Александр Пушкин
Евгений Онегин. Роман в стихах

Pétri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec les même indifférence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire.

Tiré d’une lettre particulière[1]

Библиотека классики

© ООО «СИМБАТ», 2023

© Иван Цыганков, 2023

[1]

Не  мысля  гордый  свет  забавить,
Вниманье  дружбы  возлюбя,
Хотел  бы  я  тебе  представить
Залог  достойнее  тебя,
Достойнее  души  прекрасной,
Святой  исполненной  мечты,
Поэзии  живой  и  ясной,
Высоких  дум  и  простоты;
Но  так  и  быть  –  рукой  пристрастной
Прими  собранье  пёстрых  глав,
Полусмешных,  полупечальных,
Простонародных,  идеальных,
Небрежный  плод  моих  забав,
Бессонниц,  лёгких  вдохновений,
Незрелых  и  увядших  лет,
Ума  холодных  наблюдений
И  сердца  горестных  замет.

Глава первая

И жить торопится и чувствовать спешит.

Князь Вяземский

I

«Мой  дядя  самых  честных  правил,
Когда  не  в  шутку  занемог,
Он  уважать  себя  заставил
И  лучше  выдумать  не  мог.
Его  пример  другим  наука;
Но,  боже  мой,  какая  скука
С  больным  сидеть  и  день  и  ночь,
Не  отходя  ни  шагу  прочь!
Какое  низкое  коварство
Полуживого  забавлять,
Ему  подушки  поправлять,
Печально  подносить  лекарство,
Вздыхать  и  думать  про  себя:
Когда  же  чёрт  возьмёт  тебя?»

II

Так  думал  молодой  повеса,
Летя  в  пыли  на  почтовых[2],
Всевышней  волею  Зевеса
Наследник  всех  своих  родных.
Друзья  Людмилы  и  Руслана!
С  героем  моего  романа
Без  предисловий,  сей  же  час
Позвольте  познакомить  вас.
Онегин,  добрый  мой  приятель,
Родился  на  брегах  Невы,
Где,  может  быть,  родились  вы
Или  блистали,  мой  читатель;
Там  некогда  гулял  и  я:
Но  вреден  север  для  меня  (1)[3].

III

Служив  отлично-благородно[4],
Долгами  жил  его  отец,
Давал  три  бала  ежегодно
И  промотался  наконец.
Судьба  Евгения  хранила:
Сперва  Madame  за  ним  ходила,
Потом  Monsieur[5]  её  сменил.
Ребёнок  был  резо́в,  но  мил.
Monsieur  l’Abbé[6],  француз  убогий,
Чтоб  не  измучилось  дитя,
Учил  его  всему  шутя,
Не  докучал  моралью  строгой,
Слегка  за  шалости  бранил
И  в  Летний  сад  гулять  водил.

IV

Когда  же  юности  мятежной
Пришла  Евгению  пора,
Пора  надежд  и  грусти  нежной,
Monsieur  прогнали  со  двора.
Вот  мой  Онегин  на  свободе;
Острижен  по  последней  моде;
Как  dandy  (2)  лондонский  одет  —
И  наконец  увидел  свет.
Он  по-французски  совершенно
Мог  изъясняться  и  писал;
Легко  мазурку  танцевал
И  кланялся  непринуждённо;
Чего  ж  вам  больше?  Свет  решил,
Что  он  умён  и  очень  мил.

V

Мы  все  учились  понемногу
Чему-нибудь  и  как-нибудь,
Так  воспитаньем,  слава  богу,
У  нас  не  мудрено  блеснуть.
Онегин  был  по  мненью  многих
(Судей  решительных  и  строгих)
Учёный  малый,  но  педант[7],
Имел  он  счастливый  талант
Без  принужденья  в  разговоре
Коснуться  до  всего  слегка,
С  учёным  видом  знатока
Хранить  молчанье  в  важном  споре
И  возбуждать  улыбку  дам
Огнём  нежданных  эпиграмм.

VI

Латынь из моды вышла ныне:

Так, если правду вам сказать,

Он знал довольно по-латыни,

Чтоб эпиграфы[8] разбирать,

Потолковать об Ювенале[9],

В конце письма поставить vale[10],

Да помнил, хоть не без греха,

Из Энеиды[11] два стиха.

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли;

Но дней минувших анекдоты

От Ромула[12] до наших дней

Хранил он в памяти своей.

VII

Высокой  страсти  не  имея
Для  звуков[13] жизни не щадить,
Не  мог  он  ямба  от  хорея,
Как  мы  ни  бились,  отличить.
Бранил  Гомера,  Феокрита[14];
Зато  читал  Адама  Смита[15]
И  был  глубокий  эконом,
То  есть  умел  судить  о  том,
Как  государство  богатеет,
И  чем  живёт,  и  почему
Не  нужно  золота  ему,
Когда  простой  продукт  имеет.
Отец  понять  его  не  мог
И  земли  отдавал  в  залог.

VIII

Всего,  что  знал  ещё  Евгений,
Пересказать  мне  недосуг;
Но  в  чём  он  истинный  был  гений,
Что  знал  он  твёрже  всех  наук,
Что  было  для  него  измлада
И  труд,  и  мука,  и  отрада,
Что  занимало  целый  день
Его  тоскующую  лень,  —
Была  наука  страсти  нежной,
Которую  воспел  Назон[16],
За  что  страдальцем  кончил  он
Свой  век  блестящий  и  мятежный
В  Молдавии,  в  глуши  степей,
Вдали  Италии  своей.

IX

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

X

Как  рано  мог  он  лицемерить,
Таить  надежду,  ревновать,
Разуверять,  заставить  верить,
Казаться  мрачным,  изнывать,
Являться  гордым  и  послушным,
Внимательным  иль  равнодушным!
Как  томно  был  он  молчалив,
Как  пламенно  красноречив,
В  сердечных  письмах  как  небрежен!
Одним  дыша,  одно  любя,
Как  он  умел  забыть  себя!
Как  взор  его  был  быстр  и  нежен,
Стыдлив  и  дерзок,  а  порой
Блистал  послушною  слезой!

XI

Как  он  умел  казаться  новым,
Шутя  невинность  изумлять,
Пугать  отчаяньем  готовым,
Приятной  лестью  забавлять,
Ловить  минуту  умиленья,
Невинных  лет  предубежденья
Умом  и  страстью  побеждать,
Невольной  ласки  ожидать,
Молить  и  требовать  признанья,
Подслушать  сердца  первый  звук,
Преследовать  любовь,  и  вдруг
Добиться  тайного  свиданья…
И  после  ей  наедине
Давать  уроки  в  тишине!

XII

Как  рано  мог  уж  он  тревожить
Сердца  кокеток  записных![17]
Когда  ж  хотелось  уничтожить
Ему  соперников  своих,
Как  он  язвительно  злословил!
Какие  сети  им  готовил!
Но  вы,  блаженные  мужья,
С  ним  оставались  вы  друзья:
Его  ласкал  супруг  лукавый,
Фобласа[18]  давний  ученик,
И  недоверчивый  старик,
И  рогоносец  величавый,
Всегда  довольный  сам  собой,
Своим  обедом  и  женой.

XIII. XIV

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

XV

Бывало,  он  ещё  в  постеле:
К  нему  записочки  несут.
Что?  Приглашенья?  В  самом  деле,
Три  дома  на  вечер  зовут:
Там  будет  бал,  там  детский  праздник.
Куда  ж  поскачет  мой  проказник?
С  кого  начнёт  он?  Всё  равно:
Везде  поспеть  немудрено.
Покамест  в  утреннем  уборе,
Надев  широкий  боливар  (3),
Онегин  едет  на  бульвар
И  там  гуляет  на  просторе,
Пока  недремлющий  брегет[19]
Не  прозвонит  ему  обед.

XVI

Уж  тёмно:  в  санки  он  садится.
«Пади,  пади!»  –  раздался  крик;
Морозной  пылью  серебрится
Его  бобровый  воротник.
К  Talon  (4)  помчался:  он  уверен,
Что  там  уж  ждёт  его  Каверин[20].
Вошёл:  и  пробка  в  потолок,
Вина  кометы[21]  брызнул  ток,
Пред  ним  roast-beef[22]  окровавленный,
И  трюфли,  роскошь  юных  лет,
Французской  кухни  лучший  цвет,
И  Страсбурга  пирог  нетленный
Меж  сыром  лимбургским[23]  живым
И  ананасом  золотым.

XVII

Ещё  бокалов  жажда  просит
Залить  горячий  жир  котлет,
Но  звон  брегета  им  доносит,
Что  новый  начался  балет.
Театра  злой  законодатель,
Непостоянный  обожатель
Очаровательных  актрис,
Почётный  гражданин  кулис,
Онегин  полетел  к  театру,
Где  каждый,  вольностью  дыша,
Готов  охлопать  entrechat[24],
Обшикать  Федру,  Клеопатру,
Моину[25]  вызвать  (для  того,
Чтоб  только  слышали  его).

XVIII

Волшебный  край!  там  в  стары  годы,
Сатиры  смелый  властелин,
Блистал  Фонвизин,  друг  свободы,
И  переимчивый  Княжнин[26];
Там  Озеров[27]  невольны  дани
Народных  слёз,  рукоплесканий
С  младой  Семёновой[28]  делил;
Там  наш  Катенин[29]  воскресил
Корнеля  гений  величавый;
Там  вывел  колкий  Шаховской[30]
Своих  комедий  шумный  рой,
Там  и  Дидло[31]  венчался  славой,
Там,  там  под  сению  кулис
Младые  дни  мои  неслись.

XIX

Мои  богини!  что  вы?  где  вы?
Внемлите  мой  печальный  глас:
Всё  те  же  ль  вы?  другие  ль  девы,
Сменив,  не  заменили  вас?
Услышу  ль  вновь  я  ваши  хоры?
Узрю  ли  русской  Терпсихоры[32]
Душой  исполненный  полёт?
Иль  взор  унылый  не  найдёт
Знакомых  лиц  на  сцене  скучной,
И,  устремив  на  чуждый  свет
Разочарованный  лорнет,
Веселья  зритель  равнодушный,
Безмолвно  буду  я  зевать
И  о  былом  воспоминать?

XX

Театр  уж  полон;  ложи  блещут;
Партер  и  кресла  –  всё  кипит;
В  райке[33]  нетерпеливо  плещут[34],
И,  взвившись,  занавес  шумит.
Блистательна,  полувоздушна,
Смычку  волшебному  послушна,
Толпою  нимф[35]  окружена,
Стоит  Истомина[36];  она,
Одной  ногой  касаясь  пола,
Другою  медленно  кружит,
И  вдруг  прыжок,  и  вдруг  летит,
Летит,  как  пух  от  уст  Эола[37];
То  стан  совьёт,  то  разовьёт
И  быстрой  ножкой  ножку  бьёт.

XXI

Всё  хлопает.  Онегин  входит,
Идёт  меж  кресел  по  ногам,
Двойной  лорнет  скосясь  наводит
На  ложи  незнакомых  дам;
Все  ярусы  окинул  взором,
Всё  видел:  лицами,  убором
Ужасно  недоволен  он;
С  мужчинами  со  всех  сторон
Раскланялся,  потом  на  сцену
В  большом  рассеянье  взглянул,
Отворотился  –  и  зевнул.
И  молвил:  «Всех  пора  на  смену;
Балеты  долго  я  терпел,
Но  и  Дидло  мне  надоел»  (5).

XXII

Ещё  амуры[38],  черти,  змеи
На  сцене  скачут  и  шумят;
Ещё  усталые  лакеи
На  шубах  у  подъезда  спят;
Ещё  не  перестали  топать,
Сморкаться,  кашлять,  шикать,  хлопать;
Ещё  снаружи  и  внутри
Везде  блистают  фонари;
Ещё,  прозябнув,  бьются  кони,
Наскуча  упряжью  своей,
И  кучера,  вокруг  огней,
Бранят  господ  и  бьют  в  ладони,  —
А  уж  Онегин  вышел  вон;
Домой  одеться  едет  он.

XXIII

Изображу  ль  в  картине  верной
Уединённый  кабинет,
Где  мод  воспитанник  примерный
Одет,  раздет  и  вновь  одет?
Всё,  чем  для  прихоти  обильной
Торгует  Лондон  щепетильный[39]
И  по  Балтическим  волнам
За  лес  и  сало  возит  нам,
Всё,  что  в  Париже  вкус  голодный,
Полезный  промысел  избрав,
Изобретает  для  забав,
Для  роскоши,  для  неги  модной,  —
Всё  украшало  кабинет
Философа  в  осьмнадцать  лет.

XXIV

Янтарь  на  трубках  Цареграда[40],
Фарфор  и  бронза  на  столе,
И,  чувств  изнеженных  отрада,
Духи  в  гранёном  хрустале;
Гребёнки,  пилочки  стальные,
Прямые  ножницы,  кривые,
И  щётки  тридцати  родов
И  для  ногтей  и  для  зубов.
Руссо[41]  (замечу  мимоходом)
Не  мог  понять,  как  важный  Грим[42]
Смел  чистить  ногти  перед  ним,
Красноречивым  сумасбродом  (6).
Защитник  вольности  и  прав
В  сём  случае  совсем  не  прав.

XXV

Быть  можно  дельным  человеком
И  думать  о  красе  ногтей:
К  чему  бесплодно  спорить  с  веком?
Обычай  деспот  меж  людей.
Второй  Чадаев[43],  мой  Евгений,
Боясь  ревнивых  осуждений,
В  своей  одежде  был  педант
И  то,  что  мы  назвали  франт.
Он  три  часа  по  крайней  мере
Пред  зеркалами  проводил
И  из  уборной[44]  выходил
Подобный  ветреной  Венере[45],
Когда,  надев  мужской  наряд,
Богиня  едет  в  маскарад.

XXVI

В  последнем  вкусе  туалетом
Заняв  ваш  любопытный  взгляд,
Я  мог  бы  пред  учёным  светом
Здесь  описать  его  наряд;
Конечно  б  это  было  смело,
Описывать  моё  же  дело:
Но  панталоны,  фрак,  жилет,
Всех  этих  слов  на  русском  нет;
А  вижу  я,  винюсь  пред  вами,
Что  уж  и  так  мой  бедный  слог
Пестреть  гораздо  б  меньше  мог
Иноплеменными  словами,
Хоть  и  заглядывал  я  встарь
В  Академический  словарь[46].

XXVII

У  нас  теперь  не  то  в  предмете:
Мы  лучше  поспешим  на  бал,
Куда  стремглав  в  ямской  карете[47]
Уж  мой  Онегин  поскакал.
Перед  померкшими  домами
Вдоль  сонной  улицы  рядами
Двойные  фонари  карет
Весёлый  изливают  свет
И  радуги  на  снег  наводят:
Усеян  плошками[48]  кругом,
Блестит  великолепный  дом;
По  цельным  окнам  тени  ходят,
Мелькают  профили  голов
И  дам  и  модных  чудаков.

XXVIII

Вот  наш  герой  подъехал  к  сеням;
Швейцара  мимо  он  стрелой
Взлетел  по  мраморным  ступеням,
Расправил  волоса  рукой,
Вошёл.  Полна  народу  зала;
Музы́ка  уж  греметь  устала;
Толпа  мазуркой  занята;
Кругом  и  шум  и  теснота;
Бренчат  кавалергарда[49]  шпоры;
Летают  ножки  милых  дам;
По  их  пленительным  следам
Летают  пламенные  взоры,
И  рёвом  скрыпок  заглушён
Ревнивый  шёпот  модных  жён.

XXIX

Во  дни  веселий  и  желаний
Я  был  от  балов  без  ума:
Верней  нет  места  для  признаний
И  для  вручения  письма.
О  вы,  почтенные  супруги!
Вам  предложу  свои  услуги;
Прошу  мою  заметить  речь:
Я  вас  хочу  предостеречь.
Вы  также,  маменьки,  построже
За  дочерьми  смотрите  вслед:
Держите  прямо  свой  лорнет!
Не  то…  не  то,  избави  боже!
Я  это  потому  пишу,
Что  уж  давно  я  не  грешу.

XXX

Увы,  на  разные  забавы
Я  много  жизни  погубил!
Но  если  б  не  страдали  нравы,
Я  балы  б  до  сих  пор  любил.
Люблю  я  бешеную  младость,
И  тесноту,  и  блеск,  и  радость,
И  дам  обдуманный  наряд;
Люблю  их  ножки;  только  вряд
Найдёте  вы  в  России  целой
Три  пары  стройных  женских  ног.
Ах!  долго  я  забыть  не  мог
Две  ножки…  Грустный,  охладелый,
Я  всё  их  помню,  и  во  сне
Они  тревожат  сердце  мне.

XXXI

Когда  ж  и  где,  в  какой  пустыне,
Безумец,  их  забудешь  ты?
Ах,  ножки,  ножки!  где  вы  ныне?
Где  мнёте  вешние  цветы?
Взлелеяны  в  восточной  неге,
На  северном,  печальном  снеге
Вы  не  оставили  следов:
Любили  мягких  вы  ковров
Роскошное  прикосновенье.
Давно  ль  для  вас  я  забывал
И  жажду  славы  и  похвал,
И  край  отцов,  и  заточенье?
Исчезло  счастье  юных  лет,
Как  на  лугах  ваш  лёгкий  след.

XXXII

Дианы[50]  грудь,  ланиты[51]  Флоры[52]
Прелестны,  милые  друзья!
Однако  ножка  Терпсихоры
Прелестней  чем-то  для  меня.
Она,  пророчествуя  взгляду
Неоценимую  награду,
Влечёт  условною  красой
Желаний  своевольный  рой.
Люблю  её,  мой  друг  Эльвина[53],
Под  длинной  скатертью  столов,
Весной  на  мураве  лугов,
Зимой  на  чугуне  камина,
На  зе́ркальном  паркете  зал,
У  моря  на  граните  скал.

XXXIII

Я  помню  море  пред  грозою:
Как  я  завидовал  волнам,
Бегущим  бурной  чередою
С  любовью  лечь  к  её  ногам!
Как  я  желал  тогда  с  волнами
Коснуться  милых  ног  устами!
Нет,  никогда  средь  пылких  дней
Кипящей  младости  моей
Я  не  желал  с  таким  мученьем
Лобзать  уста  младых  Армид[54],
Иль  розы  пламенных  ланит,
Иль  перси[55],  полные  томленьем;
Нет,  никогда  порыв  страстей
Так  не  терзал  души  моей!

XXXIV

Мне  памятно  другое  время!
В  заветных  иногда  мечтах
Держу  я  счастливое  стремя…
И  ножку  чувствую  в  руках;
Опять  кипит  воображенье,
Опять  её  прикосновенье
Зажгло  в  увядшем  сердце  кровь,
Опять  тоска,  опять  любовь!..
Но  полно  прославлять  надменных
Болтливой  лирою  своей;
Они  не  стоят  ни  страстей,
Ни  песен,  ими  вдохновенных:
Слова  и  взор  волшебниц  сих
Обманчивы…  как  ножки  их.

XXXV

Что  ж  мой  Онегин?  Полусонный
В  постелю  с  бала  едет  он:
А  Петербург  неугомонный
Уж  барабаном  пробуждён.
Встаёт  купец,  идёт  разносчик,
На  биржу[56]  тянется  извозчик,
С  кувшином  охтенка[57]  спешит,
Под  ней  снег  утренний  хрустит.
Проснулся  утра  шум  приятный.
Открыты  ставни;  трубный  дым
Столбом  восходит  голубым,
И  хлебник,  немец  аккуратный,
В  бумажном  колпаке,  не  раз
Уж  отворял  свой  васисдас[58].

XXXVI

Но,  шумом  бала  утомлённый
И  утро  в  полночь  обратя,
Спокойно  спит  в  тени  блаженной
Забав  и  роскоши  дитя.
Проснётся  за́  полдень,  и  снова
До  утра  жизнь  его  готова,
Однообразна  и  пестра.
И  завтра  то  же,  что  вчера.
Но  был  ли  счастлив  мой  Евгений,
Свободный,  в  цвете  лучших  лет,
Среди  блистательных  побед,
Среди  вседневных  наслаждений?
Вотще[59] ли был он средь пиров
Неосторожен  и  здоров?

XXXVII

Нет:  рано  чувства  в  нём  остыли;
Ему  наскучил  света  шум;
Красавицы  не  долго  были
Предмет  его  привычных  дум;
Измены  утомить  успели;
Друзья  и  дружба  надоели,
Затем,  что  не  всегда  же  мог
Beef-steaks[60]  и  страсбургский  пирог
Шампанской  обливать  бутылкой
И  сыпать  острые  слова,
Когда  болела  голова;
И  хоть  он  был  повеса  пылкий,
Но  разлюбил  он  наконец
И  брань[61],  и  саблю,  и  свинец.

XXXVIII

Недуг,  которого  причину
Давно  бы  отыскать  пора,
Подобный  а́нглийскому  сплину,
Короче:  русская  хандра
Им  овладела  понемногу;
Он  застрелиться,  слава  богу,
Попробовать  не  захотел,
Но  к  жизни  вовсе  охладел.
Как  Child-Harold[62],  угрюмый,  томный
В  гостиных  появлялся  он;
Ни  сплетни  света,  ни  бостон[63],
Ни  милый  взгляд,  ни  вздох  нескромный,
Ничто  не  трогало  его,
Не  замечал  он  ничего.

XXXIX. XL. XLI

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

XLII

Причудницы  большого  света!
Всех  прежде  вас  оставил  он;
И  правда  то,  что  в  наши  лета
Довольно  скучен  высший  тон[64];
Хоть,  может  быть,  иная  дама
Толкует  Сея  и  Бентама[65],
Но  вообще  их  разговор
Несносный,  хоть  невинный  вздор;
К  тому  ж  они  так  непорочны,
Так  величавы,  так  умны,
Так  благочестия  полны,
Так  осмотрительны,  так  точны,
Так  неприступны  для  мужчин,
Что  вид  их  уж  рождает  сплин  (7).

XLIII

И  вы,  красотки  молодые,
Которых  позднею  порой
Уносят  дрожки  удалые
По  петербургской  мостовой,
И  вас  покинул  мой  Евгений.
Отступник  бурных  наслаждений,
Онегин  дома  заперся,
Зевая,  за  перо  взялся,
Хотел  писать  –  но  труд  упорный
Ему  был  тошен;  ничего
Не  вышло  из  пера  его,
И  не  попал  он  в  цех  задорный[66]
Людей,  о  коих  не  сужу,
Затем,  что  к  ним  принадлежу.

XLIV

И  снова,  преданный  безделью,
Томясь  душевной  пустотой,
Уселся  он  –  с  похвальной  целью
Себе  присвоить  ум  чужой;
Отрядом  книг  уставил  полку,
Читал,  читал,  а  всё  без  толку:
Там  скука,  там  обман  иль  бред;
В  том  совести,  в  том  смысла  нет;
На  всех  различные  вериги[67];
И  устарела  старина,
И  старым  бредит  новизна.
Как  женщин,  он  оставил  книги,
И  полку,  с  пыльной  их  семьёй,
Задёрнул  траурной  тафтой.

XLV

Условий  света  свергнув  бремя,
Как  он,  отстав  от  суеты,
С  ним  подружился  я  в  то  время.
Мне  нравились  его  черты,
Мечтам  невольная  преда́нность,
Неподражательная  странность
И  резкий,  охлаждённый  ум.
Я  был  озлоблен,  он  угрюм;
Страстей  игру  мы  знали  оба;
Томила  жизнь  обоих  нас;
В  обоих  сердца  жар  угас;
Обоих  ожидала  злоба
Слепой  Фортуны[68] и людей
На  самом  утре  наших  дней.

XLVI

Кто  жил  и  мыслил,  тот  не  может
В  душе  не  презирать  людей;
Кто  чувствовал,  того  тревожит
Призра́к  невозвратимых  дней:
Тому  уж  нет  очарований,
Того  змия  воспоминаний,
Того  раскаянье  грызёт.
Всё  это  часто  придаёт
Большую  прелесть  разговору.
Сперва  Онегина  язык
Меня  смущал;  но  я  привык
К  его  язвительному  спору,
И  к  шутке,  с  желчью  пополам,
И  злости  мрачных  эпиграмм.

XLVII

Как  часто  летнею  порою,
Когда  прозрачно  и  светло
Ночное  небо  над  Невою  (8),
И  вод  весёлое  стекло
Не  отражает  лик  Дианы,
Воспомня  прежних  лет  романы,
Воспомня  прежнюю  любовь,
Чувствительны,  беспечны  вновь,
Дыханьем  ночи  благосклонной
Безмолвно  упивались  мы!
Как  в  лес  зелёный  из  тюрьмы
Перенесён  колодник[69]  сонный,
Так  уносились  мы  мечтой
К  началу  жизни  молодой.

XLVIII

С  душою,  полной  сожалений,
И  опершися  на  гранит,
Стоял  задумчиво  Евгений,
Как  описал  себя  пиит  (9).
Всё  было  тихо;  лишь  ночные
Перекликались  часовые;
Да  дрожек  отдалённый  стук
С  Мильонной[70]  раздавался  вдруг;
Лишь  лодка,  вёслами  махая,
Плыла  по  дремлющей  реке:
И  нас  пленяли  вдалеке
Рожок  и  песня  удалая…
Но  слаще,  средь  ночных  забав,
Напев  Торкватовых  октав![71]

XLIX

Адриатические  волны,
О  Брента![72] нет, увижу вас
И,  вдохновенья  снова  полный,
Услышу  ваш  волшебный  глас!
Он  свят  для  внуков  Аполлона[73];
По  гордой  лире  Альбиона[74]
Он  мне  знаком,  он  мне  родной.
Ночей  Италии  златой
Я  негой  наслажусь  на  воле,
С  венецианкою  младой,
То  говорливой,  то  немой,
Плывя  в  таинственной  гондоле[75];
С  ней  обретут  уста  мои
Язык  Петрарки[76]  и  любви.

L

Придёт  ли  час  моей  свободы?
Пора,  пора!  –  взываю  к  ней;
Брожу  над  морем  (10),  жду  погоды,
Маню  ветрила[77]  кораблей.
Под  ризой[78] бурь, с волнами споря,
По  вольному  распутью  моря
Когда  ж  начну  я  вольный  бег?
Пора  покинуть  скучный  брег
Мне  неприязненной  стихии
И  средь  полуденных  зыбей[79],
Под  небом  Африки  моей  (11),
Вздыхать  о  сумрачной  России,
Где  я  страдал,  где  я  любил,
Где  сердце  я  похоронил.

LI

Онегин  был  готов  со  мною
Увидеть  чуждые  страны́;
Но  скоро  были  мы  судьбою
На  долгий  срок  разведены.
Отец  его  тогда  скончался.
Перед  Онегиным  собрался
Заимодавцев[80]  жадный  полк.
У  каждого  свой  ум  и  толк:
Евгений,  тяжбы  ненавидя,
Довольный  жребием  своим,
Наследство  предоставил  им,
Большой  потери  в  том  не  видя
Иль  предузнав  издалека
Кончину  дяди  старика.

LII

Вдруг  получил  он  в  самом  деле
От  управителя  доклад,
Что  дядя  при  смерти  в  постеле
И  с  ним  проститься  был  бы  рад.
Прочтя  печальное  посланье,
Евгений  тотчас  на  свиданье
Стремглав  по  почте  поскакал[81]
И  уж  заранее  зевал,
Приготовляясь,  денег  ради,
На  вздохи,  скуку  и  обман
(И  тем  я  начал  мой  роман);
Но,  прилетев  в  деревню  дяди,
Его  нашёл  уж  на  столе,
Как  дань  готовую  земле.

LIII

Нашёл  он  полон  двор  услуги;
К  покойнику  со  всех  сторон
Съезжались  недруги  и  други,
Охотники  до  похорон.
Покойника  похоронили.
Попы  и  гости  ели,  пили
И  после  важно  разошлись,
Как  будто  делом  занялись.
Вот  наш  Онегин  сельский  житель,
Заводов[82],  вод,  лесов,  земель
Хозяин  полный,  а  досель
Порядка  враг  и  расточитель,
И  очень  рад,  что  прежний  путь
Переменил  на  что-нибудь.

LIV

Два  дня  ему  казались  новы
Уединённые  поля,
Прохлада  сумрачной  дубровы,
Журчанье  тихого  ручья;
На  третий  роща,  холм  и  поле
Его  не  занимали  боле;
Потом  уж  наводили  сон;
Потом  увидел  ясно  он,
Что  и  в  деревне  скука  та  же,
Хоть  нет  ни  улиц,  ни  дворцов,
Ни  карт,  ни  ба́лов,  ни  стихов.
Хандра  ждала  его  на  страже,
И  бегала  за  ним  она,
Как  тень  иль  верная  жена.

LV

Я  был  рождён  для  жизни  мирной,
Для  деревенской  тишины:
В  глуши  звучнее  голос  лирный,
Живее  творческие  сны.
Досугам  посвятясь  невинным,
Брожу  над  озером  пустынным,
И  far  niente[83]  мой  закон.
Я  каждым  утром  пробуждён
Для  сладкой  неги  и  свободы:
Читаю  мало,  долго  сплю,
Летучей  славы  не  ловлю.
Не  так  ли  я  в  былые  годы
Провёл  в  бездействии,  в  тени
Мои  счастливейшие  дни?

LVI

Цветы,  любовь,  деревня,  праздность,
Поля!  я  предан  вам  душой.
Всегда  я  рад  заметить  разность
Между  Онегиным  и  мной,
Чтобы  насмешливый  читатель
Или  какой-нибудь  издатель
Замысловатой  клеветы,
Сличая  здесь  мои  черты,
Не  повторял  потом  безбожно,
Что  намарал  я  свой  портрет,
Как  Байрон,  гордости  поэт[84],
Как  будто  нам  уж  невозможно
Писать  поэмы  о  другом,
Как  только  о  себе  самом.

LVII

Замечу  кстати:  все  поэты  —
Любви  мечтательной  друзья.
Бывало,  милые  предметы
Мне  снились,  и  душа  моя
Их  образ  тайный  сохранила;
Их  после  муза  оживила:
Так  я,  беспечен,  воспевал
И  деву  гор,  мой  идеал,
И  пленниц  берегов  Салгира[85].
Теперь  от  вас,  мои  друзья,
Вопрос  нередко  слышу  я:
«О  ком  твоя  вздыхает  лира?
Кому,  в  толпе  ревнивых  дев,
Ты  посвятил  её  напев?

LVIII

Чей  взор,  волнуя  вдохновенье,
Умильной  лаской  наградил
Твоё  задумчивое  пенье?
Кого  твой  стих  боготворил?»
И,  други,  никого,  ей-богу!
Любви  безумную  тревогу
Я  безотрадно  испытал.
Блажен,  кто  с  нею  сочетал
Горячку  рифм:  он  тем  удвоил
Поэзии  священный  бред,
Петрарке  шествуя  вослед,
А  муки  сердца  успокоил,
Поймал  и  славу  между  тем;
Но  я,  любя,  был  глуп  и  нем.

LIX

Прошла  любовь,  явилась  муза,
И  прояснился  тёмный  ум.
Свободен,  вновь  ищу  союза
Волшебных  звуков,  чувств  и  дум;
Пишу,  и  сердце  не  тоскует,
Перо,  забывшись,  не  рисует,
Близ  неоконченных  стихов,
Ни  женских  ножек,  ни  голов;
Погасший  пепел  уж  не  вспыхнет,
Я  всё  грущу;  но  слёз  уж  нет,
И  скоро,  скоро  бури  след
В  душе  моей  совсем  утихнет:
Тогда-то  я  начну  писать
Поэму  песен  в  двадцать  пять.

LX

Я  думал  уж  о  форме  плана
И  как  героя  назову;
Покамест  моего  романа
Я  кончил  первую  главу;
Пересмотрел  всё  это  строго:
Противоречий  очень  много,
Но  их  исправить  не  хочу.
Цензуре  долг  свой  заплачу,
И  журналистам  на  съеденье
Плоды  трудов  моих  отдам.
Иди  же  к  невским  берегам,
Новорождённое  творенье,
И  заслужи  мне  славы  дань:
Кривые  толки,  шум  и  брань!

Глава вторая

O rus!

Hor[86].

О Русь!

I

Деревня,  где  скучал  Евгений,
Была  прелестный  уголок;
Там  друг  невинных  наслаждений
Благословить  бы  небо  мог.
Господский  дом  уединённый,
Горой  от  ветров  ограждённый,
Стоял  над  речкою.  Вдали
Пред  ним  пестрели  и  цвели
Луга  и  нивы  золотые,
Мелькали  сёла;  здесь  и  там
Стада  бродили  по  лугам,
И  сени  расширял  густые
Огромный,  запущённый  сад,
Приют  задумчивых  дриад[87].

II

Почтенный  замок  был  построен,
Как  замки  строиться  должны:
Отменно  прочен  и  спокоен
Во  вкусе  умной  старины.
Везде  высокие  покои[88],
В  гостиной  штофные  обои[89],
Царей  портреты  на  стенах,
И  печи  в  пёстрых  изразцах.
Всё  это  ныне  обветшало,
Не  знаю,  право,  почему;
Да,  впрочем,  другу  моему
В  том  нужды  было  очень  мало,
Затем,  что  он  равно  зевал
Средь  модных  и  старинных  зал.

III

Он  в  том  покое  поселился,
Где  деревенский  старожил
Лет  сорок  с  ключницей  бранился,
В  окно  смотрел  и  мух  давил.
Всё  было  просто:  пол  дубовый,
Два  шкафа,  стол,  диван  пуховый,
Нигде  ни  пятнышка  чернил.
Онегин  шкафы  отворил;
В  одном  нашёл  тетрадь  расхода,
В  другом  наливок  целый  строй,
Кувшины  с  яблочной  водой
И  календарь  осьмого  года:
Старик,  имея  много  дел,
В  иные  книги  не  глядел.

IV

Один  среди  своих  владений,
Чтоб  только  время  проводить,
Сперва  задумал  наш  Евгений
Порядок  новый  учредить.
В  своей  глуши  мудрец  пустынный,
Ярем[90]  он  барщины  старинной
Оброком  лёгким  заменил;
И  раб  судьбу  благословил.
Зато  в  углу  своём  надулся,
Увидя  в  этом  страшный  вред,
Его  расчётливый  сосед;
Другой  лукаво  улыбнулся,
И  в  голос  все  решили  так,
Что  он  опаснейший  чудак.

V

Сначала  все  к  нему  езжали;
Но  так  как  с  заднего  крыльца
Обыкновенно  подавали
Ему  донского  жеребца,
Лишь  только  вдоль  большой  дороги
Заслышит  их  домашни  дроги,  —
Поступком  оскорбясь  таким,
Все  дружбу  прекратили  с  ним.
«Сосед  наш  неуч;  сумасбродит;
Он  фармазон[91];  он  пьёт  одно
Стаканом  красное  вино;
Он  дамам  к  ручке  не  подходит[92];
Всё  да  да  нет;  не  скажет  да-с
Иль  нет-с».  Таков  был  общий  глас.

VI

В  свою  деревню  в  ту  же  пору
Помещик  новый  прискакал
И  столь  же  строгому  разбору
В  соседстве  повод  подавал:
По  имени  Владимир  Ленский,
С  душою  прямо  геттингенской[93],
Красавец,  в  полном  цвете  лет,
Поклонник  Канта[94] и поэт.
Он  из  Германии  туманной
Привёз  учёности  плоды:
Вольнолюбивые  мечты,
Дух  пылкий  и  довольно  странный,
Всегда  восторженную  речь
И  кудри  чёрные  до  плеч.

VII

От  хладного  разврата  света
Ещё  увянуть  не  успев,
Его  душа  была  согрета
Приветом  друга,  лаской  дев;
Он  сердцем  милый  был  невежда,
Его  лелеяла  надежда,
И  мира  новый  блеск  и  шум
Ещё  пленяли  юный  ум;
Он  забавлял  мечтою  сладкой
Сомненья  сердца  своего;
Цель  жизни  нашей  для  него
Была  заманчивой  загадкой,
Над  ней  он  голову  ломал
И  чудеса  подозревал.

VIII

Он  верил,  что  душа  родная
Соединиться  с  ним  должна,
Что,  безотрадно  изнывая,
Его  вседневно  ждёт  она;
Он  верил,  что  друзья  готовы
За  честь  его  приять  оковы
И  что  не  дрогнет  их  рука
Разбить  сосуд  клеветника;
Что  есть  избранные  судьбами
Людей  священные  друзья;
Что  их  бессмертная  семья
Неотразимыми  лучами
Когда-нибудь  нас  озарит
И  мир  блаженством  одарит.

IX

Негодованье,  сожаленье,
Ко  благу  чистая  любовь
И  славы  сладкое  мученье
В  нём  рано  волновали  кровь.
Он  с  лирой  странствовал  на  свете;
Под  небом  Шиллера  и  Гёте[95]
Их  поэтическим  огнём
Душа  воспламенилась  в  нём;
И  муз  возвышенных  искусства,
Счастливец,  он  не  постыдил:
Он  в  песнях  гордо  сохранил
Всегда  возвышенные  чувства,
Порывы  девственной  мечты
И  прелесть  важной  простоты.

X

Он  пел  любовь,  любви  послушный,
И  песнь  его  была  ясна,
Как  мысли  девы  простодушной,
Как  сон  младенца,  как  луна
В  пустынях  неба  безмятежных,
Богиня  тайн  и  вздохов  нежных.
Он  пел  разлуку  и  печаль,
И  нечто,  и  туманну  даль,
И  романтические  розы;
Он  пел  те  дальные  страны́,
Где  долго  в  лоно  тишины
Лились  его  живые  слёзы;
Он  пел  поблеклый  жизни  цвет
Без  малого  в  осьмнадцать  лет.

XI

В  пустыне,  где  один  Евгений
Мог  оценить  его  дары,
Господ  соседственных  селений
Ему  не  нравились  пиры;
Бежал  он  их  беседы  шумной.
Их  разговор  благоразумный
О  сенокосе,  о  вине,
О  псарне,  о  своей  родне,
Конечно,  не  блистал  ни  чувством,
Ни  поэтическим  огнём,
Ни  остротою,  ни  умом,
Ни  общежития  искусством;
Но  разговор  их  милых  жён
Гораздо  меньше  был  умён.

XII

Богат,  хорош  собою,  Ленский
Везде  был  принят  как  жених;
Таков  обычай  деревенский;
Все  дочек  прочили  своих
За  полурусского  соседа;
Взойдёт  ли  он,  тотчас  беседа
Заводит  слово  стороной
О  скуке  жизни  холостой;
Зовут  соседа  к  самовару,
А  Дуня  разливает  чай,
Ей  шепчут:  «Дуня,  примечай!»
Потом  приносят  и  гитару:
И  запищит  она  (бог  мой!):
Приди  в  чертог  ко  мне  златой!..  (12)

XIII

Но  Ленский,  не  имев,  конечно,
Охоты  узы  брака  несть,
С  Онегиным  желал  сердечно
Знакомство  покороче  свесть.
Они  сошлись.  Волна  и  камень,
Стихи  и  проза,  лёд  и  пламень
Не  столь  различны  меж  собой.
Сперва  взаимной  разнотой
Они  друг  другу  были  скучны;
Потом  понравились;  потом
Съезжались  каждый  день  верхом
И  скоро  стали  неразлучны.
Так  люди  (первый  каюсь  я)
От  делать  нечего  друзья.

XIV

Но  дружбы  нет  и  той  меж  нами.
Все  предрассудки  истребя,
Мы  почитаем  всех  нулями,
А  единицами  –  себя.
Мы  все  глядим  в  Наполеоны;
Двуногих  тварей  миллионы
Для  нас  орудие  одно;
Нам  чувство  дико  и  смешно.
Сноснее  многих  был  Евгений;
Хоть  он  людей,  конечно,  знал
И  вообще  их  презирал,  —
Но  (правил  нет  без  исключений)
Иных  он  очень  отличал
И  вчуже  чувство  уважал.

XV

Он  слушал  Ленского  с  улыбкой.
Поэта  пылкий  разговор,
И  ум,  ещё  в  сужденьях  зыбкий,
И  вечно  вдохновенный  взор,  —
Онегину  всё  было  ново;
Он  охладительное  слово
В  устах  старался  удержать
И  думал:  глупо  мне  мешать
Его  минутному  блаженству;
И  без  меня  пора  придёт;
Пускай  покамест  он  живёт
Да  верит  мира  совершенству;
Простим  горячке  юных  лет
И  юный  жар  и  юный  бред.

XVI

Меж  ими  всё  рождало  споры
И  к  размышлению  влекло:
Племён  минувших  договоры,
Плоды  наук,  добро  и  зло,
И  предрассудки  вековые,
И  гроба  тайны  роковые,
Судьба  и  жизнь  в  свою  чреду,
Всё  подвергалось  их  суду.
Поэт  в  жару  своих  суждений
Читал,  забывшись,  между  тем
Отрывки  северных  поэм[96],
И  снисходительный  Евгений,
Хоть  их  не  много  понимал,
Прилежно  юноше  внимал.

XVII

Но  чаще  занимали  страсти
Умы  пустынников  моих.
Ушед  от  их  мятежной  власти,
Онегин  говорил  об  них
С  невольным  вздохом  сожаленья.
Блажен,  кто  ведал  их  волненья
И  наконец  от  них  отстал;
Блаженней  тот,  кто  их  не  знал,
Кто  охлаждал  любовь  –  разлукой,
Вражду  –  злословием;  порой
Зевал  с  друзьями  и  с  женой,
Ревнивой  не  тревожась  мукой,
И  дедов  верный  капитал
Коварной  двойке  не  вверял.

XVIII

Когда  прибегнем  мы  под  знамя
Благоразумной  тишины,
Когда  страстей  угаснет  пламя
И  нам  становятся  смешны
Их  своевольство  иль  порывы
И  запоздалые  отзывы,  —
Смиренные  не  без  труда,
Мы  любим  слушать  иногда
Страстей  чужих  язык  мятежный,
И  нам  он  сердце  шевелит.
Так  точно  старый  инвалид
Охотно  клонит  слух  прилежный
Рассказам  юных  усачей[97],
Забытый  в  хижине  своей.

XIX

Зато  и  пламенная  младость
Не  может  ничего  скрывать.
Вражду,  любовь,  печаль  и  радость
Она  готова  разболтать.
В  любви  считаясь  инвалидом,
Онегин  слушал  с  важным  видом,
Как,  сердца  исповедь  любя,
Поэт  высказывал  себя;
Свою  доверчивую  совесть
Он  простодушно  обнажал.
Евгений  без  труда  узнал
Его  любви  младую  повесть,
Обильный  чувствами  рассказ,
Давно  не  новыми  для  нас.

XX

Ах,  он  любил,  как  в  наши  лета
Уже  не  любят;  как  одна
Безумная  душа  поэта
Ещё  любить  осуждена:
Всегда,  везде  одно  мечтанье,
Одно  привычное  желанье,
Одна  привычная  печаль.
Ни  охлаждающая  даль,
Ни  долгие  лета  разлуки,
Ни  музам  данные  часы,
Ни  чужеземные  красы,
Ни  шум  веселий,  ни  науки
Души  не  изменили  в  нём,
Согретой  девственным  огнём.

XXI

Чуть  отрок,  Ольгою  пленённый,
Сердечных  мук  ещё  не  знав,
Он  был  свидетель  умилённый
Её  младенческих  забав;
В  тени  хранительной  дубравы
Он  разделял  её  забавы,
И  детям  прочили  венцы[98]
Друзья-соседы,  их  отцы.
В  глуши,  под  сению  смиренной,
Невинной  прелести  полна,
В  глазах  родителей,  она
Цвела  как  ландыш  потаённый,
Незнаемый  в  траве  глухой
Ни  мотыльками,  ни  пчелой.

XXII

Она  поэту  подарила
Младых  восторгов  первый  сон,
И  мысль  об  ней  одушевила
Его  цевницы  первый  стон[99].
Простите,  игры  золотые!
Он  рощи  полюбил  густые,
Уединенье,  тишину,
И  ночь,  и  звёзды,  и  луну,
Луну,  небесную  лампаду,
Которой  посвящали  мы
Прогулки  средь  вечерней  тьмы,
И  слёзы,  тайных  мук  отраду…
Но  нынче  видим  только  в  ней
Замену  тусклых  фонарей.

XXIII

Всегда  скромна,  всегда  послушна,
Всегда  как  утро  весела,
Как  жизнь  поэта  простодушна,
Как  поцелуй  любви  мила,
Глаза  как  небо  голубые;
Улыбка,  локоны  льняные,
Движенья,  голос,  лёгкий  стан,
Всё  в  Ольге…  но  любой  роман
Возьмите  и  найдёте,  верно
Её  портрет:  он  очень  мил,
Я  прежде  сам  его  любил,
Но  надоел  он  мне  безмерно.
Позвольте  мне,  читатель  мой,
Заняться  старшею  сестрой.

XXIV

Её  сестра  звалась  Татьяна…  (13)
Впервые  именем  таким
Страницы  нежные  романа
Мы  своевольно  освятим.
И  что  ж?  оно  приятно,  звучно;
Но  с  ним,  я  знаю,  неразлучно
Воспоминанье  старины
Иль  девичьей![100] Мы все должны
Признаться:  вкусу  очень  мало
У  нас  и  в  наших  именах
(Не  говорим  уж  о  стихах);
Нам  просвещенье  не  пристало,
И  нам  досталось  от  него
Жеманство,  –  больше  ничего.

XXV

Итак,  она  звалась  Татьяной.
Ни  красотой  сестры  своей,
Ни  свежестью  её  румяной
Не  привлекла  б  она  очей.
Дика,  печальна,  молчалива,
Как  лань  лесная  боязлива,
Она  в  семье  своей  родной
Казалась  девочкой  чужой.
Она  ласкаться  не  умела
К  отцу,  ни  к  матери  своей;
Дитя  сама,  в  толпе  детей
Играть  и  прыгать  не  хотела
И  часто  целый  день  одна
Сидела  молча  у  окна.

XXVI

Задумчивость,  её  подруга
От  самых  колыбельных  дней,
Теченье  сельского  досуга
Мечтами  украшала  ей.
Её  изнеженные  пальцы
Не  знали  игл;  склонясь  на  пяльцы,
Узором  шёлковым  она
Не  оживляла  полотна.
Охоты  властвовать  примета,
С  послушной  куклою  дитя
Приготовляется  шутя
К  приличию,  закону  света,
И  важно  повторяет  ей
Уроки  маменьки  своей.

XXVII

Но  куклы  даже  в  эти  годы
Татьяна  в  руки  не  брала;
Про  вести  города,  про  моды
Беседы  с  нею  не  вела.
И  были  детские  проказы
Ей  чужды:  страшные  рассказы
Зимою  в  темноте  ночей
Пленяли  больше  сердце  ей.
Когда  же  няня  собирала
Для  Ольги  на  широкий  луг
Всех  маленьких  её  подруг,
Она  в  горелки  не  играла,
Ей  скучен  был  и  звонкий  смех,
И  шум  их  ветреных  утех.

XXVIII

Она  любила  на  балконе
Предупреждать  зари  восход,
Когда  на  бледном  небосклоне
Звёзд  исчезает  хоровод,
И  тихо  край  земли  светлеет,
И,  вестник  утра,  ветер  веет,
И  всходит  постепенно  день.
Зимой,  когда  ночная  тень
Полмиром  доле  обладает
И  доле  в  праздной  тишине,
При  отуманенной  луне,
Восток  ленивый  почивает,
В  привычный  час  пробуждена
Вставала  при  свечах  она.

XXIX

Ей  рано  нравились  романы;
Они  ей  заменяли  всё;
Она  влюблялася  в  обманы
И  Ричардсона[101] и Руссо.
Отец  её  был  добрый  малый,
В  прошедшем  веке  запоздалый;
Но  в  книгах  не  видал  вреда;
Он,  не  читая  никогда,
Их  почитал  пустой  игрушкой
И  не  заботился  о  том,
Какой  у  дочки  тайный  том
Дремал  до  утра  под  подушкой.
Жена  ж  его  была  сама
От  Ричардсона  без  ума.

XXX

Она  любила  Ричардсона
Не  потому,  чтобы  прочла,
Не  потому,  чтоб  Грандисона
Она  Ловласу  предпочла  (14);
Но  в  старину  княжна  Алина,
Её  московская  кузина,
Твердила  часто  ей  об  них.
В  то  время  был  ещё  жених
Её  супруг,  но  поневоле;
Она  вздыхала  по  другом,
Который  сердцем  и  умом
Ей  нравился  гораздо  боле:
Сей  Грандисон  был  славный  франт,
Игрок  и  гвардии  сержант.

XXXI

Как  он,  она  была  одета
Всегда  по  моде  и  к  лицу;
Но,  не  спросясь  её  совета,
Девицу  повезли  к  венцу.
И,  чтоб  её  рассеять  горе,
Разумный  муж  уехал  вскоре
В  свою  деревню,  где  она,
Бог  знает  кем  окружена,
Рвалась  и  плакала  сначала,
С  супругом  чуть  не  развелась;
Потом  хозяйством  занялась,
Привыкла  и  довольна  стала.
Привычка  свыше  нам  дана:
Замена  счастию  она  (15).

XXXII

Привычка  усладила  горе,
Не  отразимое  ничем;
Открытие  большое  вскоре
Её  утешило  совсем:
Она  меж  делом  и  досугом
Открыла  тайну,  как  супругом
Самодержавно  управлять,
И  всё  тогда  пошло  на  стать[102].
Она  езжала  по  работам,
Солила  на  зиму  грибы,
Вела  расходы,  брила  лбы[103],
Ходила  в  баню  по  субботам,
Служанок  била  осердясь  —
Всё  это  мужа  не  спросясь.

XXXIII

Бывало,  писывала  кровью
Она  в  альбомы  нежных  дев[104],
Звала  Полиною  Прасковью
И  говорила  нараспев,
Корсет  носила  очень  узкий,
И  русский  Н  как  N  французский
Произносить  умела  в  нос;
Но  скоро  всё  перевелось:
Корсет,  альбом,  княжну  Алину,
Стишков  чувствительных  тетрадь
Она  забыла;  стала  звать
Акулькой  прежнюю  Селину
И  обновила  наконец
На  вате  шлафор[105]  и  чепец.

XXXIV

Но  муж  любил  её  сердечно,
В  её  затеи  не  входил,
Во  всём  ей  веровал  беспечно,
А  сам  в  халате  ел  и  пил;
Покойно  жизнь  его  катилась;
Под  вечер  иногда  сходилась
Соседей  добрая  семья,
Нецеремонные  друзья,
И  потужить,  и  позлословить,
И  посмеяться  кой  о  чём.
Проходит  время;  между  тем
Прикажут  Ольге  чай  готовить,
Там  ужин,  там  и  спать  пора,
И  гости  едут  со  двора.

XXXV

Они  хранили  в  жизни  мирной
Привычки  милой  старины;
У  них  на  масленице  жирной
Водились  русские  блины;
Два  раза  в  год  они  говели[106];
Любили  круглые  качели,
Подблюдны  песни[107],  хоровод;
В  день  Троицын,  когда  народ,
Зевая,  слушает  молебен,
Умильно  на  пучок  зари[108]
Они  роняли  слёзки  три;
Им  квас  как  воздух  был  потребен,
И  за  столом  у  них  гостям
Носили  блюды  по  чинам[109].

XXXVI

И  так  они  старели  оба.
И  отворились  наконец
Перед  супругом  двери  гроба,
И  новый  он  приял  венец[110].
Он  умер  в  час  перед  обедом,
Оплаканный  своим  соседом,
Детьми  и  верною  женой
Чистосердечней,  чем  иной.
Он  был  простой  и  добрый  барин,
И  там,  где  прах  его  лежит,
Надгробный  памятник  гласит:
Смиренный  грешник,  Дмитрий  Ларин,
Господний  раб  и  бригадир,
Под  камнем  сим  вкушает  мир.

XXXVII

Своим  пенатам[111]  возвращённый,
Владимир  Ленский  посетил
Соседа  памятник  смиренный,
И  вздох  он  пеплу  посвятил;
И  долго  сердцу  грустно  было.
«Poor  Yorick!  (16)  –  молвил  он  уныло.  —
Он  на  руках  меня  держал.
Как  часто  в  детстве  я  играл
Его  очаковской  медалью![112]
Он  Ольгу  прочил  за  меня,
Он  говорил:  дождусь  ли  дня?..»
И,  полный  искренней  печалью,
Владимир  тут  же  начертал
Ему  надгробный  мадригал[113].

XXXVIII

И  там  же  надписью  печальной
Отца  и  матери,  в  слезах,
Почтил  он  прах  патриархальный…
Увы!  на  жизненных  браздах
Мгновенной  жатвой  поколенья,
По  тайной  воле  провиденья,
Восходят,  зреют  и  падут;
Другие  им  вослед  идут…
Так  наше  ветреное  племя
Растёт,  волнуется,  кипит
И  к  гробу  прадедов  теснит.
Придёт,  придёт  и  наше  время,
И  наши  внуки  в  добрый  час
Из  мира  вытеснят  и  нас!

XXXIX

Покамест  упивайтесь  ею,
Сей  лёгкой  жизнию,  друзья!
Её  ничтожность  разумею
И  мало  к  ней  привязан  я;
Для  призраков  закрыл  я  вежды[114];
Но  отдалённые  надежды
Тревожат  сердце  иногда:
Без  неприметного  следа
Мне  было  б  грустно  мир  оставить.
Живу,  пишу  не  для  похвал;
Но  я  бы,  кажется,  желал
Печальный  жребий  свой  прославить,
Чтоб  обо  мне,  как  верный  друг,
Напомнил  хоть  единый  звук.

XL

И  чьё-нибудь  он  сердце  тронет;
И,  сохранённая  судьбой,
Быть  может,  в  Лете[115]  не  потонет
Строфа,  слагаемая  мной;
Быть  может  (лестная  надежда!),
Укажет  будущий  невежда
На  мой  прославленный  портрет
И  молвит:  то-то  был  поэт!
Прими  ж  мои  благодаренья,
Поклонник  мирных  аонид[116],
О  ты,  чья  память  сохранит
Мои  летучие  творенья,
Чья  благосклонная  рука
Потреплет  лавры  старика!

Глава третья

Elle était fille, elle était amoureuse.

Malfilatre[117]

I

«Куда?  Уж  эти  мне  поэты!»  —
«Прощай,  Онегин,  мне  пора».  —
«Я  не  держу  тебя;  но  где  ты
Свои  проводишь  вечера?»  —
«У  Лариных».  –  «Вот  это  чудно.
Помилуй!  и  тебе  не  трудно
Там  каждый  вечер  убивать?»  —
«Нимало».  –  «Не  могу  понять.
Отселе  вижу,  что  такое:
Во-первых  (слушай,  прав  ли  я?),
Простая,  русская  семья,
К  гостям  усердие  большое,
Варенье,  вечный  разговор
Про  дождь,  про  лён,  про  скотный  двор…»

II

«Я  тут  ещё  беды  не  вижу».  —
«Да  скука,  вот  беда,  мой  друг».  —
«Я  модный  свет  ваш  ненавижу:
Милее  мне  домашний  круг,
Где  я  могу…»  –  «Опять  эклога![118]
Да  полно,  милый,  ради  бога.
Ну  что  ж?  ты  едешь:  очень  жаль.
Ах,  слушай,  Ленский;  да  нельзя  ль
Увидеть  мне  Филлиду[119]  эту,
Предмет  и  мыслей,  и  пера,
И  слёз,  и  рифм  et  cetera?..[120]
Представь  меня»[121].  –  «Ты  шутишь».  –  «Нету».  —
«Я  рад».  –  «Когда  же?»  –  «Хоть  сейчас.
Они  с  охотой  примут  нас.

III

Поедем».  —
          Поскакали други,
Явились;  им  расточены
Порой  тяжёлые  услуги
Гостеприимной  старины.
Обряд  известный  угощенья:
Несут  на  блюдечках  варенья,
На  столик  ставят  вощаной
Кувшин  с  брусничною  водой[122].
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

IV

Они  дорогой  самой  краткой
Домой  летят  во  весь  опор  (17).
Теперь  подслушаем  украдкой
Героев  наших  разговор:
«Ну  что  ж,  Онегин?  ты  зеваешь».  —
«Привычка,  Ленский».  –  «Но  скучаешь
Ты  как-то  больше».  –  «Нет,  равно.
Однако  в  поле  уж  темно;
Скорей!  пошёл,  пошёл,  Андрюшка!
Какие  глупые  места!
А  кстати:  Ларина  проста,
Но  очень  милая  старушка;
Боюсь:  брусничная  вода
Мне  не  наделала  б  вреда.

V

Скажи:  которая  Татьяна?»  —
«Да  та,  которая  грустна
И  молчалива,  как  Светлана[123],
Вошла  и  села  у  окна».  —
«Неужто  ты  влюблён  в  меньшую?»  —
«А  что?»  –  «Я  выбрал  бы  другую,
Когда  б  я  был,  как  ты,  поэт.
В  чертах  у  Ольги  жизни  нет,
Точь-в-точь  в  Вандиковой  Мадонне[124].
Кругла,  красна  лицом  она,
Как  эта  глупая  луна
На  этом  глупом  небосклоне».
Владимир  сухо  отвечал
И  после  во  весь  путь  молчал.

VI

Меж  тем  Онегина  явленье
У  Лариных  произвело
На  всех  большое  впечатленье
И  всех  соседей  развлекло.
Пошла  догадка  за  догадкой.
Все  стали  толковать  украдкой,
Шутить,  судить  не  без  греха,
Татьяне  прочить  жениха;
Иные  даже  утверждали,
Что  свадьба  слажена  совсем,
Но  остановлена  затем,
Что  модных  колец  не  достали.
О  свадьбе  Ленского  давно
У  них  уж  было  решено.

VII

Татьяна  слушала  с  досадой
Такие  сплетни;  но  тайком
С  неизъяснимою  отрадой
Невольно  думала  о  том;
И  в  сердце  дума  заронилась;
Пора  пришла,  она  влюбилась.
Так  в  землю  падшее  зерно
Весны  огнём  оживлено.
Давно  её  воображенье,
Сгорая  негой  и  тоской,
Алкало  пищи  роковой[125],
Давно  сердечное  томленье
Теснило  ей  младую  грудь;
Душа  ждала…  кого-нибудь,

VIII

И  дождалась…  Открылись  очи;
Она  сказала:  это  он!
Увы!  теперь  и  дни  и  ночи,
И  жаркий  одинокий  сон,
Всё  полно  им;  всё  деве  милой
Без  умолку  волшебной  силой
Твердит  о  нём.  Докучны  ей
И  звуки  ласковых  речей,
И  взор  заботливой  прислуги.
В  уныние  погружена,
Гостей  не  слушает  она
И  проклинает  их  досуги,
Их  неожиданный  приезд
И  продолжительный  присест.

IX

Теперь  с  каким  она  вниманьем
Читает  сладостный  роман,
С  каким  живым  очарованьем
Пьёт  обольстительный  обман!
Счастливой  силою  мечтанья
Одушевлённые  созданья,
Любовник  Юлии  Вольмар,
Малек-Адель  и  де  Линар,
И  Вертер[126],  мученик  мятежный,
И  бесподобный  Грандисон  (18),
Который  нам  наводит  сон,  —
Все  для  мечтательницы  нежной
В  единый  образ  облеклись,
В  одном  Онегине  слились.

X

Воображаясь  героиной[127]
Своих  возлюбленных  творцов,
Кларисой,  Юлией,  Дельфиной,
Татьяна  в  тишине  лесов
Одна  с  опасной  книгой  бродит,
Она  в  ней  ищет  и  находит
Свой  тайный  жар,  свои  мечты,
Плоды  сердечной  полноты,
Вздыхает  и,  себе  присвоя
Чужой  восторг,  чужую  грусть,
В  забвенье  шепчет  наизусть
Письмо  для  милого  героя…
Но  наш  герой,  кто  б  ни  был  он,
Уж  верно  был  не  Грандисон.

XI

Свой  слог  на  важный  лад  настроя,
Бывало,  пламенный  творец
Являл  нам  своего  героя
Как  совершенства  образец.
Он  одарял  предмет  любимый,
Всегда  неправедно  гонимый,
Душой  чувствительной,  умом
И  привлекательным  лицом.
Питая  жар  чистейшей  страсти,
Всегда  восторженный  герой
Готов  был  жертвовать  собой,
И  при  конце  последней  части
Всегда  наказан  был  порок,
Добру  достойный  был  венок.

XII

А  нынче  все  умы  в  тумане,
Мораль  на  нас  наводит  сон,
Порок  любезен[128],  и  в  романе,
И  там  уж  торжествует  он.
Британской  музы  небылицы[129]
Тревожат  сон  отроковицы[130],
И  стал  теперь  её  кумир
Или  задумчивый  Вампир,
Или  Мельмот,  бродяга  мрачный,
Иль  Вечный  жид[131],  или  Корсар[132],
Или  таинственный  Сбогар  (19).
Лорд  Байрон  прихотью  удачной
Облёк  в  унылый  романтизм
И  безнадёжный  эгоизм.

XIII

Друзья  мои,  что  ж  толку  в  этом?
Быть  может,  волею  небес,
Я  перестану  быть  поэтом,
В  меня  вселится  новый  бес,
И,  Фебовы[133]  презрев  угрозы,
Унижусь  до  смиренной  прозы;
Тогда  роман  на  старый  лад
Займёт  весёлый  мой  закат.
Не  муки  тайные  злодейства
Я  грозно  в  нём  изображу,
Но  просто  вам  перескажу
Преданья  русского  семейства,
Любви  пленительные  сны
Да  нравы  нашей  старины.

XIV

Перескажу  простые  речи
Отца  иль  дяди-старика,
Детей  условленные  встречи
У  старых  лип,  у  ручейка;
Несчастной  ревности  мученья,
Разлуку,  слёзы  примиренья,
Поссорю  вновь,  и  наконец
Я  поведу  их  под  венец…
Я  вспомню  речи  неги  страстной,
Слова  тоскующей  любви,
Которые  в  минувши  дни
У  ног  любовницы  прекрасной
Мне  приходили  на  язык,
От  коих  я  теперь  отвык.

XV

Татьяна,  милая  Татьяна!
С  тобой  теперь  я  слёзы  лью;
Ты  в  руки  модного  тирана
Уж  отдала  судьбу  свою.
Погибнешь,  милая;  но  прежде
Ты  в  ослепительной  надежде
Блаженство  тёмное  зовёшь,
Ты  негу  жизни  узнаёшь,
Ты  пьёшь  волшебный  яд  желаний,
Тебя  преследуют  мечты:
Везде  воображаешь  ты
Приюты  счастливых  свиданий;
Везде,  везде  перед  тобой
Твой  искуситель  роковой.

XVI

Тоска  любви  Татьяну  гонит,
И  в  сад  идёт  она  грустить,
И  вдруг  недвижны  очи  клонит,
И  лень  ей  далее  ступить.
Приподнялася  грудь,  ланиты
Мгновенным  пламенем  покрыты,
Дыханье  замерло́  в  устах,
И  в  слухе  шум,  и  блеск  в  очах…
Настанет  ночь;  луна  обходит
Дозором  дальный  свод  небес,
И  соловей  во  мгле  древес
Напевы  звучные  заводит.
Татьяна  в  темноте  не  спит
И  тихо  с  няней  говорит:

XVII

«Не  спится,  няня:  здесь  так  душно!
Открой  окно  да  сядь  ко  мне».  —
«Что,  Таня,  что  с  тобой?»  –  «Мне  скучно,
Поговорим  о  старине».  —
«О  чём  же,  Таня?  Я,  бывало,
Хранила  в  памяти  не  мало
Старинных  былей,  небылиц
Про  злых  духов  и  про  девиц;
А  нынче  всё  мне  тёмно,  Таня:
Что  знала,  то  забыла.  Да,
Пришла  худая  череда!
Зашибло…»  –  «Расскажи  мне,  няня,
Про  ваши  старые  года:
Была  ты  влюблена  тогда?»

XVIII

«И,  полно,  Таня!  В  эти  лета
Мы  не  слыхали  про  любовь;
А  то  бы  согнала  со  света
Меня  покойница  свекровь».  —
«Да  как  же  ты  венчалась,  няня?»  —
«Так,  видно,  бог  велел.  Мой  Ваня
Моложе  был  меня,  мой  свет,
А  было  мне  тринадцать  лет.
Недели  две  ходила  сваха
К  моей  родне,  и  наконец
Благословил  меня  отец.
Я  горько  плакала  со  страха,
Мне  с  плачем  косу  расплели[134]
Да  с  пеньем  в  церковь  повели.

XIX

И  вот  ввели  в  семью  чужую…
Да  ты  не  слушаешь  меня…»  —
«Ах,  няня,  няня,  я  тоскую,
Мне  тошно,  милая  моя:
Я  плакать,  я  рыдать  готова!..»  —
«Дитя  моё,  ты  нездорова;
Господь  помилуй  и  спаси!
Чего  ты  хочешь,  попроси…
Дай  окроплю  святой  водою,
Ты  вся  горишь…»  –  «Я  не  больна;
Я…  знаешь,  няня…  влюблена».  —
«Дитя  моё,  господь  с  тобою!»
И  няня  девушку  с  мольбой[135]
Крестила  дряхлою  рукой.

XX

«Я  влюблена»,  –  шептала  снова
Старушке  с  горестью  она.
«Сердечный  друг,  ты  нездорова».  —
«Оставь  меня:  я  влюблена».
И  между  тем  луна  сияла
И  томным  светом  озаряла
Татьяны  бледные  красы,
И  распущённые  власы,
И  капли  слёз,  и  на  скамейке
Пред  героиней  молодой,
С  платком  на  голове  седой,
Старушку  в  длинной  телогрейке[136];
И  всё  дремало  в  тишине
При  вдохновительной  луне.

XXI

И  сердцем  далеко  носилась
Татьяна,  смо́тря  на  луну…
Вдруг  мысль  в  уме  её  родилась…
«Поди,  оставь  меня  одну.
Дай,  няня,  мне  перо,  бумагу
Да  стол  подвинь;  я  скоро  лягу;
Прости».  И  вот  она  одна.
Всё  тихо.  Светит  ей  луна.
Облокотясь,  Татьяна  пишет,
И  всё  Евгений  на  уме,
И  в  необдуманном  письме
Любовь  невинной  девы  дышит.
Письмо  готово,  сложено…
Татьяна!  для  кого  ж  оно?

XXII

Я  знал  красавиц  недоступных,
Холодных,  чистых  как  зима,
Неумолимых,  неподкупных,
Непостижимых  для  ума;
Дивился  я  их  спеси  модной,
Их  добродетели  природной,
И,  признаюсь,  от  них  бежал,
И,  мнится,  с  ужасом  читал
Над  их  бровями  надпись  ада:
Оставь  надежду  навсегда  (20).
Внушать  любовь  для  них  беда,
Пугать  людей  для  них  отрада.
Быть  может,  на  брегах  Невы
Подобных  дам  видали  вы.

XXIII

Среди  поклонников  послушных
Других  причудниц  я  видал,
Самолюбиво  равнодушных
Для  вздохов  страстных  и  похвал.
И  что  ж  нашёл  я  с  изумленьем?
Они,  суровым  повеленьем
Пугая  робкую  любовь,
Её  привлечь  умели  вновь
По  крайней  мере  сожаленьем,
По  крайней  мере  звук  речей
Казался  иногда  нежней,
И  с  легковерным  ослепленьем
Опять  любовник  молодой
Бежал  за  милой  суетой.

XXIV

За  что  ж  виновнее  Татьяна?
За  то  ль,  что  в  милой  простоте
Она  не  ведает  обмана
И  верит  избранной  мечте?
За  то  ль,  что  любит  без  искусства,
Послушная  влеченью  чувства,
Что  так  доверчива  она,
Что  от  небес  одарена
Воображением  мятежным,
Умом  и  волею  живой,
И  своенравной  головой,
И  сердцем  пламенным  и  нежным?
Ужели  не  простите  ей
Вы  легкомыслия  страстей?

XXV

Кокетка  судит  хладнокровно,
Татьяна  любит  не  шутя
И  предаётся  безусловно
Любви,  как  милое  дитя.
Не  говорит  она:  отложим  —
Любви  мы  цену  тем  умножим,
Вернее  в  сети  заведём;
Сперва  тщеславие  кольнём
Надеждой,  там  недоуменьем
Измучим  сердце,  а  потом
Ревнивым  оживим  огнём;
А  то,  скучая  наслажденьем,
Невольник  хитрый  из  оков
Всечасно  вырваться  готов.

XXVI

Ещё  предвижу  затрудненья:
Родной  земли  спасая  честь,
Я  должен  буду,  без  сомненья,
Письмо  Татьяны  перевесть.
Она  по-русски  плохо  знала,
Журналов  наших  не  читала
И  выражалася  с  трудом
На  языке  своём  родном,
Итак,  писала  по-французски…
Что  делать!  повторяю  вновь:
Доныне  дамская  любовь
Не  изъяснялася  по-русски,
Доныне  гордый  наш  язык
К  почтовой  прозе  не  привык.

XXVII

Я  знаю:  дам  хотят  заставить
Читать  по-русски.  Право,  страх!
Могу  ли  их  себе  представить
С  «Благонамеренным»  (21)  в  руках!
Я  шлюсь  на  вас,  мои  поэты;
Не  правда  ль:  милые  предметы[137],
Которым,  за  свои  грехи,
Писали  втайне  вы  стихи,
Которым  сердце  посвящали,
Не  все  ли,  русским  языком
Владея  слабо  и  с  трудом,
Его  так  мило  искажали,
И  в  их  устах  язык  чужой
Не  обратился  ли  в  родной?

XXVIII

Не  дай  мне  бог  сойтись  на  бале
Иль  при  разъезде  на  крыльце
С  семинаристом  в  жёлтой  шали
Иль  с  академиком  в  чепце![138]
Как  уст  румяных  без  улыбки,
Без  грамматической  ошибки
Я  русской  речи  не  люблю.
Быть  может,  на  беду  мою,
Красавиц  новых  поколенье,
Журналов  вняв  молящий  глас,
К  грамматике  приучит  нас;
Стихи  введут  в  употребленье;
Но  я…  какое  дело  мне?
Я  верен  буду  старине.

XXIX

Неправильный,  небрежный  лепет,
Неточный  выговор  речей
По-прежнему  сердечный  трепет
Произведут  в  груди  моей;
Раскаяться  во  мне  нет  силы,
Мне  галлицизмы[139]  будут  милы,
Как  прошлой  юности  грехи,
Как  Богдановича[140]  стихи.
Но  полно.  Мне  пора  заняться
Письмом  красавицы  моей;
Я  слово  дал,  и  что  ж?  ей-ей,
Теперь  готов  уж  отказаться.
Я  знаю:  нежного  Парни[141]
Перо  не  в  моде  в  наши  дни.

XXX

Певец  Пиров  и  грусти  томной  (22),
Когда  б  ещё  ты  был  со  мной,
Я  стал  бы  просьбою  нескромной
Тебя  тревожить,  милый  мой:
Чтоб  на  волшебные  напевы
Переложил  ты  страстной  девы
Иноплеменные  слова.
Где  ты?  приди:  свои  права
Передаю  тебе  с  поклоном…
Но  посреди  печальных  скал,
Отвыкнув  сердцем  от  похвал,
Один,  под  финским  небосклоном,
Он  бродит,  и  душа  его
Не  слышит  горя  моего.

XXXI

Письмо  Татьяны  предо  мною;
Его  я  свято  берегу,
Читаю  с  тайною  тоскою
И  начитаться  не  могу.
Кто  ей  внушал  и  эту  нежность,
И  слов  любезную  небрежность?
Кто  ей  внушал  умильный  вздор,
Безумный  сердца  разговор,
И  увлекательный  и  вредный?
Я  не  могу  понять.  Но  вот
Неполный,  слабый  перевод,
С  живой  картины  список  бледный,
Или  разыгранный  Фрейшиц[142]
Перстами  робких  учениц:
Письмо  Татьяны  к  Онегину
Я  к  вам  пишу  –  чего  же  боле?
Что  я  могу  ещё  сказать?
Теперь,  я  знаю,  в  вашей  воле
Меня  презреньем  наказать.
Но  вы,  к  моей  несчастной  доле
Хоть  каплю  жалости  храня,
Вы  не  оставите  меня.
Сначала  я  молчать  хотела;
Поверьте:  моего  стыда
Вы  не  узнали  б  никогда,
Когда  б  надежду  я  имела
Хоть  редко,  хоть  в  неделю  раз
В  деревне  нашей  видеть  вас,
Чтоб  только  слышать  ваши  речи,
Вам  слово  молвить,  и  потом
Всё  думать,  думать  об  одном
И  день  и  ночь  до  новой  встречи.
Но,  говорят,  вы  нелюдим,
В  глуши,  в  деревне  всё  вам  скучно
А  мы…  ничем  мы  не  блестим,
Хоть  вам  и  рады  простодушно.
Зачем  вы  посетили  нас?
В  глуши  забытого  селенья
Я  никогда  не  знала  б  вас,
Не  знала  б  горького  мученья.
Души  неопытной  волненья
Смирив  со  временем  (как  знать?),
По  сердцу  я  нашла  бы  друга,
Была  бы  верная  супруга
И  добродетельная  мать.
Другой!..  Нет,  никому  на  свете
Не  отдала  бы  сердца  я!
То  в  вышнем  суждено  совете…
То  воля  неба:  я  твоя;
Вся  жизнь  моя  была  залогом
Свиданья  верного  с  тобой;
Я  знаю,  ты  мне  послан  богом,
До  гроба  ты  хранитель  мой…
Ты  в  сновиденьях  мне  являлся,
Незримый,  ты  мне  был  уж  мил,
Твой  чудный  взгляд  меня  томил,
В  душе  твой  голос  раздавался
Давно…  нет,  это  был  не  сон!
Ты  чуть  вошёл,  я  вмиг  узнала,
Вся  обомлела,  запылала
И  в  мыслях  молвила:  вот  он!
Не  правда  ль?  я  тебя  слыхала:
Ты  говорил  со  мной  в  тиши,
Когда  я  бедным  помогала
Или  молитвой  услаждала
Тоску  волнуемой  души?
И  в  это  самое  мгновенье
Не  ты  ли,  милое  виденье,
В  прозрачной  темноте  мелькнул,
Приникнул  тихо  к  изголовью?
Не  ты  ль,  с  отрадой  и  любовью,
Слова  надежды  мне  шепнул?
Кто  ты,  мой  ангел  ли  хранитель
Или  коварный  искуситель:
Мои  сомненья  разреши.
Быть  может,  это  всё  пустое,
Обман  неопытной  души!
И  суждено  совсем  иное…
Но  так  и  быть!  Судьбу  мою
Отныне  я  тебе  вручаю,
Перед  тобою  слёзы  лью,
Твоей  защиты  умоляю…
Вообрази:  я  здесь  одна,
Никто  меня  не  понимает,
Рассудок  мой  изнемогает,
И  молча  гибнуть  я  должна.
Я  жду  тебя:  единым  взором
Надежды  сердца  оживи
Иль  сон  тяжёлый  перерви,
Увы,  заслуженным  укором!
Кончаю!  Страшно  перечесть…
Стыдом  и  страхом  замираю…
Но  мне  порукой  ваша  честь,
И  смело  ей  себя  вверяю…

XXXII

Татьяна  то  вздохнёт,  то  охнет;
Письмо  дрожит  в  её  руке;
Облатка[143]  розовая  сохнет
На  воспаленном  языке.
К  плечу  головушкой  склонилась.
Сорочка  лёгкая  спустилась
С  её  прелестного  плеча…
Но  вот  уж  лунного  луча
Сиянье  гаснет.  Там  долина
Сквозь  пар  яснеет.  Там  поток
Засеребрился;  там  рожок
Пастуший  будит  селянина.
Вот  утро:  встали  все  давно,
Моей  Татьяне  все  равно.

XXXIII

Она  зари  не  замечает,
Сидит  с  поникшею  главой
И  на  письмо  не  напирает
Своей  печати  вырезной.
Но  дверь  тихонько  отпирая,
Уж  ей  Филипьевна  седая
Приносит  на  подносе  чай.
«Пора,  дитя  моё,  вставай:
Да  ты,  красавица,  готова!
О  пташка  ранняя  моя!
Вечор[144] уж как боялась я!
Да,  слава  богу,  ты  здорова!
Тоски  ночной  и  следу  нет,
Лицо  твоё  как  маков  цвет».

XXXIV

«Ах,  няня,  сделай  одолженье».  —
«Изволь,  родная,  прикажи».  —
«Не  думай…  право…  подозренье…
Но  видишь…  ах!  не  откажи».  —
«Мой  друг,  вот  бог  тебе  порука».  —
«Итак,  пошли  тихонько  внука
С  запиской  этой  к  О…  к  тому…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того ещё особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, – следствие чувства превосходства, быть может мнимого. Из частного письма (франц.).

Вернуться

2

На почтовы́х – на почтовых, казённых лошадях, которые сменялись на каждой станции, и потому путешествие совершалось гораздо быстрее, чем на собственных лошадях (ср. поездку Лариных в Москву, глава шестая, строфа XXXV).

Вернуться

3

Цифрами в скобках отмечены слова, примечания к которым даны Пушкиным. Эти примечания помещены в конце романа, с. 203.

Вернуться

4

Отлично-благородно – старинное выражение казённых служебных аттестатов.

Вернуться

5

Madame – мадам (гувернантка, воспитательница); monsieur – мосье́ (гувернёр, воспитатель).

Вернуться

6

Monsieur l’Abbй – господин аббат.

Вернуться

7

Педант – здесь это слово имеет значение: человек с принципами и взглядами, расходящимися со взглядами светского общества.

Вернуться

8

Эпиграф – фраза или стих, поставленные в начале главы или целого сочинения и намекающие на их содержание; эпиграфы часто брались из древнеримской литературы и печатались на латинском языке (см. эпиграф ко II главе).

Вернуться

9

Ювенал (II век н. э.) – римский сатирик.

Вернуться

10

Vale (лат.) – будь здоров.

Вернуться

11

«Энеида» – эпическая поэма римского поэта Виргилия (I век до н. э.).

Вернуться

12

Ромул – легендарный основатель Рима.

Вернуться

13

«Высокая страсть», о которой здесь говорится, – страсть к поэзии. Слово «звуки» Пушкин часто употребляет в значении поэзии, звуков поэтического языка.

Вернуться

14

Гомер (Х век до н. э.), Феокрит (III век н. э.) – древнегреческие поэты.

Вернуться

15

Адам Смит – английский буржуазный экономист. Согласно его теории, для обогащения страны деньги (и золото) играют второстепенную роль по сравнению с продуктами сельского хозяйства и промышленности.

Вернуться

16

Овидий Назон (I век до н. э.) – римский поэт. Среди его произведений существует поэма «Искусство любви». Овидий был сослан за свои стихи к устью Дуная (в нынешней Бессарабии).

Вернуться

17

Дамы и барышни, славящиеся своим кокетством.

Вернуться

18

Фоблас – герой целой серии романов французского писателя Луве де Кувре (XVIII век). Фоблас – человек, проводивший всю жизнь в любовных похождениях.

Вернуться

19

Брегет – карманные часы с боем. Они названы так по имени их конструктора, французского механика Брегета.

Вернуться

20

Каверин – приятель Пушкина.

Вернуться

21

Вино кометы – вино сбора винограда 1811 года, когда в небе была видна большая комета.

Вернуться

22

Roast-beef (англ.) – ростбиф.

Вернуться

23

Трюфли – сорт грибов, которые привозились из-за границы. Страсбурга пирог – паштет из гусиной печёнки. «Нетленным» он назван потому, что его привозили в консервированном виде из Страсбурга. Лимбургский сыр – мягкий острый сыр, приготовлявшийся в провинции Лимбург (Бельгия).

Вернуться

24

Entrechat (франц.) – антраша, особый балетный прыжок.

Вернуться

25

Федра – героиня одноимённой трагедии Расина; Клеопатра – здесь: героиня какой-то переводной пьесы; Моина – героиня трагедии Озерова «Фингал».

Вернуться

26

Княжнин – автор многочисленных трагедий и комедий, в большинстве представляющих собой переделку французских пьес.

Вернуться

27

Озеров – автор сентиментальных трагедий. Его «Дмитрий Донской», поставленный в 1807 году, в разгар войны с Наполеоном, имел громадный успех у публики.

Вернуться

28

Семёнова – знаменитая трагическая актриса.

Вернуться

29

Катенин – поэт и критик, переводчик Корнеля.

Вернуться

30

Шаховской – драматург и театральный деятель.

Вернуться

31

Дидло – знаменитый балетмейстер.

Вернуться

32

Терпсихора – в древнегреческой мифологии муза танцев. Русская Терпсихора – русская танцовщица.

Вернуться

33

Раёк – верхний балкон в зрительном зале, самые дешёвые места в театре.

Вернуться

34

Плещут – рукоплещут, аплодируют.

Вернуться

35

Нимфы – лесные божества в древнегреческой мифологии. Они были обычными персонажами классических опер и балетов.

Вернуться

36

Истомина – знаменитая балерина.

Вернуться

37

Эол – в древнегреческой мифологии бог ветра.

Вернуться

38

Амур – божество любви. Его изображали в виде мальчика с крылышками, вооружённого колчаном и луком. Амуры – постоянные персонажи классической живописи, поэзии, театра.

Вернуться

39

Щепетильный – в языке XVIII и начала XIX века это слово соответствовало нынешнему «галантерейный» (щепетильные товары – галантерейные товары).

Вернуться

40

Цареград – Стамбул, прежняя столица Турции. Драгоценные курительные трубки в Россию привозили из Турции.

Вернуться

41

Руссо – знаменитый французский писатель и философ XVIII века, проповедник свободы и демократии (народного государства).

Вернуться

42

М. Грим – французский писатель XVIII века, пользовавшийся покровительством разных европейских монархов.

Вернуться

43

Чадаев (правильнее – Чаадаев) – писатель, друг Пушкина. В светском обществе он славился необыкновенным изяществом костюма.

Вернуться

44

Уборная – специальная комната, в которой одевались и причёсывались.

Вернуться

45

Венера – в древнегреческой мифологии богиня любви.

Вернуться

46

Пушкин имеет в виду изданный в конце XVIII века «Словарь Академии Российской»; в этот словарь совсем не были включены слова иностранного происхождения, даже те, которые к тому времени уже прочно вошли в русский язык.

Вернуться

47

Ямская карета – наёмная карета, извозчик.

Вернуться

48

Плошки – плоские банки, наполненные маслом, в котором горел фитиль. Такими плошками в праздничные дни освещали снаружи дома.

Вернуться

49

Кавалергард – офицер одного из гвардейских кавалерийских полков.

Вернуться

50

Диана – в древнеримской мифологии богиня луны и охоты. Её изображали стройной молодой девушкой.

Вернуться

51

Ланиты (слав.) – щёки.

Вернуться

52

Флора – богиня цветов.

Вернуться

53

Эльвина – условное имя.

Вернуться

54

Армида – героиня поэмы итальянского поэта Торквато Тассо «Освобождённый Иерусалим», волшебница, соблазнительница. В классической литературе это имя стало нарицательным.

Вернуться

55

Перси (слав.) – грудь.

Вернуться

56

Биржа – место стоянки извозчиков.

Вернуться

57

Охтенка – жительница Охты, петербургской окраины.

Вернуться

58

Васисдас – старинное слово, обозначающее форточку или верхнюю часть двери, открывающуюся отдельно: булочник мог, не отпирая дверей, продавать хлеб через васисдас. Слово «васисдас» происходит от немецкого «was ist das» (что это такое).

Вернуться

59

Вотще (слав.) – напрасно.

Вернуться

60

Beef-steaks (англ.) – бифштекс.

Вернуться

61

Брань – война, сражение (здесь идёт речь о дуэлях).

Вернуться

62

Child-Harold – Чайльд-Гарольд, герой поэмы Байрона «Странствования Чайльд-Гарольда».

Вернуться

63

Бостон – карточная игра.

Вернуться

64

Высший тон – поведение, манера обращения с окружающими представителями высшего, аристократического общества.

Вернуться

65

Сей (правильнее – Сэ) – французский буржуазный экономист.

Бентам – юрист, английский буржуазный писатель. Оба эти писателя были очень популярны в начале XIX века.

Вернуться

66

Цех – в то время организация людей одной профессии. Пушкин имеет в виду «задорный цех» писателей.

Вернуться

67

Вериги – в буквальном смысле цепи, гири и т. п., которые добровольно надевали на себя религиозные фанатики. Пушкин называет «веригами» условности и предрассудки, которые, как цепи, сковывают искреннее, свободное проявление мыслей и чувств.

Вернуться

68

Фортуна – в древнеримской мифологии богиня счастья, судьбы.

Вернуться

69

Колодник – арестант, узник.

Вернуться

70

Мильонная – улица в Петербурге.

Вернуться

71

Торкватовы октавы – стихи из поэмы Торквато Тассо «Освобождённый Иерусалим». Поэма написана особой строфой, состоящей из восьми строк, – октавой (octo – по-латыни «восемь»). Поэ-ма «Освобождённый Иерусалим» была широко известна в Италии, и строфы из неё пели даже венецианские гондольеры (лодочники).

Вернуться

72

Брента – река, впадающая в Адриатическое море. Близ устья её расположена Венеция.

Вернуться

73

Внуки Аполлона – поэты. Аполлон – в древнегреческой мифологии бог солнца и покровитель искусств.

Вернуться

74

Альбион – древнее название Англии. Говоря о лире Альбиона, Пушкин имеет в виду поэзию Байрона, который много писал об Италии.

Вернуться

75

Гондола – особой формы лодка, в которой ездили по многочисленным каналам Венеции (Италия).

Вернуться

76

Петрарка – итальянский поэт XIV века, автор многочисленных любовных стихотворений.

Вернуться

77

Ветрила – паруса.

Вернуться

78

Риза – одежда.

Вернуться

79

Полуденные зыби – южное море.

Вернуться

80

Заимодавец – человек, давший взаймы деньги.

Вернуться

81

По почте поскакал – поскакал на почтовых лошадях.

Вернуться

82

Речь идёт, по-видимому, о винокуренных заводах.

Вернуться

83

Far niente (итал.) – безделье.

Вернуться

84

В мрачных и гордых героях байроновских поэм современники видели черты характера самого Байрона.

Вернуться

85

Дева гор – черкешенка, героиня поэмы Пушкина «Кавказский пленник». Пленницы берегов Салгира – жёны крымского хана Гирея, героини поэмы «Бахчисарайский фонтан». Салгир – река в Крыму.

Вернуться

86

О деревня! (лат.) Гораций.

Вернуться

87

Дриады – в древнегреческой мифологии лесные нимфы.

Вернуться

88

Покои – комнаты.

Вернуться

89

Штофные обои – обои из шёлковой материи.

Вернуться

90

Ярем – ярмо.

Вернуться

91

Фармазон – искажённое слово «франкмасон». Так назывались члены тайного международного религиозно-политического общества. Некоторые масонские организации в России имели противоправительственный характер. В устах невежественных помещиков слово «фармазон» обозначало революционер, безбожник.

Вернуться

92

К ручке не подходит – не соблюдает учтивого обычая при встрече и прощании целовать дамам руку.

Вернуться

93

Геттинген – городок в Германии, славившийся своим университетом. В числе студентов Геттингенского университета в конце XVIII и начале XIX века было немало русских. Университет воспитывал в них приверженность к идеалистической немецкой философии и критическое отношение к тогдашнему общественному строю.

Вернуться

94

Кант – немецкий философ XVIII века; на идеалистической философии Канта воспитывались немецкие поэты-романтики.

Вернуться

95

Шиллер и Гёте – великие немецкие поэты XVIII – начала XIX века.

Вернуться

96

Северные поэмы – русские поэмы. Ср. выражение «северные звуки» – русский язык.

Вернуться

97

Юные усачи – юные воины, офицеры. В те времена в столичном дворянском обществе усы носили только военные.

Вернуться

98

Прочили венцы – то есть хотели их поженить.

Вернуться

99

Цевница – старинный музыкальный инструмент. В классической поэзии, так же как и «лира», это слово было символом поэзии. Его цевницы первый стон – его первые поэтические произведения.

Вернуться

100

Девичья – комната для женской крепостной прислуги.

Вернуться

101

Ричардсон – английский писатель XVIII века, автор нравоучительных романов «Грандисон» и «Клариса Гарлоу».

Вернуться

102

Пошло на стать – пошло как следует, на лад.

Вернуться

103

Брила лбы – то есть отдавала своих крестьян в солдаты. При осмотре новобранцев годным для солдатской службы выбривали волосы на лбу, а не годным – на затылке.

Вернуться

104

Восторженные и сентиментальные девицы писали стихи в альбомы своим подругам не чернилами, а кровью.

Вернуться

105

Шлафор – ночной халат.

Вернуться

106

Говели – то есть постились (не ели мясной и молочной пищи) и посещали целую неделю по два раза в день церковные службы, приготовляясь к исповеди (покаянию перед священником во всех своих грехах) и причастию; причастие, или причащение, – один из обрядов христианской церкви: питьё верующими церковного вина с кусочками освящённого хлеба – просфоры – или облатками.

Вернуться

107

Подблюдные песни – старинные народные обрядовые песни, которые пели девушки, гадая о своём будущем. В блюдо, полное воды, они опускали свои кольца и под песни вынимали их. Каждая песня предсказывала судьбу той девушке, чьё кольцо вынимали.

Вернуться

108

Заря, или зоря, – название полевой травы, которой в праздник Троицы (Троицын день) украшали комнаты в память об умерших родственниках.

Вернуться

109

Носили блюда по чинам. – По старинному обычаю слуги раньше подносили блюда с кушаньем тому, кто старше чином.

Вернуться

110

Приял новый венец (церковное выражение) – умер.

Вернуться

111

Пенаты – в древнеримской мифологии боги домашнего очага. Возвратиться к своим пенатам – значит: вернуться домой.

Вернуться

112

Очаковская медаль – медаль, полученная за участие во взятии турецкой крепости Очаков в 1788 году.

Вернуться

113

Мадригал – короткое хвалебное стихотворение.

Вернуться

114

Вежды (слав.) – веки, глаза.

Вернуться

115

Лета – в древнегреческой мифологии река забвения. В Лете не потонет – не будет забыто.

Вернуться

116

Аониды – музы. Поклонник мирных аонид – любитель искусства, поэзии.

Вернуться

117

Она была девушка, она была влюблена (франц.). Мальфилатр.

Вернуться

118

Эклога – стихотворение из сельской пастушеской жизни, написанное в форме разговора. Здесь Онегин называет эклогой слова Ленского, в которых он восхваляет жизнь в деревне.

Вернуться

119

Филлида – обычное имя героинь сентиментальных стихов.

Вернуться

120

Et cetera (франц.) – и так далее.

Вернуться

121

Представь меня – познакомь меня.

Вернуться

122

Окончание строфы сохранилось в рукописи:

Несут на блюдечках варенья
С одною ложечкой для всех.
Иных занятий и утех

Вернуться

123

Светлана – героиня баллады Жуковского «Светлана». Ср. стихи в балладе:

Тускло светится луна
В сумерках тумана.
Молчалива и грустна
Милая Светлана.

Вернуться

124

Вандикова Мадонна – картина знаменитого голландского художника XVII века Ван-Дейка (Ван-Дика), изображающая божью матерь.

Вернуться

125

Алкать (слав.) – голодать. Давно её воображенье… алкало пищи роковой – давно она в воображении ждала предмета для своей любви.

Вернуться

126

Вертер – герой романа Гёте «Страдания молодого Вертера».

Вернуться

127

Героина (вместо героиня) – литературное произношение того времени.

Вернуться

128

Любезен – приятен, привлекателен.

Вернуться

129

Британской музы небылицы – вымыслы английских новейших писателей (Байрона и его последователей).

Вернуться

130

Отроковица (слав.) – девочка, подросток.

Вернуться

131

Вечный жид – герой старинной легенды, великий грешник Агасфер. За свои грехи он был осуждён на бессмертие и вечное скитание по всему миру.

Вернуться

132

Корсар – герой поэмы Байрона «Корсар», морской разбойник.

Вернуться

133

Феб – иначе Аполлон, бог поэзии древних греков.

Вернуться

134

По старинному обычаю, девушке, которую вели в церковь венчаться, заплетали волосы в две косы.

Вернуться

135

Пушкин постоянно употребляет вместо слова «молитва» слово «мольба».

Вернуться

136

Телогрейка – кофта.

Вернуться

137

Милые предметы – предметы любви, любимые женщины.

Вернуться

138

Семинаристы в жёлтой шали и академики в чепце – учёные женщины.

Вернуться

139

Галлицизмы – слова и обороты речи, заимствованные из французского.

Вернуться

140

Богданович – поэт XVIII века, автор шутливой поэмы «Душенька».

Вернуться

141

Парни́ – французский поэт XVIII века, автор многочисленных любовных стихотворений.

Вернуться

142

«Фрейшиц» (точнее – «Фрейшюц») – немецкое название знаменитой оперы Вебера «Волшебный стрелок», написанной в начале XIX века. Опера эта была в большой моде в России.

Вернуться

143

Облатка – в то время склеенные конверты были мало распространены и письма запечатывали сургучом или заклеивали облатками (покрытыми клеем бумажными кружочками).

Вернуться

144

Вечор (народное выражение) – вчера.

Вернуться