Лидия Журавлева
Записки на память

Послесловие к ненаписанному роману (о «Записках на память» Лидии Журавлёвой)

Поэзия в прозе – явление в литературе удивительное и требующее достаточного уровня мастерства и подготовки, прежде всего – трудолюбия, менее всего – вдохновения.

Тем интересней мне было прикоснуться к «Запискам на память» Лидии Журавлёвой, автору заслуженному и самобытному, и всё благодаря её поэтическому видению мира. Переход от лирики к прозе для поэта так же естественен и необходим, как и работа над поэтическим текстом; ибо подлинный поэт – человек и живёт среди людей. И когда поэт пишет прозу – это всегда будет, вольно или не вольно, развёрнутый поэтический текст. Сама по себе проза поэта – лирична и содержит множество планов, не всегда осознаваемых им самим. А осмысливание приходит к поэту только в момент создания текста. Поэт пишет прозу чтобы вспомнить и – помнить.

Человеческая память избирательна и способна отсеивать факты и события былого, художественно дополняя недостающие фрагменты. В этом смысле, проза поэта восстанавливает бывшее, как реальность, которая никуда не исчезла. В прозе поэта Лидии Журавлёвой временные пласты создают цельную мозаичную картину былого. Личный пережитой опыт поэта становится в прозе осмысленным и имеет созидательное продолжение. Так время прошедшее имеет прямую связь с настоящим и влияет на время будущее, которое формируется по заданному канону. Поскольку не бывает лирики поэта в отрыве от прошлого, то и прозы тоже не бывает. А описанная поэтическим языком жизнь поэта – и есть пример достойной и правильной жизни. Поэт впитывала в себя виденное и слышимое, но не противопоставляла его себе, а умело использовала для построения своей жизни.

Примерная учеба, активность в общественной жизни, любознательность и коллективизм, самым положительным образом позволили сформировать и представить миру в своё время новый поэтический голос – поэта Лидию Журавлёву. Каждое её опубликованное произведение содержит свет и тепло добра. От поэтической строфы к прозаической строке движется мысль поэта. За этим движением стоит глубокая любовь и благодарность к людям. Её не создать сиюминутно, сценически не сыграть, не притвориться. Это не игра в образ поэта, а подлинное существование. Идти в ногу с поэтом не просто. Для этого читающий сам должен сверить свои часы с текстом поэта, спросив себя: «А правильно ли я живу?.. Что во мне не даёт понять текст поэта?.. Почему этого раньше я не встречал, а если встречал, то видя не видел?..»

Осознание приходит не сразу. Удивление самому себе – главное, что даёт творчество поэта. У Лидии Журавлёвой это есть и будет. И одна из наград ей – знание того, как отзывается в сердцах людей её слово.

Лети, Журавушка, лети!

Василий Зозуля,

Председатель Ханты-Мансийского регионального отделения Российского союза писателей, г. Нижневартовск

От автора

Тихим светом изнутри подсвечены,

На страницах старого альбома

Проступают, с временем повенчаны,

Лица тех, с кем были мы знакомы.

                  Журавушка

Ещё недавно такое занятие, как перелистывание старых альбомов с фотографиями, было делом обычным. Найти себя в нарядном платьице и обязательно с бантом набок, увидеть лица тех, кто остался жить только в сердце и на старых фото, вспомнить места, в которых ты когда-то был счастлив.

Но всё течёт, всё меняется. Тысячи, десятки тысяч фото в компьютерах и смартфонах так и останутся лежать, никем не потревоженные, словно верстовые столбы нашей жизни, занесённые песком времени в человеческой пустыне. Вот почему возникает желание записать то, что было, есть и, быть может, будет, чтобы вспомнить и почувствовать всё заново и оставить за собой след.

Когда-то в Омске

Полечка

Мне отчаянно не спалось. Я добросовестно пересчитала всех знакомых и незнакомых слонов и, наконец, сбилась со счета. Засыпая, краешком сознания я увидела девочку лет двенадцати, которая как будто ждала меня у приоткрытой двери. Дверь показалась мне на удивление знакомой. Ручка её со слегка отколотым краешком словно когда-то уже лежала в моей руке…

– Что же ты смотришь? – нетерпеливо махнула рукой моя ночная гостья.

– ?…

– Дверь может сейчас закрыться!

Я накинула на себя первое попавшееся под руку и, только успела перешагнуть порог, как дверь за мной захлопнулась. Оглядевшись вокруг, я поняла, что снова очутилась в доме, которого давно нет – в том доме, где прошло моё детство.

Девочка, поманившая меня за собой, куда-то исчезла. А у меня возникло странное чувство: с души словно спал огромный гнетущий груз, и появилась необыкновенная лёгкость. Казалось, если захочу, то смогу и бегать, и прыгать, и даже летать. Все заботы, тяготы минувшего длинного трудного дня враз отступили и оказались несуществующими.

Из большого зеркала в прихожей на меня глядели улыбающиеся глаза уже знакомой мне девочки. Это и удивило, и позабавило. Внезапная догадка ошеломила: я поняла, что сейчас я – это я, но много-много лет назад. Годы как будто бы спали с меня, как одежда не по сезону, и я была снова готова вбирать в себя мир, вдыхать его полной грудью.

Я зашла в комнату, в которой жили мы с бабушкой. "Полечка", так ласково мы все её звали. Мои родители были всецело поглощены работой и делами насущными, а мы с братом предоставлены самим себе и неусыпным заботам бабушки. За Полечкиными плечами были всего три класса церковно-приходской школы, но она исправно спрашивала с нас с братом выученные уроки, заставляя заниматься в строго отведенное время. И я, и брат учились хорошо, и у родителей никогда не было проблем с нами в школе. Бабушка часто пела нам народные песни и самой любимой песней была у неё "Тонкая рябина". До сих пор, слыша эту песню, я с трудом сдерживаю слёзы.

Полечка научила меня читать года в четыре, и я до сих пор предпочитаю чтение многим другим занятиям. У неё было много цветов, и она приучила нас с детства относиться к ним, как к живым существам. Неудивительно, что бабушка была для нас самым близким и дорогим человеком. Она могла и пожурить нас, и пристращать тем, что пожалуется папе и маме, но мы относились к её воспитательным мерам со свойственной детям легкомысленностью и оставались такими же неугомонными и шаловливыми.

В комнате было темно и тихо. Тишину нарушали редкие всхлипывания, и я, включив настольную лампу, увидела, что бабушка вытирает покрасневшие глаза.

– Что случилось, Полечка? Ты плачешь?

– Мама… Мама… – голос Полечки прерывался, – мама выбросила из дома мои цветы!

– Как выбросила?

– Она сказала, что цветы – это мещанство, и пересадила их из горшков прямо в огород, – и Полечка зарыдала навзрыд, – так когда-нибудь и со мной будет.

Мы жили в Омске, и то, что цветы из теплого дома попали в холодную сырую землю, могло означать только их неминуемую гибель. Я понимала это и, зная, как бабушка трепетно относилась к своим туям, аспарагусам, фикусам, растерянно хлопала глазами и не могла, не смела произнести какие-то слова в осуждение мамы, хотя внутри меня всё кричало. Мама всегда знала, что делала и была неоспоримым авторитетом в нашей семье. Наверное, у неё был резон поступить именно таким образом.

Мне и в голову тогда не пришло, что я могла как-то утешить, успокоить бабушку. Прошло много лет с этой сцены, но только сейчас я поняла, что неподдельное бабушкино горе и моё растерянное предательское молчание мучили меня до сих пор.

И тогда я заговорила.

– Полечка, не плачь, пожалуйста. Не надо, родная! Мы с тобой посадим другие цветы, и я сама буду ухаживать за ними так, как ты меня научила. Правда-правда! У нас будет много цветов, мы с тобой ещё порадуемся им.

Тут я сама заплакала, и мы, обнявшись с бабушкой, плакали уже вместе. Я обняла её крепко-крепко, гладила седую голову и чувствовала, что мои любовь, тепло и искреннее сочувствие передаются через нежные прикосновения. Полечка понемногу успокоилась.

– Давай спать, внученька!

И мы заснули.

Проснулась я от первых лучей солнца, чертивших крестики-нолики на моей подушке. Открыв глаза, я поняла, что благополучно вернулась в моё "сегодня". На окне стояли комнатные цветы, нетерпеливо расправляя свои листочки навстречу солнечному свету. А у меня на душе было радостное и спокойное чувство от сознания того, что мне удалось сделать что-то важное.

Про девочку, которая любила сказки

Жила-была одна маленькая-маленькая девочка. И были у нее, как и у всех детей, наверное, мама и папа, которые девочку очень любили. Мама ее была хорошая такая советская женщина, врач, а папа у девочки был Поэт. А вы ведь знаете, что все поэты такие фантазеры и выдумщики, что, даже если чего-то и не будет, то они и присочинят. Им – недолго.

Так вот, пока девочка была маленькой, папа ее решил, что ничего лучше не может быть, чем ребенка с детства приучить к тому, что в жизни есть и волшебники, и сказки, и волшебства всякие. Чтобы девочка знала, что вся жизнь – это такая большая сказка.

И что, вы думаете, ее папа стал делать? Он стал сам делать всякие волшебства. Вот, например, спит ночью девочка, у нее завтра, к примеру, день рождения. Так папа ее ночью разбудит, и девочка видит, как над натянутой простыней игрушечные куклы сами разговаривают и всякие подарки ей на игрушечных автомобилях выкатывают. Девочке это очень нравилось, только мама почему-то очень пугалась. Наверное, думала, не станет ли девочка дурочкой, когда вырастет? И маму можно понять.

Или вот еще: опять же в день рождения девочки папа брал свое ружье, выходил на крыльцо, стрелял и громким голосом кричал: «По щучьему веленью, по- моему хотенью появитесь подарки за такой-то дверью!» Девочка, оглушенная выстрелом и плохо соображающая, спотыкаясь и путаясь в чулках, бежала за эту дверь, а там были всякие разные подарки, но чаще всего – книги. Папа-то ее ведь Поэтом был и книжки любил больше всего на свете. Наверное, даже больше мамы. Мама так всегда ему сама говорила.

Девочка научилась читать очень рано, раньше, чем ей 4 года исполнилось, но не потому, что умная была, а потому что с ней особо водиться или заниматься было некому. Мама работала на важной работе, вакцину на всю страну выпускала, папа, как водится у поэтов, стихи и песни писал («Погас закат за Иртышом» – слышали?), а бабушка была старенькая и с утра до вечера на кухне суп варила. Нет, конечно, книжки ей читали, но только до того времени, как её саму читать научили.

А еще она очень любила пересказывать сказки. Причём пересказывала одновременно (могла и с одним общим сюжетом) сразу несколько сказок, потому что, наверное, в голове, у нее каша из сказок варилась. И почему-то любая сказка заканчивалась словами : «И они поженились», – и сказка про Курочку Рябу, и Сказка про белого бычка, и любая другая сказка. Не помню точно, но, наверное, ей казалось, что таким должен быть счастливый конец у любой сказки. Думаю, что она была недалека от истины.

Девочка очень любила ходить под дождём. И, если её «загоняли» домой с прогулки: «Дождь на улице! Иди скорее!", – то эта вредная девчонка стояла, как столб, по её лицу текли реки дождя, а она гордо отвечала: "На улице нет дождя". Так она получила прозвище сродни индейскому имени «Девочка-на-улице-нет-дождя». Вот как-то так.

Когда девочка подросла и пошла в школу, ее стали звать «врушей». Все то многое и не по ее возрасту, что она читала запоем дома (а отец девочки имел очень большую, по тем далеким временам, даже огромную библиотеку, – ведь он был Поэт, как вы помните), у девочки складывалось в причудливый калейдоскоп, и она порой сама не могла отличить реальные события от воображаемых, в смысле, от где-то прочитанных. Это теперь я понимаю, что никакой врушей она не была, а была отчаянной фантазеркой, но такого слова, наверное, ее подруги не знали. Они иногда сердились и обижались на девочку, если она начинала про кого-нибудь из них рассказывать сочиненные ей небылицы. Ну, сами посудите, кому бы это понравилось? Да никому.

Но подружки быстро забывали свои обиды, – девочка была, наверное, добрая, смешная и с ней было весело. Она так интересно рассказывала про невиданные страны, небывалые вещи, захватывающие приключения! А ведь телевизоров тогда с мультиками и сериалами не было, вот они ее и терпели по доброте своей душевной.

Потом девочка выросла. Она пробовала и научилась писать и стихи, и то, что, как оказалось, называлось строгим словом «проза». Смешное слово «прозаик» она услышала довольно поздно, ведь ее отец был не прозаик, а Поэт, я уже об этом говорила. И она, когда слышала это непонятное ей слово, всё думала: про каких это про заек? То ли дело гордое имя – Поэт!

Девочке не суждено было стать ни поэтом, ни прозаиком. Она окончила не литературный, а медицинский институт, как и её мама, и стала простой советской девушкой, «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей» а потом и простой советской женщиной, членом той партии, которая тогда была одна на всю страну, и все хорошие люди туда вступали. Членом этой партии был и её отец, который дошёл в сорок пятом до Праги.

Судьба не приготовила этой девочке в жизни никаких сказок. Она хорошо училась, может, и лучше всех, была даже Ленинской стипендиаткой (а это – ого-го!), но в институте остался совсем другой мальчик. И девочка, бывшая первой на курсе по распределению, ткнув заплаканным пальчиком на пустое место в карте, гордо уехала в далекий новорожденный город, – тогда он еще не был городом. Дальше в ее жизни довольно часто что-то, кажущееся сказкой, неожиданно быстро превращалось во что-то совершенно не сказочное. Но она научилась этого не бояться, а с этим справляться. А как жить иначе?

Сочинять сказки снова надо было ей самой, но это дело для неё уже стало привычным. Разве нельзя назвать сказкой город-мечту, выросший, как волшебное королевство, посреди тайги и болот прямо у нее на глазах? Она много лет проработала и сейчас живёт в нём. Её знают и уважают, радуются её новым книгам и стихам. Сказкой стала её работа, в которой микробы всех мастей были настоящими волшебными героями, с которыми она сражалась. Сказкой она хочет видеть жизнь самых близких людей и всё делает для этого.

Но иногда весной, когда начинают шевелиться в смутном сне набухающие почки, и сквозь продрогшую землю пробивается небритая поросль первой травы, происходит что-то неладное: словно по мановению волшебной палочки откуда-то сами приходят стихи, обступают ее и зовут в далекие и красивые края. И тогда она вздыхает: не то от грусти о чем-то минувшем, не то оттого, что уже прихватывает сердечко, вспоминает свою непростую, но поистине сказочную жизнь и потихоньку, стараясь ничего не забыть, пишет её продолжение.

Певичка из диксиленда

Вы не поверите, да и мне сейчас самой не верится, что в моей жизни была страничка, связанная с джазом.

Как мог проникнуть дух полёта в заоблачные высоты импровизации, в бездонные глубины необычной, непривычной, но такой манящей к себе музыке, отличавшейся от того, что я привыкла слушать из скромных в те времена источников – заезженных пластинок на стареньком патефоне, да из радиоприёмника, висевшего одинокой черной тарелкой на стене, в далёкий от столиц сибирский город Омск? Не могу сказать, как. Но в моём далеко не гурманском «музыкальном меню» джазовые мелодии заняли своё привилегированное место.

Стоит только маленькому семечку попасть на подготовленную, удобренную почву, включается волшебный механизм и из этого семечка начинает расти дерево или цветок, или что-то не менее прекрасное. Пластинка Эллы Фитцжеральд у однокурсницы, которую мы сначала заслушали до дыр, потом, заучив со слуха слова, мурлыкали, напевали или просто мычали, если на душе был праздник (а в юности каждый день – праздник, если вы помните) – была одним из таких семечек. До сих пор я помню, какие и в каком порядке на ней были мелодии, разыскивая их впоследствии в Интернете и находя к своей великой радости.

Не имея практически никакого музыкального образования, получив только частные уроки игры на аккордеоне и на случайно выигранном мамой в лотерею пианино у старой тётушки по отцовской линии, которая была родственницей генерала Карбышева и поэтому носила такую же фамилию, я заворожённо смотрела на каждого знакомого и незнакомого мне человека, который в той или иной степени владел музыкальным инструментом. Он сразу становился в моих глазах представителем высшей касты. Я была благодарным слушателем, и, когда в студенческой компании на Новый год у фортепиано нечаянно оказывался кто-то из «посвящённых», и я слышала незнакомую мне, но чарующую слух импровизацию, я могла бесконечно долго просто молча сидеть рядом.

Что касается моих вокальных данных, то только стечение обстоятельств позволило мне прикоснуться к микрофону. Музыкальным слухом меня Господь не обидел. Я хорошо слышу то, что я слушаю и люблю слушать. Петь я любила с детства и пела везде – где меня спрашивали и где не спрашивали. Мама долго вспоминала, как, подойдя к столярному кабинету, где проходил урок труда, ей почудился голос и песня Лидии Руслановой, хотя пела «Валенки» Лидия Журавлева. (Как вы поняли, это ещё одно из «семечек» из которого может вырасти дерево. А может и не вырасти).

На свете нет ничего случайного, это понимаешь довольно быстро, а потому не буду скрывать от вас и ещё одно семечко». Оно не совсем имеет отношение к джазу, но уж куда его денешь? В школе я каждый год, начиная с 11 лет, лежала по месяцу в больнице и ходила на костылях. Почему-то мои колени оказались бракованными. Это подтвердил даже светило ортопедии того времени в городе Омске профессор Чуловский. Лежала я всегда в одной и той же больнице на улице 3й Транспортной в травматологическом отделении у Владимира Борисовича Мазьи, который был тогда главным травматологом города Омска, и была я там как родная. Все работники отделения привыкли к тому, что после каждого нового вида спортивных занятий или же после неудачного прыганья через лестничный пролёт, сверхподвижная девочка Лида на машине скорой помощи гордо въезжала в больничные ворота. Именно находясь в травме (сокращаю) я с подросткового возраста имела возможность видеть и чувствовать столько боли, горя, радости и торжества одновременно, что мне это дало хорошую жизненную закалку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.