Андрей Ворфоломеев
Чекистами не рождаются

© Ворфоломеев А.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024

* * *

1

Летом 1918 года агент разведки красных Лев, он же «Студент», он же «гражданин Чижиков», был заброшен в белогвардейский тыл. Впрочем, агент – это, конечно, звучит слишком громко. Его подготовка заняла всего около пары недель.

– Ну чему, скажите на милость, можно научить за столь короткое время? – искренне сокрушался занимавшийся непосредственной работой с будущими «рыцарями плаща и кинжала» латыш Карл Бауэр.

– Не тужи, товарищ, – утешал его начальник контрразведки 1-й Красной армии Семенов. – Раз нет возможности готовить тщательно, то будем брать валом. Да, многие из твоих подопечных провалятся. Но кто-то же и уцелеет. И принесет хоть толику информации…

Подготовка и впрямь была самой минимальной. Азы маскировки и конспирации, приемы французской и американской борьбы, тренировка памяти. Основным преимуществом «Студента», по мнению Бауэра, была внешность, выгодно отличавшая его от простоватых крестьянских парней и слесарей-пролетариев с мозолистыми руками. Лев действительно обучался в университете, однако не окончил его, отнюдь не по своей воле очутившись в числе сотен и тысяч других таких же прапорщиков военного времени. На фронте же новоявленному «защитнику Отечества» довелось побыть совсем немного, поскольку после Февральской революции начался все ускоряющийся развал прежней императорской армии. Точку в военной карьере Льва поставил Октябрьский переворот. Затем буйные ветры новой революции занесли его в ряды Красной гвардии. И вот теперь приходилось становиться разведчиком.

К лету 1918 года власть большевиков переживала далеко не лучшие времена. Вслед за первоначальной эйфорией, когда едва ли ни в каждом более или менее крупном городе стихийно возникал свой совдеп, начался обратный процесс. Зашевелилось казачество, начала формироваться белая Добровольческая армия. Однако, пожалуй, самую большую угрозу для новорожденной советской власти представлял мятеж Чехословацкого корпуса в Сибири. Вот на фронт борьбы с белочехами и двинули снабженного подлинными документами на имя «гражданина Чижикова» Льва.

5 июля, раздобыв кое-какие сведения, он направлялся к расположенному неподалеку от Бугульмы разъезду Шелашниково, с намерением перейти на свою сторону. Война, в тот период в основном разворачивалась вдоль линий железных дорог, отчего и получила меткое название «эшелонной». Да и обстановка менялась стремительно. Никто не мог дать гарантии, что бывшая вчера под белыми станция наутро не окажется занятой красными. И наоборот. Так что ухо приходилось держать постоянно востро. И не зря. Тем более что обойтись без неожиданностей все равно не удалось.

Перейдя мост через реку Кинель и углубившись в тайгу на пару верст, Лев вовремя заметил впереди стоящую подводу, в которой сидел обычный с виду мужичок. Рядом, на обочине, под присмотром солдата с винтовкой за плечом, переступали с ноги на ногу три лошади. Ещё одного коня держал под уздцы офицер, нетерпеливо постукивавший себя стеком по голенищу сапога. Он то и дело понукал двух других солдат, занимавшихся обшариванием вещей раздетой почти донага и застывшей, словно статуя, девушки.

«Насиловать они её, что ли, собрались?» – мелькнуло в голове у Льва, а потом он обо всем догадался.

Судя по погонам на гимнастерках, все четверо военных были белогвардейцами. Девушка же, похоже, являлась такой же недоученной разведчицей, как и сам Лев. Помимо мужчин Семенов широко привлекал к агентурным мероприятиям и многочисленных работниц с фабрик, заводов и железнодорожных мастерских. Сознательных, конечно. Ну и неумелых, чего уж греха таить. Об опасности разоблачения многие из них попросту не думали.

Для «Студента» представилась идеальная возможность, пока белые заняты своим черным делом, проскочить лесом мимо опасного места. Однако он уже принял иное решение.

– Что здесь происходит? – приближаясь быстрым шагом, резко выкрикнул он и, не давая опомниться, добавил: – Контрразведка!

Левой рукой он вытащил из нагрудного кармана свое удостоверение. Разумеется, оно было выдано красными. Но суть здесь заключалась в ином. Одновременно Лев выхватил из бокового кармана компактный армейский пистолет «Маузер М1914» и первым же выстрелом уложил офицера. Вторая пуля досталась коноводу, третья – одному из обыскивающих девушку солдат. Четвертый белогвардеец, бросив все, кинулся к росшим неподалеку деревьям. Тщательно прицелившись, Лев угодил ему точно между лопаток. Словно наткнувшись на невидимую преграду, солдат рухнул на землю. Дальше молодой разведчик действовал уже автоматически. Обойдя всех четверых, он всадил в каждого ещё по одной пуле. В мозгу при этом бездумно пульсировала одна-единственная мысль: «Что бы подумала мама, увидев сейчас своего доброго, ласкового Левушку? Вот что война с нами делает!»

– Свят, свят, свят! – истово перекрестился продолжавший сидеть в телеге мужичок, а девушка из просто бледной превратилась в фарфорово-белую. По-видимому, она пребывала в глубоком шоке.

За неимением коньяка и иного спиртного от подобного состояния у «Студента» нашлось лишь одно лекарство. Подойдя вплотную, он пару раз от души заехал ладонью девчонке по щекам. Кровь моментально прилила у той к лицу. Придя в себя, незадачливая разведчица кинулась на шею своему невольному спасителю и тотчас разрыдалась.

– Ну, все, все, – гладя её по голове, приговаривал Лев. – Свой я, свой.

– Я думала, меня расстреляют! – захлебываясь слезами, причитала та.

– Успокойся, милая. Все уже кончилось. А теперь давай – одевайся. Нам ещё в Шелашниково пробираться надо.

Сидевший все это время безучастно возница счел за лучшее уточнить:

– Местный я. Иваном Дмитриевичем звать. Подрядился вот её на разъезд отвезти. А тут эти, вон, верхами прискакали и давай лютовать. Все бумаги какие-то искали. Чуть меня самого к большевикам не причислили!

– Вот что, отец, – постарался сразу пресечь на корню эти словоизлияния Лев. – Сам видишь, что здесь произошло. Если новые нагрянут, то и тебе мало не покажется.

– А ить правда! Что же мне, бедному, робыть?

– А ничего. Довези нас до Шелашниково – и разбежимся по-быстрому. Словно ничего друг о друге и не знали!

– Верно гутаришь, паря! Залазьте!

Перед самым разъездом Лев отпустил возницу и, наскоро осмотревшись, принялся инструктировать свою попутчицу.

– Так, слушай. Тебя, кстати, как зовут?

– Настя, – робко протянула девушка.

– Очень приятно. А меня – Лева. Так вот, Настя, видишь, на путях санитарная летучка стоит? Ну, поезд госпитальный.

– Вижу.

– Это нам только на руку. Скажем всем, что ты моя невеста. Мол, испугалась сильно, когда стрелять поблизости начали. А на тебе и впрямь до сих пор лица нет. Вот врача и ищем. А там постараемся в поезд устроиться и в Бугульму проскочить. Шелашниково вроде ещё недавно нашим было. Но за последнее время я ручаться не могу…

На разъезде между тем кипела бойкая торговля. Пассажиры (и пациенты) проходящих поездов меняли у окрестных крестьян самые различные предметы роскоши на продукты питания. Чего здесь только не было! Часы, туфли, нательное белье, одежда – с одной стороны, и жареные гуси, куры, сало, яйца, молоко – с другой. Словом, на первый взгляд сплошная тишь да гладь. И все же Лев сразу отметил в этой благостной картине некий фальшивый диссонанс, моментально его настороживший. Слишком много среди базарных торговцев толклось крепких молодых людей, вроде и одевших крестьянские рубахи, но позабывших снять свои армейские шаровары и сапоги. Лениво лузгая семечки, они то и дело цепко посматривали по сторонам.

«Эге, ребятки, да вы здесь неспроста! – мелькнуло в голове у Льва. – Сильно смахивает на белогвардейскую разведку. Того и гляди, весь разъезд под свой контроль поставят. Что же предпринять?»

И тут ему и Насте просто невероятно повезло. На разъезде оказался ещё один агент красных – Вячеслав Тимофеев. Тот тоже почуял неладное и принялся за дело. Сначала попытался отправить срочную телеграмму в Бугульму и Симбирск. Однако начальник разъезда отказался её принять, мотивируя это тем, что за ним уже следят белые. Тогда Тимофеев бросился к главврачу санитарного поезда в надежде уговорить того немедленно отправиться в путь, пока ещё не поздно. Но доктор никакой опасности в смене властей не усмотрел. Поезд ведь подпадает под юрисдикцию Международного Красного Креста, не так ли?

Плюнув с досады, советский разведчик отстал от него. Теперь очередь оставалась за машинистом. Тот неспешно прихлебывал чай из сделанной из консервной банки кружки. На предложение как можно скорее выйти на перегон, да ещё и без путевки, он лишь удивленно поднял глаза:

– За пятнадцать лет впервой слышу, чтобы ехать без путевки. А если из Клявлина встречный? Линия-то однопутная, да и туман ещё не рассеялся. Столкновением может окончиться эта затея!

Тем не менее локомотивная бригада всерьез задумалась над словами Тимофеева. В отличие от доктора попасть в руки белых им совсем не улыбалось. Наконец, посовещавшись с помощником и кочегаром, машинист решил рискнуть. Поезд тронулся с разъезда тихо, без привычного гудка. Ходивший за кипятком Лев еле успел запрыгнуть на подножку последнего вагона. По счастью, так до конца и не пришедшую в себя Настю он устроил в госпиталь ещё раньше.

Шелашниково покинули благополучно. По крайней мере, никто вслед эшелону стрелять не стал. Следующий разъезд – Клявлино – пока находился в руках красных. Там Тимофеев, наконец, смог связаться с Бугульмой, откуда поступил срочный приказ отправлять летучку дальше безо всякой очереди. Обстановка, впрочем, менялась стремительно. Как и всегда, во времена «эшелонной войны».

Вечером 4 июля захватившим внезапным ударом следующую станцию Дымка белочехам удалось заманить в засаду и практически полностью уничтожить прибывший туда на «блиндированной» площадке отряд красных партизан из отряда Орла. Сдавшихся в плен, в обмен на обещание жизни, и то расстреляли. Уцелеть удалось лишь двоим – раненым Сергею Назаренко и Николаю Ковальчуку. Когда первые тревожные вести об этом достигли Бугульмы, то к Дымке сразу же устремились два красных бронепоезда. Сначала – № 1 «Ленин», а затем и «Свобода или смерть». Но и белые сопротивлялись отчаянно, то и дело переходя в контратаки.

В самый разгар сражения со стороны Клявлино к Дымке подошла и санитарная летучка, столь счастливо вырвавшаяся с разъезда Шелашниково. Заслышав отдаленные выстрелы, машинист тотчас остановил паровоз. Узнав, в чем дело, доселе сидевший у постели Насти Лев немедленно выскочил наружу, хотя девушка и пыталась удержать его, крепко обхватив запястье. Спрыгнув на насыпь, «Студент» вытащил свой пистолет и осмотрелся.

Судьба боя, словно на весах, клонилась то в одну, то в другую сторону. Поначалу белогвардейцам удалось подорвать гранатами переднюю площадку бронепоезда № 1. Довершить дело они спешили при помощи полевой артиллерии. Тем более что застывший на месте стальной колосс представлял собой превосходную цель. И ещё неизвестно, как бы все закончилось, если бы к станции не подошел укомплектованный исключительно матросами бронепоезд «Свобода или смерть». Подлетев к Дымке, он с ходу открыл огонь, прикрывая своего поврежденного собрата. Окончательно сломила сопротивление белочехов удачная штыковая атака матросов Полупанова с фланга. Вместе с «братишками» поучаствовал в ней и Лев, расстрелявший пару обойм из своего «маузера». Закончился же бой, как и положено – митингом. Ещё одну голову гидре контрреволюции срубили!

2

Когда Лев наконец добрался до Бугульмы, то подвергся там нешуточному разносу.

– Тебя для чего в тыл белым посылали?! Информацию собирать или перестрелки устраивать? – гневно потрясал кулаками в воздухе начальник местной контрразведки. – Тоже мне, ковбой нашелся! Пистолет откуда у тебя? Мы же запрещали агентам перед выходом на маршрут брать с собой оружие! А если под обыск попадешь?

– Ну и что? Я же, по легенде, коммерсанта изображал. А время сейчас, сами знаете, какое. Разве коммерсант не может приобрести «наган» или «маузер» для защиты своей жизни и имущества?

– Да, тут ты, Лева, прав на все сто. Я как-то об этом не подумал. Оружие разведчику действительно не помешает. Но только в самом крайнем случае!

– Ну не мог я пройти мимо! Что ж я, идол бесчувственный?!

– Ладно-ладно, не кипятись. Молодец, что вмешался. И девушку спас, и беляков положил. Вот только легенду свою ты, что называется, засветил. Больше тебе появляться в наших местах не рекомендовано.

– Почему? Свидетелей же не осталось.

– Ты в этом уверен? А возница где?

– Не знаю. Мы с ним перед самым разъездом попрощались.

– Вот видишь! А ты говорил.

– А вы считаете, что надо было и его? Я бы не смог! Одно дело – белочехи, а совсем другое – наш трудовой брат-крестьянин! Причем ни в чем не повинный!

– Вот только не стоит из меня откровенного упыря делать! Возницу я для примера вспомнил. А бой за Дымку? Там тоже свидетелей предостаточно было. Нет, дорогой «гражданин Чижиков». Лучше тебе отсюда уехать. Куда-нибудь, не очень далеко. Например – под Екатеринбург…

В окрестностях столицы Урала хаос оказался не меньшим, чем под Бугульмой. Чехословаки напирали неотвратимо. Подняла голову и местная контрреволюция, до того сидевшая словно мыши по норам. «Стоило ехать так далеко, чтобы и здесь застать такой же бардак»! – невольно думал про себя молодой разведчик. 11 июля по старому стилю, или 24 – по новому, он, вместе с отступающими эшелонами красных, очутился на разъезде с весьма примечательным названием Хохотун. После него единственным препятствием на пути к Екатеринбургу оставался только мост через реку Исеть. Там командование красных и решило сделать засаду в надежде хоть немного задержать наступающие чехословацкие части и тем самым выиграть время для эвакуации города. Но требовался опытный проводник, хорошо знавший окрестные места. На эту роль отлично подошел комиссар близлежащего села Решёты. В округе он слыл за умного и рачительного хозяина. Да и был к тому же ещё и бывшим фронтовиком. Кандидатура, в общем, со всех сторон положительная.

Кроме того, решётского комиссара предполагалось использовать и в качестве связного для Льва, которому предстояло изображать в белом тылу очередного коммерсанта, занимавшегося доставкой всякой мелочевки из Екатеринбурга. Тот только пожал плечами. Раз надо – значит, надо. Указал он и подходящее место для засады в районе Палкинского разъезда. Как раз в том месте, где линия железной дороги проходит сквозь густой лес, подступающий к полотну с обеих сторон. Там арьергард красных и занял позиции поздним вечером 24 июля.

Передовой чешский эшелон подошел туда вскоре после полуночи. Ошибиться было невозможно. Над головным паровозом, вместо привычного красного, трепетало множество бело-зеленых флажков. Едва грянули первые выстрелы, как он сразу же замедлил ход. Сражение, впрочем, развивалось вяло. Артиллерии у красных не было, зато чехи тотчас сноровисто скатили с платформы два тяжелых орудия. Пока передовая партия чехословаков дожидалась у своих вагонов рассвета, остальные их эшелоны сдали задним ходом обратно на разъезд Хохотун. В общем, задачу по сдерживанию неприятеля отряд красных выполнил. Был среди его бойцов и «Студент» со своим непременным «маузером». В душе, конечно, он предпочитал явную войну тайной и никогда не упускал подвернувшейся возможности схватиться с врагом в открытую.

Екатеринбург же пал вечером 25 июля в результате прямого предательства. Или диверсии. Это уже с какой стороны посмотреть. Затаившиеся в городе белогвардейцы выдали себя за подкрепление, отправленное к оборонявшим вокзал красным, а потом ударили тем в спину. Лишь после в Екатеринбург вступили казаки. Кстати, чуть раньше, во время эвакуации, большевики намеревались серьезно разграбить город, однако им не позволил этого сделать отряд анархиста Жебунёва. Вернее, братишки согласились беспрепятственно пропустить красных по направлению к Тюмени и Нижнему Тагилу лишь в том случае, если Екатеринбург не пострадает.

Все эти подробности Лев услышал уже после перехода на нелегальное положение. Но и здесь у него дело не заладилось. Числа двадцать шестого выбранный в качестве курьера комиссар села Решёты был убит по дороге в Екатеринбург. Несчастного застрелили метким выстрелом в затылок, когда тот ехал на подводе на базар. С убитого сняли сапоги, похитили предназначенные для продажи крынки с молоком и сметаной, однако лошадь с телегой не тронули. Как выяснилось, то была не единственная жертва. Ещё 24 июля исчез слуга-чех, носивший продукты из города для укрывавшихся на заимке Маргаритино бывших «буржуев». Рано утром он закупил в Екатеринбурге провизию и отправился в обратный путь. И пропал. Тело чеха обнаружили в густом кустарнике, верстах в трех от Маргаритино, на следующий день после убийства комиссара. Тоже застрелен. Бывшие при нем продукты исчезли.

«Так, так, так, – принялся напряженно размышлять Лев. – Какая-то нечисть тут завелась! Скорее всего, действует в одиночку, поскольку нападает только на одиноких путников. Если бы работала шайка, то наверняка забрала бы и лошадь с телегой. Да и местным крестьянам подвода бы явно не помешала. Значит – не они. О каких-либо политических убеждениях говорить тоже не приходится. В одном случае убили комиссара, в другом – барского слугу. Обыкновенный бандитизм. Надо попробовать с этим разобраться!»

Легко сказать – разобраться! Но как? Облаву устраивать? Так никто за ним не пойдет. Кому охота в лесу на пулю нарваться? Ведь неведомый душегуб, похоже, не только вооружен, но и готов на всё. После долгих раздумий Лев решил остановиться на варианте ловли «на живца». Причем в качестве наживки использовать самого себя. Ну и при условии сведения риска до приемлемого минимума. Вариант идти пешком однозначно отпадал. Здесь не угадаешь, когда и откуда может прилететь пуля. То же относилось и к езде в телеге. Не будешь же от каждого куста шарахаться! Слишком подозрительно выйдет. И на подстраховку никого не возьмешь. Злодей только на одиночек нападает.

Думал Лев, думал и придумал. В один из ближайших дней он отправился с группой крестьян в Екатеринбург. Дорога туда, как он и ожидал, прошла спокойно. В городе же новоиспеченный коммерсант раздобыл легкую бричку с откидным кожаным верхом. Самое то для господина, занимающегося разъездной мелкооптовой торговлей. Ну, не на телеге же ездить! Вот только в бричке, перед отъездом в обратный путь, Лев сделал кое-какие изменения. Откинув верх, он прорезал с двух сторон в кожаном пологе два аккуратных отверстия, особо не видимых снаружи. Теперь изнутри можно было наблюдать за окрестностями, самому оставаясь скрытым от посторонних глаз. На этом и строился весь расчет. А в том, что убийца непременно клюнет на наживку, Лев нисколечко не сомневался. Он же будет изображать одинокого господина. Да ещё и коммерсанта в придачу! А значит, там будет чем поживиться. К тому же любой хищник от безнаказанности наглеет. И поневоле теряет осторожность.

Едва бричка, покинув городские окраины, неспешно въехала в тайгу, как Лев тотчас утроил бдительность. Верный «маузер», заряженный и снятый с предохранителя, лежал удобно под рукой. И все же, как он ни готовился к этому моменту, хриплый голос, откуда-то справа, прозвучал подобно раскату внезапного грома:

– Ваше благородие, погодь маленько!

Приникнув к своей «смотровой щели», Лев увидел стоявшего у обочины мужика в картузе, до самых глаз заросшего черной клочковатой бородой. В руках у того мелькнул обрез от винтовки. Однако Лев опередил незнакомца. Не став выглядывать из-за полога, на что, очевидно, и рассчитывал убийца, он вскинул пистолет и выстрелил прямо сквозь отверстие. Душегуб рухнул навзничь и захрипел. Пуля угодила ему прямо в лоб. Второго выстрела не потребовалось. Убедившись, что здесь все кончено, «коммерсант» взмахнул вожжами и покатил дальше. Кем был убытий – дезертиром, каторжником или простым бандитом, его абсолютно не интересовало. Главное, что тот получил по заслугам.

3

После того как фронт откатился далеко на запад, Лев остался во вражеском тылу совершенно один. Комиссара-курьера убили, а иными явками его в царившей перед падением Екатеринбурга неразберихе попросту не успели снабдить. Приходилось надеяться только на собственные силы. Благо позволяла удачно выбранная личина коммерсанта. И все же, повинуясь некоему шестому чувству, по пути к своим Лев старался держаться подальше от людных мест, предпочитая кочевать по глухим деревням. Мало ли что. Где большой город, там и властей много. Вместе с сопутствующими службами. В том числе – и контрразведывательными. А попадать в подвалы белогвардейской чрезвычайки тоже не хотелось. Слухи о ней ходили почище, чем о ЧК!

Меж тем молва о решительном «гражданине Чижикове», в два счета ликвидировавшем вооруженного бандита-дезертира, разлетелась далеко вперед. И вот однажды, когда Лев приехал в один из отдаленных хуторов, к нему, на ходу ломая шапку, заспешил один из мужиков.

– Ваше благородие, нижайше просим посодействовать!

– В чем дело?

– Помогите на «товарищей» управу найти!

– Каких «товарищей»? – внутренне насторожившись, переспросил Лев. – Большевиков, что ли?

– Не. Шут его знает, как они обзываются. Те, за свободу которые.

– Анархисты?

– Да, да! Нархисты. Пришли намедни на хутор. Мы, мол, за вас кровь проливаем, так что давайте сало, самогон. Ну и золотишко у кого какое завалялось.

– И вы, хочешь сказать, послушались?

– Не совсем. Золотишко пока придерживаем, а выпивкой и закуской обеспечили. Да и как иначе? Их же человек шесть, с бонбами да леворвертами. Волосья до плеч – ужасть!

– Так здесь же, в округе, оружия небось валом припрятано! И у вас на хуторе винтовки, чай, имеются. Что ж вы отпор не дали? А ещё мужики!

– И не говори, ваше благородие! Чего с нас взять? Мы народ темный. Один скажет: «Трогай»! – и все за ним. А без вожака на такое дело никого и не подымешь. Боятся мужички.

«Действительно – стадо!» – про себя подумал Лев, а мужик, комкая шапку в руках, продолжил:

– Да и мы, если честно, миром думали разойтись. Мол, попьют, погулеванят, да и дальше тронутся. Ан нет! Они же ещё вон что удумали! Жен обобществлять будут!

– Что?!

– А вот полюбуйся, мил-человек!

И мужичок вытащил из-за пазухи скомканный и уже порядком потрепанный лист бумаги. Лев развернул его и сразу все понял. Это был печально знаменитый «Декрет об отмене частного владения женщинами» в конце февраля 1918 года, изданный якобы от имени Самарской федерации анархистов. В нем декларировалось, что с 1 мая все женщины в возрасте от 17 до 32 лет изымаются из «частной собственности» и становятся «достоянием народа». А значит, с этого момента каждый мужчина имеет право пользоваться любой из них, но «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». За бывшими мужьями, впрочем, сохранялся внеочередной доступ «к телу». Распределением же «очередности», согласно документу, должен был заниматься местный клуб анархистов. Ну и тому подобный порнографический бред.

Как выяснилось впоследствии, листовку эту состряпал некий Михаил Уваров. Взбешенные анархисты немедленно убили его, однако фальшивка уже зажила собственной жизнью. Её, выдавая за подлинный декрет советской власти, сразу приняли на вооружение всевозможные пропагандистские бюро Белого движения. Вот так и получилось, что история с обобществлением женщин сильнее ударила не по анархистам, а именно по большевикам, которые в пресловутой листовке и вовсе не упоминались. Не преминули воспользоваться «Декретом» и различные уголовные элементы, получившие возможность творить всякие бесчинства как бы под официальным прикрытием. К их числу, видимо, и относился отряд анархистов, вторгшийся на глухой уральский хутор.

Поразмыслив, Лев решил помочь крестьянам. Тем более что эти бандиты своими действиями невольно дискредитировали саму идею советской власти.

– Вот что, отец, – сказал он. – Кстати, как тебя зовут?

– Никифор.

– Хорошо. Так вот, Никифор, где эти ироды сейчас? В самом хуторе?

– Нет. На заимке, поблизости.

– Уже лучше! Сможем подготовиться основательнее. Давай, собирай мужиков. Только смотри, чтоб все с оружием были. Да пускай не стесняются! Я вам не урядник! Отбирать не буду…

Минут через тридцать – сорок ополчение прибыло. Как и предполагал Лев, оружия на хуторе оказалось предостаточно. Чего здесь только не было! И обрезы, и целые «трехлинейки», и «наганы», и даже пара гранат-лимонок.

«Твою мать! – в сердцах выругался про себя агент. – Да с таким арсеналом крепость можно штурмовать, а они все сигнала ждут!»

Отобрав несколько фронтовиков, Лев вместе с ними и Никифором отправился на разведку. Заимка, где засели анархисты, представляла собой обычную избу, стоявшую посреди свободного от леса выгона.

– Умно, – пробравшись сквозь заросли кустарника, констатировал «коммерсант». – Незамеченным не подойдешь. Часового они ставят?

– Раньше ставили, теперь – нет.

– Понятно. От безнаказанности обнаглели.

– Похоже на то. Дверь только на запоре держат.

– А вы откуда знаете?

– Так это… Мы же им провизию носим.

– Сами?! Добровольно?!

– А как иначе? Не ждать же, пока анчихристы в хутор нагрянут! Нам и первого раза за глаза хватило! Не только по погребам, но и по избам не ровен час шарится начнут! А то и баб с девками уводить станут. Во исполнение «Декрета»!

– Ну вы даете! Ладно. Лирику оставим. Не для того мы сюда пришли. Последний вопрос. Дверь в избе куда открывается?

– Вовнутрь.

– Плохо. Снаружи не подопрешь.

Облазив опушку, Лев наметил удобные позиции и расставил там мужиков с винтовками.

– Вот что, ребята. Валите всех, кто из окон выскакивать станет. Паспорта и фамилии спрашивать не будем!

Сам он, в компании с Никифором, решительно направился к двери избушки. Никто, похоже, их появления не заметил. Анархистам, очевидно, было не до того. Изнутри доносился глухой гомон голосов, то и дело прерываемый матом и пьяными выкриками. Подобравшись к порогу, Лев приготовил пистолет и сделал знак Никифору. Тот робко постучал в дверь.

– Кто? – раздался в ответ хриплый пропитой голос.

– Не пужайтесь, товарищи. Это я – Никифор. Огурчиков принес да молочка. Ну и бутылочку, само собой! Куда ж без неё!

– Щас открою. Погоди!

Раздался грохот отодвигаемого засова – и на пороге показался взъерошенный верзила в кожаной куртке. Решительно отпихнув Никифора в сторону, Лев уложил анархиста одним выстрелом, а затем, швырнув внутрь избы, одну за другой, обе лимонки, вновь захлопнул дверь. После чего с криком «Ложись!» кинулся на землю. Рядом, обхватив голову руками, плюхнулся на живот Никифор. В избе тем временем ахнули два оглушительных взрыва. Тотчас вскочив, Лев ударом ноги распахнул дверь и ворвался внутрь. Там, в ещё не успевших рассеяться клубах порохового и табачного дыма, царила картина полного разгрома. Перевернутый стол и лавки, истекающие кровью и хрипящие люди. Перемещаясь от одного к другому, Лев хладнокровно достреливал раненых. Под подошвами сапог хрустели осколки разбитых четвертей самогона, стаканов, крынок, мисок, вареные и ещё не очищенные от скорлупы яйца, соленые огурцы, квашеная капуста.

Когда все было кончено, он украдкой выглянул из дверного проема и позвал:

– Никифор, а Никифор.

– Чего, ваше благородие?

– Ступай, своих предупреди, что опасность миновала. А то ещё не ровен час меня на радостях положат.

– Слушаюсь!

Пока Никифор бегал за мужиками, Лев внимательно осмотрел оставшееся после анархистов оружие. Тут тоже попадались серьезные машинки. Вплоть до угловатых «маузеров» модели C96 с пристегивающейся деревянной кобурой. Не чета его карманному пистолету! Но и разведчику таскать подобную бандуру явно не с руки. С сожалением отложив трофеи в сторону, Лев вышел на свежий воздух. У порога уже переминались с ноги на ногу давешние мужики.

– Ваше благородие, а оружие ты куда девать будешь? С собой заберешь?

– На черта оно мне сдалось! Что я им, торговать буду? Можете забирать. Только, чур, баш на баш! Я вам «маузеры» и «наганы», а вы мне продукты! Ну и деньжат, если подкинете, неплохо будет. Но не керенки!

– Обижаете, господин хороший! Полновесные червонцы! Для хорошего человека ничего не жалко!

4

Обратно линию фронта Лев перешел с превеликим трудом. Отступавшие красные войска докатились уже до Казани. Потом сдали и её. Вот посреди этой неразберихи «Студент» и очутился 8 августа на железнодорожной станции Красная Горка, где верховодил партийный деятель Валерий Межлаук.

– Скорее! Скорее! – взывал он. – Белые хотят захватить мост через Волгу. Если позволить им это сделать, то будет открыта дорога на Москву и Нижний! Ни шагу назад!

В качестве основной ударной силы в наспех готовившемся контрударе должен был выступить только-только прибывший на станцию особый коммунистический отряд. Эшелон с добровольцами, не выгружая, отправили вперед. Лев только и успел забраться в ближайшую теплушку. Проехав с полверсты, поезд загрохотал по железнодорожному мосту через Волгу. О нем, собственно, и шла речь.

На левом берегу реки паровоз начал замедлять ход, однако бойцы коммунистического отряда, в основном – московские рабочие, принялись прыгать из вагонов, не дожидаясь полной остановки. Следом на насыпь полетели пулеметы и патронные ящики. Собравшись в полном составе, отряд чуть ли не бегом устремился на звуки раздававшейся неподалеку стрельбы. Слева виднелся лес, справа была Волга.

Вскоре впереди появились бегущие группами и поодиночке люди. Коммунистический отряд тотчас залег, однако тревога оказалась ложной. То были бегущие под натиском противника красноармейцы.

– Чехи!!! – раздавались отовсюду панические вопли.

Остановить это зараженное паникой человеческое стадо не представлялось возможным. Да и вряд ли от таких «вояк» был хоть какой-либо толк.

Противник тоже не заставил себя ждать. Пройдя ещё шагов триста, добровольцы-коммунисты заметили среди деревьев в лесу первые чешские мундиры. Никакого отпора те явно не ожидали. После разгрома красных в Казани взятие какого-то моста, очевидно, представлялось чехам не более, чем легкой прогулкой. Тем сокрушительнее оказался полученный ими отпор.

Подпустив врага поближе, коммунисты дали первый залп, собравший обильную кровавую жатву в рядах наступающих чехословаков. Впрочем, ещё сильнее оказался психологический эффект. Никак не ждавшие сопротивления от, казалось, вконец деморализованных красных, белые попятились и побежали. В качестве трофеев коммунистическому отряду досталась полевая батарея, вместе с полевой кухней. Так была образована Левобережная группа войск под командованием латышского военспеца Яна Юдина.

Потянулись дни недолгого затишья. Красноармейцы накапливали силы и приходили в себя. Последнему в немалой степени содействовала и кровавая деятельность грозного «демона революции» Льва Троцкого. Прибыв на персональном поезде в близлежащий Свияжск, недавно назначенный наркомвоенмор, сразу же принялся наводить порядок. А мера для укрепления пошатнувшейся дисциплины у него была только одна – расстрел. Да не простой, а массовый. Так, в отступившем под натиском каппелевцев 2-м номерном Петроградском полку был расстрелян каждый десятый! И это не считая командира и комиссара!

В Левобережной группе тоже занялись наведением дисциплины. Пусть и не такими жуткими методами. Впрочем, без крутых мер не обходилось и здесь. А как иначе, если, к примеру, занимавший позиции слева от коммунистического отряда Брянский «полк» полностью разложился? Бойцы играли в карты, караульную службу никто не нес. Пришлось прибегнуть к силе оружия. Это потом, для доверчивого потомства, были сочинены благостные сказочки о красноречивых большевистских агитаторах. В таких условиях любые, даже самые пламенные слова бессильны. Если, конечно, они не подкрепляются соответствующей угрозой.

Помимо укрепления собственных рядов занимались в группе и ведением непрерывной разведки в тылу противника. Как и под Бугульмой, для этих целей использовалось довольно много девушек. В одной из них, теперь одетой в коричневое платье гимназистки, Лев, к своему немалому изумлению, узнал Настю.

– Вот неймется тебе! Неужели после того раза не страшно?

– Страшно! Очень страшно! – честно призналась девушка. – Особенно, когда видишь, что беляки с попавшими к ним в руки большевиками творят. В селе Нижний Услон небось до сих пор повешенного члена комитета бедноты из петли не вынули. Так и висит – для устрашения. Уж всего птицы обклевали. Жуть!

– Вот-вот! А ты все у Симбирского тракта ходишь, со смертью играешь! Гляди, в другой раз меня рядом может и не оказаться…

12 августа Левобережная группа войск понесла тяжелую утрату. Во время неудачной попытки наступления на Казань осколком снаряда был убит её командующий Ян Юдин. Похороны очередного героя Гражданской войны проходили в Свияжске, что породило одну из самых причудливых легенд того безумного времени. Её невольным (а может, и вполне осознанным) создателем стал датский (!) писатель Хенниг Келлер, неведомо какими путями очутившийся в ставке Троцкого. Подобно другим заезжим любителям экзотики, русского языка он не знал и потому интерпретировал многие события по собственному разумению. Или вовсе без оного. Ну, а что ещё сказать, если в воспаленном мозгу побывавшего на похоронах военного специалиста писателя реальная фамилия Юдин отчего-то трансформировалась в имя мифического Иуды?

По крайней мере, вернувшись в благополучную Данию, Келлер быстренько накропал сенсационный бестселлер с весьма примечательным названием «Красный сад». Местом действия одной из глав стал некий населенный пункт Sviagorod, под которым, очевидно, следует понимать Свияжск. Согласно роману, верховодил там некий полусумасшедший «Красный еврей», разгуливавший в сером стальном шлеме с красной семиконечной (!) звездой. То ли это была злая пародия на Троцкого, то ли измышление самого автора. Скорее всего, вернее последнее. Ведь этот самый «Красный еврей» занимался в романе тем, что открывал в городском саду памятник не кому-нибудь, а Иуде Искариоту! Ни больше ни меньше! Мол, это самый революционный персонаж Библии, восставший на Сына Божьего. По описанию Келлера, памятник представлял собой вылепленную из красной глины огромную фигуру обнаженного человека с обращенным к небу лицом и петлей, затянутой на шее.

Стоило ли говорить, как обрадовались подобному пассажу многочисленные антибольшевистские организации. Это вам не какой-то там «Декрет об отмене честного владения женщинами», а много хуже! Так сказать, зримое олицетворение сатанинской сущности коммунистического режима! В 1923 году переведенную на русский язык (и, несомненно, приукрашенную) историю про памятник Иуде перепечатала эмигрантская газета «Церковные ведомости» – и пошла писать губерния! Фантастический «Красный еврей» быстро превратился в реального Троцкого, а монумент, установленный на могиле Яна Юдина, – в фантасмагорический памятник Иуде. Следы его, кстати говоря, многие ищут до сих пор. С нулевым, правда, результатом.

Невзирая на относительное затишье, не забывал о своих непосредственных обязанностях и сам Лев. Наряду с Настей и другими разведчиками он пару раз отправлялся во вражеский тыл. Как обычно бывает в местах, где недавно сменилась власть (или, напротив, где она менялась слишком часто), в окрестностях Казани царило самое настоящее столпотворение. Кого здесь только не было! Крестьяне, беженцы, чиновники, дворяне. Не отличались однородностью и противостоящие красным войска. Самыми сплоченными и дисциплинированными, без сомнения, являлись чешские легионеры. Да и по-другому им было попросту нельзя. Волею судьбы чехи оказались посреди чужой страны, за тридевять земель от родного дома, так что лозунг «Победа или смерть!» в их случае звучал отнюдь не пустой бравадой. Нельзя сбрасывать со счетов и солидный боевой опыт, приобретенный бывшими военнопленными.

Не меньшей стойкостью отличались и малочисленные белогвардейские части, состоявшие преимущественно из казаков и офицеров. Причем помимо большевиков они втайне презирали и ненавидели своих невольных союзников – Народную армию «Комуча» («Комитета членов Учредительного собрания»). Вот где, действительно, хватало «всякой твари по паре». В армии «Комуча» можно было встретить и рабочих, и насильно мобилизованных крестьян, и представителей интеллигенции. В общем, всех тех, кого привлекали позиции умеренных социалистов – меньшевиков и правых эсеров. Одного из таких вояк Лев, за малым, не взял в качестве «языка». Во время одного разведывательного поиска он неожиданно наткнулся на мирно спавшего под деревом гимназиста, винтовка которого аккуратно лежала рядом. Как видно, горе-часовой не смог дождаться смены караула. Сон оказался сильнее!

Лев хотел было скрутить подростка, но потом передумал. Вместо этого он вытащил из кармана свой «маузер» и негромко постучал по стволу дерева:

– Ку-ку!

Гимназист мигом вскочил на ноги, протирая обеими руками заспанные глаза.

– Ну что, будем сдаваться, защитник демократии, или как?

Лицо «комучевца» передернула гримаса ненависти:

– У-у-у, красная сволочь! Стреляй! Все равно ничего не скажу!

– Кричишь, а губы-то дрожат. Да и голос на фальцет срывается. Тоже мне, герой нашелся! Толком ещё не пожил, а уже умирать собрался. Ладно, ступай себе с богом.

– Куда? – не поверил собственным ушам гимназист.

– На Кудыкину гору! К своим, конечно. Только винтовочку я тебе не отдам, уж не обессудь. А то отбежишь подальше, да и стрелять надумаешь. Своим сам какую-нибудь правдоподобную историю об утере оружия сочинишь.

Гимназиста не пришлось долго уговаривать. Только пятки и засверкали! Провожая его взглядом, Лев подумал о том, насколько кардинально отличается их мировоззрение друг от друга. А ведь всего каких-то пять – семь лет разницы в возрасте. Но каких! Пока один спрягал латинские и греческие глаголы и переживал из-за плохих оценок в кондуите, другой успел воочию увидеть, что такое война. Да не одна мировая, а ещё и гражданская, с двумя революциями в придачу. Оттого и казался он себе сейчас глубоким стариком, прожившим как минимум лет девяносто.

В том же, что отпустил классового врага, Лев ничуть не раскаивался. Да и что мог рассказать простой гимназист? А в нашем штабе его бы наверняка в расход пустили. Нет уж. Пусть лучше живет. Пока…

5

Однако поучаствовать в обратном отвоевании Казани Льву так и не довелось. В середине месяца он вместе с другими надежными бойцами был откомандирован в Пермь, в распоряжение разведотдела 3-й Красной армии. Там, в условиях относительной стабилизации фронта, пока шла борьба с врагами внутренними. 16 августа в Пермской ЧК получили срочную телеграмму из Москвы. В ней предписывалось тщательнейшим образом досматривать пассажиров всех идущих на восток поездов. Предполагалось, что среди них могут затесаться белогвардейские курьеры, путешествующие по подложным документам. А поскольку сотрудников в местной ЧК явно не хватало, то для её усиления и стягивали чекистов и разведчиков чуть ли не со всего Восточного фронта.

Попал в досмотровую команду и Лев. К своим новым обязанностям он старался относиться добросовестно. И однажды свежеиспеченному чекисту улыбнулась-таки удача. В тот день, обходя вагоны, юноша обратил внимание на обычного с виду мастерового, сидевшего на полке с чемоданчиком на коленях. Вроде ничего подозрительного. Лишь барабанившие по ручке чемодана пальцы говорили о некотором волнении своего хозяина. Они-то его и выдали. Слишком белые и холеные. Лев знал, как выглядят пальцы подлинных мастеровых с их мозолями, обломанными ногтями и вечными трещинами с набившимся внутрь машинным маслом, которое уже не отмыть никаким мылом. А значит, и весь внешний облик, вплоть до кепки и косоворотки, не более чем искусная декорация.

Сделав шаг в сторону ряженого, «Студент» неожиданно резко скомандовал по-французски:

– Haut les mains![1]

– Quoi?[2] – дернувшись, переспросил незнакомец и тем самым выдал себя.

Его вывели из вагона и тщательно обыскали. И не зря. В подкладке чемоданчика отыскались верительные грамоты обосновавшегося в Архангельске белогвардейского правительства Северной области вместе с незаполненными бланками различных советских учреждений. Дальше отпираться стало бессмысленно. Лжемастеровой полностью во всем сознался и был отправлен для дальнейшего дознания в управление Пермской ГубЧК.

Примерно в это же время до города докатились слухи о вспыхнувшем в селе Сепыч Оханского уезда и быстро подавленном крестьянском восстании против власти большевиков. В его усмирении Лев участия не принимал, однако видел в следственном деле фотографии убитых красноармейцев и партийных работников и поневоле ужаснулся. Даже ему, казалось бы закаленному человеку, едва не стало дурно от зверств, творимых повстанцами. Выколотые глаза, разбитые головы, вспоротые животы, трупы растерзанных, забитых до смерти, заживо сожженных. Вот этого Лев решительно не мог понять. Ну, не нравится вам советская власть. Ладно. Восстали. Захватили в плен большевиков. Так расстреляйте. Или, на худой конец, если патронов жалко – повесьте. Но издеваться-то зачем?! И ладно бы над комиссарами, но и над простыми красноармейцами. То есть фактически такими же мобилизованными крестьянами, только из других губерний. И что же вы думали, Красная армия, подавив восстание и увидев такое, по головке вас гладить станет?! Оттого и пошло взаимное зверство в Гражданской войне. И распинали, и на кол сажали, и в землю живьем закапывали.

Почуяв себя в осажденной крепости, лютовала и местная ЧК. В начале сентября, вскоре после принятия Советом Народных Комиссаров постановления «О красном терроре», в Перми была расстреляна первая партия из сорока двух заложников. И это не считая тайной казни брата Николая II и, номинально, последнего российского императора Михаила Романова 12 июня 1918 года. В общем, насмотревшись на здешние нравы, Лев принялся настойчиво проситься обратно на фронт. Там хоть ясно, кто свой, а кто чужой!

Однако перед этим ему довелось поучаствовать в одной совершенно секретной операции. Кадры для неё отбирал лично начальник Камской военной флотилии Трифонов, совместно с начальником политотдела 3-й Красной армии Голощекиным. И это было понятно. Ведь речь шла о несметных сокровищах. Свыше четырехсот миллионов рублей золотом! Долгим и извилистым оказался их путь на пермскую землю. Первоначально все эти ценности хранились в ростовских банках и были реквизированы большевиками (вместе с богатствами местной буржуазии). А поскольку ситуация на фронтах Гражданской войны, напомню, менялась стремительно, то их решили, от греха подальше, направить с юга в Москву. По пути на «золотой эшелон» напал так называемый 1-й левоэсеровский революционный полк. Перевес был явно на стороне налетчиков, и ещё неясно, чем бы все закончилось, если бы в самый критический момент не подоспели красноармейские части, возглавляемые самим Серго Орджоникидзе. Золото отбили обратно и отправили дальше по назначению.

В столице ценный груз попал в ведение члена коллегии Народного комиссариата по военным делам Валентина Трифонова. А время было тревожное. Большевики отнюдь не рассчитывали удержаться в Москве в случае дальнейшего немецкого наступления. Некоторые горячие головы предлагали перенести столицу сразу в Нижний Новгород! Идею эту отвергли, однако стали исподволь готовиться к возможной эвакуации. Оттого золотые запасы страны и принялись отправлять на восток. Кто ж тогда знал, что очередная угроза придет именно оттуда?!

Отправилось в путь и ростовское золото. Сначала эшелон, теперь находившийся под командованием Трифонова, прибыл в Петроград, где получил солидное усиление охраны в виде тысячи эстонцев-интернационалистов. Словом, старались сделать все, чтобы исключить повторение печального опыта с левоэсеровским полком. Тем не менее под Череповцом на поезд опять попыталась напасть какая-то банда. О подлинной ценности груза грабители, скорее всего, не догадывались и стремились отбить вагоны с продовольствием, но получили достойный отпор. Вот где пригодился эстонский отряд!

Конечным пунктом маршрута намечался Екатеринбург. Однако когда эшелон наконец 8 июня прибыл туда, обстановка на Урале начала стремительно накаляться. К городу неудержимой волной катились восставшие чехословаки. Пришлось поворачивать в более спокойную Пермь. Но и там не было никакой уверенности, что город выстоит. Тогда Трифонов, посовещавшись с председателем Пермского Совета депутатов Новоселовым и участниками недавнего расстрела царской семьи Голощекиным и Белобородовым, решил спрятать золото где-нибудь в надежном месте. Для этой цели на Мотовилихинском заводе были заказаны двенадцать железных ящиков, удобных для переноски. Два оказались лишними – все и так уместилось в десяти. Естественно, предстоящую операцию планировалось держать в строжайшей тайне. Полностью о ней была осведомлена лишь вышеупомянутая четверка.

В качестве места для обустройства будущего «схрона» выбрали близлежащий Лысьвенский завод. Очевидно, решение это было подсказано Александром Белобородовым, в свое время работавшим там слесарем. Да и Трифонов до того слышал о Лысьве как о достаточно глухом местечке. С железнодорожной станции выгруженное из вагонов золото увозили поздним вечером сразу на нескольких подводах, под охраной конвоя из наиболее надежных бойцов. Впрочем, как ни береглись, интереса со стороны досужих зевак все же избежать не удалось.

– Чего везете, сынки?

– Проходи, проходи, папаша, – ответил чётко проинструктированный Лев. – Не видишь, что ли – оружие везем. В окрестных лесах хоронить будем. На случай, если беляки сюда ворвутся. Ну, чтоб партизанскую войну в тылу врага развертывать!

– А-а-а. Ну, дай-то бог…

До центра Лысьвы добрались уже под покровом ночи. Там сделали остановку у двухэтажного деревянного здания почты, куда и занесли тяжеленные ящики. Бойцы отряда сразу же стали вокруг в оцепление. Льву отчаянно хотелось спать, но он мужественно боролся с дремотой, меряя шагами отведенный ему крошечный участок булыжной мостовой. Тускло мерцавший неподалеку фонарь едва разгонял ночную тьму. То справа, то слева раздавались звуки заразительной зевоты.

– Ох, как бы челюсть не вывернуть… – пробормотал сонным голосом кто-то.

До самого утра их так и не сменили. Внутри почтовой конторы оставались только Трифонов, Голощекин, Новоселов и Белобородов. Когда же с первыми лучами рассветного солнца все четверо вышли наружу, ещё не до конца отупевший от сна Лев отметил сразу две странности. Во-первых, локти и колени столь уважаемых людей и видных большевиков оказались перепачканы землей и, во-вторых, никаких ящиков с ними не было! Вывод напрашивался только один. Именно здесь, под полом первого этажа, они собственноручно и закопали ростовские миллионы. Впрочем, своими догадками Лев не спешил ни с кем делиться. Да и не он один оказался столь глазастым. Среди бойцов из числа немцев-интернационалистов то и дело пробегал приглушенный шепоток: «гольд, гольд»! Тем не менее тайну спрятанного золота никто так и не выдал. По крайней мере, оно спокойно пролежало в Лысьве вплоть до конца Гражданской войны, пока, наконец, не было извлечено банковскими служащими под руководством наркома финансов РСФСР Николая Крестинского.

Эта экспедиция оказалась последней в «пермской одиссее» отпросившегося-таки обратно на фронт Льва. Хотя незадолго до отъезда у него и состоялся весьма примечательный разговор с самим Трифоновым.

– Послушайте, молодой человек, – спросил тот, протирая платочком свое пенсне, – а вы не хотели бы продолжить службу в нашей Камской флотилии?

– Признаюсь, об этом совершенно не думал. Да я же и не моряк!

– Это не важно. У нас тоже не все моряки. Зато люди какие! Одно слово – интернационалисты! Вот, полюбуйтесь – Прокопчук, Шруб и Мужина. Все подданные бывшей Австро-Венгерской монархии, хотя один русин, другой чех, а третий и вовсе итальянец. Ну, так как?

– Нет, товарищ член Коллегии Наркомвоен. Мне на суше как-то спокойнее.

– Жаль. Очень жаль…

6

После возвращения из-под Перми Льва вновь забросили в белогвардейский тыл. На сей раз ему предстояло выполнить одно весьма необычное поручение. В июне 1918 года, в результате Чехословацкого мятежа, в Самаре появилось так называемое правительство «Комуча» («Комитета членов Учредительного собрания»), поставившее своей основной целью дальнейшую борьбу с большевиками. Первый его состав был преимущественно эсеровским. Однако затем в правительство «Комуча» стали избирать и представителей иных партий. В основном – социалистического направления. Так, например, в августе пост министра труда занял член Центрального комитета партии меньшевиков (РСДРП) Иван Майский (Ян Ляховецкий).

История его избрания в правительство «Самарской Учредилки» темна и запутанна. Сам Майский впоследствии утверждал, будто его в буквальном смысле уговорили стать министром товарищи из областного комитета Волжско-Уральского района партии меньшевиков. Мол, очутившись отрезанными линией фронта от Москвы, они имели право на известную автономию. Оттого и делегировали его в явно белогвардейское правительство с целью отстаивания собственных взглядов. Версия эта показалась многим неубедительной, а проведенное позднее расследование показало, что никто Майского не уговаривал. Напротив, он сам, пользуясь своим авторитетом члена ЦК, прямо-таки продавил такое решение. Уж очень хотелось министром стать и политической деятельностью заняться! А ведь Центральный комитет партии меньшевиков, отпуская Майского в поездку на Волгу, строжайше запретил тому выступать в качестве члена ЦК. Увы, но память «товарища Яна» оказалась весьма короткой. Плевать он хотел на партийные директивы! Ну и на дисциплину, само собой.

Узнав о самоуправстве Майского, РСДРП тотчас вывела его из состава своего ЦК. Резолюция об этом была опубликована в газете меньшевиков «Утро Москвы» 9 сентября. На следующий день, с соответствующими комментариями, её перепечатали и большевистские «Известия ЦИК». Вот Льву и поручили проникнуть в Самару и вручить Майскому обе газеты с целью выведения того из равновесия и общей дестабилизации обстановки в правительстве «Комуча».

Подобно остальным советским разведчикам, «гражданин Чижиков» остановился в лучшей городской гостинице «Националь». Отыскать резиденцию правительства тоже не составило особого труда. Гораздо сложнее оказалось попасть на личный прием к Майскому. Но и эту проблему наш агент с успехом разрешил. Представившись сочувствующим меньшевикам служащим из Москвы, Лев, не откладывая дела в долгий ящик, вручил министру обе газеты и с любопытством принялся наблюдать за его реакцией. Едва пробежав взглядом резолюцию ЦК, тот вскочил на ноги и нервно забегал по кабинету.

– Нет, ну ты посмотри, а! Не успел реальным делом заняться, как окоротить пытаются! Святоши чертовы! Ну уж нет! Пусть сами свой нейтралитет соблюдают. А мы здесь решили бороться. Да, да, именно бороться!

– Против пролетариата? – не преминул ввернуть с притворным изумлением Лев.

– Что с того? Раз рабочий класс впал в состояние ложной прелести, поверив речам большевиков, то его необходимо оттуда вызволить. Пусть даже и силой оружия…

И это говорил человек, спустя несколько лет сам переметнувшийся к большевикам и достигший немалых высот в их партии! Вот уж кто действительно плевал на идеалы!

А Майский тем временем продолжал витийствовать:

– А ведь я специально обговаривал с Вольским, что войду в Самарское правительство лишь при условии безусловного соблюдения ряда моих требований. В их числе было немедленное издание законов о восьмичасовом рабочем дне, о минимальной заработной плате, о страховании от безработицы и так далее. В ответ меня клятвенно заверили: «Вашу программу мы принимаем целиком. Идите и делайте то, что находите полезным и необходимым».

– И вы, как я понял, пошли?

– Да. И ни минуты о том не жалею!

– И каковы были успехи? Ну, в выполнении вашей программы, я имею в виду?

– Как вам сказать. Конечно, приходилось преодолевать бешеное сопротивление цензовых элементов. Кадетов, там, или монархистов. И все же, невзирая ни на что, мне удалось-таки протолкнуть «Приказ № 273» о восьмичасовом рабочем дне. И это я считаю своей большой личной заслугой! Ведь подобный приказ не решилось отдать даже революционное Временное правительство! Всё до лучших времен откладывало. Ну и дооткладывалось. И вот ещё что любопытно. Принятый фактически по моему настоянию «приказ» был опубликован 7 сентября, а буквально пару дней спустя появилась вот эта самая резолюция о моем исключении из состава ЦК РСДРП. Ну, не странно ли? Партия, выражающая интересы пролетариата, исключает своего члена именно за настойчивое и последовательное лоббирование этих самых интересов?! Да и сам Центральный комитет хорош! Раз меньшевики стоят на безусловной платформе Учредительного собрания, то почему же в таком случае они не поддержали «Комуч», выступающий за спасение революции и воссоединение единой демократической России? Непонятно…

Майскому заочно ответил блестящий полемист Мартов в разосланном в середине октября письме ЦК РСДРП «Ко всем партийным организациям». Помимо прочего, коснулся он и Самарского правительства «Комуча», наряду с Уфимской «Всероссийской верховной властью». Лидер меньшевиков совершенно справедливо заявлял, что в случае обоих этих государственных образований возобладал такой компромисс между демократическими и буржуазно-либеральными силами, к которому партия решительно не хочет иметь никакого отношения. Действительно, если на единственном заседании Учредительного собрания, состоявшемся 5 января 1918 года, Россия была признана республикой, то в акте об образовании Уфимской «верховной власти» она по-прежнему упорно именуется государством. Предан забвению и уже принятый там же земельный закон. О нём словно забыли, заявляя о недопущении каких-либо изменений в существующем земельном законодательстве. То есть изменения, конечно, будут. Но – когда-нибудь потом. Этого, что ли, ждало многочисленное российское крестьянство? Опять спину на помещика гнуть? Ну уж нет! Будя!

Что и говорить, умели меньшевики убедительно выступать. Жаль, только действовать боялись. Не хотели брать на себя ответственность перед рабочим классом. А вот Ленин, напротив, не побоялся. Он стремился к власти и взял её, воспользовавшись подходящим моментом. Меньшевики же, даже когда власть сама плыла к ним в руки летом 1917 года, всячески от неё открещивались. Ну и получили диктатуру пролетариата на свою голову. Тем не менее почти год спустя после Октябрьской революции они недвусмысленно объявили об активной поддержке советской власти в её борьбе с контрреволюцией.

Но Майский руководящих указаний из Москвы слушать не желал. Он встал в картинную позу защитника «истекающей кровью демократии». Мол, я вам не Понтий Пилат и рук умывать не буду! На поверку же, скорее всего, «товарищем Яном» просто двигала жажда власти. Любой. Что он своей последующей карьерой и полностью подтвердил.

– А вы, молодой человек, извиняюсь, меньшевик? Запамятовал я что-то, – в завершении беседы спросил министр Льва.

– Сочувствующий. Пока колеблюсь, вступать ли.

– И не вздумайте! Сами видите, как там все прогнило! Почище, чем в королевстве Датском!

– Неужели всё настолько печально?

– Не то слово! Сами посудите. Исключить из ЦК меня! И лишь за отстаивание интересов рабочего класса! Хороши демократы, ничего не скажешь!

– Что, прямо так им и передать?

– Разумеется! А вы что, милейший, обратно в Москву собираетесь?

– Хотелось бы. Меня же к вам по поручению партии направили. Ну, чтобы ознакомить с её резолюцией.

– Погодите. Ничего не пойму! Вы же сказали, что меньшевиком не являетесь?!

– Правильно. Я только кандидат на вступление. Вот в качестве проверки мне и дали задание перейти линию фронта и добраться до Самары.

– Теперь всё ясно! Ну, молодцы, ничего не скажешь! Позвольте тогда воспользоваться оказией?

– Чем, простите?

– Ну, вы же все равно обратно на большевистскую сторону пойдете. Вот и передайте Мартову, Дану и иже с ними резолюцию нашего областного комитета. О том, что именно он поручил мне вступить в правительство «Комуча». А значит, и исключать меня из ЦК никто не имел права…

Естественно, созванное 28 сентября экстренное заседание Волжско-Уральского областного комитета РСДРП единогласно приняло угодное Майскому постановление. В нем оно предложило ЦК пересмотреть свое решение, поскольку «товарищ Ян» занял пост министра труда с всеобщего согласия и так далее.

Указанную резолюцию Лев благополучно вынес с контролируемой белыми территории и сдал своему начальству. А вот дошла ли она до Центрального комитета партии меньшевиков, ему было откровенно неинтересно.

7

В очередную «горячую точку» Восточного фронта Льва вновь направили в начале октября. На сей раз он очутился в расположении недавно сформированной Особой Вятской дивизии, оперировавшей в составе 2-й Красной армии, серьезно потрепанной в ходе начавшегося 8 августа Ижевско-Воткинского восстания против советской власти. Историю эту большевики всячески старались впоследствии замять. А как иначе, если против их владычества восстал самый натуральный пролетариат?! Вот и пришлось сочинять невнятные отговорки об «офицерье» и пресловутом «кулачестве».

Действительно, в городах тогдашнего Сарапульского уезда Ижевске и Воткинске находились большие заводы, в царское время выполнявшие заказы военного ведомства. Трудившиеся там рабочие получали неплохие зарплаты, имели большие личные подворья. В этом и заключалось их кардинальное отличие от пролетариата центральной части России, которому действительно нечего было терять, «кроме собственных цепей». И ижевцам, и воткинцам как раз терять было что. Оттого и относились они к агитации большевиков с явной прохладцей. Те, в свою очередь, пытались включить «административный ресурс». Напряжение постепенно росло, пока, наконец, не прорвалось 8 августа открытым выступлением против советской власти. Положение повстанцев облегчалось тем, что на Ижевском заводе массово выпускались знаменитые трёхлинейные винтовки системы Мосина. Потому недостатка ни в оружии, ни в решительных людях, способных им воспользоваться, не возникло.

В скором времени восстание охватило большую территорию, прилегавшую к Ижевску и Воткинску. Спешно формировалась своя Народная армия, как и в Самаре действовавшая под эгидой местного филиала «Комуча». Кстати, здесь возникло одно весьма характерное недоразумение. Местные полуграмотные крестьяне упорно величали это воинство царским. Оказывается, они считали, что буквы «Н.А.» на нарукавных повязках «комучевцев» означают не «Народная армия», а… Николай Александрович! То бишь – имя прежнего императора.

Всполошились и большевики. Центральная власть в Москве постановила подавить мятеж в самые кратчайшие сроки. Ведь восстание в среде самого рабочего класса могло создать очень нехороший прецедент. Кроме того, район Ижевска и Воткинска целиком приковал к себе силы 2-й и частично – 3-й Красных армий, которые пришлось поворачивать с Восточного фронта. Недаром приснопамятный наркомвоенмор Троцкий разродился очередным кровожадным приказом: «Стереть с лица земли Ижевский и Воткинский заводы, не оставить камня на камне на их местах и беспощадно уничтожить рабочих, изменивших пролетариату и советской власти». Как видите, о каком-либо примирении речь уже не шла. Хороши были и повстанцы, державшие коммунистов в страшных «баржах смерти» на Каме и расстреливавших их десятками.

Командование Особой Вятской дивизии особенно беспокоилось за свой правый фланг, где занимал позиции прибывший из Петрограда Добровольческий полк имени Володарского. Невзирая на это, часть не отличалась особой устойчивостью. Слишком живучими на фронте оказались пережитки прежней партизанщины. Например, конные разведчики тех же «володарцев» с гордостью именовали себя… гусарами! Да, да, именно так. И ничуть того не смущались. Просто во время обмундирования кавалеристам очень уж приглянулась имевшаяся в интендантстве парадная униформа прежнего гусарского полка – расшитые белыми шнурами синие куртки, ментики, красные рейтузы. Вот и стали они красными «гусарами». Словосочетание, конечно, напоминает явную фантасмагорию, но что поделаешь. Тогда и время было таким.

Сам полк имени Володарского базировался в деревушке по имени Игра, которую и поклялся отстаивать до последней возможности. Правда, и вперед питерцы идти не хотели, мотивируя это тем, что удерживают единственную дорогу, ведущую на север из Ижевска. У них уже был печальный опыт столкновения с повстанцами. Утром 5 октября полк имени Володарского, располагавшийся в селах Чутырь и Игра, сразу с трех сторон атаковали отряды ижевцев. Завязался тяжелый и кровопролитный бой, то и дело доходивший до рукопашной. Хоть и с неимоверными усилиями, но повстанцев удалось отбросить. Тем не менее командование Особой Вятской дивизии подобная позиционная война совсем не устраивала. На других участках фронта войска 2-й и 3-й Красных армий готовились к нанесению решающего удара как по Ижевску, так и по Воткинску.

Для поднятия боевого духа в полк имени Володарского направили комиссара. Да не очередного говоруна-политработника, а ранее занимавшую должность начальника санитарного управления дивизии Раису Азарх. Та рьяно принялась за дело, явив миру очередную фантасмагорию – женщину, обучающую военному делу профессионалов. Впрочем, в защиту пламенной комиссарши можно сослаться на особые условия Гражданской войны. При отсутствии сплошных фронтов и капитально оборудованных позиций именно безостановочное продвижение вперед зачастую приносило неожиданные успехи.

Так или иначе, помогли ли пламенные речи комиссара или грозные приказы вышестоящего командования, но полк удалось склонить к участию в общем наступлении на Ижевск. Хотя и здесь не обошлось без некоторых накладок. Вместо запланированных 4.30 вперед двинулись лишь час спустя. Стояло раннее утро. Траву и опавшую листву посеребрил иней. Над землей висел лёгкий туман, смешивающийся с паром, валившим от крупов фыркавших и прядавших ушами лошадей. Полк двигался двумя колоннами через скошенное поле. Конские копыта и сапоги пехотинцев мягко ступали по разбухшей от дождей стерне. Лев, подобно остальным разведчикам, тоже ехал верхом, стараясь ничего не упускать из вида.

До расположенной почти у самой опушки леса деревни Марьино добрались около полудня. Противника там не оказалось. Очевидно, передовые дозоры повстанцев, напуганные слухами о предстоящем наступлении красных, отошли поближе к Ижевску. В Марьино сделали короткую остановку. Отсюда до следующей деревни Верблюжье около восемнадцати километров – и всё по узкой лесной дороге. Обходных путей нет. Если повстанцы устроили в лесу засаду, то несколько умелых пулеметчиков вполне могут положить здесь весь полк. Недели две назад в подобную ловушку уже угодила разведка «гусар». Это обошлось им потерей практически всего первого взвода. Чудом уцелел только один человек. Но вперёд идти надо. Иначе застопориться все наступление. Пешая разведка засветло пройти весь лес не успеет. Значит, выход один – опять посылать «гусар».

Те поначалу категорически отказывались идти в лес.

– Погубить нас вздумали?! На верную смерть посылаете?! Забыли, где наш первый взвод?!

Тогда, чтобы пресечь такие разговоры на корню, в первых рядах вызвалась ехать сама Раиса Азарх. Её поддержал комиссар «гусар» Киселев, затем Лев и ещё несколько добровольцев. Рядовые кавалеристы с недовольным ропотом последовали чуть сзади. Они считали, что имеет место очередная «агитация» и дальше опушки комиссары не поедут.

Лес встретил всадников холодом и темнотой. Вокруг царил зелёный полумрак. Лучи солнца едва проникали сюда сквозь густые кроны деревьев. Единственным ориентиром оставалась, казалось, возникавшая прямо перед самыми копытами лошадей дорога. Она была настолько узкой, что едва ли две встречные подводы смогли бы разъехаться. Никакой опасности пока не наблюдалось, хотя Лев, с неприятным холодком внутри живота, и ждал поминутно кинжальной пулеметной очереди. Тем не менее он продолжал упрямо ехать вперед, не поддаваясь искушению чуть приотстать, как исподтишка делали некоторые «гусары».

И вдруг в 14.25 впереди послышался невнятный шум, который все усиливался, приближаясь. Казалось, что сквозь чащобу продирается целый полк белых. Наименее устойчивые кавалеристы замерли на месте. Лев взял свой карабин наизготовку. Ещё минута, и разведчики бы спешились и залегли. И тут на дорогу, с топотом и перезвоном колокольчиков, вышло стадо крестьянских коров! Всеобщее напряжение разрядилось взрывом хохота. Подобная встреча являлась хорошим предзнаменованием. Ведь будь в лесу засада, то вряд ли коровы разгуливали бы так свободно.

Проскакав пятнадцать верст, разведчики выехали на обширную лесную поляну. Отсюда до Верблюжьей оставалось буквально рукой подать. Да и лес стал пореже. Повстанцев в Верблюжьей тоже не оказалось. Зато местные жители, напротив, попрятались по домам. Они явно не ждали ничего хорошего от столь частой смены властей. За основными силами полка отправили нарочных. Теперь следовало готовиться к наступлению на деревню Якшур-Бодью. Вот как раз её никто красным без боя отдавать не собирался. Все маломальские возвышенности на подступах к селу спешно укреплялись повстанцами. Рылись окопы, устанавливались пулеметы и орудия.

Не дремали и красные. Из штаба полка по округе рассылались гонцы с призывом к насильно мобилизованным крестьянам складывать оружие или переходить на их сторону. За результат большевики были спокойны. Любому непредвзятому наблюдателю со всей очевидностью становилось ясно, что восстанию приходит конец. Слишком большие силы оказались сконцентрированы для его подавления.

Утром следующего дня полк имени Володарского двинулся на Якшур-Бодью. По полю наступали широким фронтом, стараясь избежать напрасных потерь. Едва первые всадники выехали на открытое место из-за перелеска, как по ним с ближайшего пригорка ударили пулеметы и артиллерия. Пришлось спешиться и залечь. Пехоте красных тем временем удалось обойти высоту и завязать там бой. Огонь противника резко ослабел. Этим воспользовались «гусары», тотчас бросившиеся вперед. Взлетев на вершину холма, они попытались захватить артиллерийскую батарею повстанцев, но были остановлены своими же пехотинцами, тоже претендовавшими на ценный трофей. Вспыхнула мгновенная перепалка. Пока делили шкуру неубитого медведя, одному орудию таки удалось ускользнуть вместе с прислугой.

Саму Якшур-Бодью повстанцы спешно покинули, не выдержав стремительного удара. Село оказалось неожиданно большим. Здесь имелись церковь, школа, больница. Проезжая мимо одного из явно зажиточных домов, Лев неожиданно услышал какой-то непонятный переполох. Голосили женщины. Томимый нехорошим предчувствием, юноша соскочил с лошади и вбежал внутрь. И почти сразу наткнулся на ражего детину с нарукавной повязкой санитара, деловито рывшегося в хозяйских шкафах и сундуках.

– Ты что, не знаешь, что за мародерство полагается?! – вскипел праведным гневом Лев, выхватывая из кобуры свой верный «маузер». – А ну, марш отсюда!

– Что ты, товарищ! – с готовностью подняв руки, залебезил санитар. – Какое мародерство? Я же так, немного. Да и, с другой стороны, мы же за них кровь проливали, а это несомненные кулаки!

– Шагай, шагай. В отделе разберутся.

Однако едва они оказались на улице, как почти сразу попались на глаза ехавшей верхом Раисе Азарх.

– Что здесь происходит? – остановившись, с металлом в голосе произнесла она.

– Да вот, мародерством занимался, – указав на детину, пояснил Лев.

– Расстрелять! – тронув коня, отрезала комиссар. Дальнейшее её уже не интересовало.

Тотчас из толпы солдат выскочили два бравых хлопчика, деловито поставили санитара к глухой бревенчатой стенке и уложили его залпом из двух винтовочных стволов. Льва в этой сцене больше всего потрясла не жестокость приговора и даже не быстрота приведения его в действие. О смертной казни за малейшие проявления мародерства в войсках было объявлено давно. А на то она и дисциплина, чтобы её соблюдать. Гораздо сильнее его поразило отсутствие каких-либо душевных терзаний у только что отдавшей приказ расстрелять человека комиссарши. Вот уж действительно – железная женщина! Полное олицетворение братоубийственной и жестокой Гражданской войны…

8

Из-под Ижевска Петроградский кавалерийский полк перебросили к Бугульме. Таким образом, Лев вновь очутился в рядах хорошо знакомой ему 5-й Красной армии. Впрочем, «армией» та значилась только на бумаге. К осени 1918 года в состав этого импровизированного воинского соединения входили две колонны – Правобережная и Левобережная, названные так из-за своего местонахождения относительно Волги. Некоторое время спустя их, соответственно, переформировали в 27-ю и 26-ю стрелковые дивизии. Не блистала армия и количеством бойцов, насчитывая, в общей сложности, всего около одиннадцати тысяч активных штыков. Над подобной цифрой наверняка долго бы и заливисто смеялись русские генералы эпохи Первой мировой войны. Вот только сейчас время было иное. Последствия добровольческого формирования воинских частей ещё долго давали о себе знать. Как говаривал один из красных командиров:

– Я, например, сам не знаю, сколько у меня должно быть солдат в полку, потому что не получал на этот счет никаких директив. Мне был дан приказ создать полк, ну, я его и создал. У одного – приятель, у другого – тоже приятель, вот так понемногу и набралось. Если людей будет слишком много, назову хотя бы бригадой…

И ведь воевали! Впрочем, у белых с этим обстояло ещё хуже. Им многие сочувствовали, но воевать никто не хотел. Своя рубаха, знаете ли, ближе к телу! Гораздо спокойнее звать «белых воинов» на подвиги со страниц газет, чем самому в атаку идти. Может быть чревато! К октябрю 1918 года, после первых же серьезных поражений, большинство мобилизованных в армию «Комуча» крестьян предпочло по-тихому разбежаться по домам. Основная тяжесть боев, как и прежде, легла на плечи продолжавших оставаться на фронте чехов и на немногочисленные добровольческие соединения. Среди последних особой стойкостью выделялась Симбирская группа полковника Каппеля. Попил он крови красным командирам! Довелось столкнуться с каппелевцами и Льву. И не ему одному.

16 октября в Бугульму в качестве политического организатора направили чешского интернационалиста Ярослава Гашека. А в конце года он и вовсе стал адъютантом коменданта города. Лев со смешанным чувством смотрел на этого убежденного левака, полуанархиста-полукоммуниста, основателя (и единственного члена) фантомной «Партии умеренного прогресса в рамках закона». Как Гашек – человек европейской культуры и воспитания – мог воспринимать ставшие уже привычными приказы местных последователей Троцкого о расстрелах, сожжении домов, взятии заложников? Или он считал это вполне естественной деградацией, своего рода – расплатой за четыре года кровопролитной мировой войны? Да и ещё в такой полуазиатской стране, как Россия? Непонятно. Конечно, чешский политбоец, по мере возможностей, старался смягчать нравы, сглаживать острые углы, но его возможности, увы, были не беспредельны…

Меж тем дела на фронте складывались следующим образом. 28 ноября соседняя 1-я Красная армия заняла Белебей. Пару дней спустя 232-й и 233-й стрелковые полки 26-й стрелковой дивизии повели дальнейшее наступление на бугульминском направлении. Возникла серьезная угроза левому флангу и тылу Сводного корпуса Каппеля, к тому времени сформированному из его же Симбирской группы. Однако и белому военачальнику тоже нельзя было отказать в решимости. Каппель задумал дерзкую операцию по одновременному удару по обеим Красным армиям – 1-й и 5-й. План действительно в чём-то безумный. Но и война, как уже неоднократно упоминалось, шла специфическая.

2 декабря 1918 года, оставив Казанскую бригаду прикрывать бугульминское направление, Каппель во главе 1-го Польского полка, Самарской и Симбирской бригад ударил на Белебей. На следующий день белые ворвались в город, выбив оттуда 1-ю красную Пензенскую дивизию. Наступление 1-й Красной армии приостановилось. Однако войска 5-й Красной армии продолжали продвигаться вперед, охватывая фланги откатывающейся Казанской бригады. Поэтому 5 декабря, стремительно рокировав свои силы из-под Белебея и переправившись через реку Ик, Каппель обрушился на правый фланг 26-й стрелковой дивизии. Завязались упорные бои в окрестностях озера Кандрыкуль.

На безумный бросок Каппеля командование красных ответило ещё более безумным маневром. Пользуясь отсутствием сплошного фронта, в рейд по тылам противника направили Петроградский кавалерийский полк. Форсировав реку Ик, лихие конники устремились вперед безудержным потоком, сметая на своем пути обозы и разрозненные тыловые части белых. В конечном итоге они домчали чуть ли не до узловой станции Чишмы, попутно пленив два эскадрона башкирской кавалерии и батальон 54-го Стерлитамакского полка белых. Впрочем, те (за исключением командиров) особо и не стремились сопротивляться. Среди пленных преобладали либо насильно мобилизованные семнадцати – девятнадцатилетние крестьянские парни, только и искавшие удобного случая, чтобы дезертировать, либо местные мордвины, татары и черемисы, вообще с трудом воспринимавшие смысл происходящих в стране событий. Неслучайно потом они без всяких возражений служили и в Красной армии. То есть о какой-либо идее речь здесь и вовсе не шла.

В отношении же пленных белых офицеров существовал строжайший приказ от 16 июня 1918 года, предписывавший всех их направлять в распоряжение штаба Восточного фронта. Некоторых, правда, успевали по-тихому пустить в расход. Если подворачивалась такая возможность, конечно. Особенно часто бессудными расстрелами грешили бравые вояки из Тверского революционного полка, ничем иным себя более никак не проявлявшие. Лучше бы они свою резвость на поле боя показывали! Прославился р-р-революционный полк и совершенно беззастенчивым мародерством. Так, если ему удавалось занять какую-нибудь несчастную татарскую деревушку, то пока в ней оставалась хоть одна живая курица или гусь, тверяки и не думали двигаться дальше. Что ж, далеко не всегда в Красной армии служили кристально чистые герои. Равно, как и в белой. Прежнее благородство, казалось, осталось в далеком прошлом.

В этом сполна смог убедиться и политбоец Ярослав Гашек. Однажды он отбил у охочего до скорой расправы командира Тверского полка захваченного в плен белого ротмистра, которого уже готовились прозаически шлепнуть в лесу. Пристыдив красноармейцев громкими речами о пролетарской солидарности и коммунистической совести, чешский агитатор вывел пленного из заснеженного ельника и пошел с ним по накатанной санной дороге в сторону Бугульмы. Своего белого коня Гашек вел под уздцы.

– Послушайте, милейший, я только что высвободил вас из весьма неприятной ситуации. Но не по одной только доброте душевной, а как мобилизованного офицера прежней русской армии. Завтра вы будете направлены в Симбирск…

И тут ротмистр, извернувшись, точным ударом в висок прервал разглагольствования чешского благодетеля. Гашек рухнул на снег как подкошенный. Он пребывал в глубоком нокауте. Пленный, воровато озираясь, вытащил из его кобуры револьвер. Ещё минута, и с говорливым чехом будет покончено. А там – верхом на комиссарского коня и здравствуй, свобода!

Грянул выстрел. Ротмистр кулем осел на дорогу с простреленной головой. Через несколько минут к распростертым неподалеку друг от друга телам подъехал на коне Лев. Он вовремя заметил неприятную историю, приключившуюся с чешским товарищем, и тотчас принял соответствующие меры. Пусть и далековато было. Но верный «маузер» не подвел!

Спрыгнув на промерзшую землю, Лев откинул назад башлык и приник ухом к обтянутой кожаной курткой груди Гашека. Потом зачерпнул полные пригоршни снега и принялся сосредоточенно натирать им лицо чеха. Наконец, тот вздрогнул и пришел в себя.

– Спасибо, товарищ! А ротмистр где? Ушел?

– От нас так просто не уйдешь! Эх ты, растяпа! Нашел, кого пожалеть. А у него небось рука бы не дрогнула. Недаром говорят, про перо соколье, да нутро воронье…

Правда, впоследствии в своих отчасти автобиографических юморесках Гашек «повысил» ротмистра до полковника. Да и в рассказе «Затруднения с пленными» врагу удается бежать, завладев комиссарским конем. Чего на самом деле не было. Но что поделаешь – любил Гашек выставлять себя в откровенно смешном виде. Он же во время Первой мировой войны получил как серебряную медаль «За храбрость» (в составе австро-венгерской армии), так и Георгиевский крест 4-й степени (уже перейдя на русскую сторону). Однако никогда об этих наградах не вспоминал, предпочитая прятаться за маской «врожденного идиота». Как и его бравый солдат Йозеф Швейк.

Возвращаясь же к дерзкой операции полковника Каппеля, то следует заметить, что она задержала общее наступление 1-й и 5-й Красных армий не более, чем… на десять дней! В середине декабря их войсками вновь был занят Белебей. Так, наверное, чувствует себя бык, которому докучают назойливые оводы. Постоит немного, помашет хвостом и вновь идет прежней дорогой. Так и красные. Осознание того простого факта, что их неуклонное продвижение вперед уже невозможно ничем остановить погружало ставку белых во всё большую пучину отчаяния…

9

Впрочем, противник был ещё достаточно силен и не потерял способности чувствительно огрызаться. Пользуясь боксерской терминологией, пропустив хук слева, белые изловчились и сами ударили правой. 24 декабря 1918 года произошло событие, вошедшее в позднейшую историографию под броским названием «Пермской катастрофы». В этот день Сибирская армия под командованием Радолы Гайды взяла Пермь. Помимо богатых трофеев под контроль белых перешли и оружейные заводы в Мотовилихе. Сокрушительному разгрому подверглась 3-я Красная армия, не сумевшая удержать город.

Эхо от потери Перми раскатилось по всей стране. Отголоски его донеслись и до самых высоких кабинетов Московского Кремля. 30 декабря на экстренном заседании ЦК партии большевиков было принято решение о срочной стабилизации фронта и выяснения причин поражения. По его итогам пару дней спустя – 1 января 1919 года – на фронт направили следственную комиссию под началом видных партийцев Сталина и Дзержинского, обладавшую самыми широкими полномочиями.

В Вятку, где располагался штаб разбитой 3-й армии, оба прибыли 5 января и сразу занялись «энергичными мерами» по наведению порядка. Между тем положение на фронте оставалось крайне неустойчивым. Надежных частей было мало, хромало снабжение. Участь Перми вполне могла грозить и Вятке. Чтобы этого не случилось, Сталин с Дзержинским потребовали срочно перебросить из Центральной России не менее трех дисциплинированных и сколоченных полков. Пока же они были вынуждены опираться на «бесценные» части ВЧК, количество которых на всем фронте едва ли превышало три тысячи человек. Порядка четырехсот чекистов направили в колеблющиеся полки и дивизии для укрепления боеспособности, а остальные использовались в качестве своеобразных заградотрядов.

Вскрыла столичная комиссия и совершенно вопиющие факты измены со стороны служивших в Красной армии бывших офицеров. Многие из них либо открыто перебегали к белым, либо снабжали их агентуру секретной оперативной документацией. За примерами далеко ходить не надо. Ценная информация регулярно уплывала к эмиссарам Колчака не откуда-нибудь, а из самого штаба 3-й армии, где чекистами была вскрыта целая тайная организация сочувствующих белым офицеров. Её руководитель – полковник Каргальский – попутно возглавлял ещё и автомобильное управление, а полковник Куков и поручики Ельцов и Карагодин и вовсе умудрились внедриться в разведотдел! Всё. Дальше ехать некуда!

А впрочем, чему здесь удивляться, если измена не миновала и Полевой штаб Реввоенсовета Республики? В конце 1918 – начале 1919 года там была арестована теплая компания бывших генштабистов, подозреваемых в шпионаже в пользу белогвардейцев, – Трофимова, Полякова, Загю и Языкова. Правда, следственное дело в их отношении фактически закончилось ничем. Прежние товарищи, теперь занимавшие видные посты в структуре Красной армии, сумели порадеть. «Мы же с вами одна каста, господа-с!»

В свою очередь, знакомство с подобными случаями в ходе расследования «Пермской катастрофы», несомненно, сыграло большую роль в формировании дальнейшего мировоззрения как Сталина, так и Дзержинского. Оба они лишний раз убедились, что бывшие офицеры – элемент классово чуждый. Доверять им ни в коем случае нельзя. Недаром в народе говорят: «Как волка ни корми…» Здесь, наверное, и следует искать корни будущих массовых репрессий в отношении высшего офицерского состава Красной армии.

Партийно-следственная комиссия проработала в Вятке и Глазове до 25 января. В результате её деятельности удалось серьезно повысить боеспособность и снабжение 3-й армии. Среди местных партийных органов провели масштабную мобилизацию. Одновременно командование Красной армии принялось спешно готовить собственное контрнаступление, с целью вернуть потерянные Пермь и Кунгур. Довелось в нём участвовать и Петроградскому кавалерийскому полку имени Володарского.

Наступательные планы, впрочем, имелись и у белой стороны. Ещё 14 января командир 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Пепеляев сформировал группу войск под командованием полковника Урбанковского, которой и приказал ударить в образовавшийся между частями красных разрыв, с последующим поворотом на Оханск. Её наступление должна была поддержать и 1-я Сибирская стрелковая дивизия. Общее начало операции намечалось на 19 января. Однако и красные не дремали. Их командование тоже серьезно беспокоила зиявшая во фронте брешь.

17 января на захваченное накануне белыми село Дворецкое повели наступление 2-й Красноуфимский полк, рота самокатчиков и кавалерийский эскадрон при поддержке двух орудий 2-й Кронштадтской батареи. Им удалось с ходу захватить деревни Песьяны и Долгая, что объяснялось эффектом внезапности от неожиданно раннего часа начала атаки – в 3.00. Однако расположенное на высоком левом берегу реки Нытва село Дворецкое представляло собой гораздо более крепкий орешек. В течение дня красные пытались штурмовать его из низины, но, не добившись успеха, отошли. Потери при этом были очень велики.

Пользуясь сумятицей, царившей среди отступавших красных, штурмовой батальон Урбанковского, практически на их плечах, ворвался в деревни Осиповка и Косая. Но и большевики не собирались так просто сдаваться. Их командование прекрасно знало о прибывшей в Вятку грозной комиссии, и портить свою репутацию ещё одной неудачей никому откровенно не хотелось. Утром 18 января ударом с севера 255-й Рабоче-крестьянский полк 29-й стрелковой дивизии отбил Осиповку и Косую. Однако и он не смог продвинуться дальше на Дворецкое. Пока противники фактически остались «при своих».

К вечеру того же дня к находившимся в Дворецком штурмовому батальону Урбанковского и батальону 7-го Кузнецкого полка начало прибывать подкрепление в виде двух батальонов 8-го Бийского полка и две сотни 11-го Оренбургского казачьего полка. Белые принялись деятельно готовиться к дальнейшему наступлению на Очерский и Павловский заводы, с последующим продвижением к Оханску. Но тут в их планы вмешалась непредвиденная случайность.

Чуть раньше Петроградский кавалерийский полк имени Володарского спешно перебрасывался в Очерский завод. Давно было забыто прежнее щегольство в виде гусарских ментиков и доломанов. Оно и понятно. В ту зиму стояли суровые тридцатиградусные морозы. Ледяной ветер мёл вдоль дороги колючую поземку, больно сёкшую раскрасневшееся от холода лицо. Рядом, вдоль обочины, гудели и раскачивались телеграфные и телефонные провода.

– У-у-у, сволочь! – неожиданно выхватил шашку один из кавалеристов. – Порубать их надо, к такой-то матери!

– Зачем? – не сразу догадался Лев.

– Так по ним же небось буржуазия сейчас переговоры ведет!

– Хе! К чему рубить, когда можно послушать, о чем они там договариваются!

– Как это?

– А вот как! Несите полевой телефон…

Для вчерашнего студента и прапорщика военного времени не составило особого труда подключиться к телефонной линии.

– Вот, пожалуйста.

– А ты, парень, голова! – похвалил Льва подъехавший командир полка. – Надо и впрямь регулярное прослушивание телефонных линий организовать. Авось чего полезного и узнаем…

Идея, что называется, лежала на поверхности. Потому и пришла в голову не одному только Льву. Вскоре командованию красных сразу из нескольких источников стало известно о готовившемся белыми, 19 января, наступлении на Оханск. Возникла вполне реальная возможность упредить противника, заманив того в ловушку. Красные принялись срочно стягивать все имевшиеся в их распоряжении силы. Общее руководство операцией было возложено на начальника 30-й стрелковой дивизии Каширина. Кроме того, командир 1-й бригады 30-й стрелковой дивизии Грязнов, по собственной инициативе, договорился о совместном ударе по Дворецкому с командиром 2-й бригады 29-й стрелковой дивизии.

18 января в деревню Осиповку на усиление находившегося там 255-го Рабоче-крестьянского полка подошел 254-й Камышловский полк. Вечером того же дня 2-й Красноуфимский полк 30-й стрелковой дивизии с двумя легкими орудиями и ротой самокатчиков сосредоточился в деревне Песьяны. Сводный кавалерийский Петроградско-Уфимский полк стоял в селе Кудиновка. В Очерский завод перебрасывался 1-й Красноуфимский полк 30-й стрелковой дивизии. Там же, в резерве, ожидал и кавалерийский полк имени Володарского, к тому времени насчитывавший всего сто сабель. Всё было готово к достойной встрече неприятеля.

Упреждающая операция красных началась в 5.00 19 января. Вновь стоял страшный мороз. Вся 2-я бригада 29-й стрелковой дивизии, включавшая в себя 254-й и 255-й полки, атаковала Дворецкое с северо-запада. 1-й Красноуфимский полк наступал с юга. Наконец, с северо-востока на занятое белыми село устремился Петроградско-Уфимский кавалерийский полк. Однако, невзирая на почти полный охват Дворецкого, все атаки красных окончились безрезультатно. Даже больше. В 8.00 полковник Урбанковский организовал собственную вылазку на деревню Кулики. Но и она не увенчалась успехом. В ответ красные продолжили наступление и заняли деревню Долгая, располагавшуюся всего в одном километре от Дворецкого. Белые тотчас контратаковали – и опять неудачно.

Тогда Урбанковский в середине дня решил сменить направление своих атак. Оставив попытки прорвать фронт крепко державшейся пехоты красных, он перенес все усилия на деревни Комяты и Чистогоры, занятые не столь приспособленными к обороне кавалеристами. Решение оказалось верным. Выбив красную конницу из обеих деревень, белые создали серьезную угрозу глубокому тылу 1-й и 3-й бригад 30-й стрелковой дивизии. Для парирования кризиса 2-й Красноуфимский полк опять пошел в атаку на Дворецкое, но не выдержал сильного огня противника и залег в снегу. Обе встречные операции – и красных, и белых – замерли в положении неустойчивого равновесия. Достаточно было лишь небольшого толчка, чтобы чаша весов склонилась в одну, либо в другую сторону. Удача сопутствовала красным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Руки вверх! (фр.)

Вернуться

2

Что? (фр.)

Вернуться