Дун Юэ
Новые приключения Царя Обезьян

Перевод с китайского Владимира Малявина, Ильи Смирнова (стихи)

В оформлении использованы гравюры художников школы Хокусая: Охары Тоя, Утагавы Тоёхиро, Кацусики Тайто и др.

© В. В. Малявин, перевод, послесловие, примечания, 2025

© И. С. Смирнов, перевод стихов, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Глава первая

Вся бездна созданий —

   предвечноединого плоть;

Предвечноединое

   объемлет землю и твердь.

Для здешнего мира

   отверз проницательный взор;

Хотел бы постигнуть

   природу рек и хребтов.[1]

Краснеют пионы, зловредно

      Страсть-Рыбы дыханье;

Великий Мудрец не спешит

      посылать поминанье.

В этой главе рассказывается о том, как Страсть-Рыба учинила смуту и ввела в соблазн Ум-Обезьяну. Вглядитесь: нескончаемый поток мирских страстей – все равно что плывущие облака и обманчивые сновидения.

Сказывают, что с тех пор, как Танский монах и три его ученика миновали Огнедышащую гору, прошло немало времени, дни складывались в месяцы, и снова наступила пора весенней зелени. Танский монах сказал:

– Мы шли без отдыха днем и ночью, не зная даже, сподобимся ли когда-нибудь лицезреть Будду. Эй, Укун, ты уже несколько раз хаживал на Запад, скажи, долго ли нам еще идти? И сколько чудищ нам еще предстоит встретить?

– Не беспокойтесь, учитель, – ответил Сунь Укун. – Если мы, ваши ученики, взялись за дело, нам не страшно даже чудовище величиною с небо!

Едва он это произнес, как перед их взором открылась дорога в горах. Повсюду цветы – и только что опавшие, и уже увядшие, – ярким ковром устилали они землю, стволы бамбука склонились над тропой, а в лучах солнца ярким огнем горел огромный куст пионов.

Цветов опавших дивный ковер
      схож с волшебной парчою,
Повсюду увядшие лепестки
      спорят прощальной красою.
Зато расцветшие чудо-цветы
      солнце встречают улыбкой,
От ветра стойко хранят росу
      в бутонах обманчиво-зыбких.
В небесных высях плывут облака,
      поспешая куда-то,
И бабочки льнут к неземным цветам,
      шалея от их аромата.
Кого из красоток Дворца Весны
      с пионом сравнить бы посмели?
Яшмоволикую[2], если она
      в облаке легкого хмеля.

– Ах, какие красные эти пионы! – воскликнул Сунь Укун.

– Нет, не красные, – возразил Танский монах.

– Должно быть, ваши глаза, учитель, ослеплены блеском весеннего дня, если вы не видите, что эти пионы красные, – сказал Сунь Укун. – Слезьте с лошади и посидите здесь, а я тем временем пошлю за Бодхисатвой – Царем Лекарств, и он вернет вам зрение. Не стоит обрекать себя на тяготы странствия, коли ваши глаза более не способны служить вам. Если вы пойдете по неверному пути, вам некого будет винить, кроме самого себя.

– Вот нахальная обезьяна! – вскричал монах. – Ты сам ослеп, а говоришь, что не видят мои глаза!

– Но если вы не лишились зрения, то почему говорите, что эти пионы не красные? – не унимался Сунь Укун.

– Я не говорил, что пионы не красные. Я только сказал, что не пионы красные.

– Если не пионы красные, учитель, то лучи солнца, падающие на пионы, делают их красными.

Когда Сунь Укун заговорил про солнце, монах решил, что его спутник лишился последнего ума.

– Тупая обезьяна! – заорал он. – Ты сам красный! Сначала говорил про пионы, теперь – про солнце, мелешь вздор, как последний невежа!

– Вы, верно, изволите шутить, учитель, – обиделся Сунь Укун. – Шерсть на моем теле везде бурая, поддевка из тигровой шкуры полосатая, а монашеская ряса серая. Где же вы увидели на мне красное?

– Да все дело-то в том, что у тебя не тело, а сердце красное, – ответил монах. – Послушай-ка лучше мою гатху[3]. – И, не слезая с лошади, он произнес нараспев:

Нет, совсем и не красен
   этот красный пион;
Истинно красным сердцем
   мой ученик наделен.
Видишь: с пионов
   все лепестки опали,
Словно пионы
   вовсе и не расцветали.

После того как Танский монах прочел гатху и его лошадь прошла еще сотню шагов, путешественники увидели вокруг пиона целую толпу девушек в красных весенних одеждах. Девы вместе с ребятишками беспечно резвились, собирая букеты цветов, сплетая коврики из травы и баюкая кукол. Завидев паломников с Востока, они захихикали, смущенно прикрывая лица рукавами.

От неожиданности монах растерялся.

– Давай свернем на другую дорогу, где не так людно, – сказал он Сунь Укуну. – Боюсь я, что на этом зеленом-презеленом весеннем лугу девицы причинят нам немало беспокойства.

– Учитель, – признался Сунь Укун, – я давно уже хотел сказать вам кое-что, да все не решался, опасаясь обидеть. У вас, учитель, всегда было два больших недостатка: склонность к умничанью и любовь к книжному чань[4]. Говоря об умничанье, я имею в виду вашу привычку обо всем беспокоиться раньше времени. Говоря о книжном чань, я имею в виду ваше пристрастие к чтению стихов и рассуждениям о принципах, а еще желание мерить настоящее прошлым и толковать о сутрах да гатхах. От книжного чань ох как далеко до настоящей святости, а любитель умничать только приманивает к себе демонов. Избавьтесь от этих недостатков, и вам не составит труда дойти до Запада.

Речь Сунь Укуна пришлась не по душе монаху.

– Нам нечего опасаться, учитель, – вновь заговорил Сунь Укун. – Они существа мирские, а мы от мира ушли. Хотя мы стоим на одной дороге, сердца-то у нас разные.

Услышав эти слова, Танский монах стегнул свою лошадь и поскакал вперед. Вдруг из толпы девушек выбежали дети и окружили лошадь Танского монаха. С любопытством оглядев необычного всадника, они пустились в пляс, выкрикивая: «Глядите-ка, он уже совсем взрослый, а одет как нищий мальчишка!»

Мог ли монах, человек тихий и благонравный, справиться с этими маленькими разбойниками? Он попытался уговорить их разойтись, но не тут-то было, попробовал пригрозить, но дети, ничуть не испугавшись, продолжали кричать: «Такой большой, а одет как нищий мальчишка!»

Монах не знал, что и делать. Он снял рясу, скатал ее в узел и уселся на траву. А дети не унимались. «Дай нам твое одноцветное платье оборванца-нищего! – кричали они. – А не дашь, мы пойдем домой и попросим наших мам сшить платья из лоскутьев цвета свежей травы и темной листвы, зеленой ветки ивы и изумрудной птицы би-и, а еще вечерней зорьки, серой ласточки, соевой приправы, небесной синевы и розового персика, драгоценной яшмы, лотосового стебля и лотосовых цветов, голубого серебра, белого рыбьего брюха и расплывов туши; бирюзовых валунов, цветущего тростника, всех оттенков зелени, плодов личжи, кораллов со дна моря, зеленого хохолка утки, а еще цвета слов, которые можно читать задом наперед, и цвета мыслей, которыми можно вертеть и так и сяк. Вот тогда мы не будем просить у тебя твою нищенскую одежду!»

Танский монах отрешенно сидел с закрытыми глазами, не произнося ни звука. Чжу Бацзе не мог взять в толк, что происходит с учителем. Сам он был не прочь поиграть с детьми и в шутку стал называть их своими найденышами. Но на Сунь Укуна вдруг напал гнев. Он выхватил из своего уха золоченый посох[5] и стал фехтовать им в воздухе. Перепуганные дети бросились наутек, сбивая друг друга с ног. Но вконец разъяренный Сунь Укун в мгновение ока настиг их и принялся разить своим посохом. И вот милые косички, похожие на рожки улитки, превратились в раздавленных бабочек, а пухлые щечки цвета персика стали алыми, словно зарево степного пожара!

Когда девушки, резвившиеся под пионами, увидали, что Сунь Укун перебил всех детей, они побросали на землю корзинки с цветами и кинулись к ручью. Там они набрали камней и приготовились встретить ими Сунь Укуна. Но Царь Обезьян не дрогнул: один взмах волшебного посоха – и девушки попадали замертво на землю!

Хотя Сунь Укун был храбр и никому не давал спуску, в его груди билось милосердное и отзывчивое на страдания сердце. Не успел он вложить свой волшебный посох обратно в ухо, как из глаз его полились слезы, и он, охваченный раскаянием, подумал: «Великое Небо! С тех пор как я принял закон Будды, я держал в узде мои страсти и не давал волю гневу. Я никогда не убивал невинных, но сегодня в припадке ярости лишил жизни больше пяти десятков детей и девушек, а ведь они не были ни чудищами, ни разбойниками. Я забыл о том, какие страшные кары уготованы нам за такие преступления!» Он сделал пару шагов, и его лицо опять перекосилось от страха. «Я помнил только об аде, который ждет меня в будущем, – корил он себя, – но не подумал про ад, который всегда со мной. Позавчера я убил чудовище, и учитель сразу же прочитал надо мной заклинание[6]. Однажды, когда я сразил нескольких разбойников, учитель даже прогнал меня. А теперь, увидев эту гору трупов, он уж точно меня не пощадит и, глядишь, прочтет заклинание добрую сотню раз. Как бы тогда Великий Мудрец Сунь не превратился в жалкую облезлую обезьяну! Где-то будет тогда мое достоинство?»

Но правду говорят, что Сунь Укун был хитрой и сметливой Ум-Обезьяной. Очень скоро он придумал, как ему поступить. Давно уже Сунь Укун знал, что Танский монах не только сведущ в науках и искусствах, но и с избытком наделен добротой. «Напишу-ка я поминальное слово в честь невинно убиенных и, скорчив плаксивую рожу, прочту его вслух, – решил он. – Учитель увидит, что я плачу, наверняка спросит: “Что стряслось, старина Укун?“ А я отвечу: „На Западной дороге водятся кровожадные чудовища“. Учитель непременно станет меня расспрашивать: „Какие чудовища? Как их зовут?“ – „Это чудища, которые до смерти избивают людей, – отвечу я ему. – Если не верите, взгляните сами и увидите, что толпа юных девушек превратилась в гору окровавленных трупов“. Когда учитель поймет, какие свирепые чудища водятся здесь, мужество покинет его и он затрясется от страха. Чжу Бацзе скажет: „Давайте поскорее уберемся отсюда“. Шасэн вставит: „Сматываемся, да побыстрее!“ Вот тут-то я и успокою их: „Покровительница наша, богиня Гуаньинь[7], позаботилась о нас. В пещере чудищ остались одни черепки!“»

Сунь Укун не мешкая отыскал камень, который можно было бы приспособить под тушечницу, и смастерил кисточку из ветки сливы. Вместо туши он размешал грязь, а за неимением бумаги разложил на земле бамбуковые дощечки и вывел на них заглавие своего сочинения: «Поминальное слово». Подобрав рукава на манер деревенского писаря, он стал писать, покачиваясь из стороны в сторону, притопывая ногой и громко читая вслух сочиненное им поминальное слово.

«Я, Царь Обезьян и первый ученик великого наставника закона Будды, Танского монаха Сюаньцзана, получивший от законного государя Великой Тан Мешочек Сотни Драгоценностей, Посох Настоятеля с Пятью Жемчужинами и титул Брата Императора, я, владыка Пещеры Водной Завесы, Великий Мудрец, равный Небу, Бунтарь, учинивший переполох в Небесном Дворце[8], и почетный гость Подземного Царства, Сунь Укун, почтительно приношу в жертву чистое вино и постную пищу и обращаюсь к вам, одинокие души детей и дев весеннего ветра, с такими словами:

„Увы мне! Ивы у ворот обратились в золото; орхидеи в саду вот-вот преобразятся в яшму. Небо и Земля не ведают милосердия; зелень весенняя не приносит плода. О, почему прелестные подвески уплывают вместе с персиковыми цветами по реке Сян в третий месяц? Почему белые журавли облаков тают в прозрачном тумане Девяти Небес? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Там, где драконы и змеи обвивали бронзовые колонны, в зале, заполненном шелковичными червями, не расставаясь с яшмовой лютней, под ветром и дождем, в окружении тигров, рычащих на высокой башне, жила Неукрашенная Дева. Отчего же, когда сшиты весенние платья, и зеленеет весенняя поросль, и дни по весне становятся все длиннее, обрывается весенняя жизнь? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Увы мне! Дитя великих превращений, на бамбуковой палке-скакалке едущий верхом версту за верстой, держа в руке лампу с горстью светлячков, не таит зла в душе. Не поднесены деньги на омовение тела, но волшебные птицы погрузились в Западную Пучину. О столпы жизни, кому сродни красный цвет[9], облачитесь в одежду из перьев гусиных и резвитесь в Пурпурной Долине. Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Но вот Конфуций семи лет от роду прятался в пологе спальни и подражал стрекотанью цикад. А Цзэн Цэнь еще ребенком приносил жертвы, стоя под лестницей. Отчего ж нынче не поминают сии славные образцы? Раскололась яшма у Южного Поля, поник лотос в Восточном Пруду. Никто не подбирает плывущие по воде ююбы, не жует упавшие на землю листья дерева тун. Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Увы мне! Пиши я хоть на Юг или Север, хоть на Запад или Восток, я не смогу вернуть сюда ваши души. Как зовут вас: Чжан или Цянь, Сюй или Чжао? Разве расскажут об этом древние плиты могил? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!“»

Кончив читать свое сочинение, Сунь Укун оглянулся и увидел, что стоит прямо перед пионовым кустом. Учитель дремал, уронив голову на грудь, а Шасэн и Чжу Бацзе сладко спали, подложив под голову камни. Сунь Укун с улыбкой сказал про себя: «Обычно старый монах не теряет бодрости, я еще никогда не видел его таким усталым. Сегодня мне повезло – я не буду страдать от его заклинаний». Он вырвал пучок травы, скатал из него шарик и сунул его в ухо Чжу Бацзе, а в другое крикнул: «Унэн! Хватит смотреть сны и видеть все наоборот!»

– Учитель, почему вы зовете Унэна? – пробормотал, не просыпаясь, Чжу Бацзе.

Увидев, что Чжу Бацзе спросонья принял его за Танского монаха, Сунь Укун крикнул голосом учителя:

– Ученик мой, только что здесь проходила Бодхисатва Гуаньинь и попросила меня передать тебе свой поклон.

– А она сказала что-нибудь про меня? – спросил Чжу Бацзе, по-прежнему не открывая глаз.

– Конечно! – ответил Сунь Укун. – Бодхисатва все без утайки поведала и про меня, и про вас троих. Мне она сказала, что я не смогу стать Буддой и потому мне незачем идти в страну Западного Рая. А вот Сунь Укун – тот наверняка станет Буддой и должен идти на Запад один. Шасэну лучше быть монахом и найти приют в каком-нибудь святом храме по дороге на Запад. А потом Бодхисатва взглянула на тебя и сказала: «Унэну нравятся его сны, ему тоже ни за что не добраться до Западного Рая. Пусть лучше подыщет себе любящую и верную жену».

– Я не хочу ни Западного Рая, ни любящей жены! – заорал Чжу Бацзе. – Я хочу только хотя бы полдня поспать всласть. – И он захрапел, как бык.

Поняв, что Чжу Бацзе не проснется, Сунь Укун рассмеялся и со словами: «Ну, ученик, я пошел дальше» – отправился на Запад паломником, кормящимся подаянием.

Сметя толпу детей и девушек, Сунь Укун одним ударом отсек корни страстей. Увы, одна мысль о сострадании рождает множество ложных мыслей.

Глава вторая

На дороге династия Новая Тан

      появляется наконец;

Обитель славного императора —

      Зеленой Яшмы Дворец.

С этих пор Сунь Укун прибегает к тысяче уловок для того, чтобы обмануть других, но оказывается обманутым сам.

Сунь Укун взвился ввысь и стал смотреть то на Запад, то на Восток, подыскивая место, где можно было бы рассчитывать на подаяние. Прошло четыре часа, а вокруг не появилось ни единой души. Приуныл Сунь Укун и уже совсем было собрался сесть на облако и улететь восвояси, как вдруг заметил вдалеке большой город, опоясанный рвом. Сунь Укун стремглав помчался туда и увидел на городской стене огромное полотнище из зеленого шелка, а на нем уставным письмом было начертано золочеными иероглифами: «Государь, восстановивший царствие, Новый Сын Неба Великой Тан, потомок императора Тайцзуна в тридцать восьмом колене».

Увидав слова «Великая Тан», Сунь Укун с испугу покрылся холодным потом. «Мы же все время шли на Запад, – подумал он, – и вдруг снова оказались на Востоке? Тут, верно, какой-то обман! Что за нечисть сбивает нас с толку? Эка напасть!»

Поразмыслив немного, он сказал себе: «Доводилось мне слыхать, что небо круглое и его можно обойти вокруг. Должно быть, мы дошли до самого края райских чертогов Запада и теперь пришли на Восток с обратной стороны. Коли так, то бояться нечего. Стоит пройти еще немного, и мы снова попадем в Рай Запада. Может, так оно и есть?»

Потом он еще немного подумал и забеспокоился не на шутку: «Нет, тут что-то не так. Если бы мы проходили через Райскую Страну Запада, то неужто всесострадающий Будда не окликнул бы меня? Я виделся с ним несколько раз, и он всегда был очень добр и любезен со мной. Нет, здесь что-то не так».

Он еще разок пораскинул мозгами и воскликнул: «Старина Сунь чуть было не запамятовал! Когда я был владыкой Пещеры Водной Завесы, среди нашей братии водился один, по прозвищу Гонец в Лазурной Одежде. Он дал мне книгу, которая называлась „Частные заметки о горе Куньлунь“, а в книге той было сказано: „Есть Срединное Царство, которое на самом деле не Срединное Царство, а только так называется“. Не иначе как это та самая Западная Страна, которая ложно зовется Срединным Царством! Видно, та книжица правду говорила».

Но прошло несколько мгновений, и Сунь Укун не помня себя заорал во весь голос: «Ложь! Ложь! Ложь! Ложь! Ложь! Если жители этой страны выдают себя за людей Срединного Царства, то они и должны писать просто „Срединное Государство“. При чем тут „Великая Тан“? К тому же мой учитель говорил, что государи Тан только-только завладели Поднебесной, как же здесь так быстро про это узнали, что успели и название новое царству дать, и новую надпись вывесить? Наверняка кто-то мне голову морочит!»

Сунь Укун снова погрузился в размышления, но не смог ничего придумать. Тогда он воззрился на полотнище, решив дочитать до конца все, что на нем начертано. Опять взгляд его уперся в слова: «Государь, восстановивший царствие, Новый Сын Неба Великой Тан, потомок императора Тайцзуна в тридцать восьмом колене». Тут он от негодования взвился до небес. «Неправда! Не может этого быть! С тех пор как учитель покинул пределы Великой Тан, не прошло и двадцати лет, отчего же тут минуло уже несколько веков? И хоть учитель и бывал в пещерах бессмертных небожителей и добирался даже до Острова Бессмертных, он, как и все смертные, сотворен из плоти и крови. Откуда же такая разница во времени? Нет, здесь точно обман!»

«А впрочем, – засомневался Сунь Укун чуть погодя, – кто его знает? Если каждый император правил только по месяцу, тогда за четыре года сменятся все тридцать восемь правителей. Может, никакого обмана и нет».

Тут Сунь Укун вконец растерялся и, как ни бился, так своих сомнений и не разрешил. Тогда он уселся на краешек облака и мысленно произнес тайное заклинание, призывая местное божество земли. Теперь-то он узнает истину! Сунь Укун прочитал заклинание с десяток раз, а бог и не думал являться. «Обычно стоит мне только начать читать заклинание, как божества земли бегут ко мне со всех ног, – подумал Сунь Укун. – Что же сегодня случилось? Хоть дело и срочное, не стану на них гневаться. Пойду-ка спрошу у служащих Небесной Управы, что заступили на дежурство. Уж они-то расскажут все как есть!»

«Братья, где вы?» – позвал Сунь Укун небесных чиновников. Кричал, кричал, добрую сотню раз звал – так никто и не откликнулся. Сунь Укун рассердился и в мгновение ока принял облик того, кто учинил переполох в Небесном Дворце, а его волшебный посох стал толщиной с горлышко кувшина. Потом он взмыл в небо, долго кружил там и метался из стороны в сторону, но ни один из богов не пожелал к нему выйти.

Сунь Укун разозлился еще больше. Он помчался прямо во Дворец Божественных Туманов, чтобы встретиться с Яшмовым Императором и добиться ответа от него. Но, подлетев к Небесному Дворцу, увидел, что его ворота заперты, и заорал во все горло: «Отворяй ворота!» – «Вы только послушайте этого нетерпеливца! – ответили ему из-за ворот. – Да у нас теперь и входить-то некуда – кто-то украл Дворец Божественных Туманов!» А другой стражник, рассмеявшись, добавил: «Большой брат, неужели ты не знаешь, что Дворец Божественных Туманов у нас украли? Пять сотен лет тому назад был такой конюший по имени Сунь, который учинил переполох на небесах, а потом, затаивши обиду, сколотил шайку негодяев, которые под видом паломников отправились в путь, будто бы в поисках сутр, а сами обошли всех чудищ на Западной Дороге и свели с ними дружбу. И вот однажды Сунь Укун позвал их и подговорил украсть Дворец Божественных Туманов. У знатоков военного искусства такая хитрость называется умением натравливать чужих на чужих. Дело беспроигрышное! Этой обезьяне хитрости не занимать, ей палец в рот не клади!»

Услыхав речи стражников, Сунь Укун был и польщен, и раздосадован. Но нрав у него был упрямый и нетерпеливый – мог ли он примириться с подобными лживыми обвинениями. Он кричал: «Отворяй!» – барабанил в ворота громче прежнего и даже колотил по ним ногой.

«Если ты вправду хочешь, чтобы тебе отворились небеса, – сказал голос за воротами, – подожди четыре тысячи сорок шесть лет и три месяца, пока не отстроят заново Дворец Божественных Туманов. Вот тогда мы отопрем ворота и примем тебя как почетного гостя, идет?»

Сунь Укуну не терпелось увидеть Яшмового Императора и получить от него божественную грамоту с пурпурными иероглифами, где было бы ясно сказано, наваждение эта новая Великая Тан или нет. И вдруг этакое унижение! Но делать нечего: пришлось ему спуститься на облаке к владениям Великой Тан. «Зайду-ка я туда и посмотрю, что из этого получится», – решил Сунь Укун и, позабыв про свою досаду и огорчения, подошел к городским воротам. Воин, стоявший в дозоре, сказал ему: «Новый император повелел хватать и казнить всех, кто говорит странные речи и носит странную одежду. Хоть у тебя, любезный монах, нет ни дома, ни семьи, все же лучше бы тебе поостеречься, коль жизнь дорога».

Сунь Укун сложил перед собой приветственно руки и ответил: «Ваши слова, уважаемый, как нельзя более своевременны». Тут он превратился в бабочку, влетел в ворота и стал порхать в воздухе, как прелестная танцовщица или чарующие звуки лютни.

Спустя некоторое время Сунь Укун оказался у башни, украшенной цветной черепицей, влетел в ее яшмовые двери и уселся в уголке просторного зала. Перед ним высились яшмовые стойки дверей, обвитые «облачным» узором, в дымке таяли зеленые покои – поистине такое не часто доводится видеть даже небожителям.

Кружатся небеса
   в эфире золотом,
И за звездой звезда
   равняется с Ковшом.
Родятся облака
   из царственных палат,
И в солнечных лучах
   сияет стольный град.

Сунь Укун глядел по сторонам и все не мог наглядеться. Над дверями зала он заметил надпись: «Дворец Зеленой Яшмы», а рядом помельче: «Воздвигнуто в счастливый день второй луны первого года царствования Нового Сына Неба Тан Императора, Легкого Мыслями». Зал был без всякого убранства, и только на стене висели две надписи. Они гласили: «После того как династия Тан владела Поднебесной пятьдесят лет, великое государство стало так мало, что на нем не уместилась бы и горсть зерна. В то время горы и реки покинули свои места на земле, звезды и луна беспорядочно блуждали в небесах. Новый император завладел Поднебесной на сто миллионов лет. Народ всюду поет оды времен чжоуского Сюань-гуна[10]. Я, ничтожный слуга Чжан Цюй, почтительно возношу хвалу».

Прочитав надписи, Сунь Укун с усмешкой подумал: «С такими-то „ничтожными слугами“ во дворце как императору не стать легким мыслями?» Вдруг в зал вошла служанка с зеленой бамбуковой метлой и заговорила сама с собой: «Ха-ха! Император спит, и его советники тоже. Нынче Зал Зеленой Яшмы превратился в „Павильон Спящих Небожителей“! Прошлую ночь наш Легкий Мыслями Сын Неба провел со своей любимой дамой Погибель Царству[11]. Они пировали в заднем парке Дворца Зимородков, пили и веселились до самого рассвета. Сначала наш государь велел принести зеркало „Горы Высокие Тан“[12] и приказал Погибели Царству встать с левой стороны, а госпоже Сюй – с правой, сам встал посередине, и они принялись втроем смотреться в зеркало. Сын Неба сказал дамам: „Вы прекрасны!“ – а те ему в ответ: „Вы, Ваше величество, само совершенство!“ Сын Неба повернулся и спросил нас, дворцовых наложниц, хорош ли он. И все наложницы, числом в три или четыре сотни, воскликнули в один голос: „Воистину муж необыкновенной красоты!“ Сын Неба очень обрадовался и с взором, затуманившимся от удовольствия, осушил большую чару вина. Захмелев наполовину, он встал поглядеть на луну и расхохотался. Показывая на лунную фею Чанъэ[13], он сказал: „Вот моя госпожа Сюй“. А госпожа Сюй показала пальцем на небесную Ткачиху и Пастуха[14] и сказала: „А вот это вы, Ваше величество, и Погибель Царству. Хотя сегодня пятый день третьей луны, давайте отметим праздник Седьмой Ночи“. Сыну Неба эта затея пришлась по душе, и он снова опрокинул полную чару вина. Тут государь вконец захмелел и уже не мог бы сказать, сколько будет трижды семь или дважды восемь. Лицо у него стало красным, как кровь, голова то и дело падала на грудь, язык заплетался, ноги подгибались, и он повалился на госпожу Сюй, а Погибель Царству села рядом и возложила государевы стопы себе на колени. Была там еще девица из служанок госпожи Сюй, очень привлекательная собой и к тому же сметливая. Сорвав хризантему, она подбежала и, хихикая, воткнула цветок в волосы Сына Неба, чтобы он стал похож на Сына Неба, Опьяненного Цветами. Такое веселье! Ни дать ни взять – остров блаженных на земле!

А все же, если подумать, в прошлых поколениях много было императоров, и среди них немало легких мыслями. Нынче их дворцы сровнялись с землей, о красавицах их и памяти не осталось, да и сами императоры канули в забвение. Нет нужды поминать династии Цинь и Хань, Юга и Севера – вот и наш покойный государь, будучи в расцвете сил, любил удовольствия. Он построил Башню Жемчужного Дождя. Башня та и вправду получилась на славу: вся облицована белой яшмой, окна обложены резным зеленым камнем, к северу от нее стоял Грот Ледяной Пещеры, откуда можно было любоваться восходами и закатами. Ступеньки, что спускались вниз от башни, – красного сандала, оправлены червонным золотом. Как вспомню – лотосовые лица нарумянены, кожа, цвета лепестков сливы, напудрена, платья из шелка прозрачней крылышек цикады, флейты из Шу и струны из У – невозможно было без волнения это видеть и слышать. А вчера императрица велела мне подмести Восточный Сад. Взглянула я на то место, где когда-то стояла Башня Жемчужного Дождя, и поначалу увидела только бурьян. А потом всмотрелась в туманную даль и там, где высились стены башни, крытой разноцветной черепицей, заметила груды черепков, рядом громоздились друг на друге обвитые драконами столбы и разрисованные бабочками балки. Увидела я и кое-что почуднее: солнце еще не взошло, и из колодца под сосной вылетали блуждающие ночные огоньки. Но, сколько я ни вглядывалась, нигде не было видно ни поющего юноши, ни танцовщицы, только под шум дождя заунывно куковали кукушки – одна нота высокая, одна низкая. Вот тут и вправду начинаешь понимать, что и императору, и простолюдину суждено уйти в небытие, государева наложница и деревенская баба одинаково обратятся в прах. В прошлом году во время новогоднего праздника даос Сун Лэ сказал мудрые слова. Узнал он, что наш Легкий Мыслями Император готов хоть день напролет любоваться пейзажами, и чтобы на них еще были нарисованы люди, и преподнес нашему государю картину с видом горы Ли. „А гора Ли все еще существует?“ – спросил Император. „Короткая жизнь горы Ли продлилась только две тысячи лет“, – ответил даос. „Так ведь две тысячи лет – совсем немало“, – рассмеялся Император, а даос ему в ответ: „Мне только жаль, что эти две тысячи лет не были одной непрерывной жизнью. Гора Ли – поросший деревьями земляной холм – существовала двести лет, люди говорили о ней четыреста лет, а летописцы упоминали в своих записях еще девятьсот. Всего получается без малого две тысячи лет“. В тот день я стояла прямо напротив даоса и слышала каждое его слово. Это было больше года назад, а второго дня встретилась мне одна ученая наложница, и я напомнила ей про даоса Сун Лэ. Она сказала, что на той картине с видом горы Ли был изображен могильный холм Цинь Шихуана[15], который владел Колоколом, Передвигающим Горы».

Служанка мела пол и без умолку молола языком, молола языком и не переставала мести пол.

Услыхав про Колокол, Передвигающий Горы, Сунь Укун подумал: «Как это можно передвигать горы? Если бы у меня был такой колокол, то, стоило бы на моем пути встать какой-нибудь горе, в которой обитают чудища, я бы тут же отодвинул ее в сторону, и никаких забот!» Он уже собрался было превратиться в дворцового служителя, чтобы расспросить служанку о Колоколе, Передвигающем Горы, как вдруг во дворце раздались громкие звуки флейты и дробь барабана.

В этой главе три части: в первой рассказывается о Легком Мыслями Императоре, во второй говорится о Башне Жемчужного Дождя и раскрывается смысл всей книги, а в третьей части, повествующей о горе Ли, предрекается жизнь Сунь Укуна в Мире Зеркальном.

Глава третья

Топор цвета персиковых лепестков

      жалуют Сюаньцзану;

Топоры небесных долбильщиков

      застают врасплох Обезьяну.

Услышав музыку во дворце, Сунь Укун стремглав вылетел из Тигровых Ворот дворца. Миновав множество башен и двориков, он очутился на украшенной резьбой зеленой веранде, где в окружении сановников восседал сам Император. Как раз в это время государь с удрученным видом говорил своим приближенным: «Вчера я читал „Драгоценные наставления державной Тан“. Там сказано, что Танский монах Чэнь Сюаньцзан ввел в заблуждение нашего царственного предка. В учениках у монаха была всякая нечисть вроде владыки Пещеры Водной Завесы и чудища Каменного Ручья[16]. Посох настоятеля и чаша для подаяния стали для них оружием почище деревянных вил и железной палицы. Сорок лет спустя монах повел своих учеников покорять наше царство. Поистине он наш злейший враг. А еще там говорилось: „Пятьсот лет тому назад Сунь Укун взбунтовался против Небесного Дворца. Он вознамерился схватить Яшмового Императора и посадить его под лестницей. Однако нынешняя эра еще не кончилась, и Будда усмирил бунтовщика. Если этот Сунь Укун посмел взбунтоваться против обитателей небес, то тем более не убоится поднять бунт против нас, смертных. А Танский монах сделал его своим первым учеником. Почему? Горя желанием стать правителем Юго-Востока, монах выдал себя за паломника, идущего на Запад. Он искал поддержки Обезьяны и Драконьего коня[17], чтобы быть акулой среди рыб“. Прочитав эту книгу, я безмерно встревожился и решил немедля послать предводителя нашего войска Чжао Чэна на Запад с приказом казнить этого монаха и принести его голову, а шайку его учеников разогнать. Вот когда мы раз и навсегда избавимся от этого разбойника».

Тут вышел вперед императорский советник Ли Куан и сказал: «Осмелюсь доложить: этого дерзкого подданного по имени Чэнь Сюаньцзан нужно не казнить, а заставить служить нам. Было бы осмотрительнее сделать так, государь, чтобы он сам себя погубил и никто не был бы виновен в его смерти».

Вняв этому совету, Император приказал своим военачальникам отправиться в дворцовый арсенал. Там они взяли меч летучего чешуйчатого дракона, кинжал уского царя, каменный серп, топор «Грозовой Цветок», копье, перевитое «облачным узором», кольчугу черного коня, латы «Серебристая Рыба», а еще стяг «Летящий Тигр», знамя Яо и Шуня, секиру «Сливовый Цветок» и топорик Девятой Луны, стеклянный шлем лунного зеркала, шапку с изображением красных и золотых летучих рыб, пару расшитых стеклянными нитями «Сапожек, Топчущих Нечисть», и веер «Большой Меч». Все это не мешкая завернули в императорское послание на желтом шелке и отправили с самым быстрым гонцом на Запад. В послании, обращенном к «Чэнь Сюаньцзану, Брату Императора, Великому Полководцу, Поражающему Зелень и Наделенному Печатью», говорилось: «О Великий Полководец – чистый, как благородная яшма, и прямой, словно пурпурные струны лютни! Вчера владетельные князья со всех сторон державы направили своих коней в столицу и спорили между собой за право доложить о твоей воинской доблести, ибо она заставила обитателей Запада умолкнуть в изумлении, а морских чудовищ затаиться в страхе. Ни в час опасности, ни в час ликованья не сыщешь мужа более достойного. О тебе всегда шла добрая молва, множа наше восхищение тобой. Мы обращаем наш взор к Западным Горам и, преисполненные печали, тяжко вздыхаем. Нынче разбойников в Западных Краях – что звезд на небе, и с застав державы нашей каждый день приходят дурные вести. А все потому, что Небо не любит разлук и настало время странствующему монаху возвратиться из путешествия. Отчего Полководец не покинет Пруд Смирения, не вынет из ножен меч своей мудрости, не сбросит темных одежд и не вытряхнет содержимое своей Сумы Просветленности? Когда зеленые заросли очистятся от смутьянов и костры злоумышленников будут затоптаны, мы собственноручно повяжем шею твоего коня нитью белого шелка. Сегодня ты возьмешь в руки узорчатое копье и облачишься в серебристые латы. Завтра – будешь почивать в покоях, украшенных изображениями благородных зверей. Чтобы написать все слова нашей благодарности тебе, не хватит даже склонов горы Куньлунь. Не найдется никого из живущих под золотистым диском, что сияет в небе, кто способен был бы восславить тебя в стихах. Пусть Полководец не единожды обдумает наши слова. Мы не в силах более уповать на коралловые луки и стрелы зеленой яшмы!»

Император велел принести из дворца яшмовую печать и отдал ее гонцу. Тот взял послание, зажал в руке печать и что было сил хлестнул коня.

Сунь Укун испугался, что учитель может попасть в переделку, и бесшумно устремился вслед за гонцом. За городскими воротами он опустился на землю, принял свой обычный вид и поискал глазами гонца, но того уже и след простыл. Царь Обезьян совсем пал духом – сначала не мог разобраться, существует ли на самом деле династия Новая Тан, а теперь вот узнал, что учителя вздумали произвести в полководцы. В сомнениях и тревоге он взвился вверх, чтобы поискать учителя, и вдруг услышал шум голосов. Оглянулся – видит: сотни четыре или пять людей стучат топорами, стараясь продолбить в небе большую дыру. Сунь Укун подумал: «Эти люди не похожи ни на мастеровых Небесной Управы, ни на счастливых или злокозненных звезд; они, ясное дело, заявились сюда с Земли, но чего это им приспичило заняться таким странным делом? Уж не чудища ли они, принявшие человеческий облик? Да нет, что-то не видать у них признаков, какие отличают нечисть. Может быть, на небе вздулись нарывы и пришлось вызвать лекарей, чтобы срезать их? А может, это костоправы снимают наросты, что от старости наросли на небе? Или, может, оно слишком износилось и его сбивают, чтобы поставить новое? А может, настоящие небеса были закрыты ширмой и теперь ее убирают, чтобы все могли их увидеть? Может быть, Небесная Река вышла из берегов и эти люди отводят воду? Или решено строить Дворец Божественных Туманов и сегодня благоприятный день для закладки основания? Все здесь, наверно, готовятся к празднику и созвали народ, чтобы соорудить красивый пейзаж. А может, Яшмовый Император пожелал заняться земными делами и тут строят императорский тракт, по которому он будет съезжать на землю? Интересно было бы узнать, какая у неба кровь: красная или белая? И какой толщины у неба кожа: один вершок или два? И найдут ли у неба сердце, когда ему рассекут грудь? И каким окажется это сердце: сплюснутым или вытянутым? И вообще, какое оно, это небо: старое или молодое, мужчина оно или женщина? А может быть, эти люди хотят открыть небесные кладовые и вытащить оттуда небесные горы, которые затмят земные? Или они отверзают пасть небес, чтобы небо поглотило преисподнюю? Но даже если только одна из этих догадок верна, никто на земле не обладает достаточным могуществом, чтобы свершить задуманное. Расспрошу-ка я этих работников и все узнаю в точности».

Недолго думая, Сунь Укун громко окликнул того, кто по виду показался ему среди них за старшего: «Вы из каких мест будете? И на какие работы вас подрядили?»

Мастеровые отложили свои топоры и с небесной выси отвесили Сунь Укуну поклон. «Господин с Юго-Востока, мы родом из деревни Золотая Рыбка и зовемся небесными ходоками, – ответили работники. – Двадцать лет назад один бродячий даос научил нас искусству хождения по небесам. Все наши односельчане – и мужчины и женщины – умеют рисовать талисманы, читать заклинания и ездить верхом на облаках, поэтому теперь нашу деревню называют Деревней Небесных Ходоков. У нас все до единого могут ходить по небу. Мы и думать не думали, что в этой стране есть Небесный Владыка Зеленого-Зеленого Мира, его еще зовут Владыкой Маленькой Луны. Недавно он вышел встречать проходившего мимо паломника, а тот оказался учителем знаменитого Сунь Укуна, Танским монахом по имени Чэнь Сюань-цзан – тем самым, что получил от Императора Мешочек Сотни Драгоценностей, Посох Настоятеля с Пятью Жемчужинами и титул Брата Императора. Этот монах, носивший в миру фамилию Чэнь, на редкость возвышен и добродетелен. Мяса не ест, вина не пьет и очам своим не позволяет блуждать как попало и по случаю «украсть цветочек». Кому, как не ему, идти в Райскую Страну Запада? А вот Сунь Укун – отпетый негодяй! Людей косит, словно траву. Дорога на Запад залита кровью его жертв, и, услыхав его имя, всякий от гнева скрежещет зубами. Правитель Царства Великого Сострадания сжалился над людьми и перегородил дорогу на Запад бронзовой стеной высотой до самого неба. Он слышал, что Сунь Укун может становиться большим и маленьким и принимать любой облик, поэтому он расстелил перед стеной на шестьдесят тысяч ли мелкую-премелкую сеть, которую назвал «сетью любви». Вот так небеса поделили на Западную и Восточную половины, и теперь через ту стену не перебраться ни на лодке, ни на повозке, ни по суше, ни по воде. Танский монах был застигнут врасплох. Сунь Укун просто-напросто удрал. Два других ученика Танского монаха принялись лить слезы, а белая лошадь монаха даже перестала щипать траву.

Все же Танский монах и на этот раз нашел выход из положения. Он велел двум своим оставшимся ученикам не отчаиваться, а сам вскочил на лошадь и поскакал в Зеленый-Зеленый Мир. Когда Владыка Маленькой Луны увидел его, ему показалось, что в предыдущем рождении они были связаны узами любви, и он встретил монаха как самого дорогого гостя. Даже хотел уступить ему весь Зеленый-Зеленый Мир, да только тот отказался, потому что решил во что бы то ни стало дойти до Западного Рая. Владыка Маленькой Луны попытался настоять на своем, но монах повернулся к нему спиной и пошел прочь. Правитель поспешил за паломником вдогонку, долго шел за ним по пятам и уговаривал, а тот и слушать ничего не хотел. Несколько дней Владыка Маленькой Луны думал, как бы помочь Танскому монаху, но так и не додумался. Тогда он созвал на совет умнейших людей государства. Один из них возьми да и скажи: «Если бы мы нашли таких людей, которые могут продолбить небеса, мы проделали бы в небе дыру и позволили бы уважаемому Чэню пройти прямо во Дворец Яшмового Императора, а там уважаемый Чэнь мог бы испросить для себя проезжую грамоту до самого Рая. Кажется, неплохо придумано». Владыка Маленькой Луны обрадовался, хотя сомнения в успехе дела по-прежнему его не оставляли. Не мешкая он послал своих воинов повсюду искать тех, кто умеет долбить небеса. Когда воины увидели, как мы охотимся в небе за дикими гусями, они тут же устремились в нашу сторону. Их предводитель в золотых доспехах показал на нас рукой и закричал: «Вот они, долбильщики небес! Окружайте их, мои воины! Хватайте всех до единого, надевайте на шею цепи и поведем их к Владыке Маленькой Луны!» Державный властитель был очень доволен. Он приказал снять с нас цепи и угостил добрым вином. А потом повелел нам пробивать в небе дыры. Но недаром в народе говорят: «умелый не суетится, суетливый не умеет». Мы к разному делу способные, но небеса долбить нам прежде не доводилось, а тут пришлось заточить топоры и долота да учиться долбить небеса. Оттого, что много времени кряду стояли мы задравши головы, у нас вконец одеревенели шеи, а ноги затекли от усталости. Однако ж к полудню мы поднатужились и проделали в небе большую дыру. Откуда нам было знать, что долбили мы не в том месте? Что то было основание Дворца Божественных Туманов и он во всей своей красе рухнет прямо в нашу дыру? На небесах, понятно, поднялся страшный шум, все кричали: «Вяжите их, они Небо украли!» Суматоха не утихала добрых полдня. Но, видно, звезды нам благоволили, потому что вину за нашу промашку взвалили на другого. Когда наконец смолкли испуганные крики, мы были ни живы ни мертвы от страха. Вдруг слышим, Лао-цзы говорит Яшмовому Императору: «Стоит ли вам, почтенный, гневаться и горевать? Это все не иначе как проделки мерзавца Сунь Укуна! Если вы пошлете против него свое небесное воинство, боюсь, не оберетесь неприятностей. Попросим-ка лучше Будду снова придавить его Горой Пяти Стихий и впредь не давать этой Обезьяне вырваться на свободу». Услыхав эти слова, мы обрадовались, что отныне наказание нам не грозит и что кто-то другой ответит за нашу оплошность, и, недолго думая, принялись долбить здесь. Второго Дворца Божественных Туманов тут уж точно не будет. А вот Сунь Укуну несдобровать. На земле его ненавидит весь род людской, что живет вдоль Западной Дороги, да и на небесах кому только он не умудрился насолить! К тому же Будде послали на него жалобу, и, когда Гуаньинь увидит, что Будда недоволен Сунь Укуном, она не посмеет вступиться за него. «А чего жалеть эту Обезьяну? – сказал тут кто-то из мастеровых. – Если бы не она, мы бы здесь и не работали». И мастеровые в один голос закричали: «Правильно! Будь проклята эта Обезьяна!» Тут отовсюду послышались гневные крики: «Похититель вина!», «Подлый ворюга, укравший пилюли бессмертия!», «Разбойник!», «Нечисть бродячая!». И все вокруг принялись так поносить Сунь Укуна, что в его золотых глазах мигом пропал блеск, а медные кости потускнели.

Сия книга достопримечательна тем, что окончание одной истории есть начало следующей. Так, в только что закончившейся третьей главе завершается повествование второй и тут же начинается рассказ о Зеленом-Зеленом Мире Владыки Маленькой Луны.

Глава четвертая

Открываются вдруг мириады

      сбивающих с толку зеркал;

Обретший вещную форму —

      истинную потерял.

Услышав несправедливые обвинения и оскорбительную брань, Сунь Укун страшно рассердился. Он хотел было броситься наверх и перебить обидчиков, но подумал: «Когда я видел учителя в последний раз, он мирно сидел на траве. Зачем ему понадобилось идти в Зеленый-Зеленый Мир? Владыка Маленькой Луны – нечисть, это дело ясное!» Милый Сунь Укун! Он не стал попусту тратить слов и в тот же миг взлетел в воздух, чтобы отправиться в путь, и сразу увидел перед собой городскую стену со рвом. Над воротами города красовалась вывеска из зеленой яшмы, а на ней затейливым почерком в древнем стиле было выведено: «Зеленый-Зеленый Мир». Ворота были приоткрыты, и Сунь Укун не мешкая скользнул в них, однако за воротами путь ему преградила высокая и глухая стена. Напрасно метался он то в одну сторону, то в другую – ему не попалось и щелочки, в которую можно было бы пролезть. «Ну и город! – воскликнул со смехом Сунь Укун. – Неужто ни одной живой душе не войти в него и не выйти? Посмотрю-ка я получше». Долго он разглядывал стену, но так и не нашел в ней прохода. Вне себя от гнева он стучался в стену на востоке и на западе, вверху и внизу, стучал до тех пор, пока под ноги ему не свалился зеленый камень.

Сунь Укун наступил на камень и вдруг куда-то провалился. Со всех сторон на него лился свет, жмурясь от его слепящих лучей, Сунь Укун огляделся и увидел, что очутился в стеклянной башне. Вверху большой лист стекла служил потолком, а внизу такой же – заменял пол. Убранство башни составляло ложе из пурпурного стекла, десять стульев из стекла зеленого, как малахит, столик розового стекла с черным стеклянным чайником и парой стеклянных колокольчиков на нем. Все восемь окон башни – из голубого стекла – были плотно затворены.

Не понимая, куда он попал, Сунь Укун даже немного струхнул. Он поглядел вокруг и заметил, что стены башни сложены из драгоценных зеркал. Их был, наверное, целый миллион – больших и маленьких, квадратных и круглых, и самой невероятной формы. Сунь Укун не смог бы их всех сосчитать и запомнил только некоторые: вот зеркало «Небесный Император» с крюком в виде изогнувшего спину зверя, зеркало «Сердце Белой Яшмы», зеркало сомнения в себе, зеркало-цветок, зеркало дуновений, два зеркала в виде пары уточек, зеркало, подобное пурпурному цветку лотоса, водяное зеркало, зеркало «Ледяная Терраса», лотосовое зеркало из блестящего листа железа, зеркала, в которых отражались то сам смотревшийся в них, то какие-то другие люди, зеркало-луна, зеркало с острова Хайнань. В одном зеркале было отражение ханьского императора У-ди[18], скорбящего о возлюбленной, в другом – зеленый замок. А еще Сунь Укун увидел зеркало покоя, зеркало извечно отсутствующего, бронзовое зеркало с надписью в стиле циньского Ли Сы, зеркало с отражением петуха, зеркало безмолвия, зеркало, удерживающее в себе отражение, зеркало, в котором отражалось лицо первой супруги царя Сюань-юаня[19], зеркало смеха, зеркало-подушка, зеркало, которое ничего не отражает, летающее зеркало. «А тут весело! – подумал Сунь Укун. – Пускай я отражусь сто, тысячу, десять тысяч, сто тысяч раз!» Он стал глядеться во все зеркала подряд, но вместо собственного отражения в каждом зеркале увидел особый мир со своими солнцем и луной, горами и лесами.

В изумлении глядел Сунь Укун на открывавшиеся перед ним картины, забыв про все на свете. Вдруг кто-то громко окликнул его:

– Почтенный Сунь, сколько лет минуло с тех пор, как мы расстались!

Сунь Укун повертел головой – вокруг ни души, да и нечистью в башне тоже вроде бы не пахнет. Однако ж голос раздался где-то совсем рядом. Сунь Укун не знал, что и думать, как вдруг увидел человека с железным трезубцем. Он стоял за квадратным зеркалом с крюком в виде изогнувшего спину зверя. Человек снова окликнул Сунь Укуна:

– Почтенный Сунь, не пугайся, я твой старый друг.

Сунь Укун подошел к человеку поближе.

– Твое лицо кажется мне знакомым, – сказал он, – но я не могу припомнить, где мы встречались.

– Меня зовут Лю Боцинь, – ответил человек. – Когда ты вылезал из-под Горы Пяти Стихий, я подал тебе руку, а ты уже забыл! Вот она, людская благодарность!

Сунь Укун поспешил отвесить учтивый поклон и сказал:

– Десять тысяч извинений, благодетель! Что вы здесь делаете? И как могло получиться, что мы очутились в одном и том же месте?

– И вовсе мы не в одном и том же месте, – возразил Лю Боцинь. – Ты в мире кого-то другого, а я в твоем мире.

– Но если мы не в одном и том же месте, то почему мы видим друг друга?

– Да я смотрю, ты ничего не понимаешь! – воскликнул Лю Боцинь. – Эту Башню Миллионов Зеркал построил Владыка Маленькой Луны. В ней каждое зеркало вмещает в себя целый мир. В этих зеркалах хранится отражение каждого дерева и каждой былинки в мире – всего, что движется и застыло в покое. Что бы ни пожелал увидеть владыка, все в них является его взору. Оттого эта башня носит название «Три Тысячи Больших Миров»[20].

Тут Сунь Укун вспомнил про свои тревоги. Он уже собрался было расспросить Лю Боциня о Танском Императоре, чтобы выяснить, существует ли на самом деле династия Новая Тан, но вдруг увидел, как из лесной чащи вышла старуха и погнала Лю Боциня в лес. Больше они не появлялись.

Раздосадованный Сунь Укун отошел от зеркала. Он заметил, что сияние дня уже сменилось сумерками, и подумал: «Скоро совсем стемнеет, а я все еще не нашел учителя. Осмотрю-ка хорошенько зеркала, а там решу, что делать». Он начал с зеркала, над которым висела надпись «Небо номер один», и увидел в нем человека, который вывешивал указ о результатах экзаменов на ученое звание. Указ начинался со слов:

Первое место занял высочайше утвержденный цветущий талант Лю Учунь.

Второе место занял высочайше утвержденный цветущий талант У Ю[21].

Третье место занял высочайше утвержденный цветущий талант Гао Вэймин[22].

Вскоре возле вывешенного указа собралась огромная толпа. Тысячи и десятки тысяч людей, галдя и толкая друг друга, старались протиснуться поближе и узнать, как закончились экзамены. Поначалу были слышны только вздохи разочарования и горестные восклицания, потом их сменили громкие вопли и рыдания, а следом раздалась отборная брань. Понемногу толпа рассеялась, люди разбрелись кто куда. Один в отчаянии опустился на камни. Другой швырнул на землю изящную тушечницу, и та разбилась вдребезги. Третий отбивался от родителей и учителей, которые таскали его за волосы, свалявшиеся, словно пук травы. Четвертый, узнав, что провалился, бросил в огонь свою украшенную яшмой лютню и горько разрыдался. Пятый выхватил острый меч и хотел заколоть себя, но какая-то женщина удержала его. Шестой, горестно склонившись над своим сочинением, снова и снова перечитывал его. Были и такие, кто громко хохотал, стучал кулаком по столу и твердил: «Это судьба, судьба, судьба!» Кто-то повис вниз головой и плевался кровью. Несколько человек постарше накупили вина, чтобы помочь одному юноше развеять свою печаль. Кто-то, в одиночестве декламируя стихи, внезапно во все горло выкрикнул одну строку и что было силы пнул ногой камень. Один запретил слуге докладывать о том, что его имя не попало в списки выдержавших экзамен. Другой был с виду опечален, а в душе радовался, как будто признавая: «Я это заслужил». А кто-то вправду был удручен и сердит, но старался казаться довольным и не переставал улыбаться.

Среди тех, чьи имена значились в списке, одни спешили надеть новое платье и новые туфли, другие всеми силами пытались изобразить на своем лице безразличие. Некоторые что-то писали на стене. Некоторые разглядывали свои сочинения, тысячу раз перечитывали их, прятали в рукав и уходили прочь. Одни утешали неудачливых друзей, другие громогласно заявляли, что экзаменаторы попались никудышные. Были и такие, что просили стоявших рядом прочитать им весь список, и те делали это скрепя сердце. Некоторые заводили ученые разговоры и доказывали, что в этом году экзаменаторы были на редкость беспристрастны. Другие утверждали, что результаты экзаменов приснились им еще в новогоднюю ночь. А третьи ворчали, что в этом году все сочинения никуда не годятся.

Один человек наспех переписал сочинение, объявленное лучшим, пришел в харчевню и стал читать его нараспев, покачивая в такт головой. Юноша, сидевший рядом, спросил:

– Почему это сочинение такое короткое?

– Оно было намного длиннее, – ответил читавший. – Но я выписал из него только лучшие строки. Не упускай случая, прочти его вместе со мной, зазубри кое-какие выражения и на следующий год, глядишь, выдержишь экзамен.

Вдвоем они принялись декламировать:

«Прерванное дело, долженствующее возродиться, —
Это воссоздание устоев человеческих отношений.
Истинный смысл „Великого Учения“ и „Неизменной Середины“[23] —
Это всеобъемлющий дух правления.
Почему мы так судим?
Сей мир недостижим, словно первозданный хаос.
Эта истина неизбежна, как само дыхание.
Посему утонченная суть людской природы не выказывает себя.
И даже зола древних книг наполнена духовностью.

Одним словом, изначальное дело творения не ниже Неизменной Середины, а тайна судьбы духов и демонов ускользает у нас между пальцами».

Услыхав этакое, Сунь Укун не сдержал смеха. «Пятьсот лет назад, когда я попал в Котел Восьми Триграмм[24], мне довелось слышать, как Лао-цзы беседовал с Небожителем Яшмовой Истории о словесности, – подумал он. – Лао-цзы тогда сказал так: „Со времен Яо и Шуня до Конфуция была эра Чистого Неба, ее именуют Великим Изобилием. Со времен Мэн-цзы и Ли Сы была эра Чистой Земли, и ее можно назвать Средним Изобилием. Пять столетий, минувших с тех пор, были эрой Воды и Грома, тело словесности стало изобильно, а дух скуден. Эту эру можно назвать Малым Упадком. А восемь столетий, которые грядут в будущем, будут эрой Гор и Вод. Тогда все погибнет! Все погибнет!“ Небожитель Яшмовой Истории спросил, почему словесности суждено погибнуть. „О горе нам! – возопил в ответ Лао-цзы. – Люди без глаз и ушей, без языка и носа, без рук и ног, без сердца и легких, без костей и мускулов, без крови и духа будут слыть тогда цветущими талантами. За сотню лет земного срока каждый из них испишет не более листа бумаги, и, как только в крышку его гроба вонзятся гвозди, никто на свете не вспомнит и пары строк из написанного ими. В их сочинениях не будет ни одного слова правды. А Хаос – всего сущего исток – даже спустя миллион лет после своей смерти никого не обманет. Вместо того чтобы позволить Яо и Шуню спать вечным сном в Желтом Дворце, эти ученые мужи будут без конца тревожить их тени. Дыхание – вещь чистая и бесплотная, но, вместо того чтобы дать свободу дыханию, они будут вредить ему. Дух – наше великое достояние, но, вместо того чтобы успокоить его, они будут его волновать и будоражить. Как, по-твоему, назвать такую словесность? Ее пристало называть сочинениями шляп из газа! Если этим ученым мужам удастся нацарапать хоть несколько фраз, их ждет почет и благоденствие, им будут наперебой льстить, их будут бояться“.

Когда Лао-цзы кончил свою речь, Небожитель Яшмовой Истории расстался с ним в слезах. Если верить его словам, лучшее сочинение на экзамене нужно отнести, конечно, к эре Гор и Вод. Впрочем, мне-то какое дело? Загляну-ка я во второе зеркало с надписью „Небо“».

Прибытие Сунь Укуна во владения Новой Тан – это первая ступень; хождение в Зеленый-Зеленый Мир – вторая; хождение в зеркало – третья. Каждая новая ступень гибельнее предыдущей.

Глава пятая

В бронзовом зеркале в прошлое

      Обезьяна проделала вход;

Во Дворце Зеленой Жемчужины

      попадает Укун в переплет.

Сунь Укун заглянул во второе зеркало с надписью «Небо» – старинное, украшенное затейливым узором бронзовое зеркало – и увидел каменную плиту под высоким кипарисом, а на плите древним уставным почерком вырезанную надпись: «Мир Древних, испокон веку примыкающий к Миру Первого Ветра».

«Раз это Мир Древних, – подумал Сунь Укун, – здесь должен обретаться император Цинь Шихуан. По словам служанки из дворца Новой Тан, у него есть Колокол, Передвигающий Горы. Я раздобуду этот Колокол и отодвину горы, что стоят на нашем пути в Западный Рай. К тому же чудищам и разбойникам тогда негде будет прятаться».

Он превратился в жука-бронзоеда, сел на зеркало, примерился, прогрыз дырку и пролез внутрь. И тут же очутился на высокой террасе. Снизу доносились голоса, поэтому он не осмелился принять свой настоящий облик и, оставшись маленьким жучком, спрятался в оплетенном цветами зеленом окне, чтобы посмотреть, что происходит вокруг.

Случилось так, что в Мире Древних жила одна красавица по имени Зеленая Жемчужина[25]. Что ни день устраивала она пиры, на которых всегда звучали стихи и рекой лилось вино. Но Зеленой Жемчужине казалось этого мало, и она надумала выстроить себе башню высотою в сотню локтей и дать ей имя «Башня Благоухающей Капели».

Как раз в тот день, когда Сунь Укун появился в Мире Древних, закончилось возведение башни, и к Зеленой Жемчужине пришли с поздравлениями госпожа Сиши[26] и девица Сысы. Зеленая Жемчужина очень обрадовалась и поспешила устроить в новой башне пир в честь любезных гостей. Девица Сысы сидела посередине, Зеленая Жемчужина – по правую руку от нее, а госпожа Сиши – по левую. Прекрасные собой прислужницы подносили им вино и собирали для них букеты цветов. И тут Сунь Укуну пришел в голову хитрый замысел. Он принял облик прекрасной девы и смешался с толпой служанок. Как же он выглядел?

Прическою —
   богиня речки Ло[27],
И брови-бабочки
   украсили чело.

А талия! —
   такая в Чу ценилась,
Девица
   в ханьские одежды облачилась.

Под ветром осени
   поют в ушах сережки,
Бутоны лотоса —
   изящнейшие ножки.

– Наша Башня Благоухающей Капели воистину привлекает все ароматы, – хихикая, сказала одна служанка. – Хотя эта красивая девушка нездешняя, она сразу пришлась ко двору.

– Сестричка, ты видела нашу Зеленую Жемчужину? – спросила Сунь Укуна другая служанка.

– Старшая сестра, я здесь новенькая. Не соблаговолите ли отвести меня к ней, – попросил Сунь Укун.

Служанка усмехнулась и повела Сунь Укуна к Зеленой Жемчужине. Увидев новенькую, та так обрадовалась, что даже всплакнула и, утирая слезы, сказала Сунь Укуну:

– Ах, Красавица Юй![28] Как давно я тебя не видела! Но почему твое белое, как яшма, лицо печально?

Сунь Укун подумал: «Странно! С тех пор как я вылупился из каменного яйца[29], я ни в кого не перерождался и никогда не обладал прелестями „туманов и цветов“. Когда же я мог познакомиться с Зеленой Жемчужиной? С каких это пор я стал прекрасная Дама Глина, прекрасная Дама Бронза, прекрасная Дама Железо, прекрасная Дама Трава? А впрочем, не все ли равно, как меня называют: Красавица Юй или еще как-нибудь? Сыграю-ка я эту новую роль, что называется „одну ошибку покрою другой“. Тут, правда, есть маленькая закавыка: у Красавицы Юй непременно должен быть муж. Если меня спросят про него, а я им в ответ ляпну что-то вроде „ослиной морды“ вместо „лошадиной пасти“, они быстро распознают, кто я таков. Сначала нужно выведать, кто мой муж. Тогда можно смело с ними пировать».

– Красавица! – позвала опять Зеленая Жемчужина. – Садись поскорей вот здесь. В наших чашах простое вино, но оно прогонит твои печали.

Сунь Укун состроил плаксивую мину и проговорил, обращаясь к Зеленой Жемчужине:

– Старшая сестра, говорят, вино согревает довольную душу, а я не могу свидеться со своим супругом. Завеса дождя и стена ветров наполняют мое сердце печалью. Могу ли я предаться веселью?

– Дорогая моя, что ты говоришь? – удивилась Зеленая Жемчужина. – Твой муж – Сян Юй, властелин царства Чу. Вы живете вместе – отчего же ты не можешь с ним видеться?

Услыхав про Сян Юя, властелина царства Чу, Сунь Укун выпалил первое, что пришло ему на ум:

– Ах, старшая сестра, вы и не знаете, что правитель Чу нынче совсем переменился. Он взял себе наложницу по имени Скорбь Чу, и та колдовскими чарами привязала к себе повелителя, а меня с ним разлучила. Однажды мы гуляли втроем при ясной луне, и я прошла мимо заросшего травой пруда, не восхитившись его красотой, а она облокотилась на перила галереи, будто погруженная в возвышенные мысли. И мой супруг произнес: «Как очаровательно она любуется прудом!» В другой раз мы гуляли среди цветов, и я не попросила принести вина, а она вынесла из своей комнаты кувшин с изысканным узором – точь-в-точь трещины на льду, – и он был до краев наполнен лучшим вином. У нас это вино называют Пурпурным Цветком и Яшмовой Росой. Со словами «Желаю моему милостивому господину тысячу лет жизни» она поднесла моему супругу кувшин с вином и, уходя, бросила на него обольстительный взгляд, а он проводил ее взором, полным восхищения. Я всем сердцем люблю своего супруга и хочу только одного: чтобы мы всегда были вместе, словно уточка и селезень. Могу ли я не страдать и не печалиться, когда вижу, что меня откладывают на заднюю полку? Потом супруг стал упрекать меня в том, что я не выказываю ему столь нежных чувств и не пекусь о нем, как Скорбь Чу. Он вытащил из-под кровати свой меч и дорожную котомку, закинул их за спину и ушел без оглядки, даже слуг с собой не взял. Я не знаю, куда лежал его путь. Это случилось дней двадцать тому назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. – И Сунь Укун залился слезами.

Выслушав рассказ Сунь Укуна, Зеленая Жемчужина заплакала так горько, что рукава ее до половины стали мокрыми от слез. Сиши и Сысы горестно вздыхали. Даже у служанок, стоявших рядом и державших в руках кувшины с вином, сердца сжались от сострадания. Вот уж поистине:

Коль оба печальны,
   помогут друг другу едва ли,
Беседа с печальником
   лишь умножает печали.

Потом Сунь Укуна усадили, как полагается, и Сиши сказала:

– Сегодня наша Красавица грустит, и мы должны ее развеселить. Не будем причинять ей лишние страдания.

С этими словами она взяла в руку кости и воскликнула:

– Сестры по пиру! Слушайте, что я вам скажу. Сейчас мы по очереди будем бросать кости. Если с первого раза не выпадет ни одной единицы, каждая из нас прочтет стихотворную строку в древнем стиле. Если со второго раза не выпадет двойки, каждая из нас расскажет о тайнах своего сердца. Если с третьего раза не будет тройки, выпьем по кругу штрафную чару вина.

Сиши возвела взор к небу и кинула кости.

– В первый раз ни одной единицы! – объявила она.

Зеленая Жемчужина продекламировала певучим голосом:

– Мой господин не приходит, холодная ночь длинна.

Сысы восхищенно воскликнула:

– Двойной смысл в этой фразе на редкость тонкий! – И тоже прочитала строку: – Сережки яшмовой девы дрожат на осеннем ветру.

«Теперь моя очередь, – подумал Сунь Укун. – Я могу припомнить кое-что из других видов словесности, но от стихов у меня болит голова. К тому же я не знаю, умела ли Красавица Юй сочинять стихи. Если не умела, то все обойдется. А если умела, мне конец».

– За тобой строка, Красавица, – поторопила Сунь Укуна Зеленая Жемчужина.

– Я не умею сочинять стихи, – ответил Сунь Укун не то шутливо, не то всерьез.

Сиши возразила со смехом:

– Избранные стихи Красавицы Юй знают все на Срединной Равнине. Даже маленьким детям известно, что Красавица Юй обладает великим поэтическим даром. А сегодня вы так жеманитесь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее в романе стихи в переводе И. Смирнова.

Вернуться

2

Имеется в виду Ян Гуйфэй, любимая наложница танского императора Сюаньцзана (712–755).

Вернуться

3

Гатха – жанр буддийской назидательной поэзии.

Вернуться

4

Чань – одна из самых популярных буддийских школ в Китае. Под «книжным чань» здесь подразумевается подмена подлинной просветленности сознания схоластическими рассуждениями.

Вернуться

5

По преданию, золоченый посох принадлежал еще легендарному правителю древности Юю. В главе третьей «Путешествия на Запад» описывается, как Обезьяна добыла посох у Царя-Дракона Восточного моря, с помощью волшебства уменьшила его так, что тот стал помещаться в ухе, но в битве вновь достигал гигантских размеров.

Вернуться

6

В главе четырнадцатой «Путешествия на Запад» есть рассказ о том, как Бодхисатва Гуаньинь надела Сунь Укуну на голову золотой обруч, чтобы Танский монах мог усмирять Обезьяну. Стоило Танскому монаху прочесть заклинание, как обруч сжимался, причиняя Сунь Укуну страшную боль.

Вернуться

7

Гуаньинь – одно из самых популярных буддийских божеств в Китае, олицетворение милосердия.

Вернуться

8

В главе седьмой «Путешествия на Запад» повествуется о том, как Укун бушевал во Дворце Яшмового Императора, покуда Будда не утихомирил его.

Вернуться

9

В Китае красный цвет – традиционный символ счастья.

Вернуться

10

Этот фрагмент не совсем ясен. Возможно, автор сравнивает императора Новой Тан с чжоуским правителем Сюань-гуном (827–780 гг. до н. э.), который осуществил реставрацию династии Чжоу.

Вернуться

11

С древности о красивых женщинах в Китае было принято говорить: «Посмотрит раз – рушатся стены, посмотрит другой – рушатся царства».

Вернуться

12

«Горы Высокие Тан» (Гаотан) – название горной террасы в древнем царстве Чу. По преданию, там чуский правитель Сян-ван увидал во сне, что он предается любви с богиней горы Ушань. В китайской литературе упоминания об этой местности всегда содержали намек на любовные услады.

Вернуться

13

По древней легенде, Чанъэ была женой стрелка И, жившего во времена мифического царя Яо. Она отведала украденное у мужа снадобье бессмертия и вознеслась на луну, где с тех пор тоскует в одиночестве.

Вернуться

14

Ткачиха и Пастух – герои древней легенды, юноша и девушка, в наказание за любовь превращенные в звезды, которые разделены Млечным Путем; они встречаются только раз в году – в седьмой день седьмой луны.

Вернуться

15

Цинь Шихуан в III в. до н. э. объединил Китай под властью династии Цинь, первым в китайской истории приняв титул императора.

Вернуться

16

Имеются в виду Сунь Укун и Шасэн.

Вернуться

17

Драконий конь. – Бодхисатва Гуаньинь превратила дракона в коня для Танского монаха.

Вернуться

18

Ханьский император У-ди правил с 141 по 87 г. до н. э.

Вернуться

19

Имя Желтого Императора, одного из пяти мифических первопредков китайцев.

Вернуться

20

Большой мир, по представлениям буддистов, включает в себя множество малых, в каждом из которых есть своя мифическая гора Сумеру, обитель богов, а также земли и моря, окруженные кольцом железных гор.

Вернуться

21

Букв.: Несуществующий.

Вернуться

22

Букв.: Гао Непросвещенный.

Вернуться

23

«Великое Учение» и «Неизменная середина» – книги конфуцианского канона.

Вернуться

24

В главе седьмой «Путешествия на Запад» рассказывается, как Лао-цзы пытался расплавить Сунь Укуна в своем алхимическом Котле Восьми Триграмм.

Вернуться

25

Прозвище наложницы знаменитого богача Ши Чуна (III в.), который купил ее за пятнадцать пригоршней жемчужин.

Вернуться

26

Красавица, жившая в древнем царстве Юэ. Правитель Юэ послал ее в дар правителю царства У, и позднее Сиши стала виновницей гибели того царства.

Вернуться

27

Дочь мифического царя Фуси утопилась в реке Ло и стала ее богиней.

Вернуться

28

Красавица Юй была фавориткой полководца Сян Юя (III в. до н. э.).

Вернуться

29

О рождении Сунь Укуна говорится в романе «Путешествие на Запад».

Вернуться