:

– Я рад был познакомиться с вами, господин Пономарев!

И добавил загадочно:

– Надеюсь, что мы с вами еще встретимся, и, возможно, уже при других обстоятельствах.

…Вечером городское начальство давало для немецкого гостя прощальный ужин.

– Я поражен увиденным! – объявил Крузенштерн, подняв стопку водки. – Ваш город – это просто остров сокровищ! Коллекциям ваших музеев можно только позавидовать! А еще я смог лично убедиться в том, что немцы и русские веками дружили друг с другом. Поэтому я предлагаю выпить за то, чтобы эта старая дружба нашла новое продолжение!

…Рано утром посольский «хорьх» покинул Новгород. Покачиваясь на заднем сиденье, Георг фон Крузенштерн мысленно сочинял отчет о командировке. Он совсем не лукавил, говоря, что был поражен увиденным. Кто бы мог подумать, что в этом тихом провинциальном городке скопилось столько ценнейших произведений искусства, старинных книг, музейных экспонатов, которые не отказались бы заполучить лучшие музеи Европы! Сильное впечатление произвела на немца и встреча с русским археологом. Интуиция подсказывала, что на пороге грядущих великих событиях такие люди могут оказаться полезными рейху.

Глава 4
Война пришла!

1.

День 22 июня Тамара Константинова будет помнить всегда. Ласково светило солнце, Новгород утопал в зелени садов. Тамара стояла в толпе, напряженно слушавшей у репродуктора речь Молотова о вероломном нападении на СССР фашистской Германии. Женщины плакали, мужчины бодро говорили, что Красная армия вмиг разобьет врага.

Прибежав домой, Тамара первым делом извлекла свой старый комсомольский костюм: юбку с гимнастеркой, а все девичьи наряды упрятала в чемодан, дав себе слово не надевать их до дня победы. Была мысль попроситься на фронт санитаркой, но как оставить беспомощную мать? Брат служил на западной границе, и сердце матери уже почуяло самое страшное. В ту ночь Тамара так и не могла заснуть, думала, может, нет никакой войны, а это лишь страшный сон, завтра мы проснемся, и случится чудо!

Но чуда не случилось. На следующий день всех музейщиков собрали на митинг. Директор Управления новгородских музеев Александр Александрович Строков объявил, что музеи должны продолжать работу в обычном режиме и что сам он уходит на фронт, оставив за себя своего заместителя Владимира Андреевича Богусевича.

Призванных в армию новгородцев сначала отвели в баню на берегу Волхова. Потом новобранцы переоделись в военную форму и в походной колонне двинулись к Зверину монастырю, возле которого располагались старые краснокирпичные здания военных казарм. Там их вооружили винтовками, выдали патроны и противогазы. Вечером солдаты были уже в машинах, и колонна грузовиков, выехав из города, двинулась по шоссе в сторону Москвы. Их боевой путь будет коротким. Необученные, плохо вооруженные, они почти все погибнут уже в первые месяцы войны.

Город был объявлен на военном положении. Строили укрепления, копали противотанковые рвы и щели для защиты от авианалетов, древний городской вал превратили в непреодолимую для танков отвесную земляную стену. Всюду появились щиты с ведрами, лопатами, ломами, топорами, огнетушителями, рядом с домами ставили ящики с песком и бочки с водой. Окна заклеили бумажными полосками и затемняли по вечерам. Создавались группы самозащиты, подвалы оборудовали под бомбоубежища. После 22 часов ходить разрешалось только по пропускам.

Потом пришел приказ сдать в НКВД все радиоприемники. Новости теперь узнавали из единственного репродуктора, висевшего на столбе у здания горсовета. Новости были плохие. Фашисты рвались вглубь страны, занимая один город за другим.

Уже через неделю начались налеты немецкой авиации. Гудели гудки всех заводов, паровозов, звонил большой колокол на Софийской звоннице. Не успевали дать отбой воздушной тревоги, как снова завывали сирены. Появились первые убитые. Затем налеты стали повторяться каждый день. Свист падающих бомб, грохот разрывов, лай зениток. Два «юнкерса» сбросили бомбы в толпу, стоявшую в очереди у магазина на Ленинградской улице. Разбомбили поезд, прибывший на железнодорожный вокзал. Перрон превратился в кровавое месиво.

3 июля по радио прозвучала долгожданная речь Сталина. Тамару поразило, что она начиналась словами «Братья и сестры». Так священник обращается к пастве. Вождь говорил кратко, но каждое его слово проникало в самую душу, а когда Сталин произнес: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!», Тамара всем сердцем поверила, что так оно и будет.

По ночам Тамара дежурила в музее, днем водила экскурсии для красноармейцев. Говорила, что Новгород не удалось захватить ни хану Батыю, ни немецким псам-рыцарям, ни Наполеону, не удастся и Гитлеру. Красноармейцы слушали внимательно, улыбались симпатичной девушке-экскурсоводу.

Когда объявили об отправке горожан на оборонительные работы, Тамара вызвалась добровольно. Пригородный поезд доставил их до какого-то полустанка. По пыльной дороге, сколько хватало глаз, тянулись толпы людей. Всех мучила жажда. Наконец добрались до того места, где предстояло выкопать противотанковый ров и сделать насыпь. Иссушенная земля была как камень, приходилось разбивать ее ломами и топорами. Ходили слухи, что немцы уже где-то рядом. Спали под открытым небом. С питанием было плохо, давали 200–300 граммов хлеба в день, и только на третьи сутки привезли селедку и сахар. Но никто не жаловался. Душными ночами вспоминали, как жили до войны, тихо пели песни.

2.

Не успела Тамара вернуться в Новгород, как позвонил из Ленинграда Сергей, ее жених. Сказал, что записался добровольцем и хочет увидеться перед отправкой на фронт. С работы Тамару долго не отпускали, а когда она смогла вырваться в Ленинград, то Сергея уже не застала. Его мать сказала, что сын убыл к месту расположения только вчера и просил передать, что напишет ей при первой возможности. Они долго сидели в его комнате, мать Сергея называла ее доченькой и показывала детские фотографии сына.

На следующий день Тамара отправилась на Московский вокзал и, отстояв огромную, нервную очередь, купила билет до Старой Руссы. Перрон был заполнен ленинградскими детьми, отправлявшимися в эвакуацию с другого пути. День был жаркий, и дети были одеты в трусы и белые рубашки с красными галстуками, словно перед отправкой в пионерлагерь. Оживленные физиономии ребятишек резко контрастировали с тревожными лицами провожающих их матерей и бабушек.

…В вагоне было душно. Тамара вышла в тамбур. Глядя на проплывающие мимо пригороды Ленинграда, она вспоминала свидания с женихом. Обычно они встречались у решетки институтской ограды. Сергей вручал ей маленький букетик цветов, брал за руку, и они бродили по улицам и набережным, не замечая, что на город уже легла сумеречная дымка. Потом он ждал, когда зажжется свет в ее окне, она махала ему рукой и смотрела, как исчезает во тьме его силуэт.

Поезд остановился.

– Станция Лычково! – объявила проводница.

Тамара вышла на перрон. Из толпы к ней вдруг кинулась простоволосая женщина:

– Девушка, милая, вы не видели моего Вовочку? Представляете, вела его в садик и оставила здесь буквально на минутку. Вернулась, а его уже нет!

– На прошлой неделе немцы детский эшелон разбомбили, – сказала проводница, когда женщина отошла. Ее круглое лицо исказилось от боли. – Зверье! Нелюди! Видели, что дети в вагонах, а все одно бомбили! Сколько детишек тут полегло, никто не знает. Ручки-ножки детские потом с проводов снимали. Теперь вот матери из Ленинграда примчались, своих ребятишек ищут, некоторые, вот как эта, от горя с ума съехали.

Поезд давно тронулся, а потрясенная Тамара не могла прийти в себя. Ее трясло как в ознобе.

…В Старую Руссу поезд пришел уже вечером. На перроне к вагону гурьбой бросились несколько хорошо одетых женщин.

– Поезд дальше не идет, – монотонно отвечала проводница на их тревожные расспросы. Расстроенные женщины вернулись к своим чемоданам.

– Еврейки с нашего курорта, – объяснил местный мужичок в надвинутой на глаза кепке-шестиклинке. – Ишь забегали! Знают, что с ними будет при немцах. А и поделом! Попили жиды нашей кровушки, пришла пора ответ держать!

– Да как вы можете! – возмутилась Тамара. – Не боитесь, что это вам за такие слова придется ответ держать?

– Напугали бабу толстым хреном, – нагло ухмыльнулся тот. – Я свое еще на зоне отбоялся. Немец-то, слыхать, уже к Демянску подходит. Скоро у нас тут вовсе другая жизнь начнется!

Глава 5
Эвакуация

1.

Стояла небывалая жара. Волхов мелел на глазах, у берегов появились мели, поросшие осокой. На западе вспыхивали зарницы и гремели ночные грозы. А потом раскаты грома сменились залпами орудий, а всполохи зарниц – огнями пожаров.

Новгород был объявлен на военном положении, по улицам ходили патрули. В городских зданиях разместились штабы и казармы. В Антоньевом монастыре обосновалось командование Северо-Западного направления во главе с маршалом Ворошиловым.

Фронт стремительно приближался. Девятого июля пал Псков. Падение «младшего брата» ошеломило новгородцев. Говорили, что немецкие танки делают по сто километров в день, почти не встречая сопротивления. Новгород захлестнули толпы беженцев. Потянулись грузовые и легковые машины, повозки, нагруженные скарбом, стада крупного и мелкого скота.

Вопрос об эвакуации Новгорода, еще недавно считавшийся паникерским, перестал быть вопросом. Руководила ею «тройка», заседавшая в здании горсовета. Спешно вывозили в глубокий тыл промышленное оборудование, началась массовая эвакуация гражданского населения. Люди шли пешком, ехали на велосипедах, уплывали на баржах, с тоской провожая взглядами уходящий вдаль любимый город.

Назначенный директором Управления музеев Владимир Богусевич настойчиво просил начальство дать разрешение на эвакуацию, но всякий раз получал приказ не закрывать музеи, чтобы не оставлять находившихся в городе красноармейцев без культурного отдыха. Когда «тройка» наконец разрешила разбирать экспозиции, бои уже шли под Старой Руссой.

В тот же день взволнованный Богусевич собрал сотрудников музеев на экстренное совещание.

– С этой минуты мы все считаемся мобилизованными! – объявил он. – Нужно одновременно и сверхсрочно снять, упаковать и подготовить к отправке экспозицию древнерусского искусства, картинную галерею, исторический музей, хранилище ценностей. В общей сложности это 140 тысяч единиц хранения! Чтобы вывезти все, потребуется месяц и несколько железнодорожных составов. Ни того, ни другого у нас нет. Поэтому придется отбирать только самое ценное и отправлять в тыл несколькими партиями.

Что тут началось! Каждый музей, каждый отдел отчаянно сражались за свои экспонаты, вспыхивали ссоры, разыгрывались настоящие драмы. Когда хранительнице книжных фондов сказали, что почти всю стотысячную библиотеку редких книг придется оставить, она разразилась бурными рыданиями. Та же судьба постигла уникальную археологическую коллекцию.

В первую очередь решили вывозить старое русское золото и ювелирные изделия из монастырских ризниц: знаменитые позолоченные кратиры работы Косты и Братилы, софийские сионы, поручи святого Варлаама Хутынского, усыпанный драгоценными камнями посох архимандрита Фотия, панагиары, потиры, дискосы и тысячи старинных монет. Под бдительным оком госкомиссии, специально прибывшей из Ленинграда, их укладывали в ящики со стружками, обернув бумагой. К каждому ящику прилагали опись с указанием веса драгметаллов.

Много хлопот было с живописной коллекцией. Со всеми предосторожностями вынимали из подрамников и накатывали на самодельные фанерные катушки холсты великих мастеров – Тропинина, Кипренского Брюллова, Левитана, Серова, Коровина, Врубеля. Из шести тысяч старинных икон пришлось отобрать только восемьсот досок, среди которых шедевры мирового уровня: «Богоматерь Знамение», «Николу» Алексы Петрова, «Бориса и Глеба на конях», «Битву новгородцев с суздальцами», «Молящихся новгородцев».

2.

5 июля первые два вагона отправились в город Киров, бывшую Вятку. Их сопровождал Богусевич, оставив вместо себя Бориса Константиновича Мантейфеля, который славился своей широчайшей эрудицией в самых разных отраслях музейного дела. Предки Мантейфеля были родом из Германии, и поэтому в числе других новгородских немцев он теперь состоял на особом учете в райотделе НКВД.

– Ну какой я немец, если по-немецки знаю только «гутен морген» да «ауфвидерзеен», – жаловался Борис Константинович Тамаре. – Предки мои еще при Елизавете Петровне в Россию перебрались. Все мужчины были военными, прадед при Бородине отличился. А главное, душа моя тут! Я каждую птичку новгородскую по голосу отличаю, каждую травинку узнаю, а мой любимый музыкальный инструмент – русская балалайка! Как только эвакуацию закончим, сразу попрошусь на фронт! Я ведь в Первую мировую взводом командовал, солдатского «Георгия» получил, так что винтовку в руках держать умею.

Каждый рабочий день теперь начинался с бурных споров музейщиков вокруг того, что увозить, а что оставить. Насмотревшись на эти страсти, к Мантейфелю однажды пришел пожилой музейный вахтер Терентьев и предложил закапывать в землю вычеркнутые из списка на эвакуацию экспонаты.

– Все лучше, чем немцу дарить, – убеждал он. – Да вы не беспокойтесь, работать буду аки тать в нощи, ни одна душа не узнает, где что спрячу. А как фашиста разобьем, все предъявлю в лучшем виде.

Получив согласие, Терентьев по ночам уносил на плечах тяжелые мешки с экспонатами и закапывал их где-то на территории детинца. (Вахтер Терентьев погибнет на фронте, а спрятанные им экспонаты так и не будут найдены.)

В разгар работ забил тревогу столяр Тичкин, занимавшийся изготовлением ящиков.

– Беда, Константиныч! – объявил он Мантейфелю. – Доски кончились!

– Да где ж я тебе их возьму? – охнул Мантейфель.

– Езжай на мебельный комбинат, там должны быть.

С мебельного комбината Мантейфель вернулся темнее тучи. Директор соглашался доски дать, но требовал заплатить наличными.

– Побойтесь Бога, – взмолился Мантейфель. – Откуда у нас наличные?!

Но сволочной директор стоял на своем, и расстроенный Мантейфель вернулся ни с чем. Ситуация осложнялась тем, что доски были нужны непременно сухие, в сырых ящиках экспонаты могли погибнуть.

Спасение пришло с неожиданной стороны, приняв облик заведующего складом местного рыбозавода.

– Берите у меня бочки из-под рыбы, – предложил он. – Только они того, с душком.

Бочки и впрямь издавали сильнейший запах, зато они были сухими и вполне герметичными. В них укладывали все подряд: «ювелирку», нумизматику, ткани, хрусталь, старинное оружие.

Не успели решить эту проблему, как возникла новая. Военные власти потребовали срочно замаскировать золотые купола Софии и Георгиевского собора Юрьева монастыря, служившие ориентирами для вражеской авиации. В противном случае пригрозили купола взорвать.

Когда Мантейфель собрал сотрудников и объявил им приказ военных, у многих сдали нервы. От безысходности и страха, в мыслях уже прощаясь с куполами, стали кричать друг на друга. Что делать, никто не знал, но потом родилась идея накрыть купол Софии серым чехлом из парусины. Сразу посыпались вопросы. Где взять ткань? Как набросить чехол на купол? А главное, кто его сошьет?

В наступившей тишине вдруг подала голос хранительница Софийского собора:

– Мы сошьем!

– Кто это мы? – недоверчиво спросил Мантейфель.

– Смотрительницы собора. Дело-то богоугодное, а мы люди верующие.

Через пару дней Тамара забежала в Софию посмотреть, как идет работа. В узкие окна собора проливался солнечный свет. Семь пожилых женщин в черных платьях сидели на каменном полу, держа в руках толстые шнуры и большие иглы, которыми они сшивали парусиновые полотнища. Руки у них были изранены, кровь капала на чехол вместе со слезами женщин. Но, глядя на их сосредоточенные лица, Тамара отчего-то внутренне успокоилась.

Когда чехол был готов, стали думать, как набросить его на купол. Строить леса было уже поздно, решили обойтись передвижными мостками. Боявшаяся высоты Тамара с замиранием сердца смотрела, как откомандированные в распоряжение музея красноармейцы карабкались на пятидесятиметровую высоту, таща за собой громадный чехол и мотки веревок.

Позолоченные купола Георгиевского собора Юрьева монастыря решили просто покрасить серой краской. К счастью, нашлись маляры, согласившиеся работать на головокружительной высоте.

Купола были спасены, теперь можно было выдохнуть. Но как изменился город! Он сам стал серым, как эти купола.

15 июля отправили в Киров вторую партию груза, и сразу стали собирать третью. По домам уже не расходились, работали день и ночь под завывания сирен и свист бомб. Мужчин осталось совсем мало, у пожилых женщин быстро кончались силы, основная нагрузка легла на плечи молодых сотрудниц. Складывали в ящики богослужебные книги в серебряных, вызолоченных, резных, литых, узорчатых окладах, украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Поднять такой ящик и втащить на грузовик удавалось только вчетвером. Еще тяжелее были сейфы с особо ценными экспонатами.

Тамара к концу дня изматывалась так, что у нее темнело в глазах. Все это время бок о бок с ней работал Василий Пономарев. В армию его не призвали то ли по здоровью, то ли из-за судимости.

– Ты бы так не надрывалась, – как-то раз сказал он Тамаре, перехватывая у нее пудовое Евангелие. – Тебе еще детей рожать.

Помолчал и вдруг добавил:

– Жаль вот только, что не от меня.

И в эту минуту Тамара поняла, что этот замкнутый, мрачноватый человек, кажется, любит ее, и любит по-настоящему.

30 июля отправляли в Киров третью, самую большую партию, под которую музейщикам выделили два товарных вагона. Вместе с этой партией город покидала большая часть сотрудников, и Тамара была среди них вместе с больной матерью. Город непрерывно бомбили, воздушную тревогу в тот день объявляли 32 раза. Груженые машины отправили на вокзал уже темной ночью. Небо освещалось прожекторами. Время отправки никто не знал, поэтому многие не успели забрать даже личные вещи и не получили расчет.

Разместились в вагонах прямо на ящиках с экспонатами. Столяр Тичкин устроил в темном закуте вагона походную уборную, прорубив отверстие в полу. При свете карманных фонариков выдали продукты: хлеб и конфеты. Мужчинам раздали винтовки и по две обоймы патронов.

Уже перед самой отправкой устроили последнюю перекличку. Не было только Пономарева.

– Может, с ним что-то случилось? – предположила Тамара.

– Да что тут гадать, – проворчал вахтер Терентьев. – Остался ваш Пономарев фрицев поджидать.

– Что вы такое говорите! – ахнула Тамара. – Это ж наш товарищ!

– Тамбовский волк ему товарищ, – зло сплюнул вахтер. – Я его давно раскусил. Враг он! У меня на таких глаз наметанный.

Тронулись уже под утро. По пути эшелон дважды бомбили «юнкерсы», он подолгу застревал на перегруженных полустанках и только на пятые сутки прибыл в Киров. И никто из музейщиков тогда не мог и предположить, что снова они увидят родной Новгород только через три долгих и страшных года.

3.

Начальник городской стройконторы Николай Тейс руководил погрузкой на баржи фабричного оборудования, когда его отыскал запыхавшийся посыльный:

– Николай Георгиевич, вас срочно вызывают на заседание «тройки».

«Тройка», как обычно, заседала в здании горисполкома. Во главе стола сидел заместитель председателя Ленинградского облисполкома Петр Павлович Еремеев.

– Немедленно займитесь эвакуацией колоколов! – повелительным тоном объявил он Тейсу.

– Эвакуацией чего? – переспросил Николай Георгиевич.

– Вы плохо слышите? Колоколов Софийской звонницы!

– Но понадобится мощный подъемный кран с большим вылетом стрелы. Такой техники у меня нет, – возразил Тейс.

– А вот это нас не касается, – отрезал Еремееев. – В случае неисполнения будете отвечать как за саботаж. Также поручаем вам принять меры по защите от бомбардировок памятника «Тысячелетие России». Все! Немедленно приступайте!

– …Фамилия странная, он что, немец? – спросил Еремеев, когда дверь за Тейсом закрылась.

– Предки из Германии. Мы его проверяли: наш человек! – доложил старший майор НКВД.

Покинув грозный кабинет, Тейс направился в кремль, размышляя по дороге над неожиданным заданием. С детства он помнил колокольный звон, по утрам будивший Новгород веселой перекличкой, возвещавшей о праздниках, звавшей прихожан на церковную службу. Мать рассказывала, как однажды заплуталась в лесу, но потом услышала далекий колокольный звон и нашла дорогу.

А потом колокола разом умолкли. В стране свирепствовала антирелигиозная кампания. В Новгороде колокола сотнями сбрасывали с колоколен, газеты пестрели обращениями трудящихся с требованием уничтожить «ненужные побрякушки, которые мешают людям трудиться и учиться». Пропал без вести знаменитый софийский звонарь Егорка, переливчатыми звонами которого заслушивался юный Сережа Рахманинов, живший у своей новгородской бабушки.

Так почему же теперь начальство требует спасать уцелевшие колокола, а вместе с ними памятник «Тысячелетие России», который еще недавно называли «памятником самодержавному гнету» и собирались отправить на переплавку, недоумевал Тейс. И сам себе ответил: все изменила война!

На высокой Софийской звоннице висели в пяти пролетах тринадцать колоколов, от совсем небольших до многотонных. По крутой и темной внутренней лестнице Николай Георгиевич взобрался наверх. Отсюда весь город был как на ладони. Вдалеке в голубом мареве искрилась и переливалась под жарким августовским солнцем безбрежная ширь громадного озера.

Но сейчас Тейсу было не до красот природы. С малыми колоколами он рассчитывал управиться с помощью талей, домкратов и лебедок. Но как спустить на землю эти многотонные махины? Если просто сбросить их с десятиметровой высоты нельзя, то они неминуемо разобьются.

Спасительную идею подсказала обыкновенная домашняя подушка, на которой он ночью ненадолго забылся тревожным сном. Наутро он собрал своих рабочих и объяснил задачу:

– Будем насыпать у основания звонницы толстую земляную подушку и на нее спускать колокола.

Землю брали из городских клумб. Таскали ее тачками, носилками, ведрами. Узнав, в чем дело, добровольно взялись помогать еще остававшиеся в городе женщины. Когда «подушка» была готова, освободили колокола от хомутов, которыми они были закреплены к балкам. Колокола, как на салазках, съезжали по смазанным солидолом бревнам, уходя в мягкую землю так глубоко, что на поверхности торчали только их «уши». Их вытаскивали лебедками, выкатывали через Тайничные водяные ворота на берег Волхова и грузили на баржу.

Перед тем как снимать самый большой «Праздничный» колокол, ударили в него последний раз, с трудом раскачав язык, весивший целую тонну. Далеко разнесся могучий бас великана, прощавшегося с родным городом.

4.

За всем происходящим с волнением следил заместитель директора музея по хозяйственной части Александр Николаевич Семенов. К волнению за судьбу колоколов у него примешивались личные переживания. В ранней юности, поддавшись общим настроениям, он подписал обращение с требованием сдать новгородские колокола в переплавку на нужды мировой революции и до сих пор корил себя за это. Зато потом, став сотрудником музея, Семенов дал себе слово загладить эту свою вину.

Он облазил все новгородские колокольни, составив подробнейшую картотеку еще сохранившихся колоколов, а потом подписал обращение к самому председателю Совета народных комиссаров Рыкову с просьбой сохранить эти реликвии, несущие ценнейшие сведения о нашем историческом прошлом. Это было рискованно. Только что отгремело новгородское «музейное дело», и у Семенова были все шансы отправиться на Соловки вслед за своими коллегами.

К счастью, тогда все обошлось.

Но теперь многострадальные колокола снова оказались на краю гибели. Александр Николаевич с тревогой наблюдал за тем, как их встаскивали на баржу по наскоро сколоченному плотниками пандусу. Сюда же перенесли ящики с музейными экспонатами, картины и иконы больших размеров, а сверху уложили Корсунские и Магдебургские врата Софийского собора. Тяжело груженную баржу подцепил пароход «Механизатор», на палубе которого стоял молоденький капитан, почти мальчишка. Но держался он уверенно, команды подавал громким голосом.

Два больших колокола подтащили ко второй барже, один уже погрузили, другой лежал на ее краю. «Праздничный» колокол подкатили к воде, готовясь втаскивать его лебедками, установленными на соседней барже. Наблюдая за тем, как умело и сноровисто действуют рабочие, Семенов внутренне успокоился. Но оказалось, что самое страшное еще впереди.

Сначала послышался отдаленный гул моторов. Потом в потемневшем небе показалась огромная эскадрилья немецких бомбардировщиков с черными крестами на крыльях. Запоздало захлопали наши зенитки, заревела сирена воздушной тревоги. «Юнкерсы» выстроились каруселью, заходя на бомбометание. Послышался пронзительный свист падающих бомб, и Волхов словно вскипел. Высоко взметнулись и с шумом обрушились водяные столбы, поплыли щепки от разбитых барж и оглушенная рыба.

Рабочие спешно попрятались в заранее выкопанные щели. Семенов забрался в темное чрево огромного колокола, слыша, как стучат по нему комья земли и звонко бьют осколки. Из своего укрытия он наблюдал, как пароходик быстро улепетывает вниз по Волхову, таща за собой низко осевшую баржу.

Когда, отбомбившись, самолеты улетели, бледный от пережитого волнения Семенов выбрался наружу. Увиденное потрясло его. Бомбы попали в средний пролет Великого моста, и он просел до самой воды. Еще одна бомба угодила в ту баржу, которая стояла под погрузкой. Один из колоколов затонул полностью, второй скатился вниз, и из воды торчал только его край.

Это была катастрофа. Об эвакуации больших колоколов теперь нечего было и думать, и Тейс предложил спрятать их здесь же на берегу. Времени на размышления не было. Получив согласие Семенова, Тейс прыгнул в еще качавшуюся на волнах лодку и, налегая на весла, переплыл на Торговую сторону. Рысью добежал до здания горсовета и, не обращая внимания на протесты секретарши, ворвался в кабинет председателя.

Михаил Васильевич Юдин не сразу понял, что от него хочет Тейс. Он уже знал, что Новгород придется оставить, и теперь занимался комплектованием партизанских отрядов, обеспечением их оружием и продовольствием. До колоколов ли теперь? Но Тейс не отставал, и, поразмыслив, Юдин решительно объявил:

– Ладно, едем к Ворошилову.

Штаб наркома, командовавшего северо-западным направлением, располагался в подвале Антоньева монастыря. К самому Ворошилову их не пустили. Вышел хмурый адъютант в чине полковника. Терпеливо выслушав Юдина и Тейса, выделил им отделение саперов, а те быстро погрузили на «полуторку» тол, бикфордов шнур, взрыватели.

Прибыв на место, саперы бросили толовую шашку под торчащий над поверхностью реки колокол. Раздался глухой взрыв, колокол осел и скрылся под водой. Потом настал черед лежащего на берегу «Праздничного». Ахнул второй взрыв. Рядом с колоколом образовалась глубокая воронка, в которую тяжело сполз колокол-великан. Сверху его заровняли землей и закрыли дерном.

Убедившись в том, что колокола надежно спрятаны, Семенов отправился в Софийский собор, где сгрудились последние оставшиеся в городе сотрудницы музея. Но сначала надо было получить деньги для зарплаты сотрудникам. По набросанным доскам разрушенного моста он перебрался на Торговую сторону и предъявил чек перепуганной кассирше опустевшего госбанка. Сложив деньги в старенький дерматиновый портфель, отправился в обратный путь.

В Софийском соборе стояло облако пыли, валялись обломки кирпича и штукатурки, вдоль стен лежали на носилках раненые. Бомба попала в главный купол и, пробив его, разорвалась внутри. Пострадала фреска Вседержителя, который издревле считался покровителем Новгорода, и Семенова охватило дурное предчувствие.

Огромный позолоченный иконостас вывезти не удалось, и казалось, что лики святых смотрят на людей с немым укором. Пришлось оставить и Царское место, на котором сидел Иван Грозный в дни чудовищного погрома 1570 года.

Выдав сотрудникам последнюю зарплату, Семенов предложил им покинуть город. Уходили пешком, взяв с собой только документы и что-то из одежды. Перейдя по разбитому мосту на правый берег, попали под обстрел, миновав Синий мост, угодили под бомбежку. Но к счастью, все обошлось. Отсюда в последний раз долго смотрели на горевший Новгород, над которым пылало огромное, во весь западный горизонт, зарево…

А пароходик «Механизатор» с юным капитаном каким-то чудом успел ускользнуть из города, за полчаса до того как Волхов был перекрыт немцами. Впереди у него был долгий и опасный путь вместе с тяжело груженной баржей. Миновав шлюзы Волховской ГЭС, пароход угодил в шторм на Ладоге, потом долго крался вдоль берегов Онежского озера, держа курс на маленький городок Кириллов.

Бесценный груз сопровождали сотрудницы музея Ольга Покровская и Полина Кржижановская. Вдруг ударили холода. Впопыхах женщины не успели взять теплую одежду, выручили бушлаты, которыми с ними поделились матросы. Кормились вместе с командой в крохотном камбузе. Коротая время, рассказывали матросам разные истории, пели песни.

Старый пароход часто ломался. Были перебои с топливом. Кончились деньги, на которые покупали продукты в прибрежных деревнях. Когда на сорок пятый день пути впереди показался маленький старинный городок Кириллов, две измученные, голодные, натерпевшиеся страхов женщины заплакали от счастья. Здесь они останутся до зимы, а когда ударят морозы, перевезут коллекции на санях в Вологду и сдадут на хранение местному музею.

Магдебургские и Корсунские врата было решено отправить на хранение в казахстанский Кустанай. Ветхая баржа так и останется в Кириллове, а спасенные колокола вернутся в Новгород только через полвека…

Глава 6
«Колмовские посиделки»

1.

С Борисом Филистинским Василий Пономарев познакомился ранней весной сорок первого года. Пароход «Всероссийский староста Михаил Калинин» (бывший «Иоанн Кронштадтский») ходко бежал по Волхову. Мимо проплывали заросшие ивняком берега, на старой ветле сидел, нахохлившись, орлан-белохвост. У фальшборта стоял мужчина средних лет, по лагерному бушлату в нем угадывался бывший заключенный.

– Давно откинулся? – негромко спросил Пономарев.

«Зэк» остро взглянул на него сквозь круглые стекла подвязанных ниткой очков.

– А вам какое дело? – неприязненно буркнул он.

– Я тоже сидел, – успокоил его Пономарев. – Соловецкий лагерь особого назначения. По какой статье чалился?

– Ухтпечлаг. Статья 58-я, пункт 10, контрреволюционная пропаганда, – ответил тот.

Разговорились. Борис Филистинский, так звали незнакомца, рассказал, что сам он ленинградец, но поскольку в Ленинград ему теперь въезд закрыт, выбрал местом жительства Новгород. Пока плыли, вспоминали лагерное житье-бытье, общих знакомых, сравнивали СЛОН и Ухтпечлаг. Прощаясь на пристани, договорились повидаться снова.

Во время второй встречи Филистинский показался Пономареву совсем другим человеком. Вместо лагерного «клифта» на нем ладно сидел легкий полотняный костюм. Крупный с горбинкой нос оседлали солидные очки в роговой оправе. Новый образ вчерашнего зэка довершили модные в те годы чаплинские усики.

Теперь Филистинский рассказывал о себе много и охотно. Родился он в Ставрополе, в семье офицера царской армии, погибшего в Первую мировую. С юных лет увлекался восточной философией. Окончил Ленинградский институт живых восточных языков, но поскольку философией сыт не будешь, пришлось устроиться экономистом в стройтрест. Ну а дальше все как по нотам: арест, суд, лагерь, поражение в правах. В Новгороде поселился у своей матери, зубного врача здешней психиатрической больницы.

2.

Колмовская психбольница расположилась на городской окраине. Места тут живописные, да только тянется за ними многовековой шлейф людских скорбей и страданий. «Коломище» в переводе с древнерусского означает могильник, во времена пращуров здесь находились древние погребения. В ХIV веке могущественный новгородский боярин Юрий Онцифорович «поставил здесь церковь и монастырь устроил», но подлинный расцвет Колмовского монастыря пришелся на петровское время. Тогдашний новгородский митрополит Иов, владыка многомудрый и сострадательный, устроил здесь на свои доходы первый на Руси дом для незаконнорожденных сирот и сам занимался воспитанием своих, как он их называл, «найденышей». Побывавший здесь однажды царь Петр I приказал и в других городах «строить дома для зазорных младенцев, которых жены и девки рожают беззаконно, и стыда ради отметывают в разные места, отчего оные младенцы безгодно помирают, а иные матерями умертвляются, а потому объявить, чтобы младенцев не отметывали, а приносили бы к тем гошпиталям и клали в окно тайно».

Императрица Екатерина II своим указом упразднила Колмовский монастырь, повелев построить здесь больницу для умалишенных и тюремный замок, где останавливались этапы каторжан по пути в Сибирь. В колмовском «доме скорби» провела полтора года среди умалишенных таинственная Вера Молчальница, в которой некоторые современники видели удалившуюся от мира супругу Александра I Елизавету Алексеевну.

В 1865 году Колмовская психбольница перешла в ведение Новгородского земства и вскоре превратилась в одно из лучших лечебных заведений России этого профиля. Известный психиатр Синани лечил скорбных рассудком больных методом внушения без погружения в гипнотический сон. Упор также делался на трудотерапию. У больницы имелось собственное подсобное хозяйство, сад, оранжерея, пруды, огороды, скотный двор. Лечились здесь и люди известные, к примеру писатель-народник Глеб Успенский, страдавший раздвоением личности. Увы, несмотря на все усилия Синани, лечение так и не помогло.

С началом Первой мировой войны в Колмове разместился лазарет для раненых солдат и офицеров, многие из которых находились на грани помешательства от перенесенных ужасов и страданий. Готовили здесь медсестер для фронта. После революции в больнице прятался от большевиков бывший премьер-министр Временного правительства Керенский, а в советское время разместилась 1-я Ленинградская областная психиатрическая больница.

3.

В домике врача-психиатра Андриевского по вечерам собиралась ссыльная питерская интеллигенция: философ Аскольдов, поэт и ученый-эллинист Ёгунов, художница Надежда Благовещенская, сестры Наталья и Татьяна Гиппиус. Сестры работали в местном музее реставраторами. Платили им, как бывшим «контрикам», сущие гроши, и, чтобы выжить, они лепили на продажу фигурки матрешек и гармонистов. Их знаменитая сестра поэтесса Зинаида Гиппиус, эмигрировавшая во Францию, звала сестер в Париж, но те предпочли остаться в России.

У всех за спиной были аресты, пересыльные тюрьмы, лагеря.

Василий Пономарев вскоре тоже сделался завсегдатаем «колмовских посиделок». Пили чай, иногда вино, читали свои произведения, беседовали на разные темы – от философских до сугубо бытовых. Засиживались обычно за полночь. Андриевский рассказывал о последних веяниях в психиатрии, Аскольдов пространно рассуждал на религиозно-философские темы, сестры Гиппиус вспоминали знаменитых поэтов-символистов, с которыми они тесно общались.

Надежда Благовещенская рассказывала, как в битком набитом «телячьем» вагоне вместе с ней ехали на Колыму монахини, проститутки, инженеры, воровки, артистки, колхозницы, работницы и лесбиянки. С юмором вспоминала своего следователя. Желая поразить своей образованностью, он употреблял сугубо интеллигентные выражения, вроде «после фактум» и «домкратов меч».

Душой компании вскоре сделался Борис Филистинский, оказавшийся истинным кладезем самых разнообразных познаний, будь то буддизм, классическая музыка или балет. Как в шутку говорила Лидия Андреевна, его мать: «Боря знает все, а если не знает, то выдумает».

Любимым предметом монологов Филистинского была поэзия Серебряного века. Мог часами наизусть читать стихи Гумилева, Блока, Андрея Белого, а также свои собственные стихотворения. Самозабвенно любил оперу, чтобы послушать «Ивана Сусанина» в Мариинке, однажды тайком съездил в Ленинград, рискуя схлопотать три года лагерей за нарушение паспортного режима.

Памятуя, что и у стен бывают «уши», разговоров о политике первое время старательно избегали, но начавшаяся война сразу затмила все прочие темы. В их тесной компании вскоре обозначилась трещина. Одни считали немцев врагами, другие надеялись, что они несут освобождение от большевистской тирании. Сам Василий Пономарев переживал мучительный раздрай. Ему тоже хотелось, чтобы немцы «дали чёсу» коммунистам, и все же болело сердце о родной земле.

Зато Филистинский сделал свой выбор сразу. Чем ближе придвигался фронт к Новгороду, тем злее становились его речи. Он горячо обличал «жидобольшевизм», восхищался военной мощью Германии, предсказывал скорый крах советского строя.

– После того как тонкая прослойка убежденных комсомольцев и коммунистов будет уничтожена, – говорил он, возбужденно сверкая очками, – Красная армия прекратит сопротивление и начнет массово сдаваться в плен. Уже сейчас на сторону Германии переходят многие тысячи бывших советских граждан. Моему отцу, который сражался с немцами в Первую мировую, такое не могло присниться и в страшном сне!

– Что касается нас, интеллигентов, – веско продолжал Филистинский, – то нам пока надо сидеть тихо, не рыпаться и ждать. Скоро придет наш час, и вот тогда мы заявим о себе в полный голос!

4.

«Колмовские посиделки» закончились с первыми бомбежками. Стало уже не до разговоров. Заслышав сирену воздушной тревоги, люди прятались в подвалы. У больных начались психические обострения, им делали успокоительные уколы, давали элениум. В громадный больничный подвал прибывали люди из города, из Псковской и Ленинградской слободок. Располагались на полу, вперемежку с психическими больными, переведенными из верхних палат, тревожно прислушивались к тому, что творится наверху.

– Господи, Господи, Господи! – шептал кто-то в углу.

Городская «тройка» долго не могла решить, что делать с психиатрической больницей. Сначала собирались эвакуировать, но потом от идеи пришлось отказаться из-за острой нехватки транспорта. Да и как эвакуировать семьсот пациентов, многие из которых из-за бомбежек впали в состояние буйного помешательства! Вместе с больными в городе осталась большая часть медперсонала. Осталась и врач Ольга Передольская, приходившаяся Василию Пономареву близкой родственницей. Сам же он все никак не мог принять окончательное решение.

…В тот день он стоял на берегу Волхова. Город скрывался из глаз в сплошном черно-желтом дыму. Горел лесопильный завод, огненные шапки перелетали на пристань. Над Антониевым монастырем кружили бомбардировщики, где-то размеренно и спокойно била артиллерия: выстрел – тишина и разрыв. Выстрел – тишина и разрыв.

Терялись в дыму высокие мрачные корпуса Колмовской больницы. Из окон с двойными решетками не смолкая неслись плач, крики, хохот. В угловом окне кто-то из больных, усевшись на подоконник в одном белье, громко пел высоким, дребезжащим голосом:

Вот мчится тройка почтовая
По Волге-матушке зимой…

А город горел. Вся половина неба была залита сплошным пламенем. И в кровавом отблеске пожара белая фигура сумасшедшего певца, прильнувшего к решетке, казалась Василию Пономареву грозным символом погибающей навсегда России.

Мимо плыла последняя баржа, а на ней женщины с детьми. Внезапно началась бомбежка. От прямого попадания баржа затонула как раз напротив больницы. Выплыли немногие. Пономареву запомнилась молодая красивая женщина. Осколком ей выбило глаз, но она спасла не умевшего плавать сына-подростка.

Глядя на эту отважную женщину с окровавленным лицом, Пономарев окончательно решил остаться. Над его любимым городом и его великими памятниками нависла грозная опасность. Оставить его сейчас – это как врачу оставить больного, а матери – своего ребенка…

Глава 7
Бои за Новгород

1.

Внезапность и мощь ударов Германии, стратегические ошибки советского военно-политического руководства привели к тому, что уже через три недели после начала войны страна оказалась на грани катастрофы. Силы вермахта оккупировали огромные территории и рвались к Ленинграду.

Немцы попытались взять город с ходу, но натолкнулись на хорошо укрепленный Лужский рубеж. Тогда командование вермахта внесло изменения в свои стратегические планы, сосредоточившись на новгородском направлении, где наступала группа войск «Шимск», состоявшая из двух армейских корпусов и вспомогательной дивизии. Начальник немецкого Генштаба генерал Гальдер записал в своем рабочем дневнике: «На очередном заседании у фюрера было решено не дробить силы, а сосредоточить их для нанесения главного удара через Новгород».

Ударной немецкой группировке противостояли войска Северо-Западного фронта, однако спешно созданный фронт не смог противостоять массированным ударам противника, превосходящего по численности, вооружению и боевому опыту. Взломав оборону на слабых участках, вермахт тотчас вводил туда дополнительные силы, отрезая и окружая отступавшие в беспорядке наши войска.

Командующий фронтом генерал-полковник Федор Кузнецов уже через десять дней после вступления в должность был отстранен за безволие и неумелое управление войсками. Начальника штаба фронта генерал-лейтенанта Кленова и командующего ВВС генерал-майора авиации Ионова по приговору военного трибунала расстреляли перед строем. Новым командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант Петр Собенников.

Тем временем набравшая обороты грозная машина вермахта продолжала подминать под себя обескровленные части Северо-Западного фронта. В воздухе господствовала вражеская авиация. 14 июля немцы заняли небольшой городок Сольцы. Отсюда открывалась прямая дорога на Новгород.

56-й механизированный корпус Манштейна продвигался со скоростью до 80 километров в сутки, оставив неприкрытыми фланги. Этим воспользовался штаб Северо-Западного фронта, который возглавил генерал Николай Ватутин. В основу плана контрудара легла добытая нашей разведкой секретная немецкая карта, на которой было обозначено положение всех шести танковых дивизий генерал-полковника Гепнера. Были срочно сформированы две группы войск, которые должны были отрезать и окружить немецкую группировку, прорвавшуюся к реке Мшага.

14 июля в воздух поднялись 235 самолетов, затем перешла в наступление 11-я армия генерал-лейтенанта Морозова. Ночная атака советских танков сопровождалась применением огнеметных машин. Летняя ночь внезапно озарилась ослепительными струями горящей огнесмеси. Немцы в панике бежали, оставив важные оперативные документы, в числе которых были инструкции по использованию химических снарядов и тактике применения отравляющих веществ. Это дало повод СССР обвинить Германию в нарушении конвенции по запрещению химического оружия.

Экипаж старшего лейтенанта Владимира Платицына вступил в бой с 12-ю вражескими танками. За шесть часов танкисты подожгли 10 машин, а остальные заставили повернуть назад.

15 июля наши войска отбили Сольцы. 8-я танковая дивизия стала первым соединением вермахта, попавшим в окружение. Это был удар и по личному престижу генерала Манштейна, имевшего репутацию неформального лидера немецкого генералитета. Командование вермахта срочно наладило воздушный мост для снабжения окруженной дивизии и перебросило ей на выручку дивизию СС «Мертвая голова». Только после ожесточенных боев большая часть 56-го мехкорпуса смогла вырваться из окружения.

Контрудар под Сольцами, отбросивший немцев на сорок километров, стал одной из редких успешных летних операций сорок первого года. Вермахт понес большие потери в технике и вооружении, а счет убитых и раненых шел на тысячи. Наступление немецкой армии на Ленинград было приостановлено на целый месяц, что позволило советскому командованию выиграть время для подготовки города к длительной обороне.

2.

После поражения под Сольцами немецкое командование приостановило дальнейшее наступление на Новгород, сосредоточившись на восточном направлении. 19 июля немцы захватили крупную железнодорожную станцию Дно. Понимая последствия потери такого важного транспортного узла, Ставка приказала командованию Северо-Западного фронта отбить станцию любой ценой. Однако приказ остался невыполненным из-за царившей в те дни в войсках фронта неразберихи.

Зато в немецком Генштабе царила эйфория. Там беспокоились о том, что передвижные публичные дома не поспевают за стремительно наступающими войсками, что могло отразиться на боевом духе солдат и офицеров.

Строгие меры воздействия помогли командованию Северо-Западного фронта восстановить управление войсками, но не смогли остановить продвижение противника к Старой Руссе. Здесь проходила Октябрьская железная дорога, соединявшая Москву и Ленинград.

В конце июля к Старой Руссе подошли части 16-й полевой армии вермахта под командованием генерала Эрнста Буша. Эта армия отличилась в польской кампании, брала Краков и Париж и считалась одним из самых боеспособных соединений вермахта. И хотя ей противостояли почти необстрелянные части Красной армии с неопытным командным составом, они оказали наступающим ожесточенное сопротивление. Город непрерывно бомбили самолеты люфтваффе, залпами били минометы, танки и артиллерийские орудия. Жители спасались, как могли, родители теряли своих детей, крики, плач, стоны раненых, настоящий ад…

7 августа после пятидневной осады город пал. Захватив Старую Руссу, группа войск «Шимск» сразу перешла в наступление на новгородском направлении. Оборона 48-й армии была прорвана в первый же день. 12 августа в расширяющийся прорыв были введены 96-я и 126-я дивизии вермахта. Бомбардировщики «Штука» заходили на бомбометание в глубоком пике, из которого выходили на высоте 50 метров, сбрасывая бомбы на блиндажи, орудийные позиции и пулеметные точки. Потом заговорили двести артиллерийских орудий.

Наши войска ожесточенно оборонялись, бои шли за каждый метр, но тут нападавшим неожиданно повезло, причем дважды. Сначала на теле убитого советского майора немцы нашли карту дислокации советской 48-й армии на реке Веронда с обозначением всех опорных пунктов, орудийных окопов и пулеметных точек. А потом на сторону неприятеля перешел офицер-сапер из штаба 128-й стрелковой дивизии, финн по национальности. Предатель повел немцев в ближний лесок, где под валуном лежал спрятанный им брезентовый мешок. В нем оказались планы укреплений Новгорода и минных полей вокруг него. Начальник немецкого оперативного отдела едва не пустился в пляс от радости! С такими планами в руках можно было прорвать русские позиции в самых уязвимых местах и выйти на городские окраины без больших потерь.

3.

Новгород оборонял 12-й механизированный корпус под командованием генерала Ивана Терентьевича Коровникова, заменившего убитого генерала Шестопалова. Корпусом он был только по названию, на 30 июля в нем насчитывалось только 45 танков и бронемашин. Потеряв технику в Прибалтике, корпус находился здесь на переформировании. Кроме него в боях за город участвовали 128-я стрелковая дивизия и 1-я горнострелковая бригада, позднее подтянулись 3-я танковая и 305-я стрелковая дивизии, а также кавалерийский полк. Все это были измотанные соединения, потерявшие большую часть личного состава и техники. Противник имел многократный перевес по численности войск и тяжелому вооружению, в небе полностью господствовала авиация противника.

Коровников со стороны мог показаться простоватым, но это впечатление было обманчивым. Оказываясь в самых критических, порой катастрофических ситуациях, он никогда не терял самообладания, сохраняя способность управлять людьми. Времени для организации обороны у Коровникова было в обрез. Ее первый рубеж проходил в 3–4 километрах от Новгорода, второй – по его западной окраине. Все улицы были перекрыты баррикадами из мешков с песком и каменными кладками с бойницами. Окна угловых домов использовались под пулеметные точки. Танкам был оставлен свободный проход между улицами Легощей и Чудинцевой.

На направление главного удара по линии Григорово – Новая Мельница – Псковская Слобода – Юрьево Коровников поставил 28-ю танковую дивизию полковника Черняховского. Дивизия находилась во фронтовом резерве, ожидая поступления боевой техники и попутно занимаясь противодесантной обороной побережья Ильменя. В ее составе оставалось 1500 человек, вооруженных легким стрелковым оружием и снятыми с подбитых танков пулеметами.

Сын украинского батрака, бывший беспризорник Иван Данилович Черняховский со временем превратится в одного из самых блестящих молодых полководцев Великой Отечественной войны. Но уже здесь, под Новгородом, проявились его лучшие качества: личная отвага в сочетании с холодным расчетом, жесткая требовательность к подчиненным с заботой о солдате. Статный красавец, настоящий богатырь, Черняховский всем своим видом внушал бойцам уверенность и желание отличиться.

Каждый час оставшегося до начала боев времени Черняховский использовал для того, чтобы учить своих людей воевать по-пехотному. Бывшим танкистам надо было научиться использовать рельеф местности, быстро окапываться, менять позицию, метко стрелять и ходить в рукопашную.

4.

14 августа во второй половине дня показались передовые части вермахта. Немцы с ходу взяли пригородный поселок Новая Мельница, выбив оттуда не успевшую оборудовать позиции горнострелковую бригаду. Оголившийся фланг 55-го полка тут же попал под удар и был смят противником.

Но на главном направлении отважно бились одетые в черные комбинезоны танкисты Черняховского, которых немцы успели прозвать «проклятой черной пехотой». В первый день боев они отразили 13 вражеских атак, подбив несколько танков противника, но и сами понесли большие потери.

На северном фланге оборону держала 128-я стрелковая дивизия. Ее штаб располагался в пригородном поселке Сырково. Внезапно начался авианалет, а затем последовала атака противника. В завязавшейся рукопашной схватке погибли все офицеры штаба и был тяжело ранен комдив Комаров. Управление дивизии оказалось дезорганизовано, часть подразделений отошли в сторону города, другие были оттеснены в сторону Ленинградского шоссе.

15 августа бои продолжались с еще большим ожесточением.

Накануне на наблюдательный пункт Черняховского прибыл начальник штаба Северо-Западного фронта генерал Ватутин. Вместе с ним пришла помощь – такие же «пешие» танкисты 3-й дивизии под командованием полковника Андреева и 7 танков – два тяжелых «КВ» и пять легких БТ-7. Ватутин рассказал о начавшемся контрнаступлении в районе Старой Руссы и просил держаться до последнего. В тот же день штаб фронта покинул Новгород и переместился в валдайскую деревню Долгие Бороды.

Особенно ожесточенные бои развернулись в районе Псковской слободы. После трехчасового авианалета разгоряченные шнапсом немцы с развернутыми знаменами и засученными рукавами пошли в «психическую атаку». Черняховцы подпустили их на сто метров, а затем открыли ураганный огонь из танковых пулеметов. Ошеломленные нападавшие бросились бежать, оставляя убитых и раненых.

Поняв, что на психику защитников города давить бесполезно, гитлеровское командование снова вызвало авиацию. Пикирующие бомбардировщики «Штукас» с оглушительным воем на бреющем полете снова и снова заходили на бомбометание.

В качестве последнего аргумента Черняховский бросил в бой свой танковый резерв. Танки ворвались в боевые порядки немцев и остановили очередную атаку, вслед за ними устремилась пехота. Но к вечеру гитлеровцы подтянули две свежие дивизии и стали просачиваться по разрушенным улицам к берегу Волхова и кремлю, расстреливая баррикады и пулеметные гнезда защитников города самоходными штурмовыми орудиями.

Силы защитников города таяли на глазах. Боеприпасы были на исходе, бои шли уже на городских улицах. В контратаки ходили штабисты, политработники, связисты. Чтобы сберечь уцелевших бойцов, Черняховский отдал приказ отходить на правый берег Волхова. Переправлялись уже ночью, кто вплавь, кто на подручных средствах. Отход прикрывали пулеметчики братья Петр и Максим Ковриги, занявшие позицию в Евфимьевской башне.

16 августа в 6 утра в кремль вступила 1-я рота 424-го полка обер-лейтенанта Рихтера. Под фотокамеры заранее вызванных корреспондентов на одной из башен было поднято фашистское знамя. И все же бой за кремль продолжался до самого вечера. Бойцы разведывательного батальона капитана Котова закрепились на Владычном дворе, уничтожив до роты противника.

17 августа бои продолжались на Торговой стороне. Группа бойцов 56-го танкового полка заняла оборону в Доме Красной армии – бывшем Путевом дворце Екатерины II. Очаги сопротивления оставались в других районах города. Группа из 32 бойцов 5-го танкового полка еще 10 дней оборонялась в подвале особняка на перекрестке улиц Пролетарская и Лукина. И только когда в отряде остались одни тяжелораненые бойцы, гитлеровцы смогли взорвать дом, погребя под завалом его защитников.

Столкнувшись с ожесточенным сопротивлением на городских улицах, нападающие предприняли обходный маневр. Они переправились через Волхов в районе Колмова, захватили Хутынский монастырь и Деревяницы, рассеяли части 128-й стрелковой дивизии и отряды городского ополчения и вошли в город с севера. Возникла реальная угроза окружения, Коровникову стало ясно, что Новгород придется оставить.

В ночь на 19 августа наши войска взорвали мост через Волхов и с боями стали отходить к Малому Волховцу. Солнце с безоблачного неба нещадно палило землю, с запада дул сухой и горячий ветер, во рту сохло, томила жажда. Немецкие самолеты ходили буквально по головам, бомбя и расстреливая из пулеметов прижатых к реке красноармейцев. Здесь же скопились сотни мирных жителей, не успевших покинуть город.

Спасение пришло, откуда не ждали. Небо вдруг заволокли черные грозовые тучи, грянули грозовые разряды, хлынул ливневый дождь. Бомбардировки и артобстрелы прекратились. Ливневый дождь шел весь вечер и всю ночь. Под его прикрытием военным удалось наладить переправу через Малый Волховец на плотах и подручных средствах. В первую очередь переправляли раненых и женщин с детьми. Умевшие плавать пускались вплавь, держа над головой оружие.

Переправа длилась всю ночь. Утром танкисты Черняховского заняли оборонительный рубеж по правую сторону Малого Волховца, отражая попытки немцев переправиться через реку.

5.

Сталин понимал стратегическое и политическое значение потери Новгорода и приказал отбить город любой ценой. Исполняя директиву Верховного, командование Северо-Западного фронта 19 августа отдало распоряжение о переходе в наступление с целью освобождения Новгорода. Сил для наступления было явно недостаточно, и сроки пришлось сдвинуть на несколько дней. За это время 28-ю дивизию пополнили за счет 23-й танковой дивизии, 5-го мотоциклетного полка, 125-го танкового полка, 50-го инженерного батальона и двух взводов станковых пулеметов. Теперь дивизия насчитывала 2169 человек.

22 августа поступила директива командующего Северо-Западным направлением Ворошилова. Группе Коровникова было приказано в ночь с 23 на 24 августа быть готовым к форсированию рек Малый Волховец и Волхов и к исходу 25 августа овладеть Новгородом, уничтожив подразделения противника на его восточном берегу. Действия армии должны были поддержать ВВС фронта.

23 августа в два часа ночи после артиллерийской подготовки 305-я дивизия и 1-й батальон 1000-го стрелкового полка форсировали Волхов у деревни Слутка. Переправа осуществлялась под сильным огнем, на вражеский берег добрались только отдельные группы солдат общей численностью до взвода. Остальные части полка из-за сильного артиллерийского, минометного и пулеметного обстрела переправиться не смогли. Полк перешел к обороне.

На участке 28-й танковой дивизии наступление также не удалось. В 15:30 две роты 125-го полка форсировали Малый Волховец и вышли на восточный берег р. Левошня, но, встреченные сильным огнем от Кириллова монастыря, залегли и дальнейшего продвижения не имели. 5-й танковый полк 3-й танковой дивизии вышел на восточный берег Волхова и тоже перешел к обороне.

На западный берег реки смог переправиться 56-й танковый полк. Продвижение шло медленно – артиллерия сильно обстреливала атакующих, а пулеметы из Кириллова монастыря прижимали к земле. На открытой болотистой местности, где не было никаких укрытий, танкисты начали нести потери от огня с Тихвинского и Рождественского кладбищ, Синего моста и Кириллова монастыря. Сосед справа – 55-й танковый полк – сразу же после начала наступления был прижат огнем с Кириллова монастыря к земле и даже не сумел форсировать приток Малого Волховца – Правошню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.