Надежда Лидваль
День города

Tiran más dos tetas que dos carretas[1].

Испанская пословица

My land is bare of chattering folk;

The clouds are low along the ridges,

And sweet’s the air with curly smoke

From all my burning bridges[2].

Дороти Паркер

© Н. Лидваль, 2025

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

1

Разбивать сердца нужно непременно в разгар лета, когда тело разлюбленного распарено, поры раскрыты, сосуды расширены, а по расширенным сосудам отравленное чувство скорее покинет кровоточащее сердце, толчками выплеснется под лучи жгучего солнца и обратится в пар, и пар этот осядет на крыльях сытого комара. И не будет больше в организме этого яда. Не будет никакой любви.

Погода как раз установилась самая подходящая, не как в том году – тринадцать градусов, не лето, а плевок в душу, стыдно даже расставаться в такой холод. Нет, в этот раз получилось хорошо: солнце палило, асфальт припекал ступни через тонкую подошву, траву выжгло уже к середине июня. Зной, духота, пыль. Наташа решила, что пора. Пора рассказать Косте, что любовь их потерпела крах в поединке с новой Наташиной любовью, и дело, конечно же, не в Косте. И чтобы подсластить ему боль и оставить о себе светлое воспоминание с налетом томительной грусти, Наташа с Костей переспала в последний раз и о том, что она его бросает, сообщила, когда надевала лифчик.

У Кости в голове от таких новостей все взболтнулось и перемешалось. Он не поверил, он даже посмеялся и потянулся снова пальцами к кружевам, обнимавшим Наташины бедра. Наташа хлопнула его по руке.

– Да чё ты? – спросил Костя.

– Да ничё.

– А чё тогда?

– Я ж сказала.

– Я думал, это прикол.

– Не-а.

– Натаха, блин.

– Ну извини.

– Все, что ли?

– У нас с тобой – да.

– Прям так сразу?

– Прям так сразу.

– И чё теперь?

– Не знаю.

– А мне чё делать?

– Я без понятия.

– А ты теперь к этому своему, да?

– Посмотрим.

– Ну и кто он?

– Тебе какая разница?

– Как – какая? Большая.

– Интересно?

– Ага.

– Пройдет.

– Нет, ты мне скажи.

– Не канючь.

– Нет, ты скажи. Жалко, что ли?

– Чё ты как маленький?

– Это я как маленький? А ты знаешь как кто?

– Кто?

– А я тебе скажу.

– Ну скажи давай.

– Сказать?

– Давай-давай, скажи.

– Ты эта…

– Ну?

– Шлюха ты, Наташка.

– Вот спасибо.

– Нравится?

– Ну так.

– Шлюха.

– Уже было.

– Шалава. Шмара ты. Продажная.

– Все?

– Нет. Дешевка. Прошмандовка. Потаскушка.

– А еще?

– Стервозина. Сучка моя ненаглядная. Довольна?

– Да.

– Ну иди тогда ко мне.

Налитое жаром сердце разбиваться не хотело, но ширилось, раздувалось, пухло, и Наташа себе пообещала, что если не разобьет, то непременно проткнет его иголочкой, шпилькой, острым ноготком или прокусит зубами. Правда, не сейчас – сейчас не время, сейчас все кружева с нее стянуты и валяются прозрачно на полу. Потом, попозже, немного погодя, но Костино чувство обязательно должно уйти без остатка, потому что так будет правильно по отношению ко всем троим – Наташе, Косте и Хавьеру.

2

Она узнала его сразу и уже издали поняла, что он едва достанет ей до подбородка, даже если она снимет каблуки.

Пассажиры с прохладными чемоданами, только что покинувшие небо, гурьбой шли к толпе встречающих. Кто-то ступал неуверенно, осторожно пробуя землю, озираясь, выискивая своих. Кто-то решительно несся к выходу, как будто злясь на то, что лишился крыльев и приходится переступать несовершенными ногами. Хавьер был из озирающихся. Он ошалело вертел темноволосой головой, сам смуглый, коренастый, ворот рубашки раскрыт, рукава закатаны. Ему было жарко, странно, непонятно. Люди, люди, сумки, чемоданы, дети, цветы, такси, пожалуйста, недорого, мужчина, давайте багаж, куда вас отвезти? Хавьер виновато отмахивался, бормотал извинения по-испански и все искал глазами впереди поверх голов. Вот его взгляд зацепился за одну точку, перестал метаться, раскрылся, заблестел, перерос в улыбку во все лицо, и Хавьера потянуло вперед, к ожившей фотографии с сайта знакомств, к сибирскому ангелу из его путаных чилийских сновидений, к чуду по имени Наташа. До цели путешествия шириной в океан и несколько немаленьких государств оставались считаные метры.

– Hola. Hello. Natasha. I’m so happy. So, so happy. Beautiful. Beautiful![3]

Поцеловал Наташу в обе нежные щеки. Той пришлось нагнуться.

– Гудбай, ой, бля, хеллоу, Хавьер. Вэлком.

Потом они обнялись и еще раз поцеловались в щеки. Наташа откинула с плеч пушистые пшеничные волосы и зацокала по плитке, взяв Хавьера под руку.

В такси в основном улыбались. Хавьер так особенно. Эта его улыбка запечатала внутри все слова неземной красоты, которые он готовил для Наташи, пока летел. Из заточения сумело вырваться только самое примитивное: «Beautiful». Хавьер произносил его на выдохе и следом подносил Наташину руку к губам.

Таксист сурово на них посматривал в зеркало и вдруг зачем-то прибавил громкость на песне про есаула.

Хавьер, когда не любовался Наташей, глядел в окно. Видно было, что ему о многом хочется расспросить, но машина неслась быстро, и он просто не успевал объяснить, что его так заинтересовало: пока ткнет пальцем в стекло, пока Наташа придвинется посмотреть, а этого уже и нет, совсем другая картина за окном, и спрашивать бесполезно. Один раз только остановились на светофоре у памятника. Серебристый лысеющий исполин с бородой замер в движении: хотел шагнуть с постамента в город, но скульптор его заморозил навеки вместе с ветром в складках развевающихся одежд. На шее у исполина висело ожерелье из искусственных белых цветов.

– Who is this?[4] – спросил Хавьер.

Наташа подумала и сказала:

– It’s… famous… Russian… писатель… writer[5].

Машина дернулась с места.

– Не писатель, а бандюган, – вмешался таксист. – Такого тут натворил, подлюка.

Хавьер вопросительно посмотрел на Наташу. Та махнула рукой: а, глупости, не обращай внимания. Лень Наташе что-то там объяснять на языке, который в ней был представлен осколками и ошметками, без дела лежавшими со школьных времен.

До этой встречи они с Хавьером переписывались по-английски, но только потому, что Наташины чувственные послания переводил за нее онлайн-переводчик. Хавьер в каждом письме нахваливал ее знание языка. Иногда, правда, удивлялся внезапной изощренности некоторых фраз, но списывал это на разницу в менталитете. Наташа не знала точно, что там в итоге выдавал искусственный разум, поэтому на всякий случай подкрепляла письма все новыми фотографиями себя. Хавьер увидит, как хороша Наташа в бикини на фоне камышей, – и на скромные черно-белые буквы уже не обратит никакого внимания, да и вообще забудет все, что до этого в жизни читал.

Так было, когда он впервые наткнулся на ее анкету. В графе «Обо мне» – все как у многих девушек на том сайте: двадцать пять лет, название города – череда несочетаемых согласных, устала от одиночества, любит закаты, путешествия, клубы, Экзюпери, секс и гидроциклы. Но вот фотография… Кожа цвета слоновой кости, пышные волны золотистых волос, белый полупрозрачный пеньюар с перьями, взгляд, робко опущенный вниз, и мягкие белые кисти с острыми синими ногтями. Ангел с секретом. Грешная Мадонна. Эти руки с синими ногтями были той ноткой порока, которая окончательно его поработила.

Он написал ей первым. Хавьер, тридцать девять лет, владелец скромной строительной фирмы из Сантьяго. Любит хорошее вино, старые фильмы, собак, мечтает о большой семье. На фото он – в ковбойской шляпе на фоне Таймс-сквер, улыбается, уперев кулак в бок. С плеча свисает рука человека, которого обрезали вместе с частью снимка за ненужностью. Хавьер написал, скорее, от отчаяния и немного выпив, убеждая себя, что такая уж наверняка ему не ответит: где он, а где она! Друг – как раз тот, чья рука попала на снимок, – так вообще сказал, что на этих вот ваших своднических сайтах анкеты все поддельные. За баб пишут такие же мужики с пивными животами, как у них с Хавьером, а то и больше, раскручивают иностранцев на платные сообщения. Но друг зря наговаривал. Он, наверное, позавидовал виртуальному счастью и потому так зло отзывался. Ведь на следующий день она ответила: «Hi, I’m Natasha»[6] – и предложила сразу уйти с сайта и переписываться в мессенджере, и жизнь Хавьера пошла по новому пути.

Хавьер в пятнадцатый раз погладил Наташу по руке и сказал: «Beautiful!» Та улыбнулась и повела плечиком. Когда до отеля оставалось всего ничего, таксист вдруг зыркнул на них в зеркало и спросил:

– Не местный, что ли? Ты это, смотри, а то закончишь, как та дура. Тоже вон поехала за тридевять земель за хахалем – и все, ни ответа ни привета. Куда? Зачем? И тут можно было сгинуть. И лететь никуда не надо, все рядом. Тут же дом родной, тут все свои, каждая травиночка о тебе печется. А вам все не сидится. Эх, девки, девки. Знали б вы…

– Мы на светофоре выйдем, – сказала Наташа и позвала Хавьера: – Come on[7].

3

К любимому ресторану Наташи шли по самой старой и красивой улице города. Можно было и дворами – так даже ближе, – но Наташа не ходила мимо помоек и высохших песочных луж с осколками кирпичей, когда нужно было, чтобы ею все любовались. Вообще они с Хавьером очень хорошо смотрелись – даже их мутные отражения в витринах и те могли бы вызвать дурную зависть у Наташиных подруг. Жаль только, что в такое пекло народ попрятался по домам. Чилиец в отеле за полчаса пришел в себя, переоделся и вышел свежий и благоухающий. Наташа подождала его в фойе. Конечно же, он не предложил ей подняться в номер. Конечно же, ему хотелось этого так, что сводило ляжки. Но хотелось ли Наташе, было пока непонятно, поэтому не предложил.

Они шли под ручку мощеными тротуарами мимо желтых фасадов под малахитовыми крышами, мимо аптек, одежды мужской, женской, детской, обуви, электроинструментов, пельменных, продуктов «24 часа», книг, дома быта, сувениров, товаров из Индии, адвокатских контор, анализов по низким ценам, тканей, ремонта телефонов, мимо шуб и зоотоваров. В бывших купеческих особняках торговля не стихала и полтора века спустя, о чем неистовее всего кричали вывески, закрывавшие историческую лепнину и частично друг друга, а еще громкоговорители на углах, оповещавшие о сумасшедших скидках на золото и бриллианты, о новой коллекции пуховиков и прочих интересных фактах.

От брусчатки под ногами поднимался печной жар. Дома по обе стороны улицы отторгали от себя волны тепла и перекидывали их друг другу. Зажатый между ними каленый воздух волновался и дрожал. У Наташи вспотела голова. Хавьер был просто счастлив. Оглядывался по сторонам, набирал в телефоне вопросы по-испански и подсовывал их Наташе уже в переводе.

А правда, что город построили вокруг тюрьмы? А правда, что кочевники сжигали его дотла тридцать три раза, пока не привезли чудотворную икону и всех мужчин вражеских племен не покосил загадочный мор? А правда, что этим племенам городская администрация до сих пор платит дань в виде пособий? А правда, что зимой мэр города впадает в спячку? А правда, что тут до сих пор людей сжигают на кострах? А правда, что под тяжестью сугробов земля все больше проседает вниз и скоро город провалится в воронку прямо к центру земли? А правда, что благодаря этому он переживет конец света?

Наташа для ответов ограничивалась своим словарным запасом, а чего не знала, о том не говорила. Хавьер был и этому рад. После каждого насилу вытянутого слова приобнимал Наташу за плечи. Так они и шли. Наташа толстыми каблуками вбивала шаги в брусчатку. Хавьер послушно – один глаз в телефоне, другой – на Наташином бедре – семенил следом.

Один раз сбоку проскрипела, замедляясь перед светофором, пыльная «лада» с музыкой и бородатым человеком, который высунулся в окно и начал зазывно кричать Наташе всякие вещи. Хоть смысл и был в целом ясен, никто не понял, что конкретно он предлагал, потому что голос автолюбителя не сумел пробиться ни сквозь ор из колонок, ни сквозь стену холодной Наташиной отстраненности. Хавьер – тот попытался вслушаться из туристического любопытства, но тут уже языковой барьер помешал.

Чуть позже Хавьер поднял голову и посмотрел направо, туда, где от самой старой и красивой улицы города отходил бульвар. В конце его что-то светлое, воздушное крутилось вокруг серого и неживого. Хавьер остановился и вгляделся. Семь или восемь девочек в белых платьях, взявшись за руки, водили хоровод вокруг того истукана, которого они видели еще из машины. Девочки то расцепляли, то сцепляли руки, кружились, смеялись, сжимали кольцо вокруг постамента и расходились шире.

– Natasha… – позвал Хавьер.

Наташе пришлось вернуться.

– Natasha, what are they doing?[8]

– They…[9]

Наташа подергала себя за волнистую прядь в поисках слов, но не сумела вытрясти из памяти ни одного подходящего. Тогда она взяла у Хавьера телефон и сама полезла в интернет искать недостающие языковые средства. Несколько минут спустя Хавьер прочитал в окошке онлайн-переводчика, что истукан – это памятник великому писателю Ф. М., и сегодня день его ангела, и юные создания в белом в этот день должны вокруг него танцевать, и Наташа тоже так танцевала когда-то, и их с подругами в шутку называли его невестами.

4

– Катя, давай не будем ходить мимо этого железного человека.

– Почему?

– Он какой-то… жуткий. Идет прямо на тебя. И не имеет зрачков. Почему он не имеет зрачков, Катя?

– С чего ты взял? Есть у него зрачки.

– Я уверен, что нет.

– Ну, может быть. Я как-то не вглядывалась.

Катя не стала доказывать, что помнит лицо серого исполина до последнего бугорка на металле, до последней черной складки литых век. Ведь она когда-то в белом платье битый час кружила вокруг его постамента и все-все успела разглядеть.

Это был конкурс. Отбирали девочек, которые будут танцевать вокруг Ф. М. в день его ангела. Обязательно тринадцатилетних, потому что столько лет писатель провел в остроге и администрация города решила, что это трогательно и символично – тринадцать и тринадцать. Катя тогда таким деталям не придавала значения. Ее просто водили на народные танцы, и преподавательница в тот год отобрала всех девочек подходящего возраста, приказала родителям нарядить их в белые платья и привести в субботу к памятнику – на смотрины.

Там их уже ждали две тетеньки из администрации, и обе в костюмах: одна – в деловом с юбкой, другая – в спортивном со штанами. Та, что в юбке, отвечала, видимо, за организацию. Она подзывала девочек по одной, отмечала их в списке, спрашивала рост, просила покружиться и делала какие-то пометки.

Вторая тетенька, рослая, спортивная и почти без макияжа – только губы закрашены перламутровой помадой, – разучивала с ними танец. Учили недолго, часа три. Девочек разделили на два хоровода. К памятнику пока не подпускали, репетировали рядом. Движения были несложные, основная трудность заключалась в координации – не напутать бы, в какую сторону в какой момент вращаться, – и в темпераменте педагога. Девочки то и дело наступали себе и друг другу на ноги, сталкивались невпопад и невовремя расцепляли руки, и тогда физкультурница орала на них, как дрессировщица, не очень любящая животных. Кто-то в хороводе даже поплакал. Когда более-менее все уложилось в голове и теле, случился контрольный прогон – уже вокруг железного Ф. М.

Катя старалась. Катя очень-очень старалась. Изгибалась в талии, тянула ножку, округляла локти – носочек, носочек, еще раз носочек, покружилась, хоп, хоп, хоп, туда, сюда, три-четыре, – посылала угрюмому Ф. М. свою энергию через кончики пальцев и блаженно улыбалась. Мама сказала: «Все время улыбайся. Представь, что папа вернулся». Катя уже тогда не особенно верила, что папа вернется, но изо всех сил делала вид, будто пятиметровое каменное изваяние – самое близкое в этом мире для нее существо. Поэтому ей было очень горько, когда ее не взяли. Из двух несовершенных хороводов собрали один рабочий, но Катю в него не включили. Она еще услышала, как тетенька из администрации пробормотала дрессировщице на ухо: «Эта сильно много улыбается». А мама Кати вместе с другой мамой, чью дочку тоже не взяли плясать вокруг мертвого писателя, решили, что лично они ни капли не удивились, ведь заранее знали, что на все эти городские шабаши берут только по блату. Вон ту девочку с кривыми ногами почему взяли? Она что, лучше всех танцевала? Нет, просто чья-то дочка. Вон папаша на какой машине приехал. Ну-ну, о чем и речь.

Катя потом лет до двадцати, проходя мимо памятника, представляла, как бы она кружилась в белом платье вокруг посеребренного гиганта. Как бы было, наверное, хорошо. Со временем места в голове на подобные мысли поубавилось, в сознательной части мозга теснились, мешая друг другу, конспекты, древовидные схемы, таблицы, засаленные методички, дурацкие стишки на трех языках и слова, слова рукописные и печатные, слова незатейливые и многобуквенные, прозрачно-ясные и загадочно-темные. Катя училась на преподавателя английского. А когда уже почти отучилась, познакомилась с Нейтаном.

Нейтан ростом под два метра. Нейтан пятнадцать лет изучал русский. У Нейтана бабушка из Иркутска. Нейтан все время ходит в шортах. У Нейтана крупные накачанные икры. Нейтан уже приезжал в Россию однажды. И вот оказался здесь снова, на этот раз – специально ради Кати. Нейтан американец. Нейтан лучисто улыбается – и автобусам, и мостовой, и подозрительно глядящим, едва у виска не крутящим прохожим, но особенно Кате, то и дело бросая на нее взгляды: вот она рядом, вот он крепко держит ее за руку, за тонкую белую руку, вот она близко, но…

– Катя, почему ты не улыбаешься? Ты должна улыбаться чаще. У тебя красивая улыбка. Она освещает этот мир. Не будь как все вокруг. Я знаю, что русские не улыбаются просто так. Но у тебя ведь есть причина. Я приехал. Я рядом. И я буду очень доволен и рад, если ты улыбнешься. Пожалуйста, Катя.

И Катя смущенно усмехается. Нейтан заглядывает ей в лицо, немного согнув колени, склонив голову набок, и целует в кончик носа.

– Так намного лучше.

Они не виделись почти год после первой встречи. А познакомились здесь же, в городе. Нейтан тем летом в одиночку, с остановками, с передышками, меняя поезда, пробирался по Транссибу в сторону Китая. Взял творческий отпуск, придумал себе приключение. Ребята из университета уже ездили, ребята говорили, это экзотично, не всегда ароматно, но перестраивает сознание. А Нейтану – так он сам рассказывал – как раз это и нужно было: прийти в себя, надышаться другим воздухом, выветрить плохие мысли. Много было плохих мыслей, как раз на девять тысяч километров железной дороги. Он на полдня всего сошел в городе посреди Сибири и почти сразу заблудился. А тут Катя шла с какими-то книжками. Летняя сессия только что закончилась, и Катя была совершенно пуста и свободна. Те полдня израсходовались быстро. На перроне оба чуть не плакали. Он хотел задержаться подольше, но дальше куплено еще много билетов, забронированы отели, ах, если бы не вся эта проклятая логистика. Год Нейтан и Катя звонками и письмами на двух непохожих языках протягивали между своими городами невидимые нити. Катя под конец, как в тумане, защитила диплом, сдала почти бессознательно госы, а Нейтан снова взял отпуск и снова приехал к ней.

В день долгожданной встречи они бесцельно слонялись по центру города. Зашли в сувенирный магазин, посмотрели свистульки, матрешек, заколки из бересты. Нейтан снял с крючка голубой кокошник, надел его Кате на голову.

– Очень красиво. Как это называется?

– Кокошник.

– Как… кок…

– Ко-кош-ник.

– Коукошник. Тебе идет. Давай купим.

– Ой, нет, спасибо. Я в таких в детстве находилась, когда танцами занималась.

Пересмотрели все виды матрешек – и традиционные, румяные, синеглазые, с чувственными губами, и нестандартные, с физиономиями из телевизора. Вторые были почему-то все насупленные и злые.

– Кто это? А это кто? – все спрашивал Нейтан. – Подарю моей сестре – она испугается.

Но потом передумал покупать матрешку. Выбрал зажигалку, обернутую берестой с названием города.

– Она будет напоминать мне о тебе, – сказал Нейтан и приобнял Катю за плечи. Продавщица улыбнулась не без хищной зависти.

Дошли до парка. Там ели мороженое, катались на колесе обозрения, кормили пыльных голубей.

– Катя, я давно хотел тебя спросить.

– О чем?

– Скажи, пожалуйста. Ты мечтаешь иметь семью?

– Не знаю, не задумывалась. Но мне всегда хотелось свадебное платье. Белое.

– А я мечтаю о большой семье. Всю свою жизнь. Я уже не надеялся, что она у меня появится, но затем я встретил тебя, понимаешь? Когда умерла моя первая жена…

– А?

– Ирен, моя первая жена.

– Ты был женат?

– Да, конечно. Я разве не рассказывал?

– Да как бы нет.

– Извини. Это был сумасшедший год. Я думал только о тебе.

– Понимаю. Не знала, что ты вдовец. Соболезную.

– Это было давно, шесть лет назад. Мы рано поженились, мне было всего двадцать пять. В общем, когда это случилось, надежды на счастливую семью… Как это… Короче, их не стало. Я познакомился со своей второй женой. Но когда умерла и она…

– В смысле?

– К сожалению, это правда.

– Она тоже?

– Несчастный случай. Такая молодая, ужасно жаль. Мое сердце было разбито. Это было два года назад. Я поэтому и уехал в Россию, чтобы отвлечься, упорядочить мысли. Ни на что не надеялся, не думал вообще о любви, о браке. Но я встретил тебя, Катя. Ты подарила мне надежду на новое счастье.

– Хм.

– Катя?

– Да?

– Я хотел сделать это в правильный момент, например в ресторане. Но сейчас я понял, что не могу больше ждать. – Нейтан улыбнулся широко и немного смущенно и встал на одно колено. – Катя, ты станешь моей женой?

На его ладони уже лежала коробочка с кольцом. Кате трудно было улыбаться в ответ, но она старалась, очень-очень старалась.

5

– Вот она, моя ненаглядная. Пришла! – Мама встала из-за стола, чмокнула Катю в щеку, дохнув салатом и вином, вытерла своей рукой и взяла у нее куртку. – Давай руки мой и садись. Мы горячее еще не ели. Тетя Света холодец принесла. Попробуешь.

– Катенька, ты должна нас поздравить с Днем работников легкой промышленности, – оповестила тетя Света. – У нас с Валентиной Сергеевной профессиональный праздник.

– Да дай ты ребенку разуться сначала.

– А я что, тороплю куда-то? Мы еще не уходим. Оль, ты что будешь пить?

– Да давай коньячку.

– Пойду пока покурю.

– Валька, да кури прям здесь. Я разрешаю.

– Оль, не надо ей здесь курить.

– А что такого? Хоть мужичком попахнет.

– Еще лучше. Оно и так будет пахнуть.

– Девочки, да я на балкон пойду. Не ссорьтесь. Вон Катюху лучше накормите.

– Кать, давай я тебе холодца положу.

– Холодец просто сказка. Тетя Света постаралась.

– С майонезиком. Кушай. Мама нам твои фотографии с выпускного показывала. А я говорю: «Так тут же одни девчонки. Где пацаны-то?» Да, Оль?

– Так их почти и не было на факультете. В Катюхиной группе сначала пять мальчиков учились. Одного после первой сессии отчислили – и сразу в армию. Другой перевелся, получается, на химический. Третий вообще пропал во время физры на улице, так и не нашли, по-моему. Четвертый съел что-то не то в чебуречной, потом заново разговаривать учился.

– Ой боже ж ты мой.

– Ну вот так оно и получается, что к концу пятого курса один только и остался, да и тот с серьгой в ухе.

– То есть численность все сокращалась и сокращалась.

– Естественно. Плюс педуниверситет. Традиционно бабский коллектив.

– Катя, надо было поступать на физмат. Я в свое время пожалела, что не пошла. Может, и замуж бы вышла.

– Ой, нет. Пять лет мучиться, чтобы что? У нас в роду все гуманитарии.

– Ну это у кого какие приоритеты. Я бы и помучилась, да глупая была. Кать, винца выпьешь с нами?

– Она у нас не пьет.

– Это она при тебе не пьет. Будешь? Кагорчику? Вон мартини еще есть, тетя Валя особенно уважает.

– Смотрю, вы тут без меня уже молодежь спаиваете.

– Мы никого не спаиваем. У нас все по обоюдному согласию.

– Ну и мне плесни по обоюдному.

– Свет, тебе мясца положить? Вот тут вот жира поменьше. Давай тарелку.

– Все, завтра разгрузочный день.

– Доча, выбирай. Вот этот? Да тут есть нечего. Возьми лучше такой. И картошечки, да? С лучком.

– Оль, ты себя-то не забудь.

– Ты за меня не переживай. Я вон пузо уже себе наела. Еще чуть-чуть – и штаны придется расширять.

– Ой, девчонки, давайте уже выпьем.

– Ну говори тост, хозяйка.

– Кто, я, что ли?

– Давай, Оль, скажи.

– Девочки…

– Это мы.

– Девочки. Поскольку за этим столом собрались представительницы двух поколений, я предлагаю тост за детей, за молодежь, за наше с вами будущее. Не зря мы их растили, воспитывали. А если что-то мы делали не так, то не со зла, конечно. Они повзрослеют, и нас поймут, и, надеюсь, простят. Пусть то, чего не могли добиться мы, получится у них. И пусть будут счастливы.

– Это правильно.

– Давайте, за молодежь.

– За будущее.

– А вот пусть молодежь нам как раз и расскажет, какие у нее планы на будущее. Чё там как, приехал жених твой?

– А что за жених? Ну-ка поподробнее. Оля, мясо прямо тает во рту. Ты мариновала?

– Катя наша с американцем познакомилась.

– Да ты что?

– Да, вот так вот. Не хухры-мухры.

– А мать-то твоя ничего не рассказывала. Утаила. Ты смотри.

– Да он только сегодня приехал. Они год не виделись. Я сама еще ничего не знаю. Мясо – да, в уксусе.

– Ой, девочки, я уже пьяная.

– Так и чё он, кто он?

– Хороший мальчик. Катюша фотографии показывала и видео.

– Молодой?

– Вполне. Сколько ему, Кать? Тридцать? Тридцать один? Тридцать один.

– Но все равно старше ее.

– Старше, конечно. Аспирант. И в университете работает в их местном. В лаборатории какой-то. Да, Кать?

– Красивый, высокий?

– Главное, чтобы человек был хороший.

– Ой, Света, много ты понимаешь.

– Да не, он вроде тьфу-тьфу.

– А по-русски он как? Ни бе ни ме?

– Не, он знаешь как шпарит?! И пишет грамотно, и говорит. Слышно, конечно, что акцент такой есть небольшой.

– Ну это понятно.

– Но они с ним по-русски в основном и общаются. Я ей говорю: «Ты тренируй английский. Ты уедешь, как там будешь жить?»

– Ну хоть говорит, и слава богу.

– Да какая разница? Он что, с ней разговоры приехал разговаривать? Уж наверное, поинтереснее занятия есть.

– Ты давай мне ребенка не испорть.

– Да что они там без меня не знают? Большая вон уже девка. Иди, тетя Валя тебя всему научит.

– Валя!

– Да я шучу. А ты, если что, блюди, мать. Чтобы к свадьбе дело шло.

– Что я им, над душой стоять буду? Сами разберутся. Не, он с виду приличный. Дом у них такой большой, он показывал.

– А где он там в Америке живет-то?

– Да где-то… Как этот штат называется?

– Голливуд.

– Да ну нет. Какой Голливуд? Как его… Огайо, по-моему. Огайо.

– Ну, мать, поедешь, значит, в Огайо.

– Ну если позовут, отчего не поехать? Только до этого еще дожить надо.

– Ничё, ничё. Мы за это сейчас как выпьем, так все и поедем.

– Добавочки?

– Ой нет, спасибо.

– У нас еще тортик.

– Катя, так ты что же это, в Америку уезжаешь? Бросаешь нас?

– Светик, никто никуда не уезжает. Мальчик только прилетел, еще даже предложение не сделал. Ты это, не нервничай.

– Сглазишь еще.

– Но здесь-то они явно не будут жить.

– Может, и будут. Откуда нам знать?

– А я знаю, что не будут. Он ее только пальцем поманит – и она уже побежала. Потому что никому ничего не надо. Все куда-то рвутся. Оля, а я тебе говорила. Ты зачем ей дала на английский поступать? Надо было идти на филологию, русский язык и литература.

– Света, не нагнетай. Ну молодые же. Ну что ты в самом деле?

– Так они все разъедутся, а мы что?

– Мы будем в гости приезжать.

– В Америку??? Ты совсем уже, что ли? Нет, я не поеду. Типун тебе на язык. Хоть волоком меня тащите – не утащите. Оно мне надо? Тьфу! Что я там не видела? И она пусть остается. Зачем куда-то, а? Ну что там, медом намазано? Ты думаешь, там лучше, за этой вашей за границей? Ты хоть знаешь, что там с нашими делают?

– Да при чем тут заграница? Ну если встретились два человека из разных стран. Где-то ведь им надо поселиться. Не будут же они на два континента жить.

– А у них такой за домом садик симпатичный. Да, Кать? И бассейн даже есть.

– Надо, значит, поставить условие: не хочу, мол, из родного угла уезжать. Катя, будь тверже, поняла? Раз приехал к нашей девочке, пусть тут и живет. Тем более что он русский знает. И университет у нас тоже есть. Чем мы хуже? И нечего наших баб похищать. И так всю страну по кускам растаскали. А мы и рот разинули. Бери – не хочу. Ничего русскому человеку не осталось. Так они теперь за девок взялись. И выбирают-то таких, чтоб покрасивше.

– Светочка, выпей еще. Для успокоения.

– Пусть лучше тост скажет. Светик, говори, за что будем пить.

– За что пить? А я скажу за что. Кать, мы с тетей Валей – ты только подумай – были младше тебя, когда пошли в швейный цех. Там у нас почти все были молодые девчонки, да ведь? По восемнадцать-двадцать лет. Кто-то потом уволился, декрет не декрет, кто-то доучиваться пошел. А кто-то двадцать с лишним лет от звонка до звонка, как мы с тетей Валей. Не все просто мастерами, конечно. Меня потом главной закройщицей сделали, тетя Валя вообще до начальника цеха поднялась. Вот так, да. И нормально. Вполне себе работали, шили, руководили, и знаешь, не было у нас такого чувства, будто мы не на своем месте, что нас насильно туда привели. Правда, Валь?

– Правда, правда.

– Уже десять лет, как фабрику всю распродали и растаскали, в девяносто втором сволочь эта, Корней Абрамович, все развалил, но его потом убили, царствие небесное, чтоб ему черти в суп плевали, прости господи. Никому ничего не надо. Посмотришь сейчас – один Китай. А я вот до сих пор вспоминаю, какие мы юбочки шили, халатики какие симпатичные. А качество какое было. Я до сих пор, между прочим, один дома ношу. Зеленый такой, бязевый, помнишь, Валь? Я к чему? Фабрики давно нет, а мы до сих пор отмечаем профессиональный праздник. Каждый год, Катя. Потому что время-то было на самом деле золотое. Его сейчас хают направо и налево, но для нас оно было понятное, простое и самое счастливое. Поэтому за нас, за наши достижения, за простое человеческое счастье. Желательно на родине. Вот так.

– Ой, Света. Ну завернула…

– А что, я что-то не так сказала? Нет, вы можете со мной поспорить. Я что, выдумываю? Или шутки шучу? Про фабрику и про нынешнюю вот эту молодежь. А вы обе что молчите? Ладно Валька. Но ты-то, Оля. Мать ты ей или кто? Это ведь предательство, это низость и позор. Столько сил, столько заботы вложили в человека, и хоть бы что-то в уме щелкнуло. Разврат, всеобщее отупление, дегенерация, продаться за сникерс и кока-колу эту вашу, господи, какая дрянь, один раз глотнула – и меня прям скрутило, прям отторжение пошло, я как знала, что нас травят, травят, травят. Катя, а ты что? Голова на плечах есть или нет? Как ты можешь? Вот на это вот все променять родину, которая тебя вырастила, выучила, воспитала, заботилась о тебе? Вот так ты решила ей отплатить? Это вместо «спасибо», да? Как же мы вас так упустили… Во всем виноваты видеомагнитофоны. Оля, я говорила тебе: не покупай в дом этот поганый ящик. Я видела, какую мерзость они на них смотрят. Я как глянула, у меня чуть сердце не вывалилось. Там у человека, лысого, иглы по всему лицу и голове, булавки такие. Стоит, значит, сам синий, а зубы желтые, и булавки эти из него торчат. Как ежик, только страшный. Ой, тошно вспоминать. И он одну, значит, вытащит, а на ней, на острие, что-то такое корчится, извивается… Тьфу, мать честная. Меня потом месяц трясло, я иголку в руке не могла держать. Нет, ты представляешь? Это что за кино такое? И дети, дети видят… И вот в эту страну, где людям в череп булавки втыкают, она собралась ехать? Нет, я не согласна. Я против. Мне отвратительна сама идея. Нет, нет, нет, нет, нет, не вздумай! Катя, я тебя заклинаю. Ты не права. Катя, ты не права. Ты должна передумать. Это неестественно, так не должно быть. Ну скажите ей, что это неестественно. Что ж вы за люди такие? Куда вы ее отправляете? Катя, не уезжай, Катя, я тебя умоляю, Катя, я тебя прокляну, если поедешь. Ты меня поняла? Катя, девочка моя. Милая, ну останься, останься, я тебя прошу. Я тебе платье сошью, красивое, с воланчиками, Катя, пожалуйста. Катя!

– Светик, ну не плачь. Она сама решит. Не понравится – так прилетит обратно. Скоро мы достигнем такого процветания, что к нам не только возвращаться станут – от нас уехать будет нельзя.

– Хоть бы так, хоть бы так, Валечка.

– Все будет хорошо.

– Вот за это и выпьем. Давайте. Катя, Оля, Света. За вас, девчонки. Пусть все сложится.

– За тебя, Катюш. За то, чтобы ты сделала правильный выбор.

– За нас.

– Ой, я, по-моему, обожралась.

6

Наташа, босая, танцующая, с утра порхала по квартире и мечтательно разбирала ее по кусочкам. Это она возьмет, это она выкинет, это подругам подарит. Шифоньер – большой, бабушкин, скрипучий – вмещал много Наташиных вещей. Она уже мысленно разделила их на две кучки: на «надо» и на «господи, как оно тут оказалось». Сам шифоньер она, конечно же, оставит здесь, как и остальную мебель, которая почти вся досталась ей вместе с бабушкиной квартирой, вместе с бугристыми стенами, соседями-алкашами, свистящими рамами и солнцем сквозь листья старого тополя.

Дом был двухэтажный, не пойми какого цвета, то ли розовый, то ли желтый. Кто-то задумал его не простым, а с белыми пилястрами, белыми же наличниками и половинчатыми балясинами под окнами. Дом до сих пор ютился, затейливо-красивый, среди зелени, лавочек, мальвы и подозрительных гаражей. Время его поистерло, помучило, а поняв, что люди этому не противятся и дом отстаивать не собираются, и вовсе проело в фасаде плешь до голого кирпича и даже утопило один угол немного в землю, так что перекошенная дверь Наташиного подъезда изнутри открывалась теперь только хорошим пинком.

Квартиру Наташа давно хотела продать, поменять на какую-нибудь поприличней, поновее, поближе к людям. Хоть эта почти в центре и до работы рукой подать, ее образу она не подходила совершенно. Наташа выйдет, бывало, на каблуках, вся такая яркая и фотогеничная, а вокруг – одни старухи, вросшие в полынь, и помойка еще эта с собаками, и трубы в лохмотьях ваты изгибаются над головой странными письменами, еще и бомж местный пристанет. Обязательно пристанет. Тот, который Стас. Говорит, что жил тут когда-то, пока обманом не выселили. Только соседи божатся, что не помнят такого жильца, и гоняют его из подъезда в подъезд.

Наташа о переезде до недавнего времени только вздыхала, ведь за новую квартиру, даже если эту кто-то отважится купить, надо будет доплатить. Ипотеку ей не дадут, потому что официальный доход такой, что даже не смешно. А накопить денег Наташа все никак не могла. Не могла даже начать копить. Хоть и зарплата была, хоть и папа иногда в отцовском порыве отрывал от семейного бюджета и втайне от новой жены и детей дарил ей пару тысяч, а все равно откладывать не получалось. Да и толку эти копейки беречь? Пока соберешь, уйдешь под землю вместе с домом.

Но тут подвернулся Хавьер, и бесплотная Наташина мечта быстро окрепла, раздобрела и почуяла западный ветер. Пока Наташа кружила по квартире и заодно думала, как ей одеться – поудобнее или покрасивее, – позвонила Ксюшка. Спросила, как он, то есть жених, оказался в жизни, не было ли сюрпризов. А то на этих сайтах все красавцы писаные и приличные люди, а как посмотришь на него в действительности, как скажет два слова – так пожалеешь, что голову ради него мыла. Наташа ответила, что ей, похоже, попался нормальный, сойдет. А что насчет изъянов, видимых или скрытых? За такси заплатил? Пахнет нормально? Не извращенец? Наташа отвечала, что последнее ей доподлинно неизвестно, потому что они с ним только вчера увиделись. Вроде бы нет, но это так, чисто интуитивно. И добавила:

– Веду его сегодня на балет.

– Фигасе. А на какой?

– Про Куста.

– Фу.

– Чё «фу»? Я виновата, что у нас больше ничего не показывают?

– В школе каждый год на эту ботву водили. Задрали, блин. Смотреть как будто больше нечего.

– Кому ты рассказываешь? Я б лучше пожрать куда-нибудь сходила вместо этого балета. Но он говорит: хочу на русский балет. Ладно, думаю, фиг с тобой, сходим.

– Слушай, а вы бы слетали с ним в Москву или в Питер, отдохнули бы нормально. Там тоже балет показывают.

– Да не, рано еще куда-то вместе ехать. Только познакомились. Я ж не буду ему предлагать.

– А чё он, жлоб?

– Да фиг знает. За билеты заплатил вроде без всяких. По двести рублей. Вчера с ним поужинали, тоже заплатил.

– Молодец какой.

– Да чё молодец? Говорит такой: я типа знаю, что в вашей стране так принято. У вас женщины оскорбляются, если им предлагаешь платить пополам. Прикинь? То есть он не потому заплатил, что сам захотел или что для него это нормально, а потому, что ну раз у вас так принято, то нате.

– А какая разница?

– Как – какая? У себя в стране он, значит, так делать не будет.

– А ты уже намылилась уезжать?

– Я никуда не намылилась. Но если позовет, что мне терять?

– Слушай, а что с Костей?

– А что с ним будет?

– Ну вы с ним как, расстались уже бесповоротно? Юлька интересуется.

– Вот дрянь.

– Ну так что у вас?

– Слушай, я сама не поняла, если честно. Не, я ему сказала, что типа все, у меня другой, адье. Но чё-то мне кажется, он не поверил.

– А ты ему говорила, что ты с иностранцем замутила?

– Нет, зачем? Чтоб он мне весь мозг вынес?

– Блин, Наташ…

– Что?

– Я такая дура, Наташ.

– В смысле?

– Да я Славику вчера проболталась про твоего Хавьера и забыла ему сказать, чтоб он Косте не говорил.

– Ксюша!

– Да чё «Ксюша»? Знаю я, что дура. Прости, а?

– Блин.

7

На сцене – раскрытая книга высотой в полтора человеческих роста. Перед ней уже минут семь мечется главный герой: вертится, скачет, перелетает с одного края сцены на середину и с середины – на другой край, картинно перебирает ногами. И все это со страусиным пером в руке. Вот он наконец останавливается возле исполинских листов, поворачивается к залу тугими ягодицами. Одно колено присгибает, другую ногу вытягивает вбок, поднимает перо над головой, опускает его к книге, и выводит что-то невидимыми чернилами, и встряхивает при этом золотыми кудрями.

В ту же секунду из-за кулис выплывает тонкая барышня в воздушных юбках и с маленькой, как будто детской, короной на голове. Балерина мелко переступает ножками, руками делает что-то хрупкое, скользит, кружится невесомо и с устойчивым аккордом застывает на месте. С другого конца ей навстречу вылетает загорелый юноша в чалме и с голым торсом. Под бешеный свист инструментов он отдается дикой пляске со вскидыванием ног во всевозможных направлениях, чем очень пугает барышню – она закрыла личико, она отвернулась, она уже плачет. Восточный красавец своими пируэтами едва не сносит книгу, но вовремя останавливается и за это срывает аплодисменты. Потом они с барышней исполняют сложно-эмоциональный номер, где она: «Ах нет, прошу вас» – и все ручками, ручками. А он то тут ее поймает, то там подхватит, и она как будто бы не против, но в то же время как будто бы и не за, и в конце концов он ее уносит, перекинув через плечо и залихватски свистнув, чем опять срывает аплодисменты.

Хавьер глядел не отрываясь, старался вникнуть в сюжет. Из программки, не без помощи Наташи и переводчика в телефоне, он выяснил только то, что балет называется «Куст. Прыжок в вечность» и что повествуется в нем о непростой судьбе великого Федора Михайловича Куста – опального писателя, узника и крамольника с душой пирата.

Наташа сидела рядом, закинув ногу на ногу – красивый профиль со вздернутым в меру носом и копна волос, голубоватых в волнах сценического света, – листала пальцем в телефоне и зевала с закрытым ртом. Хавьер взял ее за руку. Она не ответила на пожатие, но и руки не отняла.

На сцене тем временем место книги заняла скала. К ней приковали главного героя – того, что с кудрями, – а под ноги ему бросили наполовину сожженную книгу. Видимо, герой и был тем самым Федором Михайловичем. Несмотря на кандалы и цепи, он умудрялся одними ногами изображать стремление к свободе и презрение к своим пленителям. Те же – стражники-детины с секирами – стояли невозмутимо справа и слева от скалы и, казалось, даже знать не хотели, кто там рядом извивается, даже как будто бы стыдились своего положения – в общем, старательно делали вид, что ничего не происходит, пока узник в них не плюнул – в обоих одновременно. Вот тогда в стражниках проснулся интерес. Медленно так, грозно они приблизились к писателю. Один схватил его за локоны, другой поднес секиру, их спины сомкнулись и закрыли все самое интересное. Хавьер вытянул шею, но увидел то, что нужно, не раньше, чем стражники расступились отрепетированным шагом и показали всем зрителям, что они сотворили с несчастным. Тот, что справа, держал в руке золотистые волосы пленника. Тот, что слева, под кряканье тубы хохотал беззвучно, хватаясь за живот. А Федор Михайлович Куст поник, обвис на своих цепях, не в силах даже поднять голову. Ведь она была у него наполовину лысая. Антракт.

Наташа побежала в туалет, Хавьер пошел бродить по театру. Наткнулся на большое скопление людей, завернул. Оказалось, буфет. Разобраться, что дают и наливают, можно было с трудом, потому что барную стойку и витрину плотно облепили спины. Хавьер успел заметить только чайные пакетики, оранжевые икринки и фрагмент колбасы. Пока гадал, где у этой очереди хвост, к нему подошли. Пока получал толчки от оголодавших зрителей и невольно толкался сам, его тепло обняли за плечи. Хавьер обернулся на такую внезапную нежность и увидел человека холеного, в костюме, при бабочке, с пунцовыми, как будто накрашенными, губами. Он улыбался и жестом приглашал к столу.

– Please. I invite. Be our guest. Please[10].

Хавьер обернулся, поискал глазами Наташу, но ее не было, а была лишь прежняя толкотня театралов, да еще появилась какая-то женщина, которая пыталась со скандалом купить воды.

Стол, к которому подвели Хавьера, был заставлен тарелками с буфетными бутербродами и пирожными, даже ни разу не тронутыми, ни разу не надкусанными, как будто это все для Хавьера было специально накрыто и ждали только его. Их было трое – холеный господин и две его спутницы, женщины немолодые, но очень приятные, очень смешливые, очень напудренные и подозрительно похожие, как разные близнецы или как люди, которые делают вид, что они близнецы. Дамы представились:

– Агнес.

– Жюли.

И протянули Хавьеру сморщенные руки в браслетах и рыжих пятнышках. Руки были почти одинаковые.

Хавьер тоже представился, сказал, что он из Чили, приехал к своей девушке. Агнес и Жюли восторженно кивали, говорили: «О!» и «Ах!» – но взгляд у них при этом был такой, будто они давно знают про Хавьера и все его жизненные обстоятельства и не признаются ему в этом, только чтобы не смущать. Хавьер чувствовал себя Брэдом Питтом, вокруг которого все старательно делают вид, что слышать не слышали ни о каком Брэде Питте.

Ему налили белого вина, положили бутербродов. Ему пододвинули тарелку с фруктами. Его хвалили за то, что он так хорошо и с аппетитом ест, журили за то, что отказывается взять еще, даже обижались – тогда он соглашался проглотить очередное пирожное, и все снова были им довольны. За Хавьера поднимали тосты. Мужчина с красными губами не скрывал своих теплых чувств и чуть ли не со слезами благодарил гостя за то, что тот осчастливил их своим визитом, не поленился пролететь полмира ради встречи с ними. За Хавьера. За Хавьера!

В кресло он плюхнулся с третьим звонком. Живот раздуло до опасного натяжения, вдох давался с трудом. Хавьер посмотрел на визитку, которую оставил ему холеный мужчина. На одной стороне – «Андрей Андреевич. Глава Комитета городских проектов». На другой – «Andrew. Head of Committee of City Projects». И телефон.

Наташа пробиралась мимо чужих колен с другого конца ряда, когда свет уже погасили.

– Очередь – пипец.

Вторая половина спектакля была многолюднее и динамичнее: тут и пляски каторжников в ножных кандалах, и буйный главный герой, уже изрисовавший чем-то символичным свой полулысый череп, и стычки с острожным начальством, которое сплошь в белой форме, и чистое лицом, и располагавшее к себе куда больше, чем оборванцы в робах. Вообще Федор Михайлович с каждой сценой вел себя все менее симпатично. То у коменданта крепости, который благодушно поил его чаем, все ложки сопрет, то медсестру в госпитале укусит до крови. А самое неприятное – бунты, вечно какие-то бунты. Все никак не угомонится Федор Михайлович. Подбивает сокамерников на бессмысленные восстания. Докатились до того, что захватили весь острог, а потом и город, который по составу декораций, впрочем, мало чем отличался от острога, разве что наличием женщин. Пошли бесчинства и разврат. Поминутно кого-то куда-то тащили. Тут саблями машут, там флаги жгут, здесь моются в тазу.

Наташа сидела в телефоне. Хавьер смотрел балет изо всех сил, но мельтешение фигур, уютная темнота зала и съеденные бутерброды утягивали его в сон. Во время испанского танца ему сквозь полуопущенные ресницы привиделось, что Агнес и Жюли щелкают кастаньетами у него за ушами. Женщин он не видел, но знал, точно знал, что это они и что в этот момент одну не отличить от другой. Присутствовал в его грезе и Андрей Андреевич: он пересчитывал спички. Хавьер хотел предложить свою помощь, но тут его толкнули в бок, он хрюкнул и проснулся. Наташа по-прежнему смотрела в телефон.

А на сцене все переменилось. Вернули скалу. Федор Михайлович стоял на ее вершине над городом-острогом и танцем давал понять, что произносит великую речь. Прочие бунтовщики либо снова сидели в кандалах, либо лежали в неестественных позах у подножия скалы. Обыватели вели себя по-разному: одни закрывали уши руками, другие пожимали плечами, мол, что-то говорит, а что – поди разбери. Были и такие, кто сидел на скамейке, лузгал семечки и посмеивался. Окончив танец, Федор Михайлович достал из-за пазухи и развернул американский флаг. Толпа пришла в неимоверный ужас. Опять началась беготня. На скалу полезли стражники с секирами. Федор Михайлович в одну сторону бросился – тут враги, в другую метнулся – там тоже враги. Схватился за голову, закружился в темном отчаянии. Оркестр резко выдохнул и затих, оставив после себя только нить печального гобоя. Федор Михайлович оглядел все то, что осталось от его бунта, усмехнулся, раскинул по-орлиному руки и спиной вниз полетел со скалы в пропасть. Все, кто был на сцене, сняли шапки.

Зал рукоплескал. Хавьер даже спросонок почувствовал величие момента и тоже зааплодировал. Наташа положила телефон на колени и вяло хлопнула два раза. Потом поглядела по сторонам и тронула Хавьера за плечо:

– Let’s go[11].

Зал был еще темен и бурлил аплодисментами, а они, согнувшись, пробирались к выходу.

– Is it over?[12] – спросил Хавьер, оборачиваясь на сцену.

Впереди выросла капельдинерша и стала уговаривать Наташу вернуться на место, ведь балет еще не закончился, нет-нет, девушка, досмотрите до конца, сейчас самое интересное, ну и что, что видели сто двадцать раз, ну и что, что вам плевать, проявите уважение к артистам. Наташу увещевания не тронули, и вскоре они с Хавьером вышли из театра под звезды.

– The end is not interesting, – сказала Наташа, чувствуя, что не хватает какого-то объяснения. – I call a taxi[13].

Вечер был дивно-прохладный, воздух приятно покалывал кожу, вокруг витали волнительные ароматы. Гулять бы еще и гулять. Но Наташа нервно постукивала каблуком о плитку, поглядывала в телефон и куда-то вбок. Лишь бы успеть, лишь бы таксист приехал раньше, чем этот. Чем кто, Наташа? Чем Костя. Он ведь и про Хавьера узнал, и про балет ему доложили. Весь спектакль строчил Наташе сообщения, измаялся, бедный. Грозился приехать и на месте «порешать». Да что грозился – прямо поставил перед фактом, что приедет посмотреть в глаза ее новому хахалю, а дальше – по обстоятельствам. Вот Наташа и выскочила пораньше, чтобы убраться до того, как наступят эти обстоятельства. Только бы таксист не подвел. Костину машину она всегда узнает. Да вот же она едет. Или не она? Не она. Нет, все-таки она. Ну и где это такси? Как специально. Хоть в кусты прячься. А вот Хавьер куда-то в сторону показывает. Наша? Наша. Завернула за театр. Побежали. Сели. Наташа попросила поскорее и каким-нибудь неочевидным маршрутом. Таксист ничуть не удивился, без лишних вопросов сорвался с места, когда Хавьер еще только дверь закрывал. Наташа обернулась. Костина машина стояла перед театром. Рядом с машиной стоял Костя и смотрел в другую сторону.

8

Катя знала, что это будут цветы. Пока она лежала в постели, стараясь ухватить увертливый сон за тонкий хвост и затолкать обратно под подушку, воздух в квартире вдруг запрыгал и заискрился – верный признак того, что кому-то сейчас будут дарить подарок. Сопутствующие звуки сразу намекнули, что это за презент: звонок в дверь, потом волнующий хруст бумаги, звон толстого стекла о край раковины, мамино «да елки», шипение и бульканье воды и наконец:

– Катюнечек, с добрым утром. Тебе сюрприз от жениха.

Мама внесла вазу с букетом и поставила ее на стол.

– Батюшки, какая красота! – сказала мама. – Я таких еще не видела. Дай сфотографирую, тете Свете пошлю.

В огромной, размером с полную луну, охапке жались друг к другу головами розы диких конфетных цветов. Каждый бутон обмакнули в жидкую радугу, и он напитался оттенками, нормальным розам совсем не свойственными, – кислотно-желтым, неоново-розовым, фиолетовым, салатовым. Не цветы, а набор фломастеров.

Катя понюхала розы. Они не пахли.

В букете застряла открытка. «С добрым утром, моя невеста. Позавтракаем вместе? Жду тебя внизу».

– Да блин, – буркнула Катя и потащилась в ванную.

Она надеялась еще поваляться, даже заснуть, даже, может быть, заштриховать неприятный сон новым сновидением, ведь самое противное – это проснуться после кошмара, и не уснуть сразу следом, и проносить его с собой на загривке весь день. Кате той ночью снились мертвые жены Нейтана. Во сне они были как живые, человек непосвященный и не догадался бы, что их уже нет, если бы не хрустальные гробы и не белые лица, как будто под слоем театрального грима. Обе лежали на расстоянии шага друг от друга в каком-то древнем склепе, а Катя ходила между ними и искала кисти, потому что ей сказали сделать покойницам другой макияж, чтобы они не казались такими немёртвыми и родственники не боялись их хоронить.

Катя рассказала маме про предложение Нейтана, а вот о женах промолчала: еще перепугается и вслух произнесет то, что Катя сама боялась выразить словами, скажет, что история слишком загадочная и, наверное, лучше повременить с этими отношениями, а то и вовсе не связываться с Нейтаном – мало ли что. Но мама ничего такого не сказала, потому что не знала про жен. А вот будущей свадьбе очень обрадовалась и требовала жениха в гости.

* * *

– Катя, я вижу, тебя что-то беспокоит. Это из-за того, что я рассказал тебе вчера? Про моих бывших? Не нужно волноваться, Катя. Я их не забыл, я ценю все свои прежние отношения, но я люблю только тебя.

Катя доела пончик и вытерла жирные пальцы салфеткой.

– Да нет, все нормально. Прости. Это даже не мое дело.

– Нет-нет. Все, что тебя волнует, волнует и меня.

– Ладно. Тогда можно спросить?

– Спрашивай.

Он взял ее за руку.

– Как… – Но вместо «как они умерли» сказала: – Как вы познакомились?

Нейтан улыбнулся той беззащитной улыбкой, из-за которой продавщица в кафе чуть раньше положила ему не пять пончиков, как он просил, а шесть за ту же цену.

Первую звали Ирен. Девчонка из соседнего дома, сестра лучшего друга. Росли бок о бок, терпеть друг друга не могли. Она полдетства носила во рту страшные скобы, но они не мешали ей кусаться, как бешеный опоссум, называть всех уродами и трепаться о том, о чем трепаться не следовало. Из-за ее болтовни брату доставалось от родителей, а Ирен, в свою очередь, от брата. Однажды он вырвал у нее клок волос вместе с заколкой. Само собой, она настучала, и Нейтану тоже тогда влетело – за то, что просто стоял рядом и ухмылялся. Потом вся троица разъехалась по разным колледжам и встретилась лишь год спустя на каникулах. Ирен и Нейтан друг друга узнали, но прежняя детская неприязнь даже не успела дойти до сознания, как немедленно была придавлена неким базовым чувством. Нейтан отметил отсутствие железа во рту и ноги, на которые можно смотреть вечно, а Ирен за все каникулы ни разу не назвала его уродом и в целом была очень мила. Так вот они и виделись время от времени в родном городе, потом Ирен перевелась в колледж Нейтана, а сразу после выпуска они поженились. Сняли квартирку недалеко от университета, где Нейтан писал докторскую и подрабатывал частными уроками первокурсникам. Ирен решила, что будет танцевать. Полгода отзанималась в студии современного танца, но потом бросила. Не потому, что потеряла интерес – просто стало до ужаса тяжело. Тяжело и страшно. Она ведь хорошо помнила, что совсем недавно в два прыжка перелетала зал от одной зеркальной стены до другой, а тут два лестничных пролета – и легкие горят, обжигают сердце. Ирен тяжело заболела.

– Чем? – спросила Катя.

– Мы до сих пор не знаем. Очень загадочная болезнь. Как будто кто-то высасывал из нее жизнь. Врачи не смогли поставить диагноз. Больницы, лекарства, много тестов – никакого результата. Буквально два месяца – и ее не стало.

– Кошмар какой. А сколько ей было лет?

– Двадцать три.

– На год старше меня сейчас.

– Да.

– Даже представить не могу, как тяжело было тебе и семье.

Нейтан печально поджал губы. Кате померещились даже слезы, но он поднял на нее взгляд, и глаза оказались грустные, но совершенно сухие.

– Так бывает. Никто от этого не застрахован.

– И даже вскрытие ничего не показало?

Нейтан посмотрел куда-то вбок:

– Катя, я не хочу, чтобы ты об этом думала и расстраивалась. Я рассказал тебе всю правду и в будущем тоже буду с тобой честен. Но не думай слишком много. Хорошо?

– Хорошо.

А ведь Катя надеялась разузнать еще и про вторую жену, но момент был уже не тот.

– Кстати, давно хотел спросить, – Нейтан показал на окно, – кто это там такой?

– Где?

– Вон там. На башне.

В окно кафе видны были небольшая площадь перед старым торговым центром, сам торговый центр – хитрая суровая конструкция из кубов и усеченных пирамид – и пожарная каланча. Красно-белая, прянично-праздничная башня из красного кирпича была старше всего бетона и стекла, которые ее окружали, но смотрелась моложавее и бодрее. Наверху, на смотровой площадке, за тоненькой решеткой, торчала фигура.

– А, это Тихон, – объяснила Катя.

– Что такое «тихон»?

– Имя такое. Он не живой. Это манекен. Кукла. На нем форма пожарного, видишь? Он типа высматривает, где пожар.

– Искусственный пожарный.

– Ага.

– И зачем он?

– Ну вот он увидит, что где-то горит, и… Никому не скажет.

– Логично.

– Да просто ради прикола поставили.

– А на башню можно подняться?

– Нет, она закрыта. Там раньше был музей про пожарных, я помню, нас водили в школе. Но потом его почему-то убрали. Заколотили двери – и все.

– Жаль. Я бы посмотрел на город сверху. Чтобы понять какое-то место, нужно посмотреть на него сверху.

– Не получится, извини. Ты представь, каково Тихону. Он ведь теперь не может спуститься.

* * *

По площади перед торговым центром ходила туда-сюда огромная белая курица и протягивала прохожим листовки, зажатые в крыле. Тому, кто принимал рекламку, благодарно кивала гребешком; тому, кто стеснительно мотал головой, или резко менял траекторию, или умело делал вид, что не замечает двухметровую птицу, она возмущенно квохтала вслед. Иногда пинала желтой лапой воздух. Нейтан и Катя взяли по одной листовке с приглашением попробовать золотистые наггетсы. Из глубины куриного нутра раздалось приглушенное:

– Катя?

Они обернулись. Плюшевая птица отделила голову от остальной части, и на месте ее теперь торчала голова человеческая, маленькая и с налипшими на лоб мокрыми волосами. Катя сразу ее узнала.

– Данька, привет!

Данька бережно коснулся крыльями ее плеч, а Катя похлопала его по мягкой спине.

– Это мой одноклассник, – пояснила Катя Нейтану. Тот белозубо улыбнулся и пожал Даньке крыло.

– Слушай, а ты чё, не уехала?

– Да нет пока, только универ закончила.

– Ты ж говорила, будешь жить за бугром.

– Э-э…

– Помнишь, нас на последнем звонке всех спрашивали, придем мы или нет на встречу выпускников через десять лет? И ты сказала, типа меня не ждите, я уже буду далеко, чё мне в вашем колхозе тут ловить, да? И мы все такие: «Ну ни фига себе у нее планы».

– Я так сказала?

– Хотя, блин, почему нет? У тебя и английский лучше всех в классе был. Помнишь, ты мне аудирование давала списывать? Я ж ни фига не мог разобрать, чё они там курлычут. Курлы-курлы, хау ар ю, блин. Если б не Катюха, так бы и закончил школу со справкой. У меня только по физре четверка была, и ту натянули. Хотя мне этот аттестат, знаешь, не особо пригодился. Я ж поступать так и так не собирался. Батин друган меня к себе в столярный цех устроил, туда-сюда, помаленьку обучился. Говорит, надо тебе образование получить хотя бы средне-специальное, а я ему: «На хер мне эти корочки, чё меня, человеком без них считать не будут?» Кстати! Встретил тут Вику. Ну помнишь, Вика? Которой зеленку на волосы вылили? Так она уже четверых настрогала, прикинь? Я как увидел, думаю: чё-то лицо знакомое, Викина мамаша, что ли? А нет, это сама Викуля. У нее, кстати, зеленые волосы. В смысле, специально покрашенные. Я поржал. А, и она мне про Настю рассказала. Говорит: «А ты про Настю слышал?» А я такой: «Какая, на фиг, Настя? Не помню я никакой Насти». А потом дошло. Это ж эта, в десятом к нам пришла. Лет на одиннадцать выглядела, ни с кем не разговаривала. Мы еще думали, диагноз у нее какой-то или чё? Ну короче. Настя эта щас в Англии учится, чуть ли не в Оксфорде, прикинь? Какую-то стипендию охрененную получила. Вся такая звезда. На конференции какие-то ездит, диссертации пишет, не хрен собачий. Прям вообще. Нормально поднялась. А мне и тут хорошо. Я вон прошлым летом в речке покупался, потом месяц в инфекционке лежал, какую-то дрянь подцепил, чуть мозг мой не сожрала, зато мне теперь ничего не страшно. Я все равно в армию собрался. Надо уже как-то с этим решить. У нас в цеху все служили, а я один как не мужик…

Нейтан все никак не мог найти себе места: то отойдет на два шага, посмотрит на голубей, то достанет из кармана телефон, откроет и закроет, то приобнимет Катю за плечи, то начнет ее тянуть за ремешок сумки куда-то в сторону, то примется шумно вздыхать. Катя давно поняла намек.

– Ладно, Дань, здорово, что увиделись. Мы пойдем. Если что, пиши.

– Ага, давайте. Я тоже рад. А курицу здесь не ешьте, она отстойная. – И он помахал им вслед листовками.

В такси Нейтан спросил:

– Он твой экс-бойфренд?

Катя рассмеялась:

– Кто, Данька, что ли? Пфф, да нет, ты что? Мы просто с ним с пятого класса вместе учились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Любовь не знает преград (исп.).

Вернуться

2

В моем безлюдном мире тихо
Под сенью низких облаков,
И сладкий дым, что вьется лихо, —
То дым сожженных мной мостов (англ.).

Вернуться

3

Привет (исп.). Привет. Наташа. Я так счастлив. Очень, очень счастлив. Красавица. Красавица! (англ.)

Вернуться

4

Кто это? (англ.)

Вернуться

5

Это… известный… русский… писатель (англ.).

Вернуться

6

Привет, я Наташа (англ.).

Вернуться

7

Идем (англ.).

Вернуться

8

Наташа, что они делают? (англ.)

Вернуться

9

Они… (англ.)

Вернуться

10

Прошу вас. Я угощаю. Будьте нашим гостем. Прошу (англ.).

Вернуться

11

Идем (англ.).

Вернуться

12

Закончилось? (англ.)

Вернуться

13

Конец неинтересный. Я вызову такси (искаж. англ.).

Вернуться