Александр Домовец
Чёрная книга

© Домовец А. Г., 2024

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024

* * *

Пролог

Санкт-Петербург. 28 июня 1910 года

В дверь позвонили, когда профессор готовил на кухне вечерний чай с ромашкой и мятой, без которого уже много лет не засыпал. А заснуть после этого мерзкого разговора тем более будет непросто. Да что там мерзкого – опасного… Настенные часы показывали половину одиннадцатого. Чертыхнувшись, профессор пошёл в прихожую, гадая, кого это нелёгкая принесла на ночь глядя.

– Кто там? – спросил недовольно.

Из-за двери донёсся знакомый дребезжащий голос:

– Я это, Викентий Павлович, Емельян.

То был швейцар, дежуривший в парадном.

– Чего надо, Емельян? – спросил профессор, не открывая дверь.

– Тут вот телеграмму вам принесли. Срочную. Я почтаря внизу оставил, а сам поднялся.

– Телеграмму? Ну, подсунь под дверь.

– Так за неё ж расписаться надо. Вы уж извините за беспокойство, не от меня зависит…

Профессор со вздохом открыл дверь.

В этот момент на лестничной площадке раздался глухой тихий звук, как будто от удара обухом. Следом кто-то едва слышно вскрикнул. А переступивший порог квартиры Демон с ходу ткнул профессора указательным пальцем под ложечку. Палец тот был словно железный. Профессор с мучительным возгласом сложился пополам, сдерживая рвотный позыв.

Демон быстро выглянул за дверь. Никого. Схватив за ноги лежащее на лестничной площадке тело, одним рывком затащил в квартиру. Закрыл дверь. Теперь можно было без помех заняться хозяином дома. Человек немолодой, хлипкий, с таким особой возни не понадобится.

Демон схватил профессора за воротник домашней куртки, распрямил. Заглянул в глаза, налитые нежданной болью.

– Пикни только, – пригрозил вполголоса.

– Что… с Емельяном? – прошелестел хозяин, глядя на безжизненное тело швейцара и жадно хватая воздух широко открытым ртом.

Демон хищно осклабился.

– Отдыхает твой Емельян, притомился. О себе подумай.

– Что… вам… надо?

– На кабинет твой взглянуть охота.

– За…чем?

– За надом. Веди, ну!

И с этими словами сильно встряхнул за шиворот.

Хозяин неуверенно повернулся и, еле передвигая ноги, пошёл вперёд. Следом, не выпуская жертву, двинулся Демон. При этом он косился по сторонам. Хорошая квартирка, да. Большая и обставлена богато. В такой жить да радоваться.

Кабинет был под стать квартире – просторный, радующий глаз дорогой солидной мебелью тёмного дерева. Особое место занимали высокие шкафы, битком набитые книгами. Бегло оглядевшись, Демон рывком повернул к себе хозяина.

– Бумаги давай, – потребовал грубо.

Хозяин дёрнулся.

– Ка…кие бумаги? – выдавил дрожащими губами, растирая левую сторону груди.

– Те самые! Ты дурачка-то не строй, хуже будет.

– Послушайте! – взмолился профессор еле слышно. – У меня весь кабинет забит бумагами. Я не пойму, о каких вы…

Демон неприятно хохотнул.

– Сейчас поймёшь, – пообещал жёстко.

Схватив указательный палец хозяина на правой руке, он начал медленно сгибать его от ладони. Простой, хороший и безотказный способ разговорить самого упрямого человека. Визжа от боли, во всем признаешься, всё отдашь, всех выдашь…

Но тут случилось неожиданное.

Тихо вскрикнув, хозяин схватился за грудь и медленно осел на пол. Демон машинально выпустил наполовину выломанный палец. Профессор уткнулся лицом в ковёр и застыл, не подавая признаков жизни. Демон схватил руку, проверяя пульс, затем потрогал вену на шее. Пульса не было. Демон озадаченно почесал в затылке. В живых оставлять хозяина он и так не собирался. Но сначала тот был должен отдать нужные бумаги. А тут, судя по всему, сердце не выдержало болевого шока… Демон свирепо выругался.

В сущности, дело провалено. Чёрт с ним, с профессором. Главное – бумаги. Но искать их в необъятной квартире наобум лазаря можно до морковкиного заговенья. Если они вообще в квартире. В общем, без подсказки хозяина не обойтись. А тот уже ничего не скажет… Демон с ненавистью пнул мертвеца. Ну, не идиот ли был? Кто же с больным сердцем в такие игры ввязывается?

– Не берёг ты себя, профессор, – негромко сказал он, доставая пачку папирос. – Ну и дурак.

Выкурив папиросу в три затяжки, Демон посмотрел на часы. Сейчас лишь поздний вечер, и до рассвета ещё масса времени. Придётся перерыть всю квартиру, пусть даже и без особой надежды на успех. А начать, разумеется, надо с кабинета.

Содержимое ящиков письменного стола полетело на пол…

Глава первая

Дмитрий Морохин,

полицейский следователь, 35 лет

Лучше бы вместо профессора Себрякова на полу сейчас лежал кто-то ещё…

Это была первая мысль, посетившая меня, как только прибыл на место преступления в доме на Французской набережной. Да, лучше бы кто-то ещё…

Прошу, однако, не считать меня циником. (Хотя многолетняя полицейская служба к цинизму располагает, как ничто другое.) Просто чем заметнее личность покойного, тем сложнее вести расследование. А историк Себряков был личностью заметной. Да чего там – крупной, незаурядной и широко известной. Стало быть, особый интерес прессы к расследованию (проще говоря, газетный вой) обеспечен. Да ещё, не дай бог, внимание высоких сфер…

Уже на третий день расследования выяснилось, что насчёт высоких сфер я накаркал.

– Придётся вам, Дмитрий Петрович, принять сотоварища, – обрадовал поутру начальник сыскного отделения. – Будете вместе работать по делу Себрякова.

В ответ я устремил на Аркадия Семёновича взгляд, полный кроткого недоумения. Недоумение – от непонимания и неожиданности. А кротость… ну, не могу же я смотреть на собственного начальника дерзко.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что на период расследования ко мне будет прикомандирован подполковник военной контрразведки Ульянов. Звать Кирилл Сергеевич. Желательно любить и жаловать.

Вот тут я удивился всерьёз и даже слегка встревожился. Как сие трактовать? С каких пор к полицейским расследованиям подключают военных контрразведчиков? Где покойный историк и где контрразведка генштаба?

– Распоряжение департамента, – веско сообщил в ответ на все вопросы начальник. – Принимайте к исполнению.

– Административный эксперимент? – предположил я со вздохом. – Мол, две головы из разных ведомств раскроют дело в два раза быстрее?

– Вам бы всё шуточки… Ульянов – человек опытный, обузой не станет.

– Так кто будет руководить следствием, он или я?

– Вообще дело поручено вам, – неопределённо сказал начальник. – А там по ситуации. Разберётесь, не маленькие… О ходе расследования докладывать будете ежедневно.

На том разговор и закончился. Возможно, Аркадий Семёнович сказал бы что-то ещё, но, похоже, и сам мало что знал и уж точно ничего не понимал. Иначе так или этак поделился бы.

Ульянов явился в тот же день и произвёл впечатление двоякое.

Был он невысок и худощав. В его пользу говорили энергичные черты лица с аккуратно подстриженными усами, широкие плечи и отменная выправка, выдававшая кадрового офицера, хотя и одетого нынче в синий штатский костюм. Но вот что не понравилось, так это настороженный прищур серых глаз, привычка крепко сжимать тонкие губы и резкий голос. Лет ему было за сорок, и, судя по глубоким морщинам, избороздившим лоб, и заметной седине в тёмных волосах, человек этот пережил немало. Нажил ли он при этом опыт, необходимый в нашей службе, предстояло выяснить в ближайшее время.

После того как Аркадий Семёнович познакомил нас и, пожелав успешной работы, удалился, мы остались в кабинете вдвоём. Радушным жестом я указал Ульянову на стул и сам уселся vis-à-vis[1]. Некоторое время молчали, деликатно разглядывая друг друга с неопределёнными улыбками.

– С чего начнём, Дмитрий Петрович? – наконец осведомился Ульянов.

Вместо ответа я достал тощую папку с начатым делом и протянул подполковнику. Тот быстро проглядел протокол осмотра места происшествия, заключение судмедэксперта и запись беседы с вдовой Себрякова.

– Показания соседей нет, – сказал я. – На лестничной площадке есть ещё одна квартира, однако жильцы на всё лето уехали за город. На других этажах соседи ничего не видели и не слышали.

– А жаль… Итак, наутро жена профессора возвращается из загородного дома в Сестрорецке и обнаруживает в квартире два трупа и полный разгром, после чего вызывает полицию, – констатировал он, откладывая папку. Наклонился ко мне. – А почему вы считаете, что профессора Себрякова тоже убили?

– А почему вы решили, что я так считаю? – ответил вопросом на вопрос.

– Да, собственно, Аркадий Семёнович упомянул.

Вот и делись после этого с начальством предположениями и смелыми догадками.

– Со вторым трупом всё ясно, – продолжал Ульянов, указывая на папку. – Удар тупым предметом в основание шеи и перелом шейных позвонков. Но что касается Себрякова, врач установил разрыв сердца, инфаркт. То есть смерть наступила от естественной причины. Тем более, что профессор был немолод и слаб здоровьем.

Интересно, откуда ему известно, что Себряков недомогал? Прежде чем явиться в полицейском управлении, успел навести справки?

– Я, Кирилл Сергеевич, пока ни на чём не настаиваю, но вот какая штука… У нас очень опытный судмедэксперт Судаков, дотошный до слёз. Тело профессора он исследовал буквально с лупой. И заметил, что у основания указательного пальца на правой руке есть маленькая припухлость вроде отёка. Вскрытие показало в этом месте свежий разрыв микрососудов. – Сделав паузу, я закурил папиросу. – Вроде бы мелочь, и Судаков заносить это в заключение не стал. Но без протокола сказал мне, что, похоже, перед смертью некто выламывал профессору палец. Отсюда болевой шок, надорвавший больное сердце. А коли так, этот самый некто и есть убийца, пусть даже и невольный.

– Интересная деталь, – заметил Ульянов, откидываясь на спинку стула. – Выходит, перед смертью профессора фактически пытали?

– Если я прав в своём предположении, то да.

– И, разумеется, с целью выведать, где в квартире находятся деньги и ценности?

– Возможно.

Уловив в моей реплике некий скепсис, подполковник вопросительно посмотрел на меня.

– Версия об ограблении не исключена, – пояснил я. – Себряков был человек состоятельный. Кроме преподавания в университете много писал, издавался. Книги хорошо расходились, и гонорары были изрядные. Плюс большая квартира, загородный дом… Так что навскидку можно было поживиться.

– Так что же вас смущает?

– Ну, как сказать… Преступник действовал уж очень… м-м… избирательно. Предположим, вы хотите сорвать куш. Кого вы пойдёте грабить? Человека заведомо богатого. Купца, банкира, фабриканта, – ну, что-то в этом роде. Историка в этом списке, разумеется, нет. И тем не менее преступник выбирает именно профессора, хотя проникнуть в его квартиру совсем не просто.

– Почему?

– Дом солидный, в парадном сидит швейцар.

– Ну, в принципе, швейцара можно подкупить или запугать.

Я беззвучно поаплодировал.

– В точку, Кирилл Сергеевич. Судя по всему, именно так преступник и сделал. Швейцар не только впустил его в парадное. Он вместе с грабителем поднялся на второй этаж к Себрякову и позвонил в квартиру. Добровольно или по принуждению – ну, тут пока можно лишь гадать… Время уже было позднее, и профессор открыл дверь только потому, что швейцар подал голос. Например, сказал Себрякову про срочную телеграмму. Тот швейцара, естественно, впустил. И попал в руки убийцы…

– Излагаете уверенно, словно всё видели своими глазами.

– Не довелось. Но восстановить ситуацию не сложно. – Выдержал небольшую интригующую паузу. – Дело в том, что второй убитый – это и есть швейцар.

Интрига, впрочем, не удалась – Ульянов и бровью не повёл. То ли хорошо владеет собой, то ли дедуктировать горазд. А может, и то и другое.

– Откровенно говоря, нечто в этом роде я и предположил. И убийца просто убрал уже ненужного свидетеля… Но вы начали говорить об избирательности в действиях преступника?

– Именно так. Подкупить или запугать швейцара не так-то просто. Да, в общем, и рискованно. Тем не менее преступник на это идёт. Спрашивается, чего ради? Ведь пожива в доме профессора неочевидна.

– И каков же вывод?

– Вывод простой: добыча преступника интересовала либо во вторую очередь, либо не интересовала вовсе. А вот профессор интересовал очень. Ну, или то, что у Себрякова было, но к деньгам и ценностям отношения не имеет.

Кирилл Ульянов, подполковник военной

контрразведки генерального штаба, 43 года

В проницательности Морохину не откажешь. Чувствуется, что, как мне и говорили, человек он умный, опытный, раскрывший немало серьёзных дел. Правда, пока не знает, что такого серьёзного у него ещё не было. Зато это знаю я. В противном случае я бы в его кабинете сейчас не сидел.

Подавшись ко мне, Морохин сказал неожиданно:

– Кирилл Сергеевич, есть ощущение, что поработать нам с вами придётся не один день и, скорее всего, не одну неделю. Давайте сразу кое-что уточним. Так сказать, начистоту.

– Давайте, – осторожно согласился я.

– По какой причине военная контрразведка заинтересовалась смертью профессора Себрякова? Он что, был японский шпион?

Я изумился.

– Господь с вами, Дмитрий Петрович! Почему именно японский?

– Ну, если верить нашим газетам, со времён Русско-японской войны столица кишит их агентами.

М-да… С фантазией у Морохина всё хорошо. Или это он так шутит?

– Нашли кому верить – газетам, – сказал я со вздохом. – Не был он японским шпионом. Немецким, французским, английским… ну, и так далее… тоже.

– Так может, он имел отношение к военно-техническим разработкам? И убийца искал в его доме… ну, скажем, какие-нибудь секретные чертежи?

– Дмитрий Петрович! Себряков был историком. Военно-технические разработки, надо же… Он и слов таких не знал.

Морохин демонстративно поднял руки.

– Сдаюсь. Не хотите говорить – не надо.

– Да отчего же не хочу? Скажу, скажу… Нельзя ли, кстати, попросить нам чаю?

Выглянув в коридор, Морохин кликнул дежурного и распорядился насчёт самовара.

– Появился я у вас, разумеется, неслучайно, – продолжал я, расстёгивая пиджак. (Жаркое нынче выдалось лето в Петербурге, сейчас бы на залив и плавать, плавать…) – Дело в том, что Себряков был не просто историком. Вы в курсе его научных интересов?

– Очень приблизительно. Не моя сфера.

– Надо вам знать, Дмитрий Петрович, что Себряков был крупнейшим в России биографом династии Романовых. И весьма талантливым к тому же. Дар историка-исследователя – с одной стороны. Блестящее перо – с другой. Я, кстати, читал его книги о Петре Великом, о Елизавете, о Екатерине. Чрезвычайно интересно. Такой, что ли, яркий коллективный портрет династии.

Тут дежурный принёс чай, и мы с Морохиным припали к стаканам, на короткое время прервавшись.

– Всё это любопытно, – сказал наконец Морохин, вытирая лоб, вспотевший после горячего питья. – Но что из этого следует?

– Видите ли, за многие годы династических исследований Себряков стал вхож в семью Романовых. В каком-то смысле сделался своим. Его допустили в святая святых – в царские архивы. Работая над книгами, встречался с великими князьями и даже как-то был удостоен аудиенции у государя-императора с выражением благодарности за труды. – Я многозначительно поднял палец. – Понятно, что смерть профессора в высших кругах восприняли весьма болезненно. Вплоть до высочайшего пожелания, чтобы расследование велось предельно тщательно и в кратчайшие сроки успешно завершилось. Для этого разрешено привлекать к следствию любые ведомства.

– И, значит, поэтому в полицейском управлении появился военный контрразведчик…

– Совершенно верно.

Морохин подошёл к окну и распахнул настежь. Жарко, жарко…

– Ну, кое-что прояснилось, – заметил, не оборачиваясь. – Но не до конца. – Обернулся и взглянул остро. – В нашей ситуации было бы логичнее привлечь жандармов.

– Коли понадобится, привлечём… Однако у моего ведомства есть свои возможности, которые, вполне вероятно, пригодятся именно сейчас.

– Например?

– Ну, например… Знаете ли вы, что за три недели до смерти Себряков ездил в Англию и провёл там пять дней?

– Гм… Впервые слышу.

В голосе прозвучала лёгкая досада. Похоже, самолюбив Дмитрий Петрович – хочет всё знать первым и не любит сторонних подсказок.

– Неудивительно, вы ведь занялись расследованием только-только, – успокоил я.

– Что он там делал?

– А вот это вопрос… Пока лишь известно, что никаких научных форумов с приглашением зарубежных учёных в Англии в то время не проходило. Стало быть, поездка была частная. С какой целью? С кем виделся, о чём беседовали? Всё это предстоит выяснить. Ведь вполне возможно, что его смерть каким-то боком связана с поездкой. Какие-то ниточки оттуда тянутся…

– Не исключено, – согласился Морохин.

– И тут ни ваше ведомство, ни жандармское управление не в помощь. Вы за границей просто-напросто не работаете. А мы работаем. Свои люди и так далее.

– Ну, это известно…

– Что касается лично меня, то я к вам направлен, поскольку располагаю определённым следственным опытом. У нас тоже есть своё следствие, хотя и специфическое. – Я перевёл дух и одним глотком допил остывший чай. Дружелюбно посмотрел на Морохина. – Ну что, Дмитрий Петрович, ответил я на ваши вопросы?

Морохин широко улыбнулся и протянул руку.

– Вполне, – заявил он. – Добро пожаловать в сыскную полицию!

Во всяком случае, первый допрос выдержан. И, кажется, успешно. Всё, что можно для начала сказать, сказано. А чего нельзя, о том умолчал. Хотя, скорее всего, по ходу расследования карты придётся вскрыть… Как пойдёт.

Морохин вдруг пристукнул кулаком по столу.

– Кажется, я знаю, кто убил Себрякова, – заявил он.

– Вот как? Ну, не томите.

– Социалисты-революционеры.

Пару секунд я обдумывал сказанное.

– С какой целью?

– Ну, вы же сами сказали, что профессор талантливо пропагандировал светлый образ Романовых. И тем самым косвенно поддерживал царскую власть, с которой эсеры борются не на жизнь, а на смерть. Вот они Себрякова-то и убрали. Так сказать, по идейным соображениям. Сходится, а?

Я был вынужден признать, что некая логика в рассуждениях Морохина есть.

– Заметьте, что в этом случае целенаправленный характер действий преступников вполне объясним, – увлечённо продолжал Морохин. – Пожива их не интересует, их цель – профессор.

– Постойте! – сказал я, поднимая руку. – Допустим, Себрякова убивают по идейным, так сказать, мотивам. Палец-то ему ломать зачем?

Морохин задумался.

– Да, – сказал с сожалением наконец. – Пытка в мою версию не вписывается. Насколько знаю, эсеры зверские методы не практикуют. Пришли убивать, так убивают.

– Кстати, а почему именно социалисты-революционеры, а не социал-демократы? Они ведь тоже с царизмом борются.

– Борются. Однако индивидуальный террор не практикуют. Забастовки, стачки, выпуск нелегальной литературы, митинги, экспроприации, наконец, – это да. – Пригладив густую русую шевелюру, Морохин самокритично добавил: – Выстрел мимо кассы. Думаем дальше.

– Думать – это хорошо, – оценил я. – Между прочим, план расследования у вас уже составлен?

А ведь действительно проницателен. И воображение хорошее, а следователю без воображения делать нечего. И может статься, что выстрел мимо кассы парадоксальным образом попадёт в «десятку». Посмотрим.

Судя по первому впечатлению, работать с Морохиным можно. С виду интеллигент интеллигентом: высокий лоб, мягкий задумчивый взгляд, тщательно подстриженные усы и бородка. Ещё бы пенсне на шнурочке – и вылитый Чехов Антон Павлович.

Но внешность обманчива. Человек, который изо дня в день ловит злодеев, уж точно не интеллигент. Если, конечно, под интеллигентом понимать вечно брюзжащего дармоеда, бесполезного и всем недовольного, бесконечно далёкого от народа, но вместе с тем искренне мнящего себя умом и совестью нации. Господи, сколько таких развелось! В университетах, в редакциях, в издательствах… И каждый что-то пишет, вещает, проповедует…

Дмитрий Морохин

Вроде бы теперь появление Ульянова объяснилось. На первый взгляд всё правильно, всё логично… однако чего-то он недоговаривает. Об этом сигналит чутьё следователя, а я ему доверяю. И хотя он мне, скорее, понравился (это пока, там будет видно), в появлении непрошенного сотоварища ничего духоподъёмного нет. Не привык я работать в паре. Сработаемся ли?

Впрочем, с духоподъёмным у меня в последнее время и так хорошо. Краса и гордость столичного сыска Морохин (к чему излишняя скромность?) две недели назад удостоен классного чина коллежского асессора (между прочим, восьмой класс в табели о рангах!) и теперь будет ежемесячно получать жалованье сто тридцать пять рублей. Это не считая наградных. Стало быть, вполне в состоянии прокормить будущую семью (вокруг все намекают, что пора бы и жениться). Жильё вот только съёмное, своё ещё предстоит купить, но не всё сразу…

Ульянов деликатно кашлянул, и я очнулся.

– План расследования, – сдержанно повторил сотоварищ.

– Ах, да, план… Нет у меня плана. Вернее, он есть, но такой, знаете ли, для начальства.

– То есть формальный?

– Совершенно верно. Вы же понимаете, ход следствия предугадать невозможно. Сплошь и рядом открываются новые обстоятельства, приходится перестраиваться. Можно сказать, импровизировать.

– Согласен, – отрубил Ульянов. – Тогда спрошу по-другому: с чего начнём импровизацию?

Взглянув на часы, я энергично поднялся и сообщил:

– С кладбища.

Кирилл Ульянов

Проводить профессора Себрякова в последний путь на Богословское кладбище прибыли десятка три человек – сплошь люди солидные, немолодые, с траурными ленточками в петлицах и скучными лицами. Надо полагать, собрались тут главным образом коллеги по научному цеху. Была и молодёжь – не иначе студенты покойного. Инородно смотрелись офицеры, составлявшие свиту великого князя Александра Михайловича. А уж как неожиданно здесь выглядел сам великий князь!

Да, двоюродный дядя государя-императора тоже присутствовал. Участники похорон почтительно и не без удивления поглядывали на члена августейшей семьи. Среди собравшихся Романов, затянутый в военный мундир с эполетами, выделялся высоким ростом, гвардейской статью и породистым лицом с небольшой бородкой и щегольски подкрученными усами. Похлопывая сложенными белыми перчатками по ладони левой руки, великий князь терпеливо ждал начала панихиды. Поймав его взгляд, я слегка поклонился. В ответ Александр Михайлович коротко кивнул и отвернулся.

Морохин толкнул меня в бок.

– Смотрите, даже великий князь приехал.

– Вижу. А что вас удивляет? Я ведь говорил, что профессор много работал с царской фамилией. Вот она и делегировала Александра Михайловича проститься со своим биографом.

– Так-то оно так, а всё же странно. Великий князь хоронит учёного…

– Ну, хоронит-то его соответствующая служба. Во всём прочем присутствие члена императорской семьи косвенно говорит о масштабе личности и заслуг покойного.

– А вы с Александром Михайловичем, кажется, поздоровались?

– Да, знакомы ещё по Русско-японской войне…

Судя по лицу, Морохин хотел спросить, что я там делал. Потом, видимо, сообразил, что на войне военный контрразведчик работает, и промолчал. Да и не для того мы приехали, чтобы выяснять подробности моей биографии.

Посетить похороны Морохин предложил с двумя целями. Во-первых, посмотреть на окружение покойного, что, с точки зрения следствия, могло оказаться полезным. Во-вторых, познакомиться и побеседовать с помощником Себрякова приват-доцентом университета Варакиным. Многолетний сотрудник профессора был в курсе его работ и обстоятельств, а значит, мог располагать сведениями, для нас интересными.

Неподалёку от свежевырытой могилы стоял открытый гроб, из которого выглядывало бледное равнодушное лицо покойного. Закрытые глаза, посиневшие впалые щёки, плотно сжатые тонкие губы… Пришла вдруг странная мысль: скучно, должно быть, на собственных похоронах! Скорей бы завершились неизбежные формальности и можно было наконец уйти в прохладное, тёмное чрево земли, обрести покой и забвение. Все там будем, так чего медлить?.. Я даже тряхнул головой, отгоняя мрачную фантазию.

Между тем гражданская панихида началась. Её вёл коренастый, налысо бритый человек в пиджачной тройке, с ходу назвавший покойного Себрякова светочем российской исторической мысли.

– Изрядно сказано, – вполголоса восхитился Морохин.

Покосившись, я понял, что реплику свою, произнесённую как бы в пространство, сотоварищ мой на самом деле адресовал почтенному пожилому человеку в старомодном сюртуке и мягкой шляпе. Реплика играла роль наживки. Знаете ли, есть такие старички – хлебом их не корми, дай только повод высказаться, а потом уже не остановишь… Так вот, наживка была мигом проглочена.

– Сказано изрядно, – охотно согласился человек, – да только не от души.

– Отчего же вы так решили? – натурально удивился Морохин, подхватывая разговор.

Старичок снисходительно посмотрел на него.

– Вы, должно быть, не из наших кругов, молодой человек? Не из научных?

– Да в общем, нет. Мы с товарищем по торговой части. Книги Себрякова читали взахлёб, вот и решили проводить, земля ему пухом…

– Ну, ясно… – Старичок указал подагрическим пальцем на бритоголового оратора. Понизил голос. – Это Саитов, секретарь императорского исторического общества. Себрякову завидовал смертельно, а теперь, вишь ты, соловьём разливается.

– Завидовал?

– Ещё как! Сам-то звёзд с неба не хватает, а покойник был учёным настоящим, крупным. И писал превосходно. Вот вам книги, вот вам слава, вот вам гонорары. И благосклонность царской семьи в придачу. Сам Александр Михайлович на похороны пожаловал, надо же. – Собеседник перевёл дух и вытер лоб мятым платком. – Да тут, почитай, покойнику все завидовали.

– Прямо-таки все? – подал я голос.

Старичок задумался.

– Ну, не все, это я загнул, – признал самокритично. – Я вот ему не завидовал. Всю жизнь при кафедре, студентам преподаю тихо-мирно и место своё знаю, да-с! Хотя в молодости подавал надежды и за монографию о Лжедмитрии получил золотую медаль академии. – Приосанился. – Дерюгин Модест Филиппович, с вашего позволения.

– Арсеньев Иван Алексеевич, – представился Морохин в свою очередь.

– Карпухин, – коротко сказал я, наклоняя голову.

– Так вот, зависть… Она в научной среде очень даже присутствует. Особенно к тем, кто чего-то добился и вперёд вырвался. А Себряков, царство ему небесное, вырвался далеко. Голова светлая и труженик великий. Из архивов не вылезал, за письменным столом дни напролёт просиживал. Что ни статья – взрыв, что ни книга – успех. Этого простить не могли. Исподтишка, само собой. Так-то, по видимости, почёт и уважение, в академию предложили баллотироваться… Попробуй не предложи, если вниманием августейшей фамилии обласкан!

Я скорбно покачал головой.

– Экие страсти… Тяжело, поди, жить, коли все завидуют и никто не любит…

– Ну, кое-кто всё ж любил и даже очень. Студенты, к примеру. Этих от его лекций за уши было не оттянуть. Или вот ещё Варакин. Хотя, конечно, Варакин – случай особый. Уж очень профессору обязан был.

– А Варакин это кто? – спросил Морохин, украдкой глянув на меня.

– Бывший студент Себрякова. Тот его с университета приметил и на кафедру к себе забрал. Тянул посильно. Очень толковый юноша, по Ивану Грозному уже теперь один из лучших в России. Себряков его продвинул на приват-доцента. А Варакин, в свою очередь, помощником у него был, ассистентом, что ли… Да вот он.

Дерюгин показал на высокого, худого человека лет тридцати, стоявшего у изголовья гроба вместе с молодой женщиной в траурном платье и шляпке с чёрной вуалью.

– А женщина, должно быть, дочь покойного? – спросил я для поддержания разговора, хотя и знал, что никакая это не дочь.

– Какая там дочь… Вдова это, Дарья Степановна. Хотя да, по возрасту очень даже соответствует… У Себрякова детей не было и родственников, почитай, не осталось. Лет пять назад схоронил жену, потосковал два годочка, а там и женился на молоденькой. Знаете, седина в бороду… И как его на всё хватало!

Дерюгин неуместно хихикнул.

Между тем панихида закончилась. Гроб заколотили и на верёвках спустили в могилу. Одним из первых ком земли бросил Александр Михайлович. До этого, произнося короткое слово, великий князь воздал должное научным заслугам покойного и сообщил, что из личных средств учреждает стипендию имени Себрякова. Её будут присуждать студентам, которые исследуют жизнь и государственные труды членов семейства Романовых. (Присутствующие студенты оживились.)

Вдова пригласила помянуть покойного, и собравшиеся потянулись к выходу с кладбища. Ушёл и наш словоохотливый старичок, приподняв шляпу в знак прощания. У могилы, засыпанной цветами, остался лишь Варакин. Со стороны казалось, что он, сгорбившись, изучает надписи на лентах траурных венков. «Незабвенному Викентию Павловичу Себрякову от скорбящих коллег по Петербургскому университету», «Профессору Себрякову от благодарных студентов», «Учёному и гражданину В. П. Себрякову от императорского исторического общества»… Подойдя ближе, я увидел, что плечи Варакина вздрагивают.

При звуке наших шагов он оглянулся.

– Что вам угодно, господа? – спросил, вытирая глаза платком. Выражение лица у него было горестно-беззащитное.

– Варакин Виктор Маркович? – вместо приветствия спросил Морохин.

– Он самый. Чем могу?

Морохин коротко поклонился.

– Сыскная полиция. Следователи Морохин и Ульянов. Хотели бы расспросить вас по поводу покойного профессора Себрякова.

– Что, прямо здесь, у могилы? – спросил Варакин мрачно, пряча платок.

– Отчего же здесь? Отойдём на аллею, присядем на лавочку… Впрочем, если хотите, можем проехать к нам в сыскное отделение.

На миг задумавшись, Варакин махнул рукой.

– Уж лучше на аллею. Всё свежий воздух…

Дмитрий Морохин

Присев на скамейку, Варакин вдруг сказал:

– Не понимаю, причём тут полиция.

Мы с Ульяновым переглянулись.

– Что, собственно, вас удивляет, Виктор Маркович? – мягко спросил Ульянов.

– Профессор Себряков скончался от инфаркта. Что тут расследовать?

Действительно, такова была официальная причина, прозвучавшая в некрологах. (В интересах следствия попросил я вдову про труп швейцара и разгром в квартире не распространяться. Профессор скончался, и точка.) И причина истинная – инфаркт случился на самом деле. А вот от чего? Версия судмедэксперта Судакова о предсмертной пытке из-за своей зыбкости даже не попала в протокол. Но, разумеется, убийство швейцара и беспорядок в квартире с якобы естественной смертью профессора никак не совмещались. Во всём этом предстояло разбираться, однако не объяснять же Варакину подноготную начатого расследования.

– Некоторые обстоятельства смерти профессора нуждаются в прояснении, – уклончиво сказал я. – С этой целью мы опрашиваем близких Себрякова. А вы, насколько известно, многие годы были его доверенным лицом, помощником.

– Хочу также заметить, что беседовать мы намерены неофициально, без протокола… по крайней мере, пока, – добавил Ульянов. – И поэтому рассчитываем на откровенный разговор.

Варакин помедлил.

– Спрашивайте, – сказал наконец, пожимая плечами.

А плечи у приват-доцента были широкие. И вообще, несмотря на худобу, производил он впечатление человека вполне крепкого. Упрямый взгляд серых глаз и решительный подбородок указывали на волевой характер. Что, впрочем, не помешало ему разрыдаться у могилы профессора.

– Общее представление о научных заслугах профессора Себрякова у нас есть, – начал я. – А что бы вы могли рассказать о нём как о человеке?

– Как о человеке я могу рассказывать долго, – нетерпеливо сказал Варакин. – Что вас интересует конкретно?

– Хорошо… Правда ли, что коллеги по университету и историческому обществу завидовали ему?

Варакин усмехнулся.

– Завистников хватало, это верно. Со стороны Себряков казался баловнем судьбы, счастливчиком. За что ни возьмётся – всё получается, всюду удача. Чересчур успешных не любят, порой и ненавидят. И плевать, что успех оплачен талантом и каторжным трудом. Сказано же, что люди – порождение крокодилов…

– Стало быть, друзей среди учёных и преподавателей у Себрякова не было?

Варакин, задумавшись, отбросил с высокого лба строптивую прядь.

– В общем-то, не было, – сказал наконец. – Какие там друзья! В глаза улыбались, за спиной шипели. Яду в стакан с чаем не сыпали, и на том спасибо. Исключение разве что Зароков…

– Это кто? – тут же спросил Ульянов.

Выяснилось, что Евгений Ильич Зароков, как и покойный Себряков, трудится в чине университетского профессора истории. Вот у него причин для вражды с Себряковым не было. Во-первых, научные интересы никак не пересекались. Если Себряков специализировался на русской истории применительно к династии Романовых, то Зароков занимался исключительно новой и новейшей историей Франции. Во-вторых, оба профессора приятельствовали ещё со студенческой скамьи. Зароков даже был шафером на второй свадьбе у Себрякова. В общем, ладили и общались. Поэтому одно из немногих прощальных слов на похоронах, произнесённых искренне, было сказано именно Зароковым…

– С этим ясно, – подытожил Ульянов. – А скажите, Виктор Маркович, в чём заключались ваши обязанности как помощника профессора?

Вытянув длинные ноги (я мимолётно отметил, что ботинки стоптанные, да и костюм знавал лучшие времена), Варакин полез в карман за папиросами.

– Так, знаете ли, в двух словах не скажешь…

– Скажите в трёх, – хмыкнул я.

– Были обязанности рутинные. Например, я вёл переписку с издательствами, следил за своевременной выплатой гонораров. На это у меня была доверенность. Подбирал материалы для работ, когда Викентий Павлович сам не успевал, – человек он был занятый. Случалось, решал какие-то бытовые, хозяйственные вопросы… Но это не главное.

– А что же главное?

Варакин помедлил.

– Понимаете, я был для профессора собеседником, оппонентом и рецензентом. Един в трёх лицах.

– Поясните.

– Масштабы у нас, конечно, были несопоставимые. Знаменитый учёный – с одной стороны. Молодой историк – с другой. Но Себряков мою голову… ценил, что ли. – Варакин слегка улыбнулся. – Давал мне читать рукописи, внимательно слушал замечания. Опробовал на мне различные идеи. Иной раз мы с ним спорили до хрипоты.

– Даже так? Покойный был демократом?

– В части науки – да. Здесь он чинов не признавал. И случалось, что с моими замечаниями соглашался, а потом учитывал в работе.

Я наклонился к Варакину.

– А скажите, Виктор Маркович, много ли времени отнимали ваши обязанности помощника?

– Много, – ответил Варакин, не задумываясь. – Человек я одинокий, так что, в сущности, жил больше у Викентия Павловича, чем у себя. Квартира у него просторная, он мне комнатку выделил. Тут же я и к собственным лекциям готовился. Всё-таки приват-доцент. – Выдержав короткую паузу, уточнил: – Вернее сказать, так было до того, как профессор повторно женился.

– А что это изменило? – спросил Ульянов.

Варакин взглянул на него с некоторым удивлением.

– Ну, как же… С молодой женой в доме и порядки поменялись. Понятно, что теперь я не мог, как раньше, запросто приходить к профессору, открывать дверь своим ключом, мыться в его ванне… Дарье Степановне это бы не понравилось. Она женщина своеобразная, с характером.

– А, кстати, как складывались отношения Себрякова с новой женой? – поинтересовался я.

Лицо Варакина выразило неудовольствие.

– Я свечку не держал и в их отношения не лез, – отрезал он. – Меня это не касается. Вы лучше у самой вдовы спросите.

– Так и сделаем, – заверил Ульянов, просияв обезоруживающей, несколько виноватой улыбкой (мол, пардон за бестактный вопрос). – А вот если не секрет… Вы много лет помогали профессору, фактически работали на него. Он вам платил?

Взгляд Варакина сделался ледяным.

– Никогда, – чуть ли не по складам произнёс он.

– Что ж так? – удивился Ульянов. – Покойный был скуп?

Варакин отшвырнул папиросу.

– Какую чушь вы сказали, – бросил сквозь зубы неприязненно. – Себряков скупец… Да если на то пошло, это я ему должен был бы платить, а не он мне!

– За что же?

– За всё! Я же студент его бывший! Он мне и с диссертацией помог, и в университет преподавать устроил, и поддерживал всегда… Родной папаша спился и помер, так Викентий Павлович мне вторым отцом стал. Разве я мог с него взять хоть копейку? – С тяжёлым вздохом добавил: – Эх-ма! Идёшь по жизни, как по полю, а поле-то в надгробных холмиках…

Теперь стало ясно, почему Варакин плакал у могилы. Отец не отец, но благодетелем профессор для него был точно. И то, что для других стало не более чем грустным житейским событием (ну, умер и умер, все там будем), для Варакина обернулось горем.

– Спасибо, Виктор Маркович, у меня вопросов больше нет, – сказал Ульянов доброжелательно. – Вот, может быть, у коллеги…

– Да, есть ещё один, – откликнулся я. – Скажите, Виктор Маркович, над чем перед смертью работал профессор? По какой теме?

Уголки губ Варакина поползли вверх в сардонической улыбке.

– Тема простая: негативные последствия Тильзитского мира для российской промышленности, сельского хозяйства и торговли, – отчеканил он. И тут же уточнил самым серьёзным тоном (с оттенком иронии, впрочем): – Тильзит – это городок такой в Пруссии. Там в 1807 году Наполеон с Александром Первым заключили мирный договор.

– Знаю, знаю, – отмахнулся я. – Присоединение России к континентальной блокаде Англии, признание наполеоновских завоеваний и так далее… Интересная тема.

– Интересная, – согласился Варакин несколько озадаченно (откуда у полицейского чина такие познания?). Поднялся. – Если вопросов больше нет, я откланиваюсь, – буркнул неприветливо.

– Всех благ, Виктор Маркович, – сказал Ульянов. – Вы, должно быть, сейчас поедете поминать профессора? У нас тут за воротами экипаж, можем подвезти.

– Сам доберусь…

И, не прощаясь, пошёл по аллее к выходу, засунув руки в карманы брюк. Мы остались.

– Ершистый молодой человек, – сказал Ульянов, глядя вслед.

– Ершистый – это ладно. Врать-то зачем?

Ульянов засмеялся.

– Вы тоже заметили? – спросил с интересом.

– Ещё бы… Себряков всю научную жизнь посвятил изучению биографий семейства Романовых. И вдруг на исходе шестого десятка переквалифицировался в экономиста. Последствия Тильзитского мира для российской промышленности и торговли, надо же… Версия на простака.

– А поскольку Варакин был ближайшим помощником профессора и в курсе всех его дел, ошибиться он не мог, – подхватил Ульянов. – Значит, сознательно вводит в заблуждение.

– Зачем?

– А чёрт его знает. Непонятно, а значит, подозрительно…

Встав, я принялся ходить по аллее взад-вперёд. Есть у меня такая привычка – думать ногами. Вот и теперь кое до чего додумался.

– Поехали ко мне в отделение, – сказал Ульянову, останавливаясь.

– Поехали, – согласился тот, поднимаясь и разминая ноги. – По пути обсудим что к чему. – Задрав голову, со вздохом посмотрел на небо, с которого раскалённо улыбалось солнце. – Хотя лучше бы за город, на залив…

– Я думаю, надо установить за Варакиным наблюдение, – предложил я, трясясь в казённом экипаже по пути в присутствие.

– А мотив?

– Определённого мотива пока нет, – признался я. – Но есть ощущение, что Варакин чего-то недоговаривает. И враньё это непонятное…

– Пожалуй…

– Пусть наш человек за ним походит, посмотрит, – продолжал я. – Так, на всякий случай. Возможно, выявит какие-нибудь особенности поведения или интересные контакты, которые можно будет взять в разработку.

На том и договорились. Вернувшись в отделение, я получил согласование начальника и распорядился прикрепить к Варакину хорошего, опытного филёра Еремеева. Пока на неделю, а там будет видно. Проинструктировал сотрудника лично.

Что ж… Чутьё следователя, которым я про себя всегда гордился, не подвело и на этот раз. Но, увы, самым неожиданным и трагическим образом.

Спустя сутки Еремеев был найден мёртвым в одной из подворотен Голодаевского переулка, в котором проживал Варакин.

На следующее утро в своей квартире нашли Варакина – бездыханного.

Глава вторая

Дмитрий Морохин

В прозекторской[2] было прохладно и пахло какой-то медицинской гадостью – формалином что ли. Тела́ Еремеева и Варакина лежали на соседних столах, укрытые белыми простынями. Судмедэксперт Судаков уже закончил вскрытие и теперь прилежно скрипел пером, готовя заключение.

– А-а, Дмитрий Петрович, моё почтение! – произнёс, отрываясь от бумаги. – И вам доброго дня… вот не знаю, как обратиться.

– Кирилл Сергеевич, – подсказал Ульянов, хмуро глядя на покойников.

– Коллега мой, прошу любить и жаловать, – пояснил я.

Старик Судаков пользовался непререкаемым авторитетом. Был он замечательным экспертом с большим опытом и невероятной дотошностью. Его суждениям доверяли безоговорочно. Свои неприятные и грязные обязанности он всегда исполнял в белоснежном халате, поверх которого надевал длинный чёрный фартук с нарукавниками, и являлся на службу исключительно в свежей сорочке, подавая пример непреклонной аккуратности.

– Небось, не терпится узнать, что да как? – саркастически осведомился старик.

– Не терпится, – признался я, виновато разводя руками.

– И заключения дождаться не можете?

– Мог бы, – не беспокоил…

Это у нас был такой многолетний ритуал. Мне Судаков благоволил, хотя и считал торопыгой. А я, в свою очередь, приходил к нему, что называется, «на полусогнутых» и смиренно просил поделиться результатами вскрытий, не дожидаясь официального заключения. И получал своё с неизбежным довеском в виде стариковского брюзжания. Расставались до следующего раза взаимно довольные.

Судаков поднялся из-за стола, потянулся и неожиданно сказал:

– Странные дела творятся в вашей сыскной епархии, господа сыщики.

– Чем же странные, Владимир Иванович?

– Помните давешнего покойника, что поступил вместе с профессором Себряковым? Швейцар, кажется…

– Он самый. Помню, и что?

– А то, что вот этих бедняг, – он указал на неподвижные тела́ Еремеева и Варакина, – упокоили точно таким же способом, как и того швейцара.

– То есть вы хотите сказать…

– Не хочу, но вынужден. Обоим шеи сломали, и сломали тупым предметом. Такое впечатление, что убийца носит с собой… ну, не знаю… специальную палку или доску, например, и пускает в ход по мере необходимости. Прямо умелец какой-то.

Установилась пауза, в ходе которой Судаков пытливо смотрел на меня, словно ждал, что я немедленно выну из кармана и предъявлю упомянутого умельца.

– Ну, доска-то вряд ли, – протянул Ульянов задумчиво.

– А это вам виднее, господа сыщики, – сказал Судаков, почёсывая фундаментальную лысину. – Доска там или не доска – разбирайтесь, карты в руки. Но это ещё не всё…

По его знаку мы подошли к телу Варакина. Откинув край простыни, Судаков показал правую кисть покойника.

– Вот, видите? Указательный палец практически выломан. Как тогда у Себрякова, только намного сильнее.

Действительно, у основания пальца был заметен сильный багровый отёк. Да и сам палец торчал неестественно.

– Досталось ему больше, чем Себрякову, – негромко сказал я. – Человек молодой, сердце здоровое, и пытку вынес. Хотя всё равно погиб…

– Вынести-то вынес, но кричать должен был так, что весь дом переполошил бы, – заметил Ульянов. – Боль же невыносимая… Кляп?

– Он самый, – подтвердил Судаков. – Убийца скомкал платок и глубоко засунул в рот, чуть ли не в самую глотку. И руки-ноги связал, чтобы человек не сопротивлялся. А что касается боли, то да…

Он аккуратно стянул простыню с головы покойника. Ко многому я привык за годы в сыскной полиции, но, кажется, никогда ещё не доводилось видеть мёртвое лицо, столь сильно исковерканное предсмертной му́кой. Тёмные волосы, высокий лоб и решительный подбородок безусловно принадлежали несчастному приват-доценту, но в целом узнать его было трудно. Вот и ещё один могильный холмик вырос на поле жизни…

Пожав руку Судакову и попросив прислать заключение как можно скорее, мы отправились ко мне в отделение.

Сказать, что моё душевное состояние было отвратительным, – ничего не сказать. И дело не в том, что визит в мертвецкую всегда не радует. Не стесняюсь признаться, что я был ошеломлён. Четыре трупа за неполную неделю расследования – такого в моей практике ещё не случалось. Дальше-то что?

В кабинете мы сели по обе стороны приставного стола и некоторое время выжидательно смотрели друг на друга.

– Предлагаю заняться дедукцией, – сказал я наконец. Ничего более умного предложить в этот момент я не мог.

– Черлока Хольмса[3] начитались, а? – осведомился Ульянов не без иронии.

Начитался, да. Книги о приключениях английского сыщика и его друга доктора Ватсона пользовались в России бешеной популярностью, а я их, к тому же, изучал с профессиональным интересом. Краеугольный метод Хольмса, заключавшийся в пристальном наблюдении и тщательном анализе фактов, сомнений не вызывал. Проблема в том, чтобы применить общий принцип к частному случаю. К убийству профессора Себрякова, например…

Уже через полчаса в кабинете повисли клубы табачного дыма, пиджаки были сброшены, а стол покрылся листками бумаги, на которых мы делали заметки. Вопросов было больше, чем ответов. Тем не менее кое-что вырисовывалось.

Прежде всего, не вызывало сомнений, что все четыре убийства – дело рук одного человека. Трое из четверых были убиты одинаково (перелом шейных позвонков), а двоих, Себрякова и Варакина, перед смертью пытали однообразным способом, выламывая палец. (Способ необычный, но действенный. Не дыба, конечно, однако чрезвычайно болезненно. Я попробовал на себе – мало не показалось.)

Главный вопрос: что надо убийце? Чего добивается?

Если нападение на квартиру Себрякова с натяжкой можно было объяснить попыткой ограбления (в которую, кстати, вписывался страшный беспорядок, оставленный преступником), то убийство Варакина было явно из другой оперы. Что грабить у бедного преподавателя? Стало быть, убийцу интересовал сам Варакин. Вопрос, почему.

– Исключительно в связи с его работой у Себрякова, – твёрдо предположил Ульянов.

– Согласен, – откликнулся я. – Убийца что-то искал в доме Себрякова, но не нашёл. Бесполезно угробив профессора, переключился на помощника. Вдруг тот знает, где находится искомое? Отсюда, кстати, и пытка. Варакин или ничего не знал, или не хотел говорить.

– А может быть, и знал, и сказал, – произнёс Ульянов, качая головой. – Боль кому только языки не развязывала.

– И так может быть… Бедняга Еремеев, получается, жертва случайная. Убийца следил за Варакиным и обнаружил, что за тем кто-то ходит. И убрал, чтобы под ногами не путался. А потом занялся приват-доцентом.

– Да уж, занялся…

Невесёлая реплика Ульянова вызвала во мне странный эффект. Душу вдруг уколола острая жалость к молодому историку, погибшему страшно и неожиданно.

Вообще-то жалеть жертву преступления непрофессионально. Лучшее оружие следователя – ясная, холодная голова. За многие годы полицейской практики я выработал в себе хладнокровное, можно сказать, отстранённое отношение к делам, в которых довелось разбираться. Но сейчас ничего не мог с собой поделать – жалел Варакина, и всё. Колючего, ершистого, явно жившего нелегко, в стоптанных ботинках и старом костюме, – жалел. И всей душой хотел найти убийцу.

– Между прочим, вы обратили внимание, каким образом Варакин сообщил нам тему предсмертной работы Себрякова? – спросил вдруг Ульянов, постукивая пальцами по столешнице.

– Что вы имеете в виду? Сообщил и сообщил. Тильзитский мир и так далее. Соврал явно…

– Он эту сложную и длинную тему выпалил одним духом, фактически отбарабанил, словно отрепетированный текст, – пояснил Ульянов. – Да ещё слегка ухмыльнулся, – ешьте, мол, добрые люди.

Я прикрыл глаза, вспоминая подробности разговора. Действительно, так всё и было. Но что из этого следует?

– Сдаётся мне, что перед смертью Себряков занимался темой, которую не хотел афишировать, – продолжал сотоварищ. – А поскольку его работой нередко интересовалась пресса, да и коллеги-историки, то и придумал профессор версию, как говорится, для внешнего употребления. И Варакину велел использовать её же – вероятно, не хотел преждевременной огласки. А сам непублично занимался совсем другим.

– Чем же именно? – задал я риторический вопрос.

Ульянов молча развёл руками.

Кирилл Ульянов

Работать с Морохиным оказалось сложнее, чем я думал. И дело тут не в личных отношениях – они-то как раз складываются неплохо. Сложно скрывать, что изначально я знаю о деле Себрякова больше, чем сотоварищ. Приходится где словом, где намёком направлять мысли Морохина в нужную колею, чтобы в полной мере включились его недюжинные сыскные способности.

И ситуация в целом, и особенно моя роль в ней мне совсем не нравятся. Ненавижу кривить душой. Об этом я сразу же откровенно сказал тем, кто организовал моё участие в расследовании. В ответ услышал, что так надо. Морохин – один из лучших столичных следователей. Вот пусть и разберётся в деле… с моей помощью, разумеется. Убийцу надо найти во что бы то ни стало. А главное, понять, кто за ним стоит. Что касается подоплёки дела, то Морохину её знать не нужно. Её вообще никому знать не нужно, ну, или почти никому. «Так что надеемся на вас, Кирилл Сергеевич. Контролируйте ход расследования и дайте нам результат. А мы решим, что с ним делать».

Они-то решат… А мне каково?

– За убийцей придётся побегать, – вроде бы ни к селу ни к городу сообщил Морохин.

– За каждым преступником приходится бегать, – заметил я философически. – Вы это вообще или же применительно к нашему случаю?

– Применительно, само собой. Из его действий следует, что человек это жестокий, решительный, энергичный. К сожалению, умный и опытный. Вы обратили внимание, что ни у Себрякова, ни у Варакина он фактически не оставил никаких следов, за которые можно было бы зацепиться? Прямо-таки «Veni vidi vici»[4]. Пришёл, убил, испарился.

В части убийцы я находился с Морохиным в равном положении, другими словами, не знал о нём ничего. Однако решил подбодрить сотоварища незатейливой шуткой.

– Что за пессимизм, Дмитрий Петрович? Да вы с вашим опытом и талантом должны убийцу не глядя найти.

– За добрые слова спасибо, конечно. Только чем умней и опытней преступник, тем труднее искать. Пока у нас нет никаких зацепок. Мы даже не знаем, что он искал у Себрякова. – Морохин потёр глаза, воспалённые от табачного дыма. – Может быть, то, чем профессор занимался перед смертью и не хотел афишировать? Не исключено, однако не факт. А значит…

Я поднялся и надел пиджак.

– А значит, объявляю перерыв, – предложил решительно. – Пойдёмте обедать. Я тут у вас поблизости видел приличный трактир. Иначе мы на голодный желудок сейчас такого надедуктируем…

Морохин охотно согласился. Однако наша гастрономическая вылазка была пресечена на корню. В кабинет постучал дежурный и сообщил, что в отделение заявилась некая барышня, которая желает поговорить со следователем. И не просто со следователем, а с тем, кому поручено разбираться с убийством приват-доцента университета Варакина. Мол, есть разговор.

– Очень интересно, – озадаченно сказал Морохин. – Ну, зови барышню.

В ожидании визитёрши я пытался отогнать от себя видение накрытого стола с тарелкой дымящегося борща и закусками на белой скатерти. Морохин, по-моему, тоже.

Дмитрий Морохин

Барышня мне сразу понравилась. Это была приятная молодая женщина с тёмно-русой косой и милым курносым лицом. «Лет двадцать пять-двадцать семь, рост выше среднего, фигура статная, одета скромно», – машинально зафиксировал я про себя.

– Присаживайтесь, – сказал я, поднимаясь навстречу женщине. (Ульянов последовал моему примеру.) – Давайте знакомиться. Морохин Дмитрий Петрович, Ульянов Кирилл Сергеевич. Ведём расследование убийства Виктора Марковича Варакина. – Посмотрел на неё доброжелательно. – С кем имею честь?

– Филатова Мария Михайловна, – назвалась барышня, присаживаясь. Голос был низкий, с хрипотцой. (Видимо, курит.) – Я к вам по делу.

Можно подумать, все другие ко мне приходят просто так, поболтать за папироской…

– Слушаем вас внимательно, Мария Михайловна.

– Я была женой Виктора Варакина, – решительно сказала Филатова после небольшой паузы, чуть побледнев.

Вот как… Мы с Ульяновым переглянулись.

– Позвольте, – сказал я, задрав бровь. – Буквально за день до смерти мы беседовали с Варакиным. И он совершенно определённо сказал, что человек он одинокий.

Филатова улыбнулась краешком губ.

– В каком-то смысле да… Жили мы невенчано, в гражданском браке. Ну, как жили? Он отдельно, я отдельно. Ночевали, правда, чаще всего вместе. То он ко мне придёт, то я к нему.

«Скорей уж не жена, а любовница», – подумал я, но промолчал. Зачем лишать женщину иллюзий, тем более задним числом?

– А почему вместе не жили? – спросил Ульянов.

– Виктор очень независимый был, всегда сам по себе, – пояснила Филатова. Рука нырнула в простенькую матерчатую сумочку на коленях и достала платок. – Он у нас когда-то на женских курсах преподавал… подрабатывал… там и познакомились. Вижу, понравилась я ему, ну, и он мне приглянулся. Вот он и предложил мне такую жизнь. Мол, наша любовь всегда при нас, и зачем же друг друга зря стеснять? Будем постепенно привыкать – ты ко мне, я к тебе… Я и согласилась. Два года так жили. – Быстро вытерла глаза платком.

– Извините за деликатный вопрос, но всё же… Если уж любовь, не лучше ли было всё-таки обвенчаться? – участливо спросил Ульянов.

Женщина всплеснула руками.

– Представьте себе, в последние месяцы я ему об этом и говорила! Мол, чувства проверили, друг друга знаем до донышка, так чего тянуть? И о детях пора подумать… А он отказывался. Дескать, зарабатываю пока недостаточно и семью содержать не смогу. Вот как встану на ноги… Ну, я и не настаивала. Знала же, что любит и не бросит. Ладно, думала, подожду. И дождалась вот…

Филатова опустила голову, изо всех сил скрывая слёзы.

– Кирилл Сергеевич и я выражаем вам самые искренние соболезнования, – сказал я от души, вновь ощущая непрошенную жалость. И отчего-то досаду.

Умный человек и подающий надежды учёный Варакин был сущим простофилей. А может, лютым эгоистом. Жил, как ему удобно, и лишней ответственности на себя не брал. Хотя, если уж судьба подарила славную, терпеливую, всё понимающую женщину (я уж молчу, – очень даже привлекательную), то хватай в охапку и неси под венец. И с детьми не затягивай… На ноги он, дескать, не встал… Да если бы в своё время мой отец рассуждал подобным образом, я, может, и на свет бы не появился. А так – появился. Расследую преступления, приношу пользу обществу и дослужился до коллежского асессора. Это пока.

– Мы с Дмитрием Петровичем расследуем убийство вашего супруга, Мария Михайловна, и будем рады любым сведениям, которые помогут найти преступника, – произнёс Ульянов мягко. Реплика его намекала, что пора бы от сантиментов перейти к делу. Ведь не для того же Филатова навестила полицейское управление, чтобы поплакать в кабинете следователя? Вероятно, что-то хотела рассказать?

– Да, конечно. Вы уж извините, – расклеилась… – Женщина провела рукой по лицу, сосредотачиваясь. – Не знаю, поможет вам это или нет, но только в последний вечер вышел у нас с Виктором разговор…

А разговор, судя по рассказу Филатовой, состоялся равно интересный и странный.

Варакин пришёл к Марии уже поздно, после поминок профессора Себрякова, чьим помощником являлся. Попросил ещё водки. На участливый вопрос, не хватит ли, только махнул рукой. И от рюмки, выпитой залпом без закуски, его словно прорвало.

Сразу после похорон с ним беседовали два полицейских следователя. Сказали, что разбираются в обстоятельствах смерти Себрякова. А значит, сообщение, что профессор мирно скончался от инфаркта, – ложь. Убили профессора, не иначе. Ну, может, довели до разрыва сердца, какая разница…

«Да с чего ты взял, что убили? – спросила Мария поражённо. – Мало ли с кем и по какому поводу беседуют полицейские. Человек же умер…» Виктор замотал головой. «Не-ет! Вот чувствую, что убили. Знал же, знал, что добром не кончится…» – «За что убили? Что именно добром не кончится?» Марии стало страшно. Пугали не только слова мужа, но и его вид. Взъерошенный, с остановившимся взглядом широко раскрытых глаз Виктор выглядел жутко.

«За что убили, говоришь? А вот было за что…» – «Ну, ну?» – «Себряков бомбу готовил». Мария схватила мужа за плечи и начала трясти. «Что ты говоришь, милый? Какую бомбу?» – «Мощную, Машенька. Всю Россию встряхнуло бы. А я помогал…» – «Господи!.. Да кто ж убил-то?» – «А вот для кого бомбу готовили, те и убили. Испугались сильно, стало быть…» – «Ты сказал об этом полицейским?» Виктор оскалился. «Ещё чего… Это была тайна Викентия Павловича. Пусть с ним и умрёт. А я не выдам. Не моего ума это дело. Меньше болтай – целее будешь».

Больше ничего говорить не стал, – как отрезало. Выпил ещё рюмку и собрался домой. Напрасно Мария умоляла его остаться. Виктор твердил, что завтра ему вставать с утра пораньше и готовиться к лекции. «А ты завтра вечером приходи. Погуляем, в синематограф сходим…» С тем и ушёл, крепко поцеловав на прощание. Перед уходом намекнул, что, может, и впрямь пора подумать о венчании, о детях…

Филатова замолчала, нервно теребя косу.

– Как же вы его отпустили на ночь глядя пьяного? – негромко спросил я.

– Да разве его остановишь, – тоскливо сказала женщина. – Если уж чего решил, так и сделает, хоть кол на голове теши… И не был он пьян. Выпивши – это да. Ну, думаю, ладно. Проспится, съездит в университет, а вечером уже и поговорим на трезвую голову. Кто ж знал, что всё так получится, – добавила горестно.

Во время рассказа Филатовой Ульянов делал какие-то пометки. Отложив перо, спросил неожиданно:

– А вот скажите, Мария Михайловна… Когда мужа проводили, вслед ему не выглядывали?

– А как же, – сказала женщина, не задумываясь. – Я ему всегда вслед смотрела, крестила на дорогу… И в тот вечер тоже. Даже окно открыла, высунулась.

– Очень хорошо. Не заметили часом чего-нибудь необычного?

Филатова задумчиво огладила на коленях тёмную юбку.

– Да что ж необычного… Ничего такого не припомню.

– Ну, может, следом кто шёл?

– А-а, это было. Шли.

– Почему «шли»? Их было несколько?

– Двое. Неподалёку вслед за Виктором шёл какой-то человек. Крепкий такой, невысокий, в тёмное одетый. Неторопливо шёл, вразвалку.

– Ну, а второй?

– А второй шёл за первым. Этот поприметнее. Хромал он сильно на правую ногу. И шёл рядом с домом, чуть ли не в стенку вжимался. – Филатова наморщила гладкий лоб, силясь вспомнить что-нибудь ещё. – А больше ничего не разглядела, – добавила после некоторого раздумья. – Уж очень у нас на улице фонари тусклые.

Опознать при случае, стало быть, не сможет. Да и видела тех людей со спины…

Мы задали ещё несколько вопросов, однако ничего нового женщина больше не рассказала. Выяснилось только, что друзей у Варакина из-за сложного характера не было, а она сама преподаёт в женской гимназии русский язык и литературу. Последнее, впрочем, к делу не относилось. Сообщив свой адрес, Филатова поднялась.

– Пойду я, – сказала безрадостно. – Вы только объясните мне…

– Что, Мария Михайловна?

– Тело-то Виктора мне отдадут? Ну, чтобы похоронить?

Я покачал головой.

– Боюсь, что нет. Несмотря на ваши близкие отношения, официальной вдовой вы не являетесь. Надо, чтобы в полицию обратились его родственники.

Филатова ушла. Проводив её взглядом, я резко повернулся к Ульянову.

– Так что вы давеча говорили, Кирилл Сергеевич, насчёт участия Себрякова в военно-технических разработках? Он, мол, и слов таких не знал? А как насчёт бомбы?

Однако Ульянов лишь хмыкнул.

– Говорил и повторю: Себряков ничем подобным не занимался. Абсолютно не его сфера. То же самое и Варакин.

– Так что же, – Варакин соврал? И про бомбу, и про то, что всю Россию встряхнула бы?

– Не обижайтесь, Дмитрий Петрович, но рассказ Филатовой вы восприняли уж очень прямолинейно, – обронил сотоварищ, морщась. – Я думаю, Варакин не врал. Просто бомбы – они разные. Есть снаряды, начинённые взрывчаткой. А есть, к примеру, бумаги, которые при опубликовании могут поднять на дыбы всю страну. Если угодно, взорвать общественное мнение. Чем не бомба?

– Да, – сознался я после некоторой паузы. – Совершенно об этом не подумал.

Ульянов наклонился ко мне через стол. Понизил голос.

– А теперь представьте, что, работая в архивах, Себряков наткнулся на некие документы. И документы эти сбрасывают покров тайны с какого-то важного и, вероятно, трагического для России события. – Сжал кулаки. – Понимаете? Открывают подоплёку и скрытые пружины истории. Показывают истинные лица фальшивых друзей. Заставляют переоценить сложившиеся государственные и личностные отношения.

– Допустим, – сказал я, почему-то испытывая лёгкое беспокойство. – И что с того?

– А то, что обнародование таких документов может сильно изменить отношение общества и к самому событию, и к тем силам, которые к нему причастны.

– Постойте… Что за силы?

– Почём я знаю? Люди, или организации, или государства… Важно, что ещё вчера в России к ним относились вполне лояльно. Их считали дружественными, порядочными, надёжными. А сегодня, после публикации документов, общество как бы прозрело. В его сознании произошло возмущение. И через какое-то время эта общественная реакция, передавшись правительству, может вызвать резонанс в виде перемен в государственной политике…

– По отношению к указанным силам?

– Именно так. Архивы – дело страшное, Дмитрий Петрович. В них лежат и ждут своего часа бомбы почище той, что народовольцы метнули в Александра Второго, – закончил чуть ли не шёпотом.

Версия, конечно, любопытная, новый поворот в начатом расследовании… Мысли Ульянова заслуживали внимания, однако были туманны, слегка хаотичны и нуждались в систематизации. Проще говоря, требовалось разложить их по полочкам. Этим я и занялся. Ульянов ассистировал.

– Итак, Кирилл Сергеевич, вы считаете, что, копаясь в архивах, Себряков нашёл документы, серьёзно компрометирующие или разоблачающие некую… ну, скажем пока, силу… и решил эти документы опубликовать. Научная сенсация и так далее. Верно?

– Не считаю, а лишь предполагаю… Верно.

– Далее, о намерении Себрякова каким-то образом становится известно той самой силе. Понятно, что она компрометации боится.

– Естественно.

– Степень опасения столь велика, что к Себрякову подсылают преступника, чья задача – во что бы то ни стало найти и изъять документы. А заодно и убрать профессора. Так?

– В точку.

– Однако профессор умирает раньше, чем преступник сумел выжать из него место хранения документов. Что теперь? Убийца проникает к помощнику профессора, надеясь получить нужные сведения от него. А дальше… дальше можно лишь гадать.

Ульянов засмеялся.

– А до этого мы чем занимались? – спросил с интересом.

– Гадание гаданию рознь, – возразил я. – Пока что, при всей умозрительности, мы оставались в рамках логики. А вот выдал что-либо Варакин убийце или не выдал – это уже в чистом виде кофейная гуща. Пятьдесят на пятьдесят.

– Ну, предположим, что выдал.

– Тогда преступник с помощью выбитых из Варакина сведений находит нужные документы и ложится на дно. И у нас по-прежнему никаких зацепок. Хотя…

Я коротко задумался. Ульянов смотрел на меня с нетерпением.

– Те двое, о которых сказала Филатова. Которые шли за Варакиным, – произнёс я наконец.

– Так что же?

– Первый, по её словам, – крепкий, невысокий человек, шёл вразвалку. Это очень похоже на беднягу Еремеева, царство ему небесное. Он, кстати, и должен был следовать за Варакиным.

– Тогда, выходит, второй, идущий за ними, – это и есть убийца?

– Логически рассуждая, вполне возможно. Филатова заметила, что он хромал на правую ногу. Да ещё сильно. Вот вам и первая зацепка. – Закурив очередную папиросу, добавил со вздохом: – Она же пока и единственная.

Ульянов педантично пригладил щёточку аккуратно подстриженных усов.

– Ну, отчего же единственная, – сказал неожиданно.

Кирилл Ульянов

Великое дело опыт. Накапливаясь в подсознании, он порой выдаёт неожиданные решения или подсказки. Вот как сейчас.

– Я, кажется, упоминал вам, Дмитрий Петрович, что пришлось мне поучаствовать в Русско-японской войне, – начал медленно, продолжая обдумывать внезапно пришедшую мысль.

– Воевали? – с интересом спросил Морохин.

– Ну, не то чтобы воевал, а… ну, скажем, работал. У нашей службы своя специфика.

Хотя, откровенно говоря, пришлось и повоевать. Под Мукденом, и на Сахалине, и не только. На фронтах порой возникали ситуации, когда контрразведывательная работа отступала на второй план – приходилось браться за оружие, исполняя офицерский долг… Но не суть.

– Насмотрелся я на японцев, – и в бою, и в плену. Много у них интересного, совершенно другая цивилизация. Умеют такое, что нам и не снилось.

– Это что же?

– В Японии настоящий культ боевых искусств. Подчёркиваю: искусств. Не в том смысле, чтобы на передовой с винтовкой бегать и в неприятеля палить, а чтобы побеждать врага с помощью одних лишь рук и ног.

Морохин только хмыкнул.

– У нас в любой деревне таких искусников полна околица. Кому хочешь скулу своротят.

– Скулу, говорите… А с места подпрыгнуть на аршин-полтора[5] и с разворота в воздухе ногой ударить противника – хоть в грудь, хоть в голову? А ребром ладони разбить тыкву или сломать палку? А сложенными пальцами руки пробить грудную клетку и вырвать у живого человека сердце? Я уж молчу про невероятную быстроту и реакцию. Настоящий мастер от любого удара уклонится.

Морохин почесал затылок, и было от чего.

– Какие-то вы сказки рассказываете, Кирилл Сергеевич, верится с трудом…

– Рассказываю то, что видел, главным образом своими глазами, – возразил я. – Конечно, далеко не всякий японец на такое способен, да и не каждому по чину. Чаще всего это самураи – мелкие дворяне из разорившихся. Чтобы достичь подобного боевого умения, нужны годы упорных тренировок. Но уж если наумелся, то это уже не человек. Это машина для убийства. И спаси бог его противника. – Выдержав паузу, спросил: – Вам это ничего не напоминает?

– Отчего же, напоминает, – хладнокровно сказал Морохин, ослабляя узел галстука.

– Вот и мне тоже. У нас на руках четыре трупа. Троим из них, попросту говоря, сломали шеи. Судмедэксперт счёл даже, что убийца использовал какую-то палку или доску. Вроде бы ничего другого тут и не придумаешь. Но если предположить, что убийца – японец, мастер боевых искусств, то ему сломать шейные позвонки ребром ладони раз плюнуть. И другого оружия, кроме собственной руки, ему не требуется.

– Очень удобно, – пробормотал Морохин. – Опять же, всегда при себе.

– То-то и оно…

Сотоварищ пожал плечами.

– Ну, вот, кое-что и прояснилось, – сказал утомлённо. – Ищем японца-самурая, сильно хромающего на правую ногу.

– Вы считаете, что я придумываю или преувеличиваю? – спросил я, уловив в реплике некий сарказм.

– Да нет, ваша версия вполне логична и многое объясняет. В другом дело. – Лицо Морохина приняло страдальческий оттенок. – Петербург – город огромный, и несколько сотен японцев здесь наверняка присутствуют. Всё это, вероятно, можно уточнить через полицейские управления: и где селятся, и чем занимаются… Но уж очень много вопросов возникает.

– Например?

– Например, каким образом в рамках следственных действий отличить японца от китайца, – буркнул Морохин.

– А если серьёзно?

– А если серьёзно, то я намерен изложить в виде служебной записки на имя директора департамента вашу версию насчёт архивной находки Себрякова и подать её через начальника отделения.

– Зачем же?

Морохин поднялся.

– Затем, – произнёс, отчеканив, – что в вашем варианте дело приобретает густую политическую окраску. И похоже, что вы правы. А коли так, пусть им жандармы занимаются. С меня и простой уголовщины достаточно.

Поднялся и я.

– Спихнуть дело о многочисленных убийствах на жандармов, конечно, было бы заманчиво, – сказал со вздохом. – Но не выйдет.

– А я всё-таки попытаюсь.

– Даже не пытайтесь. Политика здесь то ли присутствует, то ли нет. А вот масштабная уголовщина, извините, уже налицо. Забрать такое дело из рук полицейского следователя дураков не найдётся. (Морохин сердито блеснул очами.) Так что заниматься всё равно предстоит нам. Это плохая новость… Но есть и хорошая.

– Это какая же? – хмуро спросил Морохин.

Я дружески приобнял его за плечи.

– Дорогой Дмитрий Петрович! Теперь, когда визит мадемуазель Филатовой и всестороннее обсуждение дела позади, мы можем наконец пойти пообедать. И можем даже соблаговолить по рюмке коньяку…

Глава третья

Дмитрий Морохин

Городовой Кусков Мефодий Гаврилович, бляха номер 148, точно родился в рубашке. Лишь это обстоятельство и спасло его, хотя вся статья была погибнуть подобно Варакину и другим.

…В поисках хоть каких-то зацепок мы с Ульяновым обратились в полицейское управление по месту жительства Себрякова. Интересовали городовые, которые в ту ночь дежурили неподалёку от дома профессора. Таковых оказалось три человека. Двое из них ничего интересного сообщить не смогли. А вот на третьего, Кускова, как выяснилось, в ту ночь кто-то напал и нанёс тяжёлую травму.

– Это случайность или нападение как-то связано с нашим делом? – риторически спросил Ульянов, глядя в потолок.

– Не спросишь – не узнаешь…

Быстро собрались и махнули в госпиталь на Пироговку, где традиционно лечились не только военные, но и полицейские чины.

– Досталось вашему Кускову, – сообщил начальник хирургического отделения со смешной фамилией Бутылкин. – За малым шею не перебили. Но обошлось. Травма шеи, перелом ключицы – это мы всё ему поправим. Не враз, конечно.

– Общаться-то с ним можно?

– Отчего же… Пойдёмте, провожу.

По пути словоохотливый Бутылкин успел сообщить, что зовут его Савелий Львович, что в детстве он мечтал пойти в сыщики, да вот стал врачом, но детективные романы читает запоем, Черлока Хольмса знает наизусть и сам втихаря пробует писать криминальные рассказы, а потому нельзя ли, раз уж познакомились, как-нибудь наведаться в гости к бывалым следователям (к нам с Ульяновым то есть), чтобы набраться кровавых историй…

Кусков неподвижно лежал на больничной койке в палате на первом этаже и видом своим вызывал жалость. Верхняя часть туловища была перебинтована. Шею зафиксировал высокий гипсовый воротник, из которого, как из брыжей[6], выглядывало усатое морщинистое лицо с усталым взглядом. Немолодой служака, до пенсии шиш да маленько, а тут такое… На соседних койках маялись ещё трое больных.

Вот что Кусков нам поведал.

Той ночью он дежурил на своём участке, который охватывает квартал с Французской набережной. Место считалось ответственным – в доме номер десять располагалось посольство Франции, охраняемое особо. Были тут и особняки знати, и солидные многоквартирные здания.

Дежурство складывалось, в общем, спокойно. Однако в начале четвёртого утра, когда над Невой белая ночь уже почти сменилась рассветом, Кусков заметил, что из парадного подъезда дома номер два вышел человек и направился в сторону Литейного моста. (Мы с Ульяновым переглянулись. Это был дом Себрякова.) В глаза городовому бросились две странности. Прежде всего, человек был одет небогато, с виду простолюдин, и делать ему в таком важном доме вроде бы нечего. Тем более в столь раннее время. А второе – шёл он быстро, почти бежал, хотя и сильно припадал на правую ногу. (Мы с Ульяновым снова переглянулись.)

– Ну, думаю, надо проверить, кто да что, – слабым голосом говорил Кусков. – Догнал, окликнул. Тот повернулся. Кто таков, спрашиваю, чего по ночам не спится. Есть ли какие-нибудь бумаги при себе. И вот тут он, слова не говоря, взмахивает рукой и ребром ладони хрясть меня по шее. Да быстро так, сильно! Отродясь не видал, чтобы таким макаром дрались. Хорошо, успел чуть увернуться, а то шею сломал бы, не иначе.

Умолк. Невольно двинул шеей в воротнике. Закряхтел от боли.

– Дальше-то что было? Помните? – негромко спросил Ульянов, подавая стакан воды, стоявший на прикроватной тумбочке.

С нашей помощью Кусков приподнялся на койке и напился. Руки пока ещё слушались его плохо.

– Помню кое-что, – проворчал он, снова укладываясь. – Боль адская, в голове словно мина взорвалась. Упал я. Ну, думаю, конец, сейчас прикончит. Дотянулся до свистка, он у меня на шее висел, и свистнул сколько сил осталось… А больше ничего не помню. Очнулся уже тут, весь перебинтованный. И вот всё думаю, с каким же нелюдем судьба столкнула? Дерётся не по-нашему, собой странный…

Ну-ка, ну-ка! Теперь – самое важное.

– А помните ли, Мефодий Гаврилович, как этот странный нелюдь выглядел? Описать можете? – вкрадчиво спросил я.

– Ещё как помню, – сипло сказал Кусков, сжимая пудовые кулаки в набрякших венах. – Впечаталась в меня его внешность. Лет тридцати – тридцати пяти. Рост средний, сложение крепкое. Лицо продолговатое, а волосы тёмные. Нос, кажется, прямой… да, прямой. Подбородок округлый, мягкий такой. Глаза… Вот самое-то главное в глазах.

– Почему?

– Какие-то они у него белёсые, ненормальные какие-то. Забыть не могу. – Кусков скривился. – И взгляд вроде как безумный.

Я мысленно восхитился наблюдательностью старого городового, который за считанные секунды успел запомнить облик нападавшего. Ульянов наклонился к изголовью. Уточнил:

– А этот нелюдь, по-вашему, он кто, – славянин или азиат?

– Славянин, конечно, – не задумываясь, ответил Кусков несколько удивлённо.

– Не путаете? – переспросил Ульянов.

– Да ни боже мой. Что ж я, азиатов не видал, что ли? У меня вон в соседнем доме китайская прачечная… – И, видимо, сочтя тему исчерпанной, уставился в окно. Добавил тоскливо: – Вот ведь… На дворе день-деньской, солнышко жарит, а я тут валяюсь, как мешок с картошкой…

В дверь палаты постучали, и порог несмело переступила худенькая, просто одетая женщина лет пятидесяти с узелком в руке.

– Жена моя, – сказал Кусков. Лицо его осветилось неловкой улыбкой.

Пожелав Кускову поскорее выздоравливать, мы покинули госпиталь, но перед этим зашли к словоохотливому начальнику отделения Бутылкину.

– Вы уж тут присматривайте за Кусковым получше, Савелий Львович, – сурово то ли попросил, то ли приказал Ульянов. – А если самочувствие ухудшится или ещё что не так, сразу дайте знать в городское отделение полиции следователю Морохину.

Бутылкин поклялся, что будет нас держать в курсе, и хотел что-то сказать ещё, но мы удалились.

Выйдя из госпиталя, зашагали по тротуару среди прохожих. Служебный экипаж потихоньку ехал за нами по мостовой.

– Ну что, он? – спросил Ульянов.

– Думаю, что он, – согласился я. – По всем статьям. Вышел из дома Себрякова. Примерно в это время он и должен был выйти после убийства и безуспешных поисков. Хромает на правую ногу, как и тот, что шёл за Варакиным и был замечен Филатовой. Наконец, совпадает оружие – рука, ребро ладони. Повезло нашему городовому. Не понимаю, почему убийца его не прикончил, ведь не пожалел же?

– Видимо, испугался, что Кусков успел свистнуть и на сигнал могут появиться другие городовые, – предположил Ульянов. – Потому и сбежал, не тратя время на добивание.

– Похоже, что так. Вообще-то, нападение на городового – случай нечастый. Но если у человека за спиной уже трупы Себрякова и швейцара, то выбора нет и полицейского надо убирать. В общем, всё совпадает, Кирилл Сергеевич. – Выдержав паузу, добавил: – Но не японец.

Ульянов сдвинул шляпу на затылок и вполголоса выругался.

– Обидно, – сказал он. – Хорошая версия была. – Ткнув пальцем в витрину кафе с интригующим плакатом «Лучше нашего кофе только наши пончики!», предложил: – Зайдём?

В кафе мы заняли столик у стены и, заказав кофе со сдобой, продолжили разговор.

– Не верить Кускову повода нет. Говорит, славянин, значит, славянин. Однако не сходится, хоть убейте, – рассуждал Ульянов негромко.

– Вы имеете в виду способ нападения?

– Конечно. Ну, не дерутся так наши люди. Нет такой традиции. Опять же, пытка эта необычная… Вот вы с вашим опытом можете припомнить что-нибудь схожее?

Я должен был признать, что ничего подобного не припоминаю. Мои многочисленные «подопечные» убивали чем угодно: ножом и пулей, удавкой и сковородкой, дубинкой и ядом, даже вилкой… ну, и дальше по списку. Случалось, отправляли на тот свет кулаком. Но использовать в качестве оружия ребро ладони – с таким я не сталкивался.

– То-то и оно. И получается полная ерунда. По замашкам японец, по описанию – нет. Как совместить?

Неожиданно в голове блеснула мысль, которую я облёк в форму вопроса:

– А как вы думаете, Кирилл Сергеевич, японец обязательно должен быть японцем?

Каюсь, прозвучало странно, даже глуповато. Спеша ухватить мелькнувшую мысль за хвост, я сформулировал её в первых попавшихся словах. Но, кажется, Ульянов смысл уловил и посмотрел на меня с оттенком уважения.

– Верно, – сказал он. – Я как-то об этом не подумал.

Кирилл Ульянов

Ай да Морохин! Теперь всё сходится. Точнее, может сойтись… Как же я сам не догадался, при моём-то личном опыте?

Ладно, сейчас не об этом.

Верно – русские так не дерутся. Ну, а если русский человек долгое время прожил в Японии? Проникся её духом, перенял традиции, освоил страшное боевое искусство? В принципе такое возможно. Но каким образом?

Контактов у России с Японией практически не было, да и нет. Представить, что некий русский человек прожил много лет в Стране восходящего солнца, можно лишь с изрядной долей фантазии. Разве что в силу какой-то лютой случайности… Но после Русско-японской войны кое-что изменилось.

В плен к самураям попали почти семьдесят две тысячи наших солдат. После подписания Портсмутского мира их отпустили домой, однако вернулись не все. Немногим более сотни человек (главным образом низшие чины) предпочли добровольно остаться в Японии. И хотя со временем почти все они с разрешения японского правительства так или иначе уехали в Россию, годы на чужбине во многом их изменили. В каком-то смысле к родным берёзкам возвращались русские люди, которых теперь правильнее было бы называть русскими японцами со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Да, это вполне возможная версия. И она открывает для нашего следствия неплохие перспективы.

Всё это я быстро изложил Морохину.

– То есть вы считаете, что мы имеем дело с бывшим русским военным, который после многих лет вернулся домой и привёз из Японии боевые навыки? – уточнил дотошный сотоварищ. – А здесь, в России, был нанят некой силой, которая в его навыках нуждается?

– Думаю, что да, Дмитрий Петрович, – ответил я. – Во всяком случае, ваша версия устраняет возникшие логические нестыковки.

– Наша, Кирилл Сергеевич, наша… Согласен. И что мы теперь будем с ней делать?

– Работать мы с ней будем. Появилась возможность целенаправленного поиска убийцы.

– Каким образом, позвольте спросить?

Я объяснил Морохину, что каждый задержавшийся в плену участник войны по возвращении обязательно проходил собеседование в военной контрразведке и кроме официального учёта (в городском присутствии по воинской повинности) ставился на учёт неофициальный – в нашей службе. Таким образом, мы располагаем списком «возвращенцев», проживающих в Петербурге. И наш убийца, по всей видимости, в этом списке есть.

– А насколько полон ваш список? – тут же спросил Морохин.

– Полагаю, что практически стопроцентный, – ответил я. – Мало ведь просто вернуться домой, надо ещё и легализоваться, получить соответствующие документы. Не встав на воинский учёт, этого не сделаешь. К тому же, общеизвестно, что правительство никогда не считало попавших в плен нижних чинов и офицеров предателями или изменниками. Стало быть, и опасаться нечего.

– Логично.

– Наконец, бывшим военнопленным полагаются кое-какие пособия, особенно, если человек был ранен и нуждается в лечении. Для этого, опять же, надо стать на учёт. Хоть так хоть этак, резона скрываться от властей нет… Часть людей, конечно, разъехались по другим губерниям, но эти нас и не интересуют.

Обычно сдержанный Морохин азартно потёр ладони.

– Это уже кое-что, – заявил он. – Как я понимаю, на каждого из «возвращенцев» заведены учётные карточки? С приметами?

– Разумеется.

– Надо просмотреть эти карточки, отобрать тех, кто более-менее соответствует описанию Кускова, и показать ему для опознания.

Допив остывший кофе, я поднялся.

– Сегодня же и займусь, – сказал я. – У вас к нашим документам допуска нет, ну, ничего, сам управлюсь.

Приехав к себе на службу, остаток дня и весь вечер я изучал личные карточки нижних чинов и офицеров, задержавшихся в Японии после окончания войны. Таких в столице набралось более пятидесяти. Причём смотрел не только по приметам, но и по сроку возвращения в Россию. Для серьёзного овладения боевыми искусствами требовалось не менее трёх-четырёх лет – это я знал точно. Стало быть, вернувшиеся через год-другой не интересовали.

Кабинет я покинул за полночь и не с пустыми руками. Набралось шесть человек, которые более-менее подходили не только по приметам, но и по сроку пребывания в Японии. Теперь предстояло решить, как организовать опознание.

Было это делом не простым. Кускову тосковать на больничной койке ещё долго, а ждать мы не могли. Разве что привозить подозреваемых на опознание к нему в палату… Их, между прочим, надо было ещё найти. Не факт, что заявленное при регистрации место проживания соответствует фактическому.

Прямо с утра мы с Морохиным принялись обсуждать эту тему – вроде бы техническую, но важную. Сошлись на том, что для начала, используя аппарат полиции, аккуратно выясним адрес нахождения каждого из этой шестёрки. А затем – чёрт с ним с политесом, слишком дело важное – будем выдёргивать по одному и без затей везти в госпиталь в сопровождении полицейских. И всё!

Но выяснилось, что не всё…

В разгар обсуждения дежурный по отделению принёс Морохину запечатанный конверт. Вскрыв и прочитав лежащую внутри записку, мой сотоварищ невольно ахнул. Свирепо выругался по матери. Со всей силы хватил кулаком по столешнице. (Стакан с недопитым чаем возмущённо задребезжал.) Такое поведение для всегда корректного Морохина было не характерно.

– Что случилось? – спросил я встревоженно.

Вместо ответа он протянул мне записку. Я пробежал её глазами и выматерился почище Морохина.

Писал давешний начальник хирургического отделения Бутылкин, провожавший нас в палату к Кускову. И писал он, что нынешней ночью несчастного городового убили прямо в палате. Кто-то всадил ему нож в сердце. Сейчас на место происшествия вызвана полиция, а он, Бутылкин, счёл долгом незамедлительно сообщить об убийстве следователям (нам с Морохиным то есть), лишь накануне навещавшим покойного Кускова.

– Добил всё-таки, – сдавленно произнёс Морохин.

– Увы…

– Но ведь кроме Кускова в палате лежали ещё трое! Неужели никто даже не проснулся?

– Ну, проснулся или не проснулся, это установит следствие, – мрачно заметил я. – А вообще-то, Дмитрий Петрович, умение быть незаметным и красться бесшумно есть неотъемлемая часть японских боевых искусств…

Дмитрий Морохин

Когда мы примчались в госпиталь, там уже работала полиция. Командовал знакомый мне участковый пристав Петренко, несколько удивившийся нашему появлению. Я наскоро объяснил, что Кусков проходил свидетелем по одному делу, которое у нас в производстве. Узнав о его убийстве, мы приехали осмотреть место преступления своими глазами. Петренко только махнул рукой. Вся его квадратная фигура излучала флегму.

– Ну, и ладно, – пробурчал в дремучие усы. – Всё равно дело наверх заберут. Полицейского убили, не кого-нибудь…

Если не считать нас, палата была пуста. Труп Кускова уже увезли, а соседей, видимо, срочно перевели в другое место. Матрац стоявшей у окна койки городового густо алел пролитой кровью.

– Что успели выяснить, Тарас Иванович? – негромко спросил я, оглядываясь.

– Пока ничего интересного, – сообщил Петренко. – Убит финкой, нож остался в груди. Убийца, судя по всему, залез в открытое окно, ну и… Жалко Кускова. Образцовый был городовой, да и человек хороший, надёжный, – добавил угрюмо, снимая фуражку и крестясь.

– Какие-то следы обнаружили?

– Никаких. Погода сухая, подошвы нигде не отпечатались. Мои урядники всё облазили – и ничего.

– Забираясь в палату, скорее всего должен был наступить на подоконник…

– Тоже ничего. Если что и было, протёр за собой.

Мы с Ульяновым прошли в соседнюю палату, куда переместили пациентов, лежавших вместе с Кусковым. Возникла в голове одна идея – довольно неожиданная, признаться. Однако чем больше я её обдумывал, тем вероятнее она мне казалась. Подтвердить или опровергнуть нежданную мысль мог лишь опрос соседей Кускова. И хотя во время убийства все трое мирно спали, а значит, ничего не видели и не слышали (это Петренко уже установил), кое-что полезное сообщить они всё же могли.

Спустя двадцать минут, завершив опрос, мы с Ульяновым вернулись в палату, где Петренко со своими людьми уже заканчивал протокол осмотра места происшествия. Я подозвал одного из урядников.

– Как я могу к вам обратиться? – спросил вежливо.

– Унтер-офицер Васильев, ваше благородие, – отрапортовал молодцеватый урядник, вытянувшись в струну.

– Очень хорошо. Прошу вас, Васильев, зайдите-ка в служебную комнату для врачей на втором этаже и пригласите сюда начальника хирургического отделения Бутылкина. Мол, следователь Морохин просит пожаловать… Не возражаете, Тарас Иванович? – добавил, обращаясь к Петренко.

Тот даже рукой махнул: с чего, мол, возражать.

– Благодарю. И вот что, Васильев…

Я добавил на ухо несколько слов. Кивнув, урядник вышел. Ульянов смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

В ожидании Бутылкина я прохаживался по палате, заложив руки за спину, и в десятый раз обдумывал неожиданную мысль. И вроде бы всё сходилось. Теперь дело было за врачом.

Через несколько минут Бутылкин появился в палате. Это был черноволосый человек субтильного сложения с узким вытянутым лицом, украшенным крупным горбатым носом. Тёмные, глубоко сидящие глаза смотрели из-под густых бровей выжидательно.

– А-а, Савелий Львович, здравствуйте, – сказал я, делая приветливый жест. – Проходите. Хочу вас поблагодарить, что сразу же написали мне насчёт бедняги Кускова.

– А как же, – откликнулся врач тенорком. – Обещал ведь сообщить, если что не так. Беда-то какая…

– Беда, – согласился я со вздохом. – И следов никаких. Что хочешь, то и думай.

– Я тоже думаю, думаю, да всё без толку, – пожаловался Бутылкин. – Это только Хольмс в книжках сразу концы находит. А в жизни поди разберись.

Я поднял палец.

– Идея, Савелий Львович! Давайте попробуем разобраться вместе. Я буду Хольмсом, а вы Ватсоном. Тоже, кстати, доктор. Пофантазируем, а? Вы ведь сами когда-то хотели сыщиком стать.

– Когда это было, – проворчал Бутылкин. – Ну, давайте попробуем.

Я сел на чистую койку и жестом пригласил врача сесть рядом.

– Странное преступление, коли разобраться, – начал я доверительным тоном. – Убийство полицейского, да ещё не вгорячах, а намеренное, – дело редкое. Стало быть, кому-то мешал очень. Что-то узнал случайно или увидел ему не предназначенное, вот и убрали. Логично?

– Вполне, – согласился Бутылкин. – А в чём странность? Нежелательных свидетелей во всех романах убирают. Ну, или пытаются.

– В жизни тоже, – сказал я, кивнув. – Но у нас особый случай. Госпиталей в Петербурге не меньше десятка. Откуда убийца узнал, что Кусков лежит именно здесь, на Пироговской набережной, три? Обошёл, что ли, все лазареты с расспросами, не поступал ли на излечение городовой? Бред же.

– Бред…

– Идём дальше. Предположим, убийца неким образом всё же узнал, где лечится Кусков, – теперь приходи и убивай, так? Нет, не так. Госпиталь велик, здесь десятки пациентов. Что ж ему, злодею бедному, слоняться по коридорам и расспрашивать медсестёр, где, мол, у вас тут лежит раненый полицейский? Опять же бред.

– Опять же, – согласился Бутылкин, помедлив.

– Воля ваша, дорогой Ватсон, только убийца знал, на каком этаже и в какой палате лежит Кусков. Знал точно. И теперь вроде бы ничего не мешает сделать своё чёрное дело, верно? Однако опять нет.

– Это почему же?

– Да ведь в палате кроме Кускова лежат ещё трое! Где гарантия, что хотя бы один из них не проснётся не вовремя, не поднимет шум? Нет такой гарантии. И злодей в тупике. Не резать же всех подряд, чтобы до Кускова добраться. Это даже для убийцы перебор… Что скажете?

Бутылкин глубоко задумался.

– Одно скажу: хорошо, что я не сыщик, – произнёс наконец. – Проще людей лечить, чем такие головоломки разгадывать. Ватсон в тупике.

Я улыбнулся. Ласково так, словно несмышлёнышу.

– А вот и нет, Савелий Львович. На самом деле всё очень просто. Если, разумеется, иметь в виду одно обстоятельство.

– Какое же?

Я наклонился к Бутылкину.

– А вы представьте, – сказал, заговорщицки понижая голос, – что в госпитале у преступника есть сообщник. Ну, скажем, из врачей. Вот он-то убийце и помог. Подсказал что и где, а тому уже осталось только прийти и ударить ножом бедного Кускова. Может такое быть?

Краем глаза я посмотрел на Ульянова и Петренко. Судя по лицам, они насторожились.

– Всё может быть, – неопределённо сказал Бутылкин. – Только вряд ли это.

– Отчего же? Врачи поголовно святые?

– Ну, святые не святые, а только все мы клятву Гиппократа давали. И рук злодейством не замараем.

Бутылкин в порыве благородного негодования даже привстал. Поднялся и я.

– Справедливости ради, злодейством занимался убийца, – уточнил я. – Врач лишь помогал. Хотя, надо признать, без его помощи Кусков по-прежнему был бы жив.

– Всё равно, – упрямо сказал Бутылкин, – всё равно… – Сунув руки в карманы халата, вызывающе посмотрел мне в глаза и, видимо, что-то в них прочёл. Нервно вскрикнул, срываясь на фальцет: – Что вы так на меня смотрите? Что за намёки?

– Действительно, к чему намёки, – согласился я самым что ни на есть мирным тоном. И без перехода гаркнул так, что врач вздрогнул: – Хватит дурака валять, Бутылкин! Извольте немедленно рассказать о вашей связи с убийцей!

Бутылкин мгновенно побелел, словно я публично отхлестал его по щекам.

– Как вы смеете? – взвизгнул пронзительно. – Меня, уважаемого врача… С ума сошли, что ли? На каком основании? Я немедленно иду к начальнику госпиталя!.. За клевету ответите…

И, резко повернувшись, почти побежал к двери. Ульянов сделал движение, словно хотел остановить, однако этого не потребовалось. Выскочив за дверь, Бутылкин тут же и вернулся, пятясь, – в сопровождении урядника Васильева, наставившего в тощую грудь револьвер.

Кирилл Ульянов

Морохин во всём блеске своих логических умозаключений был прекрасен и убедителен. Усадив подавленного врача на прежнее место и энергично шагая по палате взад-вперёд, он излагал доказательства вины Бутылкина. Мы с Петренко и Васильевым следили, чтобы тот не дёргался, и с колоссальным интересом слушали сотоварища.

– Вы, Савелий Львович, сделали всё возможное, чтобы убийца смог беспрепятственно проникнуть в палату и убить Кускова. Тому есть ряд доказательств, о которых нам рассказали его соседи по палате.

Во-первых, это вы как начальник отделения распорядились, чтобы Кускова без видимой необходимости перевели со второго этажа, куда его положили, на первый этаж. Ваш скрытый умысел очевиден: достать человека в палате на первом этаже неизмеримо проще, чем на втором… А Кусков-то удивился и о своём удивлении рассказал соседям.

Далее, именно вы дали команду санитарам переставить койку Кускова к окну. Казалось бы, зачем? А затем, чтобы убийце надо было только перемахнуть через подоконник – и вот она, жертва. Другого внятного объяснения нет.

Но и это не всё. Соседи Кускова рассказали, что накануне вечером вы лично зашли в палату, поинтересовались самочувствием больных и между прочим распахнули окно настежь. Жарко, мол, пусть будет в палате свежий воздух. При этом распахнутую раму вы застопорили какой-то деревянной чуркой, достав её из кармана халата. Она и теперь там. – Морохин ткнул пальцем в сторону подоконника. – Вы всегда берёте на обход деревянные предметы? Или захватили специально, чтобы подстраховаться? Чтобы окно случайно не захлопнулось от сквозняка и тем самым не создало проблем убийце?

Бутылкин поднял голову.

– Господи, какая чушь, – сказал с отвращением. – Что-то вы, господин следователь, в дедукцию заигрались… Да всё, о чём вы тут бубните, – это повседневная рутина. Мелочи. Я как начальник отделения ежедневно отдаю десятки указаний. Кого-то из пациентов переместить, кого-то выписать, кому-то поставить клистир… Обвинять меня бог весть в чём на основании подобного вздора? Вы в уме?

– Даже не сомневайтесь, – заверил Морохин. – Кстати, на хамство не обижаюсь, поскольку идёт оно от растерянности вашей, от страха разоблачения… И, наконец, самое интересное. Соседи Кускова рассказали, что во время вечернего обхода вы принесли с собой банку с некой жидкостью. Её вы собственноручно разлили по стаканам и буквально заставили больных выпить. Это, мол, хорошее снотворное…

– И что с того?

– А то, что никто в этой палате на бессонницу не жаловался. Удивились, но врачу отказать не посмели. И заснули, как убитые. Потому и не слышали ничего, когда убийца проник в палату. – Выдержал паузу. – Он, правда, – и мы это знаем – умеет передвигаться бесшумно. Такой интересный человек. Однако вы решили подстраховаться и фактически усыпили больных. Одного из них в каком-то смысле навсегда…

Петренко грозно засопел. Я подумал вдруг, что Морохин пристава убедил и сейчас тому очень хочется Бутылкина придушить. Убили-то не кого-нибудь – своего брата полицейского…

Бутылкин медленно поднялся.

– Всё это бездоказательные разговоры, – заявил он тускло. Заметно было, что растерян. – Действительно, кое-какие обстоятельства складываются так, что меня можно заподозрить… Но это ничего не значит! Любой адвокат на суде камня на камне от ваших измышлений не оставит!

– Вот! – перебил Морохин, поднимая палец. – Вы мыслите в правильном направлении. Суд будет обязательно, потому что ваше соучастие в убийстве я докажу. Это я ведь с вами пока беседы беседую. А в ближайшие дни начну допросы допрашивать. И можете не сомневаться – сами всё расскажете. И не таких, как вы, на чистую воду выводил. (Я внутренне поёжился, настолько жёстко говорил сотоварищ.) А пока я вас задерживаю до выяснения обстоятельств. – Морохин повернулся к приставу. – Тарас Иванович, будьте любезны забрать этого господина к себе в участок на денёк. Постановление о задержании я нынче подошлю. А потом переведу в тюрьму.

– Сделаем, Дмитрий Петрович, – солидно сказал Петренко.

Бутылкин тряхнул головой, словно не веря ушам.

– Меня? В тюрьму? Да вы права не имеете!

– То есть как это не имею? – искренне удивился Морохин. – Я действую строго в рамках российского законодательства. А вы до начала допросов посидите, подумайте, сочините аргументы в свою пользу… Кстати, не хотите ли сказать, какой гадостью вчера вечером пациентов напоили?

– Обычное снотворное, – окрысился Бутылкин, бледнея. – Из больничных запасов.

– Ой ли? А почему же у всех трёх соседей Кускова с утра головы трещат, как с похмелья? Это у вас все больничные препараты на людей так плохо действуют или выборочно? Впрочем, я выясню, выясню…

– Каким образом? – вырвалось у Бутылкина.

Морохин подмигнул.

– Один из пациентов, Митрохин, с утра свой стакан вымыть не удосужился. Я этот стакан с остатками питья у него изъял и сейчас отправлю на криминалистическую экспертизу. Вот пусть учёные люди разберутся, что вы там намешали. Может, обычное снотворное. А может, что посерьёзнее, чего в больничных запасах не водится.

Петренко с Васильевым повели Бутылкина к выходу. У двери тот обернулся и, с ненавистью глядя на Морохина, выкрикнул:

– Всё равно ничего не докажешь… сатрап!

– Не болтай тут, – прикрикнул Петренко, толкая Бутылкина в спину. – Ещё на допросах наговоришься.

В палате мы остались одни. Морохин сел на кровать и достал портсигар. Сев рядом, я дружески положил руку на плечо.

– Браво, Дмитрий Петрович! Прямых улик пока нет, но цепочка косвенных доказательств убедительная. И реакция Бутылкина подозрительна. Как вы насчёт него догадались-то?

– Догадка не сложная, говорю без всякого кокетства… Убийца всё сделал без сучка без задоринки. Как это у него так гладко получилось? Ясно же, что в больнице был надёжный сообщник, и солидный притом, скорее всего, не санитар какой-нибудь, не медсестра. Ну, а кем является этот сообщник, я понял из опроса соседей Кускова.

– И как вы собираетесь выводить его на чистую воду?

Затушив папиросу о подошву ботинка, Морохин метко швырнул окурок в окно.

– Для начала надеюсь на результат экспертизы. Подозреваю, что Бутылкин опоил пациентов каким-то сильным наркотическим снадобьем, какого в больничных запасах нет. На это указывает утреннее состояние больных. Если так – вот вам прямая улика… Впрочем, есть и другие способы добиться искренности. – Взглянув на меня, уточнил: – Логика и психология, Кирилл Сергеевич, ничего более. Физических методов воздействия не практикую.

«Слава богу», – подумал я. Морохин был мне по душе и не хотелось бы думать, что на допросах он распускает руки. Вслух спросил:

– Он, кстати, на пороге сгоряча сатрапом вас обозвал. Ничего не напоминает?

– Как же, напоминает, – ответил Морохин, не задумываясь. – По отношению к представителям власти – любимое словечко наших карбонариев-революционеров независимо от партийной принадлежности.

– Оно самое. Как полагаете, случайно вырвалось?

– Вырвалось, может, и случайно. А вот что в лексиконе нашего эскулапа есть такой термин, само по себе любопытно. Уж очень слово специфическое. Мирные обыватели таким не пользуются.

Морохин был совершенно прав. В голове заклубились какие-то невнятные мысли, образы, ассоциации… Я ещё не мог их сформулировать, но возникло смутное ощущение (всего лишь ощущение!), что, взяв врача, мы неожиданно коснулись некой силы. Той самой, которая опасалась Себрякова и погубила его.

– Сам ли по себе действовал Бутылкин или кто-то ему приказал? – подумал я вслух.

Усмехнувшись, Морохин остро взглянул на меня.

– Поздравляю, Кирилл Сергеевич. Мы, кажется, сработались и мыслим в одном направлении, – произнёс он. – Представьте себе, я тоже об этом подумал. Будем выяснять на допросах.

Ну и славно… Резко меняя тему разговора, я сообщил:

– Пока суд да дело, я ещё вам не сообщил, что по линии моей службы пришли сведения из Англии.

– Из Англии? – удивлённо переспросил Морохин.

Совсем ему голову Бутылкин заморочил…

– Ну да. Мы ведь говорили, что за три недели до убийства Себряков туда ездил с неизвестной целью.

– Точно! Что-то я забегался… Так удалось выяснить, что он там делал?

– Удалось, Дмитрий Петрович. Себряков встречался с живущей в Лондоне госпожой Эттвуд.

И опять, чёрт бы меня побрал… О том, что Себряков ездил в Англию для встречи с этой дамой, я знал давно. Однако вышестоящие инструкции, полученные перед командированием в полицию, вязали меня по рукам и ногам. О полной откровенности с Морохиным не было и речи. Информацию приходилось дозировать. И потому уже имеющиеся сведения я выдал за только что полученную новость.

– Госпожа Эттвуд, – задумчиво повторил Морохин, словно пробуя фамилию на вкус. – А она кто?

– Вообще-то она вдова известного лондонского адвоката. Но дело не в этом.

– А в чём?

– Госпожа Эттвуд – праправнучка графа Петра Алексеевича фон дер Палена.

Вот тут Морохин откровенно удивился.

– Позвольте! Не тот ли это Пален…

– Он самый, Дмитрий Петрович. В начале прошлого века – столичный градоначальник и организатор заговора против императора Павла Первого.

Глава четвёртая

Кирилл Ульянов

Дверь открыла ядрёная девица с толстой косой и румянцем во всю щёку.

– Чего надо? – спросила густым голосом, почти басом.

– К Дарье Степановне. Договаривались о встрече, – лаконично ответил я.

Отойдя на шаг, девица заголосила:

– Дарья Степановна! Тут вот к вам мужчины! Двое! Договаривались, мол!

Из глубин квартиры, страдальчески морщась, выплыла вдова профессора Себрякова.

– Ну, что ты орёшь на весь дом? (Это прислуге.) Добрый день, господа, проходите, пожалуйста. (Это уже нам.)

Следуя за хозяйкой, мы с Морохиным прошли в гостиную. По пути я оглядывался. Везде царил порядок, и ничто не напоминало о недавней трагедии.

В гостиной навстречу нам поднялся высокий представительный человек в солидном костюме-тройке стального цвета. Густые поседевшие волосы, аккуратные усы и небольшая холёная бородка придавали ему вид равно интеллигентный и мужественный. Человек был немолод, однако твёрдые черты лица, уверенный взгляд и серьёзные плечи подсказывали, что есть ещё порох в пороховницах. Золотой перстень с чёрным агатом на безымянном пальце правой руки намекал на состоятельность и хороший вкус.

– Знакомьтесь, господа: Евгений Ильич Зароков. Профессор истории, коллега и друг покойного Викентия Павловича, – сообщила вдова. – Он помогает мне привести научные дела покойного мужа в порядок, и я попросила его участвовать в нашей беседе.

Ну, конечно… В одной из пьес моего любимого Чехова героиня жалуется: «Я женщина слабая, беззащитная, я нынче кофий без аппетиту кушала…» Похоже, Дарья Степановна относилась к женщинам подобного склада. И, стало быть, хотела опереться на сильную мужскую руку. А рука у профессора, судя по внешности, была сильная, – в отличие от покойного Себрякова.

Зароков сдержанно поклонился. В свою очередь представились и мы.

– Располагайтесь, господа. И не обращайте внимания на мой ужасный вид. Уже который день всё пла́чу, пла́чу…

С этими словами мадам Себрякова прижала к глазам кружевной платок. Насчёт ужасного вида она кокетничала неуместно и беззастенчиво. Вдова была молода и очень привлекательна. Траурное платье выгодно облегало аппетитные формы, красивое лицо с тонкими чертами и русые волосы способны были свести мужчину с ума. Даже такого погружённого в науку и размышления, как Себряков. Рассуждая с долей цинизма, обладать такой женщиной – дело трудное и нервное. Это вам не книги писать, тут одним умом не возьмёшь. Был ли немолодой, обременённый болезнями, вечно занятый Себряков счастлив в браке, – бог весть. Что-то подсказывало, что нет…

Морохин произнёс дежурную формулу («Некоторые обстоятельства смерти профессора требуют прояснения, с этой целью мы опрашиваем его родных, близких и коллег»), после чего приступил к расспросам.

– Дарья Степановна, у вас было время, чтобы навести порядок и выяснить, исчезло ли что-нибудь из дома. Может быть, пропали какие-нибудь вещи, ценности?

Вдова отрицательно покачала изящной головкой.

– Нет, Дмитрий Петрович, вещи на месте. Что касается ценностей, то ювелирных изделий у меня немного и пока я жила в Сестрорецке все они были на мне или при мне. Что ещё? Банковские книжки грабитель не тронул, да и что ему с ними делать? Вот денег я никаких не нашла – пропали из ящика мужниного стола. Впрочем, большие суммы наличных денег мы в доме обычно не держали.

– Получается, что с материальной точки зрения ущерб минимальный?

– Именно так.

Я кашлянул.

– Судя по наведённому беспорядку, преступник что-то долго и упорно пытался найти, – заметил негромко. – И если всё на месте, не считая небольшой суммы денег, то не искал ли он ценность нематериальную?

Дарья Степановна задумалась.

– Не очень поняла, – призналась честно после короткой паузы.

– Ваш покойный муж был крупным историком, писал книги, работал с источниками, – терпеливо пояснил я. – Следствию было бы важно знать, все ли его рукописи и архивные документы на месте.

Вдова беспомощно оглянулась на Зарокова.

– Боюсь, на этот вопрос вам не ответит никто, – сказал профессор приятным мягким баритоном. – Во всём, что касалось работы, Викентий был чрезвычайно скрытен. Такой уж характер… Даже я, ближайший друг и коллега, не мог бы вам сказать, над чем он трудился перед смертью. Знаю только, что готовил новую книгу…

– О чём? Её тема? – тут же спросил Морохин.

– Представьте себе, не в курсе. Впрочем, он не раз упоминал, что есть короткий, но чрезвычайно интересный и важный отрезок российской истории, крайне слабо освещённый в трудах российских учёных. Речь о шестилетнем правлении старшего единокровного брата Петра Великого – царя Фёдора Михайловича. Викентий говорил, что сразу же сядет за книгу о нём, как только руки дойдут. И вполне вероятно…

– Ясно. А можно ли это уточнить?

Зароков задумчиво огладил бородку.

– Попробую, – сказал как-то неуверенно. – Дело в том, что императорское историческое общество уполномочило меня провести такую, что ли, ревизию научного наследия Викентия Павловича. В том числе составить опись архива. Всё это, разумеется, с согласия Дарьи Степановны. – Он коротко поклонился в сторону вдовы. Кивнув, та снова приложила платок к глазам. – Если я найду какие-либо рабочие записи или незавершённые рукописи покойного, я непременно дам вам знать.

– Сделайте одолжение, – согласился Морохин. – Более того, следствие официально просит вас предоставить по итогам архивной описи соответствующую справку.

Зароков степенно кивнул.

– Непременно! Тем более, что такую справку я должен буду подготовить для общества. Вы только сделайте им формальный запрос, а то, знаете, некорректно было бы снимать копию без ведома заказчика.

– Договорились… С этим пока всё. Впрочем, возможно, Дарья Степановна сможет что-нибудь пояснить насчёт научных занятий покойного супруга?

С этими словами Морохин пытливо посмотрел на вдову. В ответ та лишь замахала руками.

– Господь с вами! – воскликнула с некоторым испугом. – Викентий Павлович никогда мне… то есть, я хочу сказать, ни о чём таком со мной… запирался в кабинете надолго и работал… я и близко не могла…

Зароков успокаивающе тронул её за рукав. Обращаясь к нам, уточнил:

– Дарья Степановна подтверждает мой тезис о скрытности покойного Викентия Павловича. (Та закивала.) Никто из близких не был в курсе его научных занятий. Вот, правда, его помощник, приват-доцент нашего университета Варакин, – уж он-то знал, чем занимается Себряков. Но Варакин, увы…

– Да, – подтвердил я, – Варакин, увы…

Зароков на миг прикрыл глаза и провёл рукой по лицу. Вероятно, знал Варакина.

– А как вы полагаете, Евгений Ильич, могла ли поездка Себрякова в Англию незадолго до смерти быть как-то связанной с его научной работой? – спросил Морохин, меняя тему разговора.

– Ну, это маловероятно, – ответил Зароков после короткой заминки. – Все его научные интересы были связаны с российской историей, с династией Романовых. Архивные изыскания вёл тут же, в России… Нет, не думаю.

– Но для чего-то же он туда ездил? Или просто любил вояжировать?

– Какое там вояжирование! Викентий был тяжёл на подъём. Дом, университет, архивы, издательства, академия наук – всё тут, в Санкт-Петербурге. Изредка, правда, выезжал в провинции по приглашению губернских исторических обществ. Прочтёт лекцию-другую и обратно домой. – Зароков слегка улыбнулся. – Я его, конечно, спрашивал, зачем ему в Англию. Так он отшутился. Хочу, мол, попробовать знаменитый английский чай. Он, видите ли, был заядлый чаёвник… Возможно, какая-то причуда.

– Ну, допустим… А вы, Дарья Степановна, знаете, для чего ваш покойный супруг посетил Англию?

Вдова лишь отмахнулась.

– Откуда? Характер у Викентия Павловича был непростой, и в последнее время наши отношения, что уж тут скрывать, разладились… Но вы же понимаете, господа, что это между нами, только для следствия? (Мы с Морохиным синхронно кивнули.) В общем, он совершенно перестал посвещать меня в свои дела. Просто сказал однажды, что уезжает в Англию на несколько дней, и только. Мол, есть такая необходимость, а на расспросы ничего не ответил. – Наморщив безмятежный лоб, закончила плаксиво: – И даже не привёз мне ничего английского…

Зарыдала. Зароков поспешно налил ей стакан воды. Пока вдова успокаивалась, я размышлял, горюет ли она сейчас о муже или о несостоявшихся подарках.

– Скажите, Дарья Степановна, давно ли у вас работает прислуга? Ну, вот эта девушка, что открыла нам? – спросил Морохин неожиданно.

Вдова перестал плакать и удивлённо заморгала.

– Паша? Давно, лет пять, а то и больше. Когда я вышла замуж за Викентия Павловича, она уже у него работала. Стряпала, убирала… Полная дура. А что?

– Я хотел бы задать ей несколько вопросов, – пояснил Морохин, поднимаясь. – С вашего позволения, мы сядем на кухне и коротко побеседуем. Так сказать, в интересах следствия. А Кирилл Сергеевич пока закончит разговор с вами.

– Да что эта деревенщина может вам рассказать, – произнесла вдова раздражённо. – Ну, если в интересах следствия, – ради бога… Паша!

Появившейся девушке Дарья Степановна строго велела увести господина следователя на кухню и там чистосердечно ответить на все его вопросы.

Морохин беседовал с Пашей около получаса. За это время роли переменились. Теперь уже деликатно, однако настойчиво расспрашивал Зароков – далеко ли продвинулось следствие и что успело выяснить. «Ну, с Викентием всё ясно – инфаркт, сердце у него было слабое. Но почему в квартире появился труп швейцара?» – «А вам откуда про то известно?» – «Дарья Степановна рассказала… Я ничего не понимаю» – «Не волнуйтесь, мы тоже. Пока» – «Но всё-таки…» – «Следствие разберётся». Старательно изображая недалёкого полицейского, я произносил незначительные фразы и делал при этом значительный вид.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Vis-à-vis (фр.) – друг против друга, лицом к лицу.

Вернуться

2

Прозекторская – помещение в больнице, где производится вскрытие трупов.

Вернуться

3

Черлок Хольмс – именно в такой транскрипции звучало имя английского сыщика в дореволюционных российских изданиях Артура Конан Дойля.

Вернуться

4

Veni vidi vici (лат.) – Пришёл, увидел, победил. Крылатое выражение, принадлежащее Цезарю.

Вернуться

5

Аршин (устаревш.) – мера длины, равная 0,71 м.

Вернуться

6

Брыжи – распространённое в XVIII веке украшение мужской и женской одежды в виде пышной кружевной отделки на груди или у ворота.

Вернуться