Гибония
Михаил Собянин

© Михаил Собянин, 2025

ISBN 978-5-0065-8999-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГИБОНИЯ

I. Пролог

«Всё тленно, но вечность в нас говорит,

И цепи мирозданья скованы светом…»

– Иоганн Вольфганг фон Гёте

Гибония плавала на краю Вселенной, запутавшись в узлах гравитационных волн, словно капля янтаря, застигнутая в паутине света. Над ней, в высоте, сотканной из металла и времени, звенели цепи – миллиарды цепей, простирающихся через небосвод, держащих города и леса, сплетающих судьбы существ, живущих в ритме качания. Здесь не было земли в привычном смысле, не было устойчивости – только бесконечное движение, бесконечный танец между звездами и черными дырами.

Здесь, в лабиринте звенящих нитей мироздания, время текло иначе. Никто не знал, сколько лет существует Гибония. Может быть, она возникла в момент рождения Вселенной, может, является отражением ещё не случившегося будущего.

«В начале был свет…» – так говорили древние.

Но Гибония знала, что в начале была тьма.

Под цепями раскидывался бездонный сумрак, где крутились водовороты реальности. Там, внизу, дышала Келеста – черная дыра, одинокая и древняя, размытая в тенях искривленного времени. Её зов был вечен и неумолим, подобен голосу безымянных богов, забытых галактиками, исчезнувшими прежде, чем кто-то успел их назвать.

Свет и тьма. Жизнь и пустота. Движение и безмолвие. Гибония была подвешена между этими полюсами, и её жители жили в этом колеблющемся ритме. Люди, или, вернее, гибоны – потомки тех, кто когда-то был и тем, и другим, но теперь существовал лишь в единственном воплощении. Их тела были гибкими, их разум – проницательным, их души – неспокойными. Они не знали тяжести шагов, не знали границ горизонтов, но знали, что Вселенная – это нечто большее, чем видимое ими пространство. И среди них жила Аиана. Девушка с глазами, в которых отражалась бесконечность. Она родилась среди цепей, её детство прошло в бесконечных скачках над бездной, в играх с гравитацией, в полётах сквозь переливы закатов. Но с ранних лет её тянуло к тайне, простиравшейся за пределами привычного мира.

Она смотрела вниз, туда, где кружилась Келеста, и слушала её зов. Она искала что-то, чего никто не мог ей объяснить. Она чувствовала, что её судьба вплетена в этот лабиринт цепей, но только Келеста могла дать ответ на то, какой узел окажется последним в её истории.

«Кто смеет сказать, что понял этот мир?

Кто смеет ступить, не дрогнув, в бездну?»

– шептал в её разуме голос, похожий на голос самого времени.

Она не знала, что скоро ей предстоит сделать шаг, который навсегда изменит её реальность. И что Вселенная уже начала свой раскатистый шёпот. Но она читала это в своих снах.

Во снах Аиана парила сквозь пласты космоса, не в капсуле, не по цепям, а в полной свободе, как мысль, скользящая по мембране времени. Её тело не имело массы, но разум ощущал каждое колебание гравитационных слоёв, словно была встроена в ткань Вселенной.

Перед ней раскрывались миры – один за другим, как излучающие оболочки инфляционного пространства, как пузыри мультивселенной, отделённые тонкой энергетической мембраной, предсказанной теорией хаотической инфляции.

Они были голубыми, как дыхание кислорода в ранней атмосфере, молодыми, но уже насыщенными ритмом будущего.

На одной планете океаны светились биолюминесцентным спектром, как если бы сама жизнь была порождением фотонной активности в щелочных морях. На другой – невидимые ленты магнитосфер пульсировали в небе, защищая то, что только формировалось: молекулы ДНК, сложенные в неорганических кристаллах.

Аиана осознавала сквозь сон, что эти планеты не были сновидениями, они были реальными квантовыми проекциями, коллапсирующими только в её сознании.

Она видела цивилизации, ещё не родившиеся, но уже запечатлённые в нейронных следах космического вакуума. Города без цепей, без гравитационных якорей, архитектура которых основывалась на принципах пространств, в которых можно было ходить не по поверхностям, а по потенциальным энергиям.

И в каждом из этих миров был покой.

Без борьбы с гравитацией. Без теней Келесты. Без боли разрыва.

Но она также знала – они пока не её.

Это были миры, ожидающие своего наблюдателя. И если когда-нибудь её сознание пересечёт границу вероятности, одна из этих реальностей станет её домом.

Каждый раз она просыпалась с лёгким биением света за закрытыми веками, и на миг ей казалось, что цепи больше не звенят.

II. Мир Гибонии и Аиана

«Человек рождается в мире, но мир рождается в человеке.

В каждом из нас отражаются бездны,

И в каждом из нас – стремление преодолеть их.»

– Иоганн Вольфганг фон Гёте

1. Лабиринт Небесных Цепей

В глубине гравитационных узлов, среди роящихся квантовых спиралей, висел Лабиринт Небесных Цепей – город без улиц и стен, сотканный из сияющих мостов, подвесных платформ и скользящих между ними фигур. Дома-капсулы парили среди металлических артерий, сцепленных прочнее, чем любые материальные структуры, но покорных прихотям колеблющегося времени.

Здесь никто не ходил по земле – её попросту не существовало. Здесь рождались и умирали, не зная тяготения. Здесь рассвет и закат не имели начала, а ночь была не приходом тьмы, а лишь мерцанием космоса.

Аиана выросла среди этих звенящих конструкций, среди ломающихся спектров света, среди вечного движения. Она умела раскачиваться на цепях, как будто родилась не человеком, а частицей фотона, танцующей между мирами.

Но даже здесь, среди парящих мостов и вибраций гравитации, её мысли всегда витали выше.

Гибония была не просто планетой – она была астрофизической аномалией, ускользающей от привычной классификации. Её ядро не вращалось, как у типичных тел, – оно осциллировало, производя гравитационные волны, словно пульсирующее сердце, синхронизированное с ритмами самой Вселенной. Эти волны не рассеивались, а образовывали стационарные гравитационные узлы, в которых возникали карманы стабильной реальности. Именно в одном из таких узлов и завис Лабиринт.

Атмосфера здесь не держалась гравитацией – её удерживала плотность кривизны пространства, создавая подобие оболочки, наполненной сверкающим эфиром. Свет в этом мире не двигался по прямым линиям, а изгибался, как если бы следовал за контурами гиперсферической геометрии. Оттого спектры на Гибонии были нестабильны: цвета переливались и ломались, словно преломляясь в жидкости времени.

Температура подчинялась не широте и высоте, а вектору локального пространства-времени – в одном районе можно было ощущать мягкое тепло, а в другом – абсолютный холод, разделённые всего одним колебанием цепи.

Океанов на Гибонии не было. Их заменяли магнитные туманы, медленно текущие над бездной, насыщенные ферромолекулами, которые реагировали на движение цепей и излучение звёзд. В этих туманах обитали микроорганизмы, не нуждающиеся в материи – их жизнь основывалась на энергетических переходах между квантовыми состояниями.

Планета вращалась не вокруг звезды, а в пределах множественной орбитальной резонансной системы, в которой энергия поступала из внешних гравитационных мантий. Гибония была как жемчужина, запутавшаяся в паутине межпространственных сил, застывшая, но живая, независимая от линейного времени.

Каждое утро – если это вообще можно было назвать утром – не начиналось с восхода, а с перестройки вибраций цепей. Их тональность менялась, излучая модулированные частоты, которые стимулировали пробуждение жизни. Ночь же была не мраком, а временным расширением пространства – ткань мира расползалась, становясь прозрачной для иных реальностей.

И всё же, даже в таком совершенном, пульсирующем ритме существования, Аиана чувствовала: это – лишь ступень. Одна из бесконечных. И где-то дальше, за пределами Лабиринта, за колеблющимися горизонтом событий, её ждало нечто большее, то что приходило к ней во снах.

2. Ребёнок Вселенной

Ещё в детстве она задавала вопросы, на которые не было ответов.

– Почему Келеста всегда зовёт?

– Почему цепи не рвутся?

– Что держит нас здесь, если пространство – лишь иллюзия движения?

Её наставники улыбались, не всегда зная, как объяснить природу вещей. Гибония была устроена иначе, чем привычные миры, и законы, управляющие ею, рождались в глубине самой Вселенной.

– Мы плывём в потоке времени, но река не имеет берегов, – однажды сказал ей старый учёный. – Всё, что мы знаем, – это цепи, которые держат нас, но кто сказал, что за их пределами – только пустота?

Эти слова запали в неё, как звёздная пыль в структуру ткани.

Вместо того чтобы просто играть среди небесных мостов, Аиана смотрела вниз, туда, где гудела Келеста, как сердце древнего существа, запертое в бесконечности.

Она хотела знать – что такое Келеста на самом деле?

Была ли она действительно черной дырой, как утверждали уравнения, или же – чем-то гораздо большим, чем могли уловить приборы? Почему её гравитационное поле не просто притягивало, а пела, рождала ритмы, узоры, почти разумные структуры в колебаниях пространства?

Аиана долго не могла понять, почему Келеста звучала по-разному для каждого. Для одних – это был низкий рёв, вибрация страха. Для других – почти мелодия, зов. Для неё – это был вопрос, заданный без слов, и именно он с детства не давал ей покоя.

Она мечтала создать теорию, которая объяснила бы всё: почему цепи висят в гравитационном поле без якоря, почему они не подчиняются обычной термодинамике, почему свет вокруг Келесты ломается даже в тех местах, где его не должно быть.

Иногда она представляла, что Келеста – это не просто объект, а механизм. Может быть, он давно забыт. Может, он сломан. Или всё ещё работает – но не для нас.

Что если Келеста – передатчик?

Что если она посылает сигналы во Вселенную – в её скрытые слои, во времени, где каждое мгновение – это перекрёсток.

Или – портал, не разрушение, а трансформация, перезапись кода, как в биологических мутациях, но не тела – реальности.

Однажды она спросила наставника:

– А если Келеста не чёрная дыра, а глаз?

Он посмотрел на неё долго, задумчиво.

– Тогда, может быть, – ответил он, – кто-то всё это время смотрит сквозь нас.

Эта мысль запала ей глубже, чем любая формула.

И в детских снах Аиана видела не чудовищ и провалы, а великое око, парящее в безмолвии, наблюдающее – не судящее, не вмешивающееся, просто знающее.

И чем старше она становилась, тем яснее было: Келеста зовёт не разрушить, а открыть.

Но открыть что – и куда?

3. Наука и гравитационные танцы

Годы шли, и Аиана погружалась в математику кривизны пространства, изучая сплетения времени и материи, вычисляя траектории, которых ещё не существовало. Она видела Вселенную не как бесконечный хаос, а как симфонию частот, в которой каждая нота – это формула, каждая пауза – черная дыра.

Однажды, наблюдая за Келестой, она записала в дневнике:

«Если бы свет мог говорить, он бы шептал о том, как пробирается сквозь черные дыры.

Если бы время могло петь, его голосом была бы гравитация.»

Она исследовала Келесту, строя сложные модели её поведения. Каждый день она спускалась по цепям чуть ближе, наблюдая за тем, как свет изгибается вокруг горизонта событий. Но чем больше она смотрела, тем больше понимала: Келеста не просто поглощает материю. Она оставляет следы.

Это были не просто случайные вспышки энергии. Это были паттерны.

Шепот черной дыры, скрытая симметрия в хаосе, пульсация скрытых коридоров реальности.

И Аиана чувствовала: если кто-то сможет разгадать этот код, он поймет природу самого времени.

Всё начиналось ещё в детстве. Аиана всегда тянулась вниз, к самому основанию цепей, туда, где реальность казалась менее определённой, где гудела Келеста, как приглушённый аккорд в симфонии Вселенной. Тогда она ещё не знала уравнений, не понимала природы искривлений, но интуиция подсказывала – внизу есть что-то важное.

Её первые спуски были наивными и безрассудными. Она крепила к поясу старый магнитный стабилизатор, найденный в заброшенной лаборатории, записывала в блокнот траектории качания, рассчитывая углы и напряжения цепей – ещё не точно, но с жадным рвением.

Каждый раз, когда она опускалась слишком глубоко, пространство начинало «плыть», как жидкий голографический слой. Цвета исчезали, звуки становились глухими, а цепи начинали вибрировать в такт с каким-то невидимым пульсом.

Однажды она потеряла ориентацию, спустившись слишком низко. Цепь под ней исчезла – не порвалась, не сломалась – а вышла за пределы наблюдаемой топологии. Её пришлось спасать. Старый пилот-исследователь вытащил её на антигравитационном подъёмнике, а потом, не говоря ни слова, просто положил ей руку на плечо.

С тех пор она поняла: спуск – это не просто физическое движение. Это навигация сквозь вероятности, скольжение по изгибам пространства-времени, требующее не только расчётов, но и глубинного понимания.

И теперь, спустя годы, когда её формулы начинали совпадать с реальностью, она вспоминала ту девочку – с рваным блокнотом, с запотевшими очками, которая впервые услышала пульс Келесты.

4. Экспедиция вглубь цепей

Однажды её настигло озарение.

Не громкое, не внезапное, а тихое, как отклик гравитации на дыхание, как шёпот уравнения, которое вот-вот сложится.

Она решила отправиться в самую дальнюю точку цепей – туда, где ни один исследователь не доходил, где Келеста переставала быть объектом наблюдения и становилась нечто иное.

Экспедиция началась на рассвете – если вообще можно говорить о рассвете в мире, где свет не исходит от звезды, а рождается из взаимодействия полей и преломляется в хаотической симметрии.

Она спускалась медленно, шаг за шагом, каждый переход между узлами выверен с хирургической точностью. Цепи пели под её весом, издавая высокочастотные колебания, схожие с гармониками резонансных волн. Это был привычный звук – её сопровождение с детства.

Но чем глубже она уходила, тем иначе звучал мир.

Воздух стал плотнее, как будто насыщен информацией, неощутимой, но осязаемой на уровне синапсов. Её кожа покрывалась мурашками, хотя температура оставалась стабильной. Давление не росло, но внутри нарастало чувство, что что-то рядом меняется, что структура пространства начинает «играть».

– «Пространство течёт, но его русло невозможно увидеть,» – пробормотала она, делая запись.

Внутренний сенсор показывал аномальное сжатие вероятности – не реальное искривление, а статистическую вероятность его наступления. Как будто будущее пыталось заглянуть в настоящее.

Цепи вибрировали всё чаще, с частотами, которые не укладывались в диапазон гравитационных норм. Аиана включила регистраторы – и на экранах начали проявляться вспышки когерентного света, будто сам вакуум испускал сигналы.

«Это не хаос. Это осмысленная структура. Возможно – язык,» – записала она.

И тогда она впервые увидела следы света.

Они были не прямыми и не изогнутыми, а свёрнутыми в многомерные петли, оставлявшие за собой информационный след в пространственно-временной матрице.

Она коснулась одной такой петли рукой, и её приборы зафиксировали кратковременное замедление потока времени – настолько короткое, что обычный наблюдатель не заметил бы, но Аиана почувствовала это на клеточном уровне.

– «Здесь пространство не просто искривляется. Оно себя переписывает.»

Её теория о гравитационных окнах – областях, где события могут быть перезапущены – начала приобретать контуры реальности.

Келеста не просто искажала материю.

Келеста обучала её, как читать между измерениями. И она шла дальше.

5. Предчувствие

Это был не обычный свет звёзд, не отражение металла, не спектральный отблеск далёких галактик, и уж тем более не фоновое излучение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.