Адам Нэвилл
Спешащие во тьму. Урд и другие безлюдья (сборник)

AdamNevill

HASTY FOR THE DARK: SELECTED HORRORS

WYRD AND OTHER DERELICTIONS

Печатается с разрешения литературных агентств

M. Heath и Andrew Nurnberg.

Stories © Adam L. G. Nevill

Wyrd and Other Derelictions © Adam L. G. Nevill

© Андрей Локтионов, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Девять рассказов, входящие в сборник «Спешащие во тьму», – это умные и разнообразные истории, которые говорят о сверхъестественном как в повседневных, так и в очень необычных ситуациях.

Gingernuts of Horror

Эти рассказы мрачные, иногда крайне жестокие, но в то же время изысканные и многозначные.

This Is Horror

«Урд и другие безлюдья» – это изобретательная, свежая концепция… Я рекомендую этот сборник всем любителям хоррора, которым по нраву сложный и продуманный мир, изображенный убедительно и детально.

Cemetery Dance

Спешащие во тьму

Посвящается читателям, которым ежегодно приходится терпеть мои ужасы, но чей вклад

в мою мотивацию и боевой дух бесценен.

Спасибо вам всем за то, что вы так спешите в созданную мной тьму.

– Что же тебя так беспокоит и не дает тебе спать?

– Ветры, – прошептала она из темноты. Целыми часами она лежала и смотрела, как за незашторенными окнами раскачиваются ветви деревьев. – Сегодня они разгулялись, разговорились и не дают мне заснуть. Все время так громко зовут тебя!

И этот странный произнесенный шепотом ответ на мгновенье ужаснул ее, но затем его истинное значение померкло, оставив во мраке спутанного сознания, откуда она почти не выходила.

Алджернон Блэквуд. Человек, которого любили деревья

Предисловие автора

Вы держите в руках второй сборник моих рассказов. Они были написаны в период с 2009 по 2015 год и опубликованы в период с 2010-го по 2017-й. Моя изначальная цель состояла в том, чтобы собрать в двух томах истории, которые я счел достойными. Таким образом, эта книга завершает первый двадцатиоднолетний период моего творчества в области страшных и странных рассказов, последние из которых относятся к 2015 году. Я рассчитываю, что в будущем их будет больше, но пока это последние, которые я извлек из тьмы на свет.

Истории расположены в хронологическом порядке, но, полагаю, между теми, которые попали сюда, и теми, которые вошли в сборник «Уснут не все», есть легкие отличия. Сюжеты в этом сборнике, я бы сказал, имеют чуть более умозрительный характер, чем раньше; в них чудовищное и сверхъестественное выражается в более абстрактной и загадочной форме.

Еще здесь представлены четыре трибьют-рассказа. Ими я сознательно отдал дань уважения другим мастерам хоррора. В «Уснут не все» есть лишь одна история в подобном ключе: «Куда приходят ангелы».

Когда создавались эти рассказы, я был уже более зрелым писателем. Не думаю, что эти истории сильнее или слабее ранних, но они отличаются, хотя бы в нюансах. Однако, скорее всего, лучшими судьями обоих томов станут читатели.

В «Спешащих во тьму» девять историй, а не одиннадцать, как в «Уснут не все». Но рассказ «Призови имя» тянет на повесть, и чутье подсказывает мне, что объем этого сборника остается комфортным. Большее количество страниц и рассказов рискует размыться в сознании. Эту гипотезу я вывел из собственного читательского опыта.

Также этот том выпущен с выгодной позиции автора и издателя, меня, получившего более обширный опыт в независимой издательской деятельности. Когда я бросился в водоворот независимого книгоиздания, у меня были о нем минимальные представления. Но когда я приступил к созданию второго сборника, высокие оценки первого наполнили благоприятным ветром мои паруса. Читатели встретили «Уснут не все» с таким энтузиазмом, что «Спешащих во тьму» я посвящаю вам. Издательство Ritual Limited существует лишь благодаря вашему интересу и поддержке.

Название сборника предполагает, что я, возможно, виновен в потворстве самому себе, поскольку оно взято из моего недавнего романа «Под неусыпным надзором». Это часть цитаты, принадлежащей одному из его героев, М. Л. Хаззарду, исследователю странных практик и лидеру культа. Оглядываясь на свою жизнь, наполненную ментальными проекциями в сферы, невидимые невооруженным глазом, гнусный Хаззард пришел к выводу, что «никому не стоит спешить во тьму». Ни живой, но и не совсем мертвый, доктор Хаззард становится доказательством собственного тезиса в пределах своего жуткого чистилища. Но сидим ли мы дома в безопасности или путешествуем, с помощью этих историй мы можем опосредованно испытать страдания тех, кто искал тьму или цеплялся за то, что они считали светом…

Manes exite patern[1]

Адам Нэвилл

Девон, май 2017 г.

На всех линиях лондонского метро

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

Слишком много нас здесь, внизу.

– Простите меня. Простите, – проскрипел слева старческий голос. Ко мне повернулось лицо с желтыми зубами.

«Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Разве не видите, что я тороплюсь?»

Улыбка, которую я возвращаю женщине, слишком натянута и превращается в гримасу. Похоже, я слишком сильно скалю зубы, как и она.

– Не подскажете, как добраться до линии Пикадилли? – спрашивает старуха. У нее ломкие от химической завивки волосы, напоминающие панцирь из мертвых кораллов, который в любой момент может отломиться. Лицо испещрено глубокими порезами морщин, словно она пробила им оконное стекло. Хотя сомневаюсь, что в этой голове есть хоть капля крови. Ни грамма косметики. Она по-настоящему себя запустила. Лондонский образ жизни плохо сказывается на женщинах. Все это метание по «подземке» с долгими часами толчеи и стрессом между поездками. Тщетное стремление к профессиональному росту при нынешнем кризисе. Мечта найти правильного мужчину и создать семью. Потребность в одобрении со стороны сверстниц, в статусе, гламуре, самореализации. Они сводят их с ума, а затем превращают в мумий. Когда волосы становятся вот такими жесткими, с пучками седины и странными оранжевыми вкраплениями, торчащими как деревья на игрушечной железной дороге, считай, все кончено. А потом люди просто превращаются здесь, внизу, в медлительных надоедал, спрашивающих дорогу.

От обезвоживания я слишком туго соображаю, не могу придумать, что ей ответить, не говоря уже о том, чтобы складывать слова в предложения. Внутри у меня все пересохло. Суставы как деревянные, мышцы ноют. Нужно больше спать. Я уже забыл, о чем меня спрашивали. Мысль о бутылке воды, которую я куплю со скидкой на станции «Виктория», гонит дальше, к концу платформы.

Страница из бесплатной газеты, подлетев, прилипает к голени. Я дергаю ногой, но мне не удается ее сбросить. Приходится поворачиваться, и она сама сползает по ботинку.

Женщина разговаривает с другим мужчиной.

– Простите, простите меня.

Тот сидит, наклонившись вперед, на скамейке в задней части платформы. Он не шевелится. Возможно, спит. Внезапно, я вспоминаю ее вопрос.

– По Центральной линии на восток, – кричу я женщине. – До Холборн. Там пересядете.

На ее лице я вижу непонимание. Она хочет мне что-то сказать. Ее вопрос – всего лишь уловка. Разве может лицо быть таким серым? Она возвращается на свое место рядом с интеркомом, к которому пассажирам рекомендуют обращаться за помощью. Нажимает зеленую кнопку. Никто не отвечает. Не думаю, что справочная работает. Смутно помню, как сам нажимал ту зеленую кнопку, давным-давно, но никто не ответил.

– Простите. Простите меня, – говорит она в микрофон.

Стоя на платформе Центральной линии восточного направления, станции «Оксфорд Серкус», я вижу, как вдали уже начала собираться очередь желающих попасть на линию Виктория южного направления. Должно быть, задержка на ней колоссальная, раз все они ждут на этой платформе. Я готов просто упасть на колени и разрыдаться.

Подходя к очереди, сталкиваюсь со стеной поникших плеч. Все эти люди стоят на месте? Или медленно движутся вперед, шаг за шагом, в направлении дальней платформы, обещанной грязным указателем, висящим у них над головой? Сложно сказать. И как долго они здесь ждут?

Придется проехать по линии Бейкерлу до станции «Эмбанкмент», а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории. В противном случае такими темпами я безнадежно опоздаю на работу. Снова.

Жмусь к краю лестницы, иначе никак. Ни одно из бледных лиц в этой давке даже не поворачивается ко мне. Они привержены своему тщетному стремлению попасть наверх. Над толпой висит запах старой одежды, оставленной в душном помещении, и чего-то еще. Сладковатый запах портящегося мяса.

Поднявшись по лестнице, я ныряю в туннель, уходящий налево, и направляюсь к следующей лестнице, ведущей к линии Бейкерлу. Иду вдоль арочного свода, бесцветного, как длинный пустой бассейн, изогнутого над россыпью фигур, которые, кажется, замерли под мерцающими лампами дневного света. Они шевелятся, но не движутся вперед, словно заблудились. Возможно, растерялись. Нет времени выяснять это. Хрен с ними. Мне нужно попасть на поезд.

Я приседаю, уклоняясь от проводов, свисающих с алюминиевой сетки. Это правда опасно? Протираю циферблат своих часов и смотрю на время. Пятнадцать минут десятого.

– Вот дерьмо. Черт.

Я должен быть за своим столом через пятнадцать минут. Но этому не бывать. У меня впереди как минимум двадцатиминутная поездка в метро, а затем пятнадцатиминутный путь пешком от станции до офиса. Такими темпами я в лучшем случае доберусь к десяти. От отчаяния внутри все сжимается настолько сильно, что мне светит расстройство желудка или изжога. Я чувствую слабость. Когда я ел в последний раз?

В туннеле, вмещающем вторую лестницу, жарко и душно. Чувствую запах пота и чего-то похожего на смрад старых штор, сгнивших от сырости в гараже, который я обследовал как-то в детстве. У подножия лестницы на пути у меня возникает какая-то маленькая женщина, и я со вздохом останавливаюсь. Она пытается поднять чемодан с колесиками на следующую ступеньку. От него исходит ужасная вонь. Обычно в таких случаях я помогаю, но сейчас спешу и не могу терять ни секунды.

На деревянных ногах поднимаюсь на второй пролет лестницы и вхожу в соединительный туннель, который ведет к платформам Бейкерлу.

Свет в туннеле такой тусклый, что я натыкаюсь на кого-то идущего в противоположную сторону. Ни он, ни я не извиняемся, и оба спешим дальше. Но я все еще чувствую ребрами толчок его костлявого локтя, как и он моего.

Временно сбитый с толку столкновением и плохим освещением, наступаю на что-то хрустящее. Всмотревшись в илистую темноту у себя под ногами, вижу скрюченную, прижавшуюся к стене фигуру. Я наступил ей на ногу. Вижу сандалию и стелющийся по полу подол чего-то, похожего на халат. Но на что бы я ни наступил всем своим весом, оно издало звук ломающихся пополам хлебных палочек. Смотрю вниз. Морщусь.

– Извините.

Голова, плотно завернутая в грязный платок, смотрит на меня или, наоборот, никак не реагирует? В тусклом свете я вспоминаю, как однажды в школе покрыл воздушный шарик обойным клеем и полосками газеты, а затем раскрасил. Через несколько дней я проткнул и вынул шарик, а высохшую, пустую голову выкинул, не захотев брать ее домой. С радостью затолкал в мусорное ведро, пахнущее апельсиновыми корками и карандашной стружкой.

У человека на полу тоже нет четко обозначенных глаз. Они кажутся бумажными и плоскими в резко очерченных глазницах. Но под одеждой что-то шевелится. Кажется, сидящая на грязной плитке фигура протягивает ко мне руку, но та падает и клацает, будто сжимает игральные кости.

В конце туннеля на платформе «Бейкерлу, восточное направление» полно пассажиров, которые, кажется, не особо торопятся садиться в поджидающий поезд. Наверное, они ждут, когда люди сперва выйдут.

Между неподвижными телами пробивается ванильный свет из стоящего состава. Сквозь грязные окна виднеются затылки пассажиров, которым посчастливилось занять сидячие места в это время суток. Некоторые головы опущены – они читают газеты и книги либо просто смотрят вниз, отведя взгляд от толпящихся вокруг людей. Кто хочет поймать на себе недобрый взгляд незнакомца, вынужденного делить с тобой вагон метро?

Я обхожу толпу сбоку и двигаюсь вдоль края платформы, в надежде разглядеть щель между телами, сквозь которую смогу подобраться к открытой двери. Но я не могу приблизиться к ней, потому что вокруг каждой полукругом, неподвижно стоят люди, желающие попасть в вагон. Никто, кажется, не выходит, и места для посадки больше нет. Пассажиры в поезде стоят у открытых дверей и молчат. Никто никому не смотрит в глаза.

«Уважаемые пассажиры, не оставляйте свои вещи без присмотра».

Объявление повторяется дважды, после чего я теряю терпение и спрашиваю ближайшего ко мне мужчину:

– Что происходит?

Но потом вижу кусочек белого провода, тянущийся из его уха и исчезающий под пальто. «Айпод». Его пальто знавало лучшие времена, и я гадаю, почему он не стряхивает перхоть с плеч.

«Из-за падения человека под поезд движение по линии Джубили остановлено в обоих направлениях».

Возможно, это сказалось и на Бейкерлу. Я знаю, какой страшный импульс распространяется здесь от любого сбоя.

Повернувшись, ловлю на себе взгляд молодой женщины. Вскидываю вверх брови и качаю головой – знакомый признак опаздывающего пассажира лондонской подземки. Но ее лицо остается непроницаемым. Кожа у нее в плохом состоянии, и мне кажется неприличным пялиться на нее слишком долго. В любом случае разговаривать она не в настроении. Просто хочет ехать своей дорогой. И стоит неподвижно, вместе со всеми остальными, молча желая, чтобы поезда на линии Бейкерлу снова пришли в движение.

Я поднимаю глаза на цифровой дисплей, в надежде, что тот поделится со мной информацией. На нем горит надпись; «КУРЕНИЕ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ СТАНЦИИ ЗАПРЕЩЕНО». Затем она меняется на сообщение, что следующий поезд до станции «Элефант энд Касл» прибудет через семь минут.

О, с меня довольно. Я не могу стоять здесь часами и смотреть на неподвижный поезд. Этот должен уехать, а когда прибудет следующий, все, кто уже собрался у края платформы, сядут первыми. У меня не будет ни единого шанса.

Проталкиваюсь и протискиваюсь обратно сквозь безмолвную, неподвижно стоящую на платформе толпу и возвращаюсь в туннель, чтобы оценить прогресс на Виктории. Возможно, давка уже рассосалась.

В темном соединительном туннеле передо мной очень медленно, вровень друг с другом движутся три неясные фигуры, так что никто не может их обойти. Наверняка туристы. Никакого этикета. Бродят в час пик, не понимая, куда идут. В счастливом неведении о потребностях тех, кто действительно работает в городе. Идите по левую сторону, черт возьми, друг за другом. Вся система рухнет, если мы все будем так себя вести.

Приподнявшись на носки, я пытаюсь обойти их. Но теряю равновесие, зацепившись за каблуки фигуры слева. Должно быть, она немощная или пожилая, потому что от малейшего прикосновения валится вперед, вскинув руки над сгорбленным телом, будто пытается удержаться на льду.

Я причинил ей боль? Ей? Это женщина, чьи тонкие ноги обуты в белые спортивные туфли? Кажется, на ней еще юбка. Трудно понять. Двое других останавливаются и поворачивают головы в сторону, наблюдая, как их спутница шатается, словно ребенок, делающий первые шажки. Они ничего не говорят.

– Извините, пожалуйста, – говорю я. Но две стоящие прямо фигуры не реагируют, лишь поворачивают головы. Только из-за темноты я не уверен, в мою ли сторону. Чувствую в силуэтах их голов враждебность или пренебрежение. Возможно, возмущение оттого, что их толкнули.

Неужели я невнимателен или излишне агрессивен? Задумываюсь над своим поведением. Но затем они начинают кружить на месте, словно мое вмешательство или смена направления их дезориентировали. Один смотрит на потолок, будто пытаясь вспомнить какое-то давнее событие из своей жизни, и вздыхает. Медленными и преднамеренными движениями они, кажется, все дальше расходятся друг от друга, продолжая при этом преграждать проход. Я хочу помочь фигуре, которую толкнул, и повторяю:

– Извините.

Но быстро убираю руку, когда мои пальцы обхватывают в тонком рукаве блузки что-то твердое, но не толще флейты. И хотя туннель освещен лишь рассеянным светом, идущим с платформы линии Бейкерлу, я уверен, что фигура, которую я коснулся, согнулась пополам и пытается укусить меня. Слышу, как что-то клацает, словно два игральных кубика в деревянной коробке. И делаю шаг назад.

Все трое поворачиваются и смотрят на меня.

– Вы ходите шеренгой в час пик. Господи.

Я проталкиваюсь сквозь них и иду дальше. За спиной раздается стон, шорох одежды, а затем шлепок, как от ладони по керамической поверхности. Там, позади, кто-то тоже стонет. Добравшись до конца туннеля, я поворачиваюсь и смотрю назад, во тьму, откуда пришел. На фоне полукруга белого света вижу лишь одну из фигур, стоящую теперь прямо, с растрепанной, как у давно нестриженного старика, головой.

Я прохожу мимо приземистой женщины с большим чемоданом на колесиках. Тот по-прежнему стоит на первой ступеньке, и она просто смотрит на него.

Да, дерьмо случается. Зачем волочь сюда что-то таких размеров? Я, что ли, должен надрываться и тащить его вверх по лестнице? Эти чемоданы всегда такие тяжелые, будто в них носят якорь или наковальню. Может, ты и в отпуске, но кому-то из нас нужно на работу, дорогуша.

Толпа жаждущих попасть на линию Виктория южного направления не двигается, как и тогда, когда я проходил мимо них несколько минут назад. Они все еще жмутся друг к другу, опустив головы. Клин из людских тел тянется от одного края лестницы до другого. С той единственной разницей, что теперь они съежились еще плотнее и чувство нервного нетерпения возросло до такой степени, что скоро кто-то начнет толкаться. Волосы у всех, стоящих сзади, выглядят так, будто им требуется хорошее мытье и расческа.

Возможно, мне нужно было вернуться на платформу Бейкерлу восточного направления и пройти в самый дальний ее конец. Почему я не подумал об этом раньше? Там я смогу перейти на линию Виктория южного направления, а затем выйти на противоположном конце этой платформы.

Разворачиваюсь и вновь вхожу в темный туннель. К счастью, трех старых фигур, с которыми я столкнулся, нигде не видно. Хотя они все равно не узнали бы меня в темноте, если бы я прошел мимо. Но в середине туннеля слышу возле самого пола голоса. Бормотание. Смотрю вниз и в тусклом свете вижу намек на группу тел, сбившихся в кучу и медленно двигающихся. Они жмутся к стене, стоя на четвереньках, и шарят вокруг, словно что-то уронили.

На линии Бейкерлу ничего не изменилось. Толпа пассажиров, стоящих у открытых дверей неподвижного поезда, не сдвинулась с места. А те, кого я задел на платформе, проходя мимо, лишь бормочут, пошатываясь. Я вижу все те же равнодушные лица, глядящие из открытых дверей вагонов. Высокомерно, будто они являются членами высшего социального класса, потому что находятся в поезде. Тогда как те, что на станции, могут лишь смотреть на них завистливыми глазами. Никто в поезде не шевелится. Они совершенно неподвижны, но все же в них есть что-то выжидательное, как у манекенов. Растрепанные пародии на людей в рабочей одежде, стоящие под пыльными желтыми лампами склада.

Все скамьи в задней части платформы заняты теми, кто устал стоять. Некоторые прислонились к соседям, рты раскрыты, глаза пустые. Вскоре я уже перешагиваю через тех, кто, не найдя места на сиденьях, сел прямо на грязный плиточный пол. Мужчины в костюмах-двойках сидят, вытянув ноги. Из-под брюк торчат носки, шнурки развязаны. У них очень тонкие лодыжки. Белые пальцы сжимают потертые портфели.

Впереди я слышу монотонный бой какого-то барабана. Звук глухой и слабый, как у старого, дешевого и потрепанного инструмента из музыкальной комнаты нищей школы.

Стучит бродячий музыкант, стоящий у входа в туннель, соединяющий линию Бейкерлу с Викторией южного направления. Он, несомненно, мешает проходу.

Музыкант пожилой и сутулится. На нем черное пальто, которое когда-то было под стать деловому костюму. Ступни обмотаны грязными бинтами, и он переступает с ноги на ногу, бьет колышком в грязный тамбурин. Его руки напоминают замерзшего цыпленка с прозрачной кожей. Костяшки невероятно распухшие, я даже сомневаюсь, что он может делать что-то еще, кроме бесполезного стука деревянной палочкой по барабану. Голова у него лиловая, как у безволосого детеныша млекопитающего, у основания черепа – венец белых прядей, свешивающихся через ворот пальто. Цвет кожи изменился, наверное, из-за освещения или алкоголя. Перед его шаркающими, переступающими с места на место ногами стоит эмалированная кружка. Я заглядываю внутрь и вижу тусклую медь двухпенсовой монеты.

Впереди, в соединительном туннеле, дюжина или больше неопрятного вида людей. Все они, кажется, тоже ходят из стороны в сторону, но едва движутся вперед, будто увлеченные стуком музыканта. Я невольно попадаю в этот примитивный ритм, а затем вырываюсь из него с отвращением.

Направляюсь к концу туннеля и ускоряюсь, едва не переходя на бег, в сторону линии Виктория. Стук барабана преследует меня.

Под аркой платформы на пол резко падает фигура. Похоже, у женщины случился обморок. Мне мало что видно кроме пятнистой от старости, трясущейся руки. У нее дрожит тело или она плачет? У меня нет времени останавливаться и проверять. В любом случае, над ней уже склонились два человека, поэтому за ней присмотрят. Но когда я проношусь мимо, они издают воркующие звуки, так обычно себя ведут, когда кормят домашних животных.

«Уважаемые пассажиры! Просьба оставаться за желтой линией».

Платформа линии Виктория южного направления в этом конце тоже забита пассажирами. Все повернули головы влево и всматриваются в туннель, из которого должен появиться поезд. Рты у них разинуты, и в них так же темно, как в туннеле. Наверное, они надеются разглядеть дальние огни поезда. Жаждут почувствовать своими неулыбчивыми лицами тот внезапный неестественный порыв ветра, услышать далекий визг рельс и потрескивание статики под ногами.

Находиться такому количеству людей на платформе небезопасно. Когда я протискиваюсь вдоль задней ее части, то чувствую, как с переднего края некоторые фигуры падают на рельсы. Но похоже, это иллюзия, поскольку я не слышу, как они приземляются, и никто даже не машет руками.

Все, должно быть, вымотаны ожиданием, потому что никто не разговаривает. В отчаянии я поднимаю глаза на информационное табло. Оно выглядит так, будто ему требуется хорошая чистка, потому что янтарные буквы и цифры почти не читаются под слоем пыли. Наконец разбираю надпись: «ВСЕ СТАНЦИИ ДО БРИКСТОНА – 1 МИН».

Я жду гораздо дольше, повернув голову влево, как и все остальные, и уставившись в черный зев пустого туннеля. Жду так долго, что шея начинает болеть. Кто-то на платформе падает в обморок, потому что я слышу звук, будто мешок, набитый палками, со стуком валится на пол. Следует кратковременная возня, будто рухнувший тянет за собой на пол как минимум трех людей.

Глаза у меня начинает жечь, а энергии осталось так мало, что я начинаю сомневаться, стоит ли мне еще стоять. И пытаюсь собраться с силами.

«Из-за неисправности семафора на Блекфрайрс линия Дистрикт закрыта в обоих направлениях. Пассажирам рекомендуется искать другие виды транспорта».

Я закрываю глаза. В груди становится горячо, зубы скрипят.

Мне нужно позвонить в офис и сказать, что я не могу добраться до работы.

Придется подниматься на улицу, чтобы поймать сигнал на телефоне. Здесь мне ничего уже не светит. Все равно пора менять план. Северная линия. Нужно выбираться с этой станции и идти по Оксфорд-стрит до станции «Тоттенхэм-Корт-роуд». Оттуда я могу поехать на юг по Северной линии до Эмбанкмент, а затем пересесть на Круговую линию и так добраться до Виктории.

Тихо извиняясь, проталкиваюсь с платформы, но никто не обращает на меня внимания. И я вновь вхожу в туннель между линиями Виктория и Бейкерлу. Бродячий музыкант по-прежнему переступает с места на место своими грязными тряпичными ногами, а люди, кажется, не осознают, что исполняют примитивный имбецильный танец под стук его замызганного тамбурина.

Проношусь сквозь них, а затем мчусь через другую арку, ведущую в следующий туннель, в котором, похоже, тоже проблемы с освещением. Лампы моргают, гаснут, затем через несколько секунд загораются вновь. Поднимаю глаза и замечаю указатель с надписью: «ВЫХОД».

Высокая блондинка шагает из темноты в мою сторону. На ней обтягивающий костюм. Острые каблуки туфель отстукивают стаккато, которое будто заполняет туннель и эхом разносится на многие мили вокруг. Даже при таком нестабильном освещении я вижу ее костлявое телосложение и надменное выражение лица, под которым скрывается высокое самомнение. И все же хоть что-то приятное, способное облегчить эти бесконечные подземные поиски.

Я готов по-быстрому полюбоваться ею, прежде чем она пройдет мимо и удалится прочь. Но когда она равняется со мной и мерцающий свет падает на нее, я вижу, что это вовсе не молодая красотка, какой я ее себе представлял. С такой осанкой, с высоко задранным подбородком, прекрасными глазами, обтягивающей юбкой и ногами, водруженными на пьедесталы острых, как нож, шпилек, как я мог так ошибаться?

Волосы у нее не светлые, а белые. Мертвенно-белые, как парик актера пантомимы. Высокомерное лицо модели – на самом деле череп с натянутым на него древним пергаментом. Сухая поверхность накрашена румянами, больше подходящими для циркового клоуна, чем для городской девушки. А еще я замечаю сморщенное ухо и шею, неплотно обтянутую коричневатой кожей. Похоже, какая-то наркоманка или былая обольстительница, страдающая пищевым расстройством, потому что я никогда не видел таких худых ног. А то, как браслеты клацают на ее костлявых запястьях, вызывает у меня чувство тревоги.

Костюм на ней тоже когда-то был модным. Но теперь это грязный реликт, от которого исходит запах старого, сырого подвала. А парик, или что там у нее на пятнистой голове, пахнет чем-то горелым.

Она идет к барабанщику, и прежде чем я поворачиваю голову вперед, замечаю, что женщина внезапно вскидывает тонкие руки вверх, будто от радости, и трясет своей жуткой головой.

Я уже настолько устал, что слышу собственное дыхание. И если скоро не попью воды, у меня начнутся галлюцинации или случится обморок. Я подумал о сморщенных органах фараонов, покоящихся в погребальных урнах в Британском музее. Именно так, наверное, сейчас выглядят мои внутренности.

«Из-за сообщения об угрозе безопасности на станции „Баронс-Корт“, на линии Виктория в обоих направлениях серьезные задержки».

Следуя подсвеченному указателю с надписью «ВЫХОД», я иду до самых эскалаторов и выясняю, что они сломаны. Неплотная толпа стоит и с недоверием смотрит вверх на неподвижные железные ступени. На середине пути вижу сидящую в окружении сумок фигуру. Кажется, она либо упала, либо не может дальше идти от изнеможения. Она совсем не шевелится.

Рядом с эскалатором висит временное объявление, призывающее воспользоваться лестницей. Имеется в виду находящаяся рядом спиральная лестница, ведущая на улицу. Объявление также предупреждает, что для того, чтобы покинуть метро этим маршрутом, необходимо преодолеть 139 СТУПЕНЕЙ.

Сгибаюсь пополам и упираюсь руками в колени. Неужели мое путешествие может стать еще хуже? И такое случается не впервые. Я уже счет потерял, сколько раз повторялся подобный сценарий. Кажется, вся инфраструктура в этом городе рухнула. И все же мы продолжаем за нее платить.

Я медленно начинаю подъем, цепляясь одной рукой за холодный поручень в центре лестницы. Монотонно и торжественно стуча ногами, сверху спускается людской поток. Другие присоединяются к моему восхождению и встают слишком близко за спиной, словно подгоняя вперед. Мы все поднимаемся круг за кругом.

Я смотрю в основном на свои туфли, которые нуждаются в хорошей чистке. Носки у них стерты, как у ботинок школьника, пинавшего камни на стройке. Даже несмотря на усталость и жажду, мне стыдно, что я так запустил собственную обувь. Но из-за всех этих поездок и работы мне некогда даже задуматься о ней.

Когда я поднимаю глаза, серые, несчастные, вытянутые от беспокойства лица людей, угрюмо спускающихся по винтовой лестнице, еще сильнее портят мне настроение. Почему мы так страдаем? Неужели мы забыли, что такое качество жизни? На лестнице никто не улыбается.

Я несколько раз останавливаюсь, чтобы перевести дух, и сзади раздаются стоны раздражения тех, кто идет за мной по пятам. Спина у меня сырая от пота. Это из тела выходят остатки влаги. Перед глазами пляшут белые точки. Голова кружится. Потом это проходит.

Когда я, в конце концов, добираюсь до вершины лестницы, то спотыкаюсь и вываливаюсь под газообразный желтый свет вестибюля. Неужели я не смогу даже пройти по прямой?

В кассе темно, и работников станции нигде не видно. С другой стороны турникетов тощий лысый мужчина скармливает монеты в билетный автомат. Он завороженно наблюдает, как монеты падают в гнездо возврата. Звон напоминает мне об игровых автоматах на побережье. Он снова бросает в автомат монеты. Ботинки, в которые обут мужчина, кажутся слишком большими. Желто-коричневые, они плохо сочетаются с его темно-синим костюмом. Они либо родом из другого десятилетия, либо сняты с ног другого человека.

За ним образовалась длинная очередь. Какая-то женщина заглядывает ему через плечо и покусывает себе нижнюю губу, будто ей не терпится узнать, что он выиграл в этом автомате.

У подножия каждой из двух лестниц, ведущих на улицу, стоит плотная толпа пассажиров. Все молчат, но я вижу их нетерпение по тому, как у них вытянуты шеи и разинуты рты. Я прохожу через турникет и присоединяюсь к толпе.

– И что теперь? – спрашиваю я вслух и удивляюсь громкости собственного голоса. Кажется, никто не слушает.

Наверху лестницы вижу опущенную стальную решетку. Такую меру персонал станции предпринимает, если в метро пытается попасть слишком много людей. Тем самым они регулируют пассажиропоток. И там наверху тоже собралась большая толпа. Между фоном темного неба и людьми, стоящими в очереди на выход, я вижу силуэты пассажиров, которые пытаются войти на станцию, их бледные пальцы, вцепившиеся в решетку с другой стороны.

Останавливаюсь, удивляясь, как все-таки темно на улице этим зимним лондонским утром. Я думал, что солнце к этому времени уже встало.

Но все тщетно. Никто здесь не может ни войти на станцию, ни выйти. Я направляюсь к билетной кассе. За стеклом окошек мало что видно. Возможно, в кресле кто-то есть, но я не уверен. Может быть, сидящий в сумраке кассир опустил голову и смотрит себе под ноги.

– Послушайте. Мне нужно попасть на линию Виктория. Что-нибудь сегодня работает?

Но потом я замечаю под каждым окошком табличку: «КАССА НЕ РАБОТАЕТ». Поворачиваюсь и иду обратно к турникетам. На стойке с бесплатной прессой осталось несколько желтеющих номеров «Метро». «КРИЗИС ПЕРЕШАГИВАЕТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ РУБЕЖ» – гласит заголовок. Газете, судя по всему, несколько недель, потому что я его видел, причем давно. Или мне так кажется? Может, просто очень похожий?

Прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктории южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.

Выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Центральной линии западного направления, через нее можно попасть на «Марбл Арк». Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.

В туннеле уборщик, высокий и тощий африканец в светящемся нагруднике, пихает шваброй что-то, лежащее на полу. Он поставил вокруг «опасной зоны» заграждение из брезентовой ленты, натянутой между четырех пластмассовых столбиков.

Кажется, там кто-то навалил кучу тряпья. Или, возможно, это гнездо одного из городских бездомных, недавно оставленное обитателем. Но в груде мусора определенно присутствует мышиная активность, похоже, в ней остались какие-то объедки. Рот у меня наполняется слюной.

Женщина на очень высоких шпильках нагибается над лентой заграждения. Наклонив голову, тычет тонким запястьем костлявую руку в грязной куче на плиточном полу, будто заметила что-то ценное.

Я проношусь мимо. У кого есть время возиться с этим по пути на работу? Вся эта неторопливость здесь внизу не перестает удивлять меня. Я просто хочу, чтобы все отошли в сторону. Их мысли и движения такие же медленные и прерывистые, как и транспортное обслуживание подземки. Как вот этот парень, уже пьяный с утра. Ползет на четвереньках и тащит за собой грязный лист картона. Встань прямо, мужик! Заправь свою чертову рубаху.

Человек, идущий впереди него, двигается гораздо быстрее. Даже быстрее, чем я. Хотя он на костылях. Размахивает деревянными палками взад-вперед, будто шагает на ходулях. Когда у мужчины лысеет макушка, ему необходимо постригать по бокам волосы. У этого же верхняя часть головы похожа на веснушчатую скорлупу, окаймленную клочковатой растительностью вроде той, которая свисает с ветвей деревьев на болотах. Меня передергивает.

Свет на арке в конце туннеля не горит. Что-то проносится мимо выхода, и на него падает слабый мерцающий свет от единственной работающей в переходе лампы. У меня начинает сильно кружиться голова, и я плохо понимаю, что происходит. Что бы ни пересекло сейчас на моих глазах арку, оно двигалось на четвереньках, быстро, как собака, а туловище у него было тощим, как у гончей. Но это не могло быть животное, потому что я определенно видел галстук на сморщенной шее, а еще рубашку.

К тому времени, как я достигаю платформы Центральной линии восточного направления, сил у меня совсем не остается. Ноги горят, а в горле пересохло так, что я вряд ли смогу говорить. Здесь тоже прохлаждается довольно много людей. Никто не стоит. Все сидят на переполненных скамейках, изученные ожиданием. Это видно невооруженным глазом. Они едва могут сидеть прямо. А те, кто еще держится, просто упираются головами в грязные стены, раскрыв глаза и разинув рты. В этом тусклом коричневатом свете люди походят на обитателей склепа под собором или жертв концлагерей, сваленных грудами за колючей проволокой и обнаруженных союзниками в конце войны.

Я кладу свой портфель на пол рядом с переполненной скамьей и сажусь на него. Из-за усталости мне не стыдно елозить задницей на полу, будто какому-то чокнутому юному художнику. Я громко смеюсь. И мой смех эхом разносится вокруг.

Портфель тоже нуждается в замене. Кожа в большинстве мест стерлась, а в двух уголках виден торчащий металлический каркас. Мне подарили его, когда я увольнялся с последнего места работы. Шнурки тоже развязались. У меня нет сил завязывать их. Просто нужно немного посидеть здесь и перевести дух. Закрой глаза. Успокойся.

Я резко просыпаюсь, когда что-то касается лица. Что бы это ни было, оно, кажется, уже исчезло к тому моменту, когда я размыкаю слипшиеся веки. Должно быть, кто-то задел подолом пальто, когда вставал со скамьи рядом со мной. Если это так, то оно нуждается в хорошей чистке, поскольку пахнет, будто его достали из переполненного мусорного бака. Однако рядом никого нет. И я не видел, чтобы кто-то поскальзывался и падал с края платформы на рельсы. Поэтому, кто бы то ни был, он, наверное, довольно быстро убежал в боковой туннель.

Неужели я пропустил объявление? Голова у меня тяжелая, шея ноет.

«Из-за переполненности станции „Финсбери-Парк“ мы испытываем серьезные задержки на линии Виктория в обоих направлениях».

Табло по-прежнему обещает поезд до Илинг-Бродвей через одну минуту, как и тогда, когда я только попал сюда. Я уверен, что прибывающий состав вырвал бы меня из дремоты. И на скамейке рядом со мной тоже никто не шевелится.

Поднимаюсь на ноги, коленные суставы будто деревянные.

Билборд на другой стороне платформы рекламирует минеральную воду. Гигантская бутылка на плакате закопченная, она совсем не пригодна для питья, но мысль о воде вызывает у меня стон. К своему стыду, я даже трясу старую банку от «Кока-колы», которую замечаю под скамьей. Но она такая же сухая, как и кожа парня, сидящего над ней. Похоже, он по-прежнему занят разгадыванием того же кроссворда, на который пялился, когда я садился здесь пару минут назад.

Прохожу через короткий соединительный туннель между платформами Центральной линии восточного и западного направлений.

«На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме».

О, наконец-то. Может быть, сейчас мы куда-нибудь уедем. Потому что сегодня утром творилось форменное безобразие. Оттягиваю рукав пальто. Господи, должно быть, я задел манжетой рубашки обо что-то очень грязное. И я боюсь заглядывать под запачканный рукав на часы.

Но протираю циферблат и проверяю время. Пятнадцать минут десятого.

– Черт. Черт.

Через пятнадцать минут я должен находиться на рабочем месте. Этому не бывать. У меня нет ни единого шанса. Мне чертовски повезет, если я доберусь туда к десяти.

Ангелы Лондона

Все еще слегка удивленный тем, что в городе такое допустимо, Фрэнк уставился на беспорядок.

У фонарного столба громоздились мешки для мусора, их содержимое высыпалось на тротуар. Кто-то однажды бросил здесь один. Его примеру последовали другие, пока пирамида отходов не стала высотой по пояс. С тех пор сердцевина сооружения сгнила, будто тело царя, в честь которого построили этот зиккурат, плохо забальзамировали. Поверх кучи лежал матрас. Местами из него торчали ржавые пружины, а пятна от воды образовали на стеганой ткани некое подобие континентов. Дополняла сооружение сломанная детская коляска с лохмотьями парусины, свисающими с алюминиевого каркаса. Тревожный элемент запустения и человеческой хрупкости, нечто, к чему обитатели Лондона либо невосприимчивы, либо стали его частью. Фрэнк не был уверен, какой путь выберет. Путь безразличия или соглашательства.

Он подумал, что весь этот бардак необходимо выдвинуть на Премию Тернера[2], но у него не осталось сил, чтобы улыбнуться собственной шутке. И поделиться ею было не с кем.

Над головой поскрипывала вывеска паба. Деревянная, с полностью проржавевшими железными креплениями. Он сомневался, что она долго там продержится. Удивительно, как много в этом городе старых и сломанных вещей.

На куске дерева в разъеденной коррозией раме был изображен Ангел Лондона. Облезшая от непогоды краска придавала рисунку вид, отличный от изначально задуманного. Своим чешуйчатым лицом, узкой ермолкой и венком из листьев ангел больше напоминал нечто, появившееся из-под кисти Фрэнсиса Бэкона[3]. Всякий раз, когда Фрэнк видел этот жуткий облезлый лик, он знал, что пришел домой.

Паб был мертв, стоял закрытым уже несколько лет. Сквозь грязные оконные стекла виднелись силуэты деревянных стульев, поставленных на столы вверх ножками, барная стойка, напоминавшая некий пустующий постамент в пыльной гробнице, и плакат давно прошедшего конкурса, связывающего регби с «Гиннессом».

На полке рядом с дверью, находящейся около входа в бар, громоздилась груда невостребованной корреспонденции, указывавшая на высокую текучесть арендаторов верхних комнат. Почему старая почта не пересылалась бывшим жильцам? Или это нынешние сознательно сопротивлялись внешнему миру? Некоторые вопросы о людях этого города навсегда останутся без ответа.

Для Фрэнка почты не было. Кто-то ее забирал. До него не доходил даже рекламный мусор.

Спустя четыре месяца обитания в комнате над заброшенным баром Фрэнк понял, что полностью исчезает из этого мира. Становится чем-то высохшим, изможденным, серым, потрепанным и менее реальным. Беспокойство по поводу денег, поиска подходящей работы, будущего, изоляции – все это стремилось превратить его в призрак. В того, о ком помнили лишь немногие, да и то смутно.

Он гадал, не исчезает ли еще его образ на фотографиях. Представлял себе, что если не найдет лучшей работы и не выберется из этого здания, то превратится в пятно на грязных обоях своей убогой комнаты. Он уже исчез с социального радара двух своих друзей. Переезд в Лондон ради профессионального роста не помог ему найти работу в области киноиндустрии. Его падение на дно было стремительным.

У Лондона существовали свои золотые правила. Никогда не заселяйся в первое попавшееся место. Но он сделал так, потому что комната над «Ангелом» в Долстоне была единственным жильем, которое он нашел на «Гамтри»[4] за сто фунтов в неделю – больше Фрэнк позволить себе не мог. Никогда не соглашайся на первую предложенную тебе работу. Но он сделал так, потому что та тысяча, с которой он приехал в город, исчезла через месяц. Он работал охранником, посменно, в Челси, довольно далеко от Долстона. Низкооплачиваемой малоквалифицированной работы было полно, но доступное жилье в первых трех зонах почти отсутствовало.

Фрэнк устало двинулся вверх по ветхой, тускло освещенной лестнице к себе в комнату. Его поглотили знакомые запахи: влажного ковра, нагретого радиаторами, масла для жарки и переполненного мусорного ведра.

Когда он поднялся на второй этаж, возле комнаты его ждал Грэнби.

Фрэнк подпрыгнул от неожиданности.

– Твою ж мать.

Испуг сменился отвращением. Грэнби знал, в какое время он приходит с работы, тайком изучил его перемещения, наблюдая за ним изнутри здания. Когда кто-нибудь из арендаторов выходил, Фрэнк всегда слышал, как на четвертом этаже щелкает дверь Грэнби. Словно паук за чердачным люком, хозяин, казалось, только и делал, что подсматривал за своими пленниками. Фрэнк никогда не слышал, чтобы из его мансардной квартиры доносилось бормотание телевизора или музыка. Никогда не видел, чтобы тот готовил себе еду на убогой кухне или вообще покидал здание. Хозяин был таким тощим, что, казалось, не ел вовсе.

– Верно, дружище, – раздался из мрака шепот. Костлявое лицо, водянистые глаза и кривые зубы были едва различимы. Грэнби шмыгнул носом – он всегда громко шмыгал одной ноздрей. Фрэнк знал, что будет дальше. – Нужно поговорить с тобой насчет арендной платы, дружище.

Все разговоры Грэнби сводились к лицемерным «светским» беседам и попыткам выцарапать деньги у едва сводивших концы с концами жильцов.

Фрэнк уже задумывался, не является ли «Ангел» заброшенным зданием, в котором коммунальщики просто забыли отключить электричество и воду? Может, этот Грэнби самовольно завладел верхними помещениями? Все это очень смахивало на мошенничество, и подозрения лишь подкрепляли сомнение в том, что Грэнби имеет право взимать арендную плату за такие убогие комнаты. Однажды он попытался завязать с ним разговор, но эта хитрая тварь не стала раскрывать каких-либо деталей про себя или про здание, лишь заявила, что «Ангел» уже многие годы находится во владении его семьи.

После всех удержаний из зарплаты Фрэнк приносил домой девятьсот фунтов ежемесячно. Почти половина суммы уходила Грэнби. На еду шло две сотни, и одна – на задолженность по кредитной карте. Сотня оставалась на транспорт. С оставшейся Фрэнк старался по максимуму откладывать на залог за будущую комнату, которая, как он надеялся, будет менее жалкой, чем та, в которой он жил.

Банкоматы сообщали, что ему удалось сэкономить триста фунтов, но выписки со счета Фрэнк не видел уже четыре месяца. Он подозревал, что Грэнби вскрывает почту, чтобы узнать о его финансовом положении. А значит, он знает, что Фрэнк лжет насчет своих сбережений. Наверняка хозяин в курсе про сотню, которую он откладывает каждый месяц, и хочет заграбастать ее себе.

Маленькая фигурка встала перед его дверью, пока Фрэнк вытаскивал ключи из кармана куртки.

– Сейчас всем тяжело, дружище. Не только тебе. Но удача приходит. Ко всем.

Приставания этого проныры были предсказуемы.

Фрэнк понятия не имел, сколько Грэнби лет. Может, тридцать, а может и шестьдесят. Движения у него были проворными, голос – нестарым, а вот лицо выглядело изможденным. Эти глаза многое повидали. Обычно они были тусклыми и загорались лишь в момент обсуждения денег. Деньги были его единственной целью. Хотя в тех же коварстве и корысти можно обвинить большую часть города.

Но самым замечательным или запоминающимся было то, что в лице Грэнби чувствовалось нечто, напоминавшее Фрэнку рабочих былых времен. Тех, что ухмылялись с черно-белых фотографий времен Второй мировой войны. Лицо хозяина было абсолютно несовременным. Но совершенно неуместный белый спортивный костюм и кудрявые волосы придавали ему нелепый вид. Он походил на человека из сороковых годов, нарядившегося в человека из восьмидесятых.

– Верно?

Раздражение Фрэнка спало, когда он заметил, как напряглись жилистые руки Грэнби и как сузились его глаза. От злости тот бледнел так, что страшно было смотреть. Стоило ему воспротивиться, как все быстро выходило из-под контроля. Когда выпрашивание денег не приносило результата, казалось, было недалеко и до физического конфликта. Фрэнк подозревал, что в этом человеке живет склонность к насилию. Грэнби давал почувствовать, что все поставлено на карту, что Фрэнку кранты, если он станет возражать.

В любом случае Фрэнк собирался покинуть «Ангел» недели через четыре. Вот только четыре недели в одном доме с человеком, постоянно вымогающим деньги и намекающим на некие ужасные последствия в случае отказа, казались вечностью. Поэтому в этот раз присущая Фрэнку осторожность при общении с нестабильными людьми отошла на задний план.

– Мы уже это проходили, Грэнби. Ду́ша нет. Ванная одна. Я моюсь в раковине.

Хозяин не любил, когда арендаторы указывали ему на недостатки «Ангела».

– Всем приходится мириться с этим, дружище. Такова жизнь. А ты что, хотел жить в элитном отеле за сотку в неделю? Да ты смеешься, дружище.

– Какими улучшениями обусловлено очередное повышение арендной платы?

Грэнби был также твердо уверен, что если диалог долгое время остается односторонним, арендатор примет его точку зрения. Его голос стал громче, заглушив Фрэнка. Он начал подпрыгивать на каблуках, как проволочная марионетка или нечто худшее. Как боксер легчайшего веса.

– Мне нужно заботиться о семье. Моя семья – самая важная для меня вещь в этом мире. Вот что я тебе скажу, дружище. Если наше личное материальное положение окажется под угрозой, я не знаю, что сделаю. На что окажусь способен.

Фрэнк никогда не видел никаких доказательств существования этой «семьи». Находящаяся в тяжелом положении «семья» использовалась в качестве душещипательной истории уже на второй месяц аренды, когда Грэнби впервые, со слезами на глазах, попросил у него больше денег. Фрэнк успел насладиться лишь одним месяцем без вымогательств, пока обустраивался. Это тоже походило на хорошо отрепетированную тактику.

– Какая, к черту, семья?

Кулаки Грэнби сжались. Фрэнк почувствовал, что они обрушатся на его лицо, словно деревянные молотки. Он понизил голос, но жесткость в тоне сохранил.

– В этом здании живут четыре арендатора. Все платят вам четыре сотни фунтов в месяц. За что? Половина светильников не работает. Мебель либо полностью сломана, либо плохо пригодна к использованию. Почта до меня не доходит. Или доходит? Вы имеете почти две тысячи в месяц. За что?

– Что значит – две тысячи в месяц? Это вообще тебя не касается. – Грэнби начал расхаживать взад-вперед. Снял свою белую спортивную куртку. Покрутил головой, будто готовясь к физическим упражнениям. – Вообще. Вообще не касается. Это мое личное дело. Ты зашел слишком далеко.

– Инвентарная опись не составлялась. Договор не заключался. Все наличкой. У вас вообще есть право взимать здесь деньги?

– О чем ты говоришь? А? Ты мне угрожаешь? Ты угрожаешь моей семье. Следи за языком. Я тебя предупредил.

– Я съезжаю. Плату за последний месяц можете взять из моего залога.

– Ты никуда не пойдешь. Без оповещения за три месяца. Мы договаривались.

Недосып из-за ночных смен, трехчасовые ежедневные поездки на автобусе на работу и обратно в темную, убогую комнату, одежда, вечно валяющаяся на полу из-за отсутствия шкафа, бесконечные путешествия в прачечную, безразличие незнакомцев, усталость, безденежье, тревоги, постоянно сопровождающие неудачи, словно толпа навязчивых детей, страх перед будущим. Все это росло и давило на него страшным грузом. Скоро он сможет выпустить пар, который не в силах больше сдерживать.

– Договаривались? Мы договаривались на сотню в неделю! В следующий месяц вы попытались поднять плату на двадцать пять фунтов в неделю. Я что, должен оставаться здесь столько, сколько вы решите, при этом постоянно повышая квартплату? И еще угрожая мне? Я должен всю жизнь жить в финансовом рабстве у вашей «семьи»? Вы меня не напугаете, Грэнби. Один визит в полицию, или ДЗСО[5], и вашему мероприятию конец. Готов поспорить, вы еще и пособие получаете, да? Вы же ни дня в своей жизни не работали, верно?

Когда Фрэнк закончил, он понял, что зашел слишком далеко. Задел у этого человечка все больные места, используя непривычные слова вроде «финансовое рабство», недопустимое упоминание о «правах» и саркастический тон в отношении человека, имеющего семью. В «Ангеле» не было места такому понятию, как справедливость. «Ангел» напоминал тюрьму, где арендаторы были заключенными.

Грэнби обошел его кругом.

– Мне нужно идти. Нужно идти. Прочь с дороги. – Он направился к лестнице. – Ты, видимо, мандой меня считаешь. Мандой! Будут проблемы. Будут проблемы, если я не уйду прямо сейчас.

Сперва Фрэнк предположил, что Грэнби только болтать горазд о том, что не несет ответственности за свои действия, и, возможно, дал сейчас заднюю. И даже почувствовал триумф, будто этот задира и мелкий тиран был повержен. Но бледное лицо и стеклянные глаза хозяина, безгубый рот, бормочущий одно и то же, указывали на то, что Фрэнк совершил страшное преступление.

Грэнби просто лаял на него, как собака. «Манда» было для Грэнби не просто словом, а заявлением о несправедливо присвоенном статусе, о настоящем унижении. Протест Фрэнка несомненно повлечет за собой максимально жесткие ответные меры. Фрэнк сразу же понял это. Если считаешь такого человека как Грэнби мандой, с тобой может произойти все что угодно. Вот что здесь значило это слово. В местах вроде «Ангела».

Также он подозревал, что прямое действие, один на один, вряд ли в стиле Грэнби. Кожа у Фрэнка покрылась мурашками, когда он подумал, что ночью тот перережет ему горло. Или кудрявая голова быстро метнется в темноте, ухмыляясь кривыми зубами, и в спину Фрэнку вонзится нож, когда он будет, согнувшись над раковиной, мыть подмышки.

Самое время для таких фантазий. Сказанного не воротишь.

У Грэнби были ключи от его комнаты.

Нужно немедленно уходить.

Но как же вещи? Если он оставит свои компакт-диски и книги, они пропадут навсегда. А это все, что у него есть. И куда идти? Где перекантоваться? Максимум три ночи в каком-нибудь лондонском отеле, а что потом?

– Послушайте, Грэнби. Подождите.

Грэнби был уже на лестнице и поднимался на третий этаж. Он шел к себе в комнату за оружием? Фрэнк вспомнил недавние репортажи в новостях о сожженных заживо, облитых кислотой, зарезанных людях, и у него перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота. Он хотел загладить вину и ненавидел себя за мягкотелость.

Ноги Грэнби преодолели два лестничных пролета. В верхней части дома хлопнула дверь.

Фрэнк зашел к себе в комнату.

Не прошло и минуты, как кто-то осторожно постучал в запертую дверь. Фрэнк сидел неподвижно на краю кровати. Сглотнул, но так и не смог обрести дар речи.

– Фрэнк. Фрэнк.

Это был ирландец Малкольм. Старый декоратор с жуткими, косыми от астигматизма глазами, который вечерами вечно сидел в холле у таксофона и что-то бормотал в трубку, обычно отстаивая свою позицию в некоем затяжном споре, из двух сторон которого Фрэнк слышал лишь одну. Он толком не знал соседа, они почти не общались, хотя жили на одном этаже. Таким уж местом был Лондон. Другим арендаторам «Ангела» Фрэнк был либо не интересен, либо они опасались нового жильца.

– Что? – шепотом ответил Фрэнк, подойдя к двери.

– Могу я с вами поговорить? Все в порядке, Грэнби вернулся к себе в комнату.

Намек на то, что он прячется от Грэнби, вызвал у Фрэнка чувство стыда. Дрожащей рукой он открыл дверь.

– Могу я с вами поговорить? – Глаза у мужчины смотрели в разные стороны, а лицо от курения было желтовато-серого цвета. Среди прочих ароматов на втором этаже пахло самокрутками.

Фрэнк впустил соседа, закрыл дверь и запер ее, стараясь не шуметь.

Несколько секунд человечек оглядывался, изучая стены. На них не было картинок, только обои с толстым слоем краски цвета скисшего молока. Смотреть тут было практически не на что, если не считать нераспакованных коробок с вещами и неуместно выглядевшего офисного кресла перед подъемным окном, выходившим во двор, забитый сломанной мебелью.

Не глядя на Фрэнка, мужчина сказал:

– О, с тобой будет все в порядке, сынок. Пару дней. И он не придет с тобой разбираться. Здесь так не делается.

– А как делается? – вопрос вырвался у Фрэнка изо рта неожиданно для него.

Малкольм повернулся к нему лицом. Фрэнк не знал, в какой из глаз ему смотреть. Выбрал тот, который не был мертвым, выпуклым и не глядел в пол.

– Тебе нужно быть осторожным, сынок. Не стоит связываться с Грэнби. У тебя есть дня два на то, чтобы все исправить, не больше.

– Я не позволю ему меня грабить. Мы договаривались на сотню в неделю. Он пытался…

– Знаю. Я слышал.

– И что? – Фрэнк вопросительно развел руками. Если этот человек пришел, чтобы только повторить угрозы Грэнби, то мог уходить прямо сейчас.

– Поверь тому, кто знает, мой друг: лучше заплатить этому человеку то, что он просит, чтобы избежать проблем. Серьезных проблем. Сейчас он очень рассержен.

Фрэнк открыл рот, чтобы возразить. Ирландец поднял вверх руку с толстыми пальцами.

– Тебе придется приспосабливаться. Теперь ты с Ангелами, мой друг.

Предлог «с» смутил Фрэнка, будто его сосед намекал, что он присоединился к некому сообществу, созданному ангелами. Фраза «с ангелами» также вызывала неприятные ассоциации со смертью.

– Я съезжаю. Поэтому не будет никаких проблем.

Малкольм улыбнулся.

– О, они не позволят тебе уйти, сынок.

– Что значит «они»? Грэнби меня не остановит.

– Нет, правда. Но они придут и найдут тебя, чтобы взыскать долг.

– Нет никакого долга.

– Это ты так думаешь, сынок. Они считают иначе.

– Что? Кто они?

– Все уже решено. Вот увидишь, мой друг.

– Это безумие.

– Я скажу тебе, что я сделаю. У тебя доброе сердце, сынок, скажу тебе. Так что я пойду и…

– Нет. Я ни в чем не замешан. Я снял комнату. Кусок дерьма в полуразрушенном здании. И теперь я съезжаю, потому что мне угрожают. Все просто.

– Хотел бы я, чтоб так было, сынок. Но в «Ангеле» другие правила, те, которым все мы должны следовать.

– Глупость какая-то.

– О нет, сынок, все очень серьезно. Можешь мне поверить. Меня вообще здесь быть не должно. Он спустится по лестнице и приведет с собой ад, если узнает, что я нахожусь здесь и говорю такие вещи.

При упоминании лестницы у Фрэнка подкосились ноги.

– Он вас всех запугивает. Грабит вас.

– О, это не только Грэнби. Нет, нет, сынок. Это те, кого он слушается, если понимаешь, о чем я.

– Не понимаю.

Мужчина присвистнул сквозь остатки коричневых зубов и приподнял бровь.

– Грэнби работает на других. Плохих. Очень плохих. Он – последнее, что тебя должно волновать.

– На кого, гангстеров-ростовщиков?

– Нет, нет. Хуже, мой друг. На семью. Очень старую лондонскую семью. Грэнби мало что решает. Просто делает для них одолжение.

– Вы имеете в виду организованную преступность? Вроде братьев Крэй[6]?

– Нет, сынок.

– Я правда не понимаю. Спасибо за предупреждение, но…

– Скажу тебе вот что. Ты дашь мне деньги, и я пойду к Грэнби и улажу разногласия.

– Что?

– Пока все не вышло из-под контроля.

Фрэнк покачал головой. Старый жулик пытался получить долю с аферы. Грэнби решил угрожать через подставное лицо.

– Ни за что. Я не дам вам деньги. Я не боюсь его.

Малкольм улыбнулся, почувствовав ложь.

– Противиться бесполезно, мой друг. Только не здесь. Тебе это не поможет. Я видел, что бывает. И как уже сказал, тебе не о нем нужно беспокоиться. – Ирландец понизил голос до заговорщицкого шепота. – Это те, другие, которые обитают с ним на верхнем этаже. Они всем заправляют. Так было всегда. Грэнби – посредник. Но он пользуется их благосклонностью, как я уже сказал.

Фрэнк проглотил застрявший в горле комок.

– Он же там один. Верно?

Малкольм покачал головой с серьезным выражением лица.

– Нет, мой друг. Ты не захочешь поверить в такое. И лучше держать их там, наверху. Типа, поддерживать мир.

– Что… Что вы имеете в виду? Они нападают на людей, эта семья?

– Когда Грэнби пришел сюда, он принес с собой много плохого. Старая семья была в этом городе очень давно. Задолго до Грэнби и большинства других.

Старик махнул рукой в сторону окон.

– Раньше это было другое место, скажу я тебе. Когда-то оно называлось «Иерусалим». Чистое место. Здесь жили хорошие люди. Раньше мы пили в этом баре, когда он был открыт. Даже женщины жили здесь. Но здесь уже пятнадцать лет не было ни одной женщины. С тех пор, как они пришли и поменяли название. Все полетело под откос, когда Грэнби привел их сюда.

– Пятнадцать лет. Вы прожили здесь пятнадцать лет? – Фрэнк едва не добавил «Господи Иисусе», чтобы добавить веса своему ужасу.

– Двадцать, – сказал ирландец.

Фрэнк видел, что старик не шутит.

– Я раньше жил наверху. На третьем этаже. Там комната лучше. Но Грэнби переселил меня сюда. Я не мог столько платить, понимаешь?

Фрэнк скорее не сел, а упал на кровать и попытался осмыслить то, на что намекал старик. На некий иерархический протекционизм, связанный с комнатами и арендной платой.

– Вы имеете в виду… – Он не смог договорить.

– Что, сынок?

– Он переселил вас с третьего этажа. Потому что вы не могли платить больше?

– Не смог поспевать за ростом арендной платы. Здесь могу. Но подумай об этом, сынок. Ты на втором этаже. Куда еще ниже? На первом нет комнат. Негде жить. Так что у тебя уже последняя жизнь.

Фрэнк подумал о пыльном, заброшенном баре, затем разозлился на себя за то, что принял во внимание этот стариковский бред.

Малкольм кивнул.

– Нельзя заводить себе врагов, когда ты уже в самом низу.

– Поверить не могу, что вы миритесь с этим. А другие двое сверху?

– О, да, мы все придерживаемся правил. Иначе нельзя. Я здесь достаточно давно, чтобы уяснить это. Джимми с третьего этажа все еще работает в Сити, и он здесь так же долго, как я. Кроме меня, он – единственный, кто остался. Как, по-твоему, почему такой человек живет в подобном месте? Думаешь, это его выбор?

Возвращаясь с ночных смен, Фрэнк часто видел пожилого мужчину в костюме. Он всегда покидал здание рано утром. Они никогда не общались, и сосед всегда прятал глаза.

– Сколько он платит? – любопытство Фрэнка взяло верх.

– Это знают только Джимми и Грэнби. Вопрос денег здесь не обсуждают. Им это не нравится. Это было твоей первой ошибкой.

– О, им это не нравится? Удивительно. Становится все интереснее. Значит, какой-то парень из сферы финансов застрял здесь на пятнадцать лет, и все это время Грэнби трясет с него бабки? Твою ж мать. Невероятно. Что насчет того чудика?

Малкольм даже не улыбнулся.

– Парень, одевающийся как женщина. Лилиан. Так он сейчас себя называет. И это плохо, мой друг. О господи. Но это доказывает, что бывает, когда Грэнби сердится из-за неоплаченной аренды.

Фрэнку не раз попадался на глаза хрупкий пожилой человек, но за пределами здания он никогда его не видел. Вечно торчащий в ванной с ее грязным зеркалом, тот часто шумел внутри, пока Фрэнк ждал на лестнице, чтобы попасть в туалет. Лилиан также слушал оперу в записи, и из-за него вся лестница пропахла духами. Больше Фрэнк ничего не знал, потому что они никогда не общались. Возможно, некогда тот успешно пародировал женщин, поскольку был тонкокостным, но теперь выглядел изможденным и всегда был пьян.

– Когда-то он был актером, – сказал Малкольм.

– Что?

– О, да. Выступал на сцене. В Вест-Энде. Давным-давно. Работы не стало, и он не смог поспевать за ростом арендной платы. И тогда он изменился. Чтобы пойти на панель.

– На панель?

– Стал шлюхой.

– Нет…

– Чтобы платить за аренду.

Фрэнк ухмыльнулся. Он готов был разразиться истерическим хохотом.

– Это ужасно. Он потерял все. Теперь пьет. Он сдался, это место его одолело. Но ты не должен допускать подобного. Никогда. Тебе нужно научиться приспосабливаться, если хочешь и впредь наслаждаться здесь жизнью. Вот как бывает, когда они впускают тебя сюда. Лилли не может сейчас платить за аренду. И станет следующим, кто уйдет, если не получит твою комнату за меньшую стоимость.

Сосед вроде бы не собирался развлекать Фрэнка, но тот не переставал улыбаться.

– Уйдет? Куда уйдет? Куда уйдет Лилиан, если не переселится в эту сраную комнатенку?

– Я вот о чем пытаюсь тебе сказать: я знал и других здесь, кто размышлял так же, как ты, и кто утаивал деньги от Грэнби. Но теперь их здесь нет. – Малкольм снова зашептал. – Вот только они никуда не ушли. – Он подмигнул тем глазом, на который смотрел Фрэнк. – Грэнби дает каждому пару месяцев, чтобы все уладить, как и в твоем случае. Но потом взиманием платы занимаются другие. И Грэнби это не нравится, потому что такое выставляет его в плохом свете. И они – всё, что у него есть. Если он не сможет взимать плату, им придется вмешаться. Тогда они спустятся. Понимаешь? И когда они спустятся, чтобы разобраться, они будут очень злыми, что их потревожили. Злыми на Грэнби, злыми на нас. И думаю, ждать нам долго не придется.

– Ни он, ни его воображаемая семья на мансарде не получат от меня ни единого пенни. Я уйду через четыре недели или раньше.

– О, сынок, не переоценивай себя. У тебя не будет четырех недель. Как я сказал, ты должен заплатить сейчас же. Так здесь заведено. Чтобы не тревожить тех, других. И отсюда никто не уходит без их разрешения. Таковы условия.

Фрэнк наслушался достаточно.

– Ладно. Ладно. Спасибо за совет. Но я сразу чувствую, когда начинается вымогательство. Чушь все это. Вы реально думаете, что я останусь здесь и позволю себе угрожать? Лет на пятнадцать, пока Грэнби будет брать у меня деньги, повышая арендную плату всякий раз, когда захочет? А если я не смогу платить, мне придется надеть гребаное платье? Боже всемогущий, да что с вами такое, люди?

Фрэнк ненадолго представил себя стариком, одетым в женское платье, разгуливающим в «Дачесс» или где-либо еще. Ему захотелось завыть от смеха.

Он встал и отпер дверь. Малкольм понял, что ему пора уходить, но замешкался.

– Ты теперь в «Ангеле». Ты в их доме.

– Да, да. Спасибо. Я понял. Не нужно продолжать.

Старик вышел из комнаты в полумрак коридора. Покрытое копотью окно на лестничной клетке пропускало мало света. С трудом пробивающиеся серебристые лучи освещали половину дряхлой стариковской фигуры, стоявшей совершенно неподвижно. Своими немигающими безумными глазами Малкольм смотрел, как Фрэнк закрывает дверь.

Из-за двери донеслись отголоски оперной музыки. Приглушенные фанфары. Фрэнка передернуло.

* * *

Наступала ночь, и он принялся расхаживать по комнате от окна к радиатору, взад-вперед. Ковер выглядел так, будто протерся под подобными перемещениями предыдущих жильцов.

Никто из друзей, ни Найджел, ни Майк, не помогут ему с ночлегом. В обоих случаях они ссылались на подружек. «Здорово».

В следующие три дня Фрэнка ждали двенадцатичасовые смены, поэтому у него не было возможности отправиться утром на поиски комнаты. Как временный сотрудник, он не мог позволить себе терять деньги, взяв отгул. Придется продержаться в «Ангеле» еще несколько дней. Возможно, возвращаться попозже и стараться не привлекать к себе внимания. Когда график утрясется, надо подыскать новое жилье и свалить.

Вымотанный переживаниями и размышлениями, Фрэнк поставил офисное кресло под дверную ручку и плюхнулся на кровать.

Забытье пришло быстро. Беспокойное и полное сновидений.

Он увидел какого-то толстяка, который стоял у окна, открытого над вывеской паба. Комната, похоже, размещалась в передней части здания. Мужчина кормил голубей и кричал «сука, гребаная сука» проходившим по улице женщинам.

В другой комнате, похожей на ту, где жил Фрэнк, какой-то старик кругами ползал по ковру. Он потерял свои вставные зубы, и ведущий телевикторины говорил с ним с экрана телевизора об ангелах.

В хаотичной, бессмысленной карусели, напоминавшей бесконечную череду призрачных образов, несколько раз мелькнула и его комната. В каждом коротком эпизоде ковер был светлее, а стены – не такими желтыми. Один раз Фрэнку привиделся яркий образ бородатого мужчины с волосатым телом, лежащего на кровати. Он был накрыт до живота желтым, вышитым «фитильками» покрывалом. В одной руке держал двухлитровую бутылку водки. Мужчина смотрел на потолок с выражением, напоминавшим отвращение и страх.

В другом сне желтоглазый пьяница снова появился в той же кровати. На этот раз матрас частично прикрывал потрепанный спальный мешок фиолетового цвета. Мужчина пел песню из какого-то водевиля, в то время как за дверью кто-то кричал: «Манда!» В этой сцене также присутствовал странный звук без видимого источника. Казалось, будто в комнате застряла огромная птица и билась крыльями о стены. Либо это, либо какое-то другое существо отчаянно пыталось пробиться внутрь.

Фрэнк проснулся и сел в кровати. Лицо у него было мокрым от слез. Он совершенно выбился из сил. Потрясенный сновидениями, не мог снова заснуть, а потому встал и оделся в свою форму охранника.

Потребовалось несколько минут, чтобы набраться храбрости открыть дверь комнаты и выйти в темный коридор. Ему срочно нужно было опорожнить мочевой пузырь.

Когда Фрэнк вышел из ванной, прежде чем его пальцы сумели нащупать выключатель и снова включить светильник со встроенным таймером, он понял, что в коридоре, соединявшем их с Малкольмом комнаты, есть кто-то еще.

Сперва он подумал, что этот шорох издает какая-то собака. Но в тусклом голубоватом свете, падавшем сквозь подъемное окно на лестничной клетке, Фрэнк увидел, что это не собака. Какая-то фигура поднялась с пола у двери его комнаты и сейчас стояла на двух тощих ногах.

Кто-то очень худой, с лохматой головой. Возможно, пожилая женщина. Нечто похожее на «ночнушку» спадало на костлявые колени фигуры. Но руки казались слишком длинными для человека любого возраста. Из-за спины незнакомки донесся звук, будто кто-то яростно взмахнул двумя сломанными зонтиками.

Фрэнк захныкал и, щелкнув выключателем, увидел пустой коридор. Стены с облезшими обоями, красный плинтус, выцветший зеленый ковер и никаких признаков жизни.

Он замер, потрясенный. В ушах стучало. Мозг пытался найти хоть какое-то объяснение случившемуся. Светильник выключился, оставив его в темноте.

* * *

На работе Фрэнк часто стоял перед стеклянными дверями, у входа в жилое здание, которое охранял. Уставившись на передний двор Клэрендон-хаус и не видя при этом припаркованных машин, он размышлял над галлюцинацией и увиденными накануне снами. Гадал, не является ли здание некоей адской ловушкой, куда алкоголики и нестабильные личности приходят умирать. Или, может, оно так влияло на обитателей, что те начинали видеть всякое, галлюцинировать.

К концу дня он более-менее убедил себя в том, что жгут стресса, стягивающий его жизнь, затянулся, и привел к этим сновидениям и эпизоду, перенесенному накануне ночью. Нарастающее ощущение ловушки, угрозы со стороны Грэнби, туманные намеки Малкольма на зловещую «семью», обитавшую в «Ангеле», – все это сыграло свою роль. От напряжения он и увидел остатки кошмара в грязном, темном коридоре.

Закончив смену, Фрэнк провел четыре часа в Ислингтоне, потягивая пиво, которое едва мог себе позволить, после чего направился обратно в «Ангел».

В десять часов вечера осторожно открыл входную дверь, снял обувь и стал крадучись подниматься на второй этаж. Чтобы не шуметь, он старался ступать ближе к краю лестницы. Несмотря на усилия передвигаться тихо, когда он добрался до своей комнаты, держа наготове ключи, то услышал двумя этажами выше, где жил Грэнби, далекий звук открывающейся двери. Мысль о том, что нечто выскользнуло из мансардной комнаты, показалась ему слишком страшной, и Фрэнк, бросив все попытки не шуметь, поспешил юркнуть к себе в комнату и запереть за собой дверь.

С десяти часов до полуночи не было слышно ни оперной музыки из комнаты Лилли, ни бормотания телевизора из комнаты Малкольма, ни звуков из мест общего пользования. Фрэнк сразу решил, что это неприятные признаки ожидания, если не дурного предчувствия, среди других обитателей Ангела. Что-то должно было случиться. Намек соседа на то, что сверху должно спуститься нечто, чтобы «взыскать» с него арендную плату, уже не казался Фрэнку таким абсурдным, как в дневные часы.

Он бодрствовал в большом безмолвном здании до двух ночи, пока сон не одолел его.

В четыре утра он сел, негромко вскрикнув, уверенный, что группа худых фигур, стоявших вокруг кровати, действительно вышла из сна вместе с ним и теперь обступала его наяву.

Он убрал руки от лица и сел неподвижно в темноте. Призраки из сна быстро исчезли.

Тонкие занавески выделялись в рассеянном свете от далекого фонаря на фоне окружающих стен. Остальная комната оставалась темной. Это раздражало, потому что Фрэнк не мог рассмотреть, откуда доносится царапанье, раздававшееся с потолка, прямо над кроватью.

Перевернувшись на бок, он попытался нащупать выключатель прикроватной лампы. Он страшно испугался, а постельное белье настолько затрудняло движение, что потребовалась почти минута, чтобы зажечь свет.

Во время жуткого ожидания он представил, как что-то свисает с потолка вниз головой и лицо этого существа находится всего в паре дюймов от его. В те мгновения, пока комната еще не была освещена, он слышал решительное биение крыльев об потолок. Представил себе, что какое-то животное пытается протиснуться в маленькую дыру.

Когда лампы на потолке и около кровати включились, шум стих. Фрэнк увидел, что наверху ничего нет, как и нет свидетельств какого-либо вторжения, объяснявшего шум над головой. Но у него осталось стойкое опасение, что нечто внутри здания имело твердое намерение показаться.

Он поспешно оделся, схватил бумажник и телефон. Готов был покинуть здание и дождаться утра, гуляя, если потребуется, по улицам, потому что это было бесконечно лучше, чем оставаться здесь.

Но до лестницы Фрэнк так и не добрался.

Открыв дверь, он испугался выйти в коридор.

Там, на лестнице, воздух был наполнен треском сухих крыльев. Будто грязные голуби взлетали со скользкого цемента Трафальгарской площади, только в сто раз громче. В конце коридора, где сквозь окно над лестничной клеткой проникал слабый свет, виднелся силуэт, который не принадлежал ни Малкольму, ни Джимми, ни Лилиан и ни Грэнби.

Фрэнк даже не был уверен, что ноги тощей фигуры касались пола. У него не хватило присутствия духа, чтобы размышлять о том, может ли кто-то так зависнуть в воздухе и то появляться, то исчезать из поля зрения. Но кем бы или чем бы ни был незваный гость, от вида Фрэнка он пребывал в состоянии повышенного возбуждения.

Фрэнк увидел, как фигура замотала в воздухе бесформенной головой. Пальцы, которыми заканчивались длинные руки, то сжимались в кулаки, то разжимались. Фрэнк даже и подумать не мог о том, чтобы включить в коридоре свет и как следует рассмотреть фигуру.

Съежившись в дверном проеме, он обрел дар речи, лишь когда проглотил ком в горле.

– Деньги. Я достану их. Пожалуйста, не надо. Деньги. Я достану их.

Где-то наверху он услышал сквозь биение крыльев голос Грэнби.

– Манда! Манда! Манда! Манда! – тот словно выкрикивал какую-то мантру, будто пришел в некое животное неистовство, отчасти ярость, отчасти мощное сексуальное возбуждение в предвкушении кровавого насилия в стенах этого жалкого дома.

Фрэнк был уверен, что тварь на лестнице разорвет его на части. Или, еще хуже, утащит куда-нибудь в иное пространство, через потолки грязных комнат. И в следующий момент вернувшаяся ясность ума позволила ему сделать предложение. Компромисс для шумного и грязного воздуха, бьющего в лицо.

Он не был уверен, говорил ли вслух или же высказал все в мыслях или даже молитве этому противоестественному существу, которое перемещалось между окном и потолком второго этажа. Но Фрэнк закрыл глаза и пообещал, что будет собирать деньги для него. И похвастался, что станет взимать арендную плату гораздо лучше Грэнби.

Когда невероятный смрад окутал его лицо, отчего его вырвало на ботинки – такие миазмы могли висеть над полем боя или чумной ямой, – Фрэнк рухнул на жесткий ковер.

В себя он пришел от биения старых крыльев на лестничной клетке. Вслед за шелестом с мансарды донеслись крики, человеческие крики, раздававшиеся посреди жуткого стука, будто нечто твердое билось о стену со страшной силой.

Постепенно шум стих, и в здание вернулась тишина. Эта передышка была благодатью для поруганных чувств Фрэнка.

Когда он поднялся на ноги, то знал, что должен делать.

* * *

Комната Грэнби была открыта, но Фрэнк не стал входить. Вместо этого заглянул в дверной проем.

Свет тоже не стал включать. Видимая ему часть была скудно освещена остаточным светом уличного фонаря, проникавшим сквозь мансардное окно. Его оказалось более чем достаточно.

Потолок по обе стороны от центральной балки шел под уклон.

Пол был завален пухлыми мусорными мешками. Ближайший был битком набит банкнотами. Фрэнк предположил, что все остальные тоже наполнены деньгами.

На столе под окном поблескивали наручные часы и ювелирные украшения. В одном углу зловеще громоздилась большая куча обуви.

В центре комнаты, словно объекты поклонения мусорных мешков, возвышались четыре каменных колонны. На каждой виднелась маленькая каменная фигурка.

Фрэнк взглянул на скульптуры лишь мельком. Не смог смотреть на них дольше секунды. Но, стоя в дверном проеме, не сомневался, что они прощупывали его мысли. Слышал у себя в голове хлопанье маленьких крыльев.

Грэнби слишком долго жил рядом с фигурками, и это, похоже, повлияло на его разум. Несмотря на то, что неодушевленный квартет, казалось, был выточен из камня и нес на себе печать великой древности, для человека с более развитым интеллектом и воображением, чем у бывшего хозяина «Ангела», соседство с идолами было бы гарантией полнейшего безумия. Одно лишь нахождение в их присутствии убедило Фрэнка в этом.

Похоже, чтобы противостоять ангелам столь долгое время, Грэнби заточал себя в старый спальный мешок. Тот лежал свернутым под столом, заваленным часами и кольцами.

От Грэнби осталось не так много, чтобы расспросить его о спальном месте. Большая часть по-прежнему была одета в белый спортивный костюм. Ткань почти светилась в слабом свете – в натриевом свечении, периодически дополняемом красными вспышками от мерцающей вывески магазинчика готовой пищи, находившегося через улицу. Но тело прежнего хозяина «Ангела» претерпело физические изменения.

Кудрявые волосы полностью вырвали из головы вместе с большей частью скальпа. Макушка черепа влажно поблескивала на полу, прямо под ближайшей колонной. Ни одному человеку не было бы под силу согнуть так конечности Грэнби. Его позвоночник походил на разбитую посуду, накрытую носовым платком.

Когда глаза Фрэнка привыкли к мраку, он обратил внимание на фигуры, подвешенные на проволоке к стенной рейке. Их было десятка два как минимум. Сперва он принял их за пальто, но потом понял – хотя правильно опознал как минимум два, – что их владельцы все еще находятся внутри. Другие подвешенные люди были голыми и высохли до состояния скелетов. К счастью, других деталей Фрэнк не разглядел.

Снизу из огромного дома стали доноситься первые признаки жизни. Малкольм закрыл дверь ванной и включил над раковиной единственный рабочий кран.

На третьем этаже, судя по всему, было две пустующих комнаты, и, поскольку Фрэнка тошнило от одного вида Лилиан, скоро их будет три.

Фрэнк бросил последний взгляд на изломанную фигуру Грэнби, и заметил, что зубов у него тоже нет. Он решил, что этот город такой странный, раз позволяет своим старым богам оставлять себе на память столь необычные подарки.

Но теперь ему надо быстро заполнить пустующие комнаты третьего этажа. 125 фунтов в неделю казались вполне разумной платой. По крайней мере для начала.

Всегда в наших сердцах

«Я мог резко повернуть на мокрой дороге, не выполнить вовремя аварийную остановку, когда под колеса выбежал бы ребенок… Потерять концентрацию и рвануть на встречный свет фар, подъехать слишком близко к движущемуся впереди автомобилю, заснуть ночью за рулем, переехать какого-нибудь незамеченного в зеркале карапуза, сдавая назад, или просто врезаться в другую машину…»

Рэй Ларч часто удивлялся огромному диапазону потенциальных происшествий, подстерегающих автолюбителей. Такие мысли, в основном, приходили ему в голову в те редкие часы, когда он не сидел за рулем такси. Являясь лишь каплей в море водителей, Рэй понимал, что, стоило ему повернуть ключ зажигания, он рисковал в любую минуту попасть в аварию, как и все, находящиеся в салоне. Это была лотерея, и в ней участвовали как водители, так и пассажиры.

Он догадывался, что исход аварии напрямую зависит от реакции. В критическом положении, чтобы адекватно ответить на ситуацию, он должен был среагировать за долю секунды. Подобная скорость требовала координации с действиями всех участников движения, даже пешеходов. Учитывая последствия неправильного выбора любой из сторон, времени на то, чтобы сделать решающий выбор – остановиться, ускориться, свернуть в сторону или выпрыгнуть, – было ничтожно мало.

Когда Рэй думал о смертях, физических муках и людских страданиях при длительной реабилитации, вечном горе или инвалидности, которые он мог причинить кому-либо аварией, то часто задавался вопросом, почему ему вообще позволили сесть за руль. Да и не только ему, но вообще всем людям.

У него по-прежнему бывали опасные ситуации. Они часто случались. Он водил прокатный автомобиль семь дней в неделю. Ни разу не спал больше пяти часов. Поднимался с кровати, плохо соображая и сонно моргая, в три часа ночи, ехал в аэропорт или на выходных забирал после закрытия клубов пьяных девиц в коротких юбочках. Стоило только засмотреться на них – и вот уже причина аварии. Поскольку, украдкой бросая взгляд в зеркало заднего вида, он не всегда следил за идущим сзади транспортом. В стремлении заглянуть под юбку можно было легко сбить подвыпившего пешехода, до конца жизни лишив его способности к самостоятельному передвижению.

Чем больше Рэй думал о потенциальных авариях, тем больше задавался вопросом, почему другие машины бьются не так уж и часто. Или почему вся дорожная сеть не превращается в одну сплошную череду катастроф. Как такое было возможно со столь ненадежными, легко отвлекающимися существами за рулем? Может, водители должны проходить такую же аттестацию, как машинисты поездов или пилоты самолетов? Или все сводилось к вопросу масштаба?

Мы садимся за руль, потому что забываем, – решил он. Забываем о боли, забываем о страхе, о бросающих то в жар, то в холод предаварийных ситуациях, забываем о последствиях. Мы забываем о нашей уязвимости. Уязвимости наших тел. Забываем о заполненных мозговым веществом головах, болтающихся на тонком спинном хребте – самом слабом звене во всем животном мире. И забываем о своей зависимости от тех крошечных ниточек нервной ткани, которые при разрыве лишают ноги всякой чувствительности и обрекают нас на знакомство со свистящим аппаратом, который будет стоять на часах возле больничных коек, застеленных белыми простынями.

Мы забываем о фотографии автомобиля, раздавленного грузовиком возле обочины, и почерневшего силуэта водителя, сгоревшего за рулем в аварии на шоссе. Забываем о газетном снимке обломков машины, в которой погибли четверо подростков. Отворачиваемся от грязных, увядающих цветов, привязанных к железным перилам на повороте, перед которым приходится сбавлять скорость (если вы знаете эту дорогу). Со временем даже начинаем забывать, как чувствовали себя на похоронах ребенка.

Все наше существование зависит от способности забывать ужас. Может, повторяющиеся аварии являются прямым результатом того, что мы не помним ужасов прошлых нарушений.

Вот наглядный пример. Рэй уже начал забывать свой самый худший случай, когда два года назад сбил велосипедиста на Роки-лейн. Он тогда не остановился. Из-за громко включенного радио услышал лишь глухой удар в пассажирскую дверь. А потом что-то похожее на звон ключей, упавших на асфальт где-то позади машины.

Помнится, он ехал со скоростью как минимум сорок миль в час при дозволенных тридцати, петляя мимо плохо припаркованных машин. И заметил велосипедиста, лишь когда спина его куртки перекрыла ему лобовое стекло.

Ему показалось, что парень был чернокожим, хотя он не был уверен. Рэй бросил взгляд в зеркало заднего вида, но на дороге никого не увидел. Нажал на газ, потому что едва задел парня, или так себе сказал потом. Ему ни на секунду не пришла в голову мысль остановиться. Он думал, лишь как бы убраться подальше.

Когда на следующий день Рэй решил не покупать «Дейли Мейл», то понял, что не хочет знать ничего о прошлом вечере. Три недели он не включал телевизор и радио. Избегая всех местных новостей, он чувствовал, что ничего не случилось. К концу своего добровольного отказа от новостей он был почти уверен, что на самом деле лишь поцарапал велосипедисту колено. Наверное, парень быстро свернул на тротуар и поэтому исчез из зеркала заднего вида. Рэй говорил это себе столько раз, что в конечном итоге принял за правду. Но лишь ненадолго.

Через три недели после инцидента, когда краска на машине давно уже высохла, Рэй был вынужден вернуться на Роки-лейн, направляясь за клиентом на Александер-Стадиум. К фонарному столбу у дороги, примерно в том месте, где он так неожиданно налетел на велосипедиста, был привязан большой букет цветов.

Спустя два дня на стоянке такси на Колмор Роу он как бы вскользь упомянул про цветы на Роки-лейн. При этом возился с телефоном, чтобы не казаться подозрительным. От другого водителя Рэй узнал, что на самом деле убил подростка. Мальчишка ехал на горном велосипеде в хамстедский магазин горячей еды, без шлема и фонарей. Другой таксист сказал, хотя и без особой уверенности, что свидетелей не было.

«Гребаные велосипедисты», – сошлись они во мнении, и понимающе закатили глаза.

Рэй никогда больше не ездил по Роки-лейн и продолжал огибать тот район, когда клиенты просили подобрать их или высадить поблизости. Еще он пришел к выводу, что если помнить о страданиях из-за каждой простуды, пореза или синяка, то в ожидании следующей болезни или несчастья можно просто сойти с ума. Умение забывать было своего рода опережающей тормозной системой нашего разума. Эффективность собственной системы торможения удивляла Рэя.

Неужели у безумцев идеальная память? Неужели они обладают способностью представлять себе последствия и осознают весь их ужас? «А это – идея», – подумал Рэй, поворачивая на улицу, чтобы подобрать очередного клиента.

Он никогда не ездил по вызову в эту часть Северного Бирмингема и не знал, что в районе, где Хокли переходил в Астон и Ювелирный квартал, все еще есть жилые дома. Это место находилось рядом с городским центром и походило на лабиринт из кирпичных складов, оживленных промзон, мелких контор, жмущихся к более крупным супермаркетам. Тут и там попадались крохотные продуктовые магазинчики, по большей части уже закрытые розничные точки, дома с нераспроданными квартирами, пустынные церкви и парочка старомодных пабов.

Спутниковый навигатор направил Рэя к небольшому жилому комплексу, окруженному стеной из красного кирпича. Напротив располагался пустырь, служивший стоянкой для белых коммерческих фургонов.

Та сторона улицы, которая оставалась жилой, представляла собой типичный для центральных графств ряд террасных домов. Они по большей части скрывались в тени, сутулясь у бордюра, словно группа грязных работяг в очереди за выматывающей душу и плохо оплачиваемой работой. Эта улица каким-то образом избежала вырубки деревьев, бомб люфтваффе и облагораживания.

Восемь домов, казалось, пытались отодвинуться от дороги, будто не хотели привлекать внимание проезжающих автомобилистов. Их темные, покрытые копотью окна и облезлые рамы мало говорили об интерьерах. С первого взгляда могло показаться, что в них никто не живет. У одного со двора поднимался в небо грязный черный дым, наверное от костра.

Мужчина, появившийся из дома под номером 129, по мнению Рэя, как-то чрезмерно радостно улыбался. Он был без пальто, а коричневые шлепанцы на ногах казались слишком маленькими.

Крохотный палисадник был захламлен размокшими картонными коробками с бутылками, ржавыми консервными банками и какими-то отходами огородничества. Разросшийся папоротник заслонял подъемное окно на первом этаже.

Диспетчер назвал этот адрес, имя Джон и номер стационарного телефона. В инструкции было указано, лишь что клиент хочет проехаться по нескольким местам. Довольно обычный заказ, кроме последнего пункта.

Рэй посмотрел на ухмыляющегося пожилого мужчину, направляющегося к водительскому окну.

– День добрый! – сказал тот и посмотрел на небо, темневшее с наступлением дождливых сумерек.

Рэй кивнул и окинул незнакомца недобрым взглядом, как бы вопрошая, действительно ли тот готов ехать в таком виде.

– Джон, верно?

– Она скоро выйдет, – сказал Джон.

Возможно, этот неряха в шлепанцах и не пассажир вовсе. Рэй надеялся, что это так. Ему не нравилась его ухмыляющаяся физиономия. Обычно Рэй встречал людей с усталым, угрюмым или нетерпеливым видом, если только это была не привлекательная женщина или клиент из аэропорта. Его удручала такая тенденция, но он ничего не мог с собой поделать. Работа с семи до одиннадцати и общение с самой разношерстной публикой сделали бы и святого раздражительным.

Глаза Джона светились от возбуждения сквозь толстые линзы очков.

– Мне нужно будет помочь с ней, – казалось, он удивился, что Рэй не разделил его энтузиазма.

Только б не гребаное инвалидное кресло.

– Сегодня у вас очень особенный пассажир. Придется много где поездить. Но в конечном итоге она вас не обидит. – Тип подмигнул, как бы намекая на щедрые чаевые.

– Куда сначала? – Рэй выбрался из машины и поспешил по заросшей тропинке, стараясь избегать дождя, который совсем не волновал Джона. – Сколько мест она хочет объехать?

Джон остановился и с радостным видом широко развел руки, как бы показывая обширность территории.

– Она знает, куда нас везти. Где начать и где закончить. Кто придет и кто уйдет. Она знает.

Рэй снова как будто случайно бросил взгляд на серые штаны пожилого мужчины, которые раньше, похоже, являлись частью костюма. Они были натянуты выше пупка и держались на белом пластиковом ремне. Свитер с ромбовидным узором тип заправил за пояс. Натуральный чудак с престарелой родственницей. Проезд, вероятно, оплатят из пособия по инвалидности. Хотя Рэй предпочел бы уточнить направление поездки и получить некоторую уверенность в том, что у человека в тапочках хватит денег. Он подождал, когда тот его догонит.

– Да, да, она там, ждет, – сказал мужчина, не обращая внимания на обеспокоенность Рэя и тыча коротким и пожелтевшим от никотина пальцем в черный дверной проем. От его свитера пахло потом. Штаны спереди покрывали жирные пятна.

Рэю до сих пор попадались уголки мира, которые никак не изменились и напоминали ему старые фильмы. Места вроде этого. И хорошо это или плохо, но он знал, что дома похожи на людей. Точно так же, как никогда не знаешь, что прячется за лицом, ты понятия не имеешь, как выглядит дом за его фасадом.

– Мне потребуется некоторое время, чтобы поднять ее. В этом году на это уходит целая вечность, – сказал Джон. – Хотя сейчас она прямо-таки рвется ехать, скажу я вам. И нас ждет много людей.

Рэй не спросил, чего ждут те люди, поскольку ему было не интересно. Он уже решил свести разговор к минимуму. «Просто выполняй свою работу». Рэй задумался, не сильно ли заметно, насколько ему отвратительны условия жизни в этом доме. Но потом понял, что, даже если и так, ему все равно.

В доме было холодно, пахло полными мусорными ведрами и газом. И чем-то еще, похожим на запах накануне грозы. Он был таким же сильным, как и основной смрад.

Тусклый светильник на потолке явил Рэю первую комнату, в которую он вошел. Все шторы были задернуты, но желтоватого освещения хватило, чтобы понять: Джон уже давно не выносил мусор из своего унылого дома.

Следуя за потрепанной фигурой, Рэй заметил узкую тропу, проложенную через гостиную, заваленную пухлыми мусорными мешками и картонными коробками, набитыми, предположительно, старой одеждой. Возможно, этот тип приторговывал тряпьем.

Рэй заглянул в одну. В розовых полиэтиленовых пакетах лежало платье на маленькую девочку и коричневые сандалии. Из-за детских вещей Рэй сразу осмотрелся внимательнее. Заглянул во вторую коробку и с облегчением увидел замшевую куртку на взрослого. Та лежала в полиэтиленовом пакете вместе со сломанными очками и потертыми мужскими туфлями.

Вторая комната когда-то была большой столовой. Хотя на ее прежнюю функцию уже ничего не указывало благодаря коллекции, казалось, всех бесплатных газет, выходивших в Бирмингеме, которую старик собирал всю свою жизнь.

– Я вынесу ее с кухни, – сказал Джон.

Дверь в проходе из столовой отсутствовала. Сквозь прямоугольный проем Рэй заметил темный силуэт. Маленькая, будто детская, фигура беззвучно отвернулась от кухонной стойки. И скользнула вглубь неосвещенного помещения. Джон исчез в темноте, словно ринулся в погоню за ее обитателем. Свет он включать не стал.

Пока Джон копошился на кухне, Рэй окинул взглядом столовую. Краем уха услышал, как старик произнес:

– Карета подана, Ваше Высочество.

Рэю пришла в голову мысль сфотографировать местные красоты на мобильный телефон и показать другим водителям в кафе. Но он сразу забыл об этом, так как слишком волновался, что ему не заплатят.

– У вас все в порядке? – спросил он, обращаясь во тьму. – Минимальная стоимость поездки – пять фунтов.

– Да. Да. Почему нет? На подготовку к этому вечеру было потрачено много усилий, поэтому мы хотим, чтобы все прошло гладко. И вы получите гораздо больше, чем пять фунтов. Вас ждет справедливая компенсация. – Это было произнесено из неосвещенной кухни с оттенком сарказма в голосе, отчего Рэю стало не по себе.

– Я готов, – крикнул он в темноту.

Ответа не последовало.

Тюк газет наполовину скрывал рамки на стене, но они все равно привлекли внимание Рэя. Это были три фотографии. Первая была студийным снимком полной женщины среднего возраста. Она сидела в очках с белой оправой и в старомодном платье с белым воротником. На другой оказался запечатлен хозяин дома в молодости. В те дни Джон был прилично одет, опрятен и сидел рядом с женщиной за столиком в ресторане. «Умершая жена», – подумал Рэй без тени эмоции.

Было сложно понять, что изображено на средней фотографии. Как будто над скрытой ее частью поднимался столб черного дыма. И он пересекал серое небо.

Джон вернулся с кухни. На нем была куртка с так тесно натянутым на голову капюшоном, что пассажир стал напоминать имбецила. В руках он держал плетеную бельевую корзину, выкрашенную в желтый цвет, крышкой упиравшуюся ему в подбородок.

– Если возьметесь с другой стороны, думаю, вместе мы справимся.

Крышка была привязана к корзине с помощью садовой веревки.

– Что?.. – Рэй хотел задать вопрос, но осекся на полуслове.

– Это все, что у меня есть. И этого будет достаточно. Вы должны ехать очень аккуратно, понимаете? Надеюсь, вам уже объяснил диспетчер.

– Мы едем в прачечную?

Его предположение показалось старику настолько оскорбительным, что лицо у того потемнело от ярости.

– Просто беритесь с другой стороны, – сказал он.

Когда они пробирались по узкой тропе между грудами мусора, Рэю казалось, будто ему досталась бо́льшая часть веса тяжелой корзины. Джон бормотал:

– Будьте аккуратны. Аккуратны! Это главное. Аккуратны.

Что бы ни находилось внутри, оно было живым. Возможно, какое-то животное. Рэй слышал, как существо возится внутри, словно пытаясь найти выход или твердую поверхность, как животные обычно делают при перевозке. Наверное, собака. Но разве ее он заметил на кухне? Собаку? Нет, то, что там мелькнуло, стояло на двух ногах.

– Это что, какая-то редкая порода?

– Вы понятия не имеете, насколько она ценная.

– А разве клетки у вас нет?

Джон проигнорировал вопрос.

На улице, после изрядной суеты, клиент втиснулся с корзиной на заднее сиденье и пристегнулся. Салон заполнился запахом стариковского пота.

Рэй забрался на водительское и приоткрыл окно.

– Пожалуйста, закройте, иначе она… на улице холодно, понимаете, – сказал Джон.

Рэй вздохнул и завел двигатель.

– Куда?

– У меня есть первый адрес.

– Называйте.

Первые три цифры почтового индекса, Б20, указывали на Рукворт Вуд, преимущественно богатый сикхский район. И спутниковый навигатор быстро обнаружил Сомерсет-роуд – место, с которым Рэй был знаком. Длинную, тихую дорогу, окруженную большими викторианскими домами.

– К ветеринару, верно? Или вы занимаетесь разведением? – спросил Рэй, поглядывая на дешевую желтую корзину в зеркало заднего вида. – У вас действительно нет специальной сумки для переноски? Животному может быть не очень удобно. Собака, верно?

Старик придвинулся к корзине и положил на нее одну руку, словно хотел защитить груз, если машина вдруг резко остановится. Он ничего не сказал и, казалось, довольно ухмылялся в зеркало заднего вида, отчего Рэю стало неуютно.

– Что это? – повторил он.

Лицо мужчины растянулось в ухмылке.

– Водитель, может, вы лучше продолжите играть назначенную вам роль?

Слово «водитель» прозвучало как-то формально, старомодно, с оттенком снисходительности.

– Хорошие манеры никто не отменял.

– Мы не хотим опоздать.

Рэй опустил окно еще ниже и отъехал от тротуара.

* * *

Он помог Джону донести бельевую корзину до двери первого пункта назначения. Затем вернулся к машине и прождал, согласно инструкциям, добрые десять минут, когда появится новый пассажир, которого, по словам заказчика, нужно было забрать по этому адресу. Странное требование, но за это предполагалась дополнительная плата. Счетчик тикал.

Опустив в машине стекла, чтобы рассеять смрад стариковского пота, Рэй почувствовал запах дыма.

Выглянув в пассажирское окно, он заметил черный шлейф. Тот вился над крышей дома, возле которого он припарковался, и поднимался все выше в небо. Наверное, на заднем дворе развели костер. Рэй был уверен, что сквозь шум радио услышал пронзительный человеческий крик, донесшийся оттуда. Но его сразу же заглушил хохот большой группы людей. Они, похоже, находились в саду.

– Погодка не для барбекю, – сказал он, пытаясь пошутить и хоть как-то привлечь внимание новой пассажирки после того, как та добрела до машины и разместилась на заднем сиденье. – Там много дыма. Что там, костер? Типа праздник?

Древняя индианка ничего не ответила. Едва разместившись на заднем сиденье со своим чемоданом, она просто протянула водителю клочок бумаги. Рэй узнал напечатанный заглавными буквами адрес. Это было в Хандсворте, рядом с парком. Спутниковый навигатор ему не потребуется.

Отъезжая, он бросил взгляд сквозь пассажирское окно. Между домом и таким же обширным соседским участком было пространство. К хохоту на заднем дворе теперь добавились аплодисменты. Рэй предположил, что крик был частью какого-то азиатского праздника или традиции. Люди, которые собрались возле входной двери, чтобы поприветствовать Джона с его корзиной, были зажиточными сикхами, как и думал Рэй. Но он не ожидал, что они станут так тепло и радостно приветствовать маленького неопрятного человечка с домашним животным в бельевой корзине.

Во время поездки в парк Хандсворт пожилая азиатка ни разу не оторвала глаз от своих высохших рук. Она держала их сложенными на коленях. Дым от костра застрял в складках ее сари. Рэй подозревал, что он ей не нравится.

Он припарковался перед большим викторианским домом, через дорогу от парка – по адресу, указанному пассажиркой. Прежде чем Рэй затормозил, в дверном проеме появилась белая пара средних лет. Они вышли на улицу, чтобы помочь старухе выбраться из машины.

Хозяева выглядела нетрадиционно и все же модно. Рэй знал этот типаж. Они мигрировали в азиатские и западноиндийские районы, потому что там большие дома с длинными садами стоили вдвое дешевле, чем в Мосли и Кинг Хит. Двое детей, длинноволосых мальчиков, сновали вокруг чемодана индианки, будто к ним приехал Рождественский Дед с подарками.

Мать держала на руках малыша. Она подошла к машине. Не глядя Рэю в глаза, сказала:

– Нам нужно, чтобы вы взяли еще одного пассажира. Она скоро выйдет.

Женщина протянула в окно двадцатифунтовую банкноту.

Когда Рэй сунул руку в карман куртки, чтобы найти сдачу, она сказала:

– Нет, нет, оставьте себе.

– Уверены? – спросил Рэй. – Эта поездка стоила всего пятерку.

– Нам нужно, чтобы вы подождали несколько минут. А счетчик пусть тикает.

Рэй пожал плечами.

– Без проблем. Помочь вам с чемоданом?

Но женщина уже отвернулась, и Рэй увидел, как ее супруг с помощью старшего сына заносит чемодан через порог. Мужчина тоже ни разу не посмотрел на водителя. Старуха уже исчезла в доме, спешно покинув улицу.

Рэй никогда не ощущал себя более озадаченным. Он прождал еще десять минут, когда из дома появится следующий пассажир. И пока сидел так, услышал еще один отчаянный вопль, который принял за человеческий. Крик прервался грохотом, воем и треском фейерверка, который рассыпался искрами над его машиной.

Рэй вышел на улицу и посмотрел на небо. Последние блестки фейерверка растворились в холодном черном воздухе. Он почувствовал запах дыма. Древесного дыма и жарящегося мяса.

Дверь дома открылась, и быстро захлопнулась за еще одной пожилой женщиной. Она катила клетчатую хозяйственную сумку на колесиках. С виду у нее было так же мало общего с жившей здесь семьей, как и у престарелой азиатки, которую он высадил по адресу. Возможно, новая пассажирка была уборщицей и семья хотела, чтобы Рэй отвез ее домой теперь, когда вечеринка началась, а она закончила свою работу.

Из-за дома снова донесся хохот, аплодисменты и возбужденные детские визги. Кто-то закричал:

– Поверить не могу!

Вышедшая из дома женщина встала у порога и указала на хозяйственную сумку:

– Водитель, помогите нам, пожалуйста.

Рэй взял у нее сумку. Ее верх был надежно закреплен эластичными шнурами, обычно используемыми для крепления предметов к багажникам на крыше. Багаж оказался тяжелым. Пока он нес его от крыльца до тротуара, он чувствовал внутри какие-то толчки. Будто что-то в сумке лягалось.

– У них вечеринка, да? – спросил он новую пассажирку.

– Раз в году вы получаете шанс. В этом мне выпал мой, – сказала она, не вдаваясь в подробности. Появившееся из-за дома облако черного дыма поднялось над красной крышей, а затем рассеялось в темноте, окутавшей парк.

– Здесь еще одно животное? – спросил Рэй, кивая на сумку, пока катил ее через тротуар к машине. – Уверены, что законно так его перевозить? Ему там есть чем дышать?

– У меня есть лишь эта сумка, и она не возражает, – ответила женщина.

Он высадил ее по адресу в Сандуэлл-вэлли. Большой частный дом с высокими стенами примыкал к крупной ферме, открытой для посетителей. Как и престарелая азиатка, эта пассажирка не проронила за всю поездку ни слова.

– Вот, вот он. Этот, наверное, – сказала она, когда Рэй притормозил возле дома. – Мне не терпится ее увидеть.

– Кого?

Судя по радостному выражению, женщина была слишком взволнована, чтобы ответить. Постанывая, она выбралась из автомобиля и с полным безразличием отнеслась к человеку, который вел машину, человеку, ответственному за ее безопасность и являвшемуся важнейшим компонентом ее таинственного плана. «Привычное явление».

Рэй подкатил клетчатую сумку к белому дому. Та колотилась об ногу, и ему казалось, он слышит царапанье когтей о тканевую стенку. От сумки тоже несло дымом. Рэй оставил ее возле входной двери и вернулся к машине.

Череда вечерних странностей продолжалась. Он заработал уже сорок фунтов и был доволен, но любопытство начинало пересиливать восторг от богатого улова. Поэтому со следующим пассажиром, пожилым чернокожим мужчиной, он решил быть настойчивее.

Рэй помог ему разместить большой вещевой мешок на заднем сиденье. Бегунок на молнии был зафиксирован латунным замком. В машине вновь запахло холодным воздухом и древесным дымом.

Рэй приоткрыл окно еще шире.

– Куда?

– Он сказал, что будет здесь.

Между сидений просунулся кусок бумаги.

Рэй нахмурился. Это был первый адрес, на краю Хокли, где он подобрал того чудака Джона, с бельевой корзиной.

Он стал рассматривать в зеркало заднего вида сидящего сзади мужчину. Пассажир встретился с ним глазами не мигая, но с бесстрастным, недружелюбным и несколько надменным выражением.

Рэй бросил взгляд на багаж, лежащий рядом с пассажиром. Это была холщовая спортивная сумка, которую любят носить подростки. На боку у нее был бейдж «Вест Бромвич Альбион»[7].

– Вы фанат футбола? – спросил Рэй, чтобы разрядить непонятное напряжение.

– Сын, – ответил мужчина, и посмотрел в окно.

Рэй ехал молча, изо всех сил стараясь сосредоточиться на дороге. К счастью, ориентировался он очень хорошо.

– Не хочу показаться чересчур любопытным, но не возражаете, если я задам вам вопрос?

Пассажир не пошевелил головой, будто не слышал Рэя.

– Но я забирал вашего приятеля по адресу, куда мы сейчас направляемся. И он садился в машину со своим животным в корзине. Затем мы ехали в другой дом, а потом в следующий, и каждый раз было одно и то же. И везде я забирал пассажира, у которого, как мне кажется, было животное в сумке. Поэтому полагаю, у вас там тоже животное, да? Зачем все это, а? А то я понять ничего не могу.

Какое-то время мужчина молчал. Он просто смотрел на здания, мимо которых они проезжали, приближаясь к центру города. По многочисленным взглядам в зеркало заднего вида Рэю было трудно понять настроение клиента, хотя, всякий раз, когда фары проезжающего мимо автомобиля освещали салон, он замечал в его глазах тяжелое горе.

– Жизнь полна повторений, – наконец произнес мужчина. – Постоянно происходят одни и те же плохие вещи.

Это озадачило Рэя. Он не знал, как реагировать на такую информацию.

– Вы в порядке? – Ничего лучше ему в голову не пришло. – Не мое дело, конечно, но мне просто интересно, что вы все делаете. Типа любопытно.

– Вы же понимаете, что дело не только в вас. Есть и другие, которые прошли через то же самое.

– Через что именно? Вы говорите о Джоне, той индианке и старушке с хозяйственной сумкой?

Мужчина поднял глаза, словно очнувшись от своих тягостных мыслей, но не произнес ни слова.

Рэй проявил настойчивость:

– Я о других. С сумками. Которых я забирал тут, там и повсюду.

– Тут, там и повсюду, – произнес мужчина и вздохнул. – Я их не знаю. Только однажды встречался с Джоном. – Он ущипнул себя за переносицу, будто пытаясь сдержать слезы.

Когда любопытство сменилось ощущением дискомфорта, Рэй посмотрел вперед и замолчал. Заговорил он, лишь когда остановился возле дома в Хокли.

– Пятнадцать фунтов.

Когда мужчина протянул ему деньги, рука у него тряслась то ли от нервов, то ли от паралича.

– Помогите мне донести сумку, пожалуйста.

– Без проблем.

Взявшись за разные лямки, мужчины понесли сумку, с предположительно послушной собакой внутри, к входной двери Джона. Пассажир нажал на звонок.

Хотя звона Рэй не услышал, старик почти сразу открыл дверь.

– Вы как раз вовремя, – сказал он, будто это пассажир был за рулем машины. – Она пробыла там достаточно долго. Вносите ее.

На Рэя он не обратил никакого внимания.

Держа между собой сумку, Рэй и его пассажир протиснулись в проход. Сейчас в доме горели дополнительные лампы, хотя было по-прежнему сумрачно, будто тени не позволяли распространяться свету. Когда они проходили по комнате, заставленной коробками с одеждой, пассажир остановился и спросил:

– Это все они?

Джон бросил через плечо:

– И с каждым годом их все больше. В основном, дети. Стараемся находить в возрасте от девяти до десяти. Теперь на кухню, пожалуйста. Я покажу, где вы можете ее поставить.

Рэй с трудом пробрался с сумкой на кухню. Существо внутри принялось нюхать сквозь тряпичную стенку его штанину.

Кухня, в отличие от остальной части дома, оказалась на удивление аккуратной. В одном углу помещения стоял маленький столик с цветочным орнаментом на поверхности, два стула были выдвинуты, будто поджидали кого-то.

– Он придет сюда, Гленрой, – сказал Джон пассажиру, как только все они вошли.

– Сюда? Вы уверены? – спросил тот.

От недоумения и любопытства Рэй решил задержаться. Ему хотелось увидеть, что находится в сумке.

– Всегда получалось, – сказал он таким мягким голосом, что для Рэя это стало неожиданностью. – Это был любимый дом Уэнди. И я всегда использую его для тех, кто не может пригласить их к себе. Раз это сумка вашего сына, то не будет никаких проблем, уверяю вас.

Гленрой кивнул и затем посмотрел на заднюю дверь. Та открылась в холодную тьму, в которой мерцал свет от огня.

– Сюда?

– Мы закончили? А то мне нужно ехать, – сказал Рэй мужчинам. Казалось, никто его не слышал или они просто игнорировали его. – Послушайте…

– Поставьте сумку на террасу, – коротко сказал Джон и вышел наружу.

– Давайте же, нам нужно сделать это, – добавил Гленрой.

– Что? – спросил Рэй.

– Вы только поможете мне на улице, и все, – сказал чернокожий мужчина.

Рэй вынес сумку с кухни. Он оказался в мощеном дворике, ютившемся под аркой виадука. Но его внимание привлек размер незажженного костра, возведенного у дальней стены. Рядом с кучей папоротника и деревянных поддонов стояла бочка, извергавшая черный дым.

На вершине костра стояло старое виниловое автокресло. У подножия возвышалась небольшая лестница, ведущая к нему. Такие еще часто встречались на складах или в крупных библиотеках.

– Боже милостивый, – пробормотал Гленрой.

– Эта часть – всегда трудная, – сказал Джон, чтобы успокоить нервы старика.

– Что это? – спросил Рэй, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Те как будто не обратили на него внимания.

Джон коснулся локтя пассажира.

– Гленрой, поверьте мне, вам будет все равно, едва вы увидите вашего сына. Просто идите и садитесь за стол, я скоро приду. Предлагаю сесть спиной к саду, чтобы не отвлекаться и не тратить драгоценное время. Наверняка вы услышите здесь некоторый шум, а затем ваш сын появится и обнимет вас. Вам нет необходимости видеть эту часть процесса, хотя некоторые клиенты предпочитают делать из подношения радостное событие.

Гленрой кивнул и направился на кухню.

Тайная связь между костром и содержимым мешков вызвала у Рэя острое желание вернуться в машину. Все становилось слишком странным, и возможные зловещие последствия предстоящего мероприятия не давали ему покоя. Он подумал о черных клубах дыма, которые видел сегодня вечером возле каждого дома, где побывал. Также вспомнил изображение дыма на стене столовой и, особенно, далекие крики по каждому адресу, по которому ездил. Рэй повернулся, чтобы выйти со двора вслед за последним пассажиром.

– Водитель, а вы останьтесь, – произнес Джон таким тоном, что Рэй напрягся. В холодном воздухе бетонного двора раздался звук быстро расстегиваемой молнии. – Мы с вами еще не закончили.

Рэй наслушался уже достаточно.

– Что вы задумали, а? Я возил… – сказал он, поворачиваясь лицом к мужчине, стоявшему у него за спиной.

Но тут Рэй резко потерял дар речи. При виде того, что вылезло из спортивной сумки и встало прямо, ноги у Рэя подкосились. И оно ездило весь вечер в его машине. Это была не собака, не кошка и не какое-либо другое домашнее животное.

– Итак. – Джон поднял вверх руки и сделал серию быстрых жестов, будто заговорил на языке знаков. – Либо вы сядете на свое кресло самостоятельно… – Джон кивнул на вершину незажженного костра, – либо она заставит вас сделать это.

Задняя дверь закрылась. Рэй услышал, как в замке повернулся ключ. Он повернулся и увидел, что Гленрой сел за кухонный стол.

– К счастью, продолжительность мероприятия невелика, – сказал Джон. – Чуть больше, чем вам потребовалось, чтобы сбить сына Гленроя с велосипеда на Роки-лейн.

– Я… Я… Я…

– Да, да, все так. Но каждое действие имеет последствия. Становится уже поздно, а вы – последний в этом году, и нет времени на всякую ерунду. Так что, пожалуйста, сядьте в кресло.

– Что…

В мерцающем свете огня было видно, что из сумки выбралась не обезьяна, хотя ростом и волосатым телом стоящая на террасе тварь походила на шимпанзе. Но Рэй понял, что перед ним не примат, поскольку ее короткие задние лапы заканчивались свиными копытцами. И хотя рыло твари до жути напоминало свиное, это была не свинья, поскольку она стояла прямо, как ребенок. Маленькая фигурка подрагивала от ночной прохлады.

Когда она ухмыльнулась Рэю, он захныкал и сделал шаг к садовой ограде.

Резкий окрик Джона вырвал его из состояния шока.

– Водитель, вы будете чувствовать огонь всего три секунды. Больше от вас ничего не потребуется. Затем она обескровит вас. Поэтому я всегда предлагаю поднять подбородок, иначе во время ритуала вы будете гореть дольше, чем необходимо. А теперь, водитель, сядьте, пожалуйста, в кресло.

Рэй повернулся и упал на ограду. Та была старая и гнилая. Он мог бы сломать ее ногой и убежать.

– Водитель, как только я опущу руки, ее ничто уже не будет сдерживать. Могу вас заверить, что вы не убежите дальше моего двора.

– Что…

– Вы сбили человека и скрылись, – произнес Джон напыщенным, начальственным тоном. Свет огня из бочки мерцал в линзах его очков, и Рэй уже не видел глаз старика. – Она шла на запах вашего бессердечия. Мы поставили ей эту задачу. Споры вины, стыда и даже гордости пускают глубокие корни. Сегодня у нее было трое таких, как вы, и она воссоединила трех матерей с их детьми, пусть и на ничтожно короткий срок.

– Что… это?

С нетерпением и раздражением, характерными для Джона, неопрятный старик оборвал его на полуслове.

– Она стала хорошим другом моей жены. После того как Уэнди погибла на пешеходном переходе, недалеко отсюда, в 1994 году. И ее убийца сидел на кресле гораздо дольше, чем будете сидеть сегодня вы, водитель. Поэтому будьте благодарны, что время смягчило меня. Говорят, что время лечит. И ты даже начинаешь забывать. Но я помню. Ну что, начнем?

Рэй ухватился за верх деревянной ограды.

– Пошел на хрен!

Джон опустил обе руки, хлопнув себя ладонями по бедрам.

* * *

Рэй начал кричать еще до того, как сел в автокресло на вершине костра.

Джон сунул в основание груды папоротника пылающий газетный рулон. Материал для растопки был пропитан бензином. Лицо Рэя стал обволакивать дым. Он обратил взгляд на кухню, чтобы призвать к милосердию.

Сквозь стеклянную панель кухонной двери Рэй увидел последнего пассажира, Гленроя. Перегнувшись через кухонный стол, тот обнимал другую, более темную и расплывчатую фигуру. Она спрятала от Рэя лицо, уткнувшись головой в отцовское плечо.

Рэй снова закричал, когда жар от огня взмыл вверх и опалил волосы на его обнаженных лодыжках. Он запрокинул голову назад, подставляя твари горло.

– Давай же!

Эвмениды
(Благосклонные)

Единственное, что увлекло Джейсона в первый рабочий день, это Электра и ее ноги. За последующие два месяца в логистическом офисе распределительного центра «Агри-Тек» его восхищение превратилось в настоящую манию.

Всякий раз, когда Электра отходила от его стола, Джейсон погружался в транс. Когда его взгляд невольно опускался на ее ноги, она, казалось, бесконечно отдалялась, дразня его, чем доставляла скорее муки, чем удовольствие.

Электра была единственным лучом света во мраке трудовой жизни, единственным отвлечением, которому он был рад. И хотя работа в распределительном центре, казалось, должна была стереть остатки его индивидуальности и надежды на что-то лучшее в жизни, Джейсон тайно трепетал в предвкушении каждого нового дня, поскольку тот всегда сулил встречу с ней, благоухающей, со вкусом накрашенной, тихой, практически немой, с шелковистым шуршанием перемещавшейся между столами и серыми металлическими полками. Электра была сиреной на высоких каблуках, создававших собственную странную музыку, когда она расхаживала по бетонному полу проходов или отстукивала стаккато по обширным асфальтированным площадям, предназначенным для легковых автомобилей и грузовиков доставки, под вечно серым небом, поглотившим «Агри-Тек».

Офис Джейсона был частью огромного, но скудно укомплектованного логистического центра запчастей для сельхозмашин, в месте, не имевшем значения. Город Саллет-апон-Трент, где располагался «Агри-Тек», являлся частью Северного Мидлендса. В нем чувствовалось немного Черной Страны[8] и немного Стаффордшира, хотя ни к тому ни к другому он не относился. Саллет-апон-Трент, или «Салли», не имел ни географического, ни культурного, ни политического значения. В нем отсутствовала какая-либо общественная жизнь или достопримечательности. Район представлял собой своего рода антиматерию, застрявшую на пересечении новых скоростных дорог, по которым мимо него проносились люди.

Пять лет назад, стремясь попасть после университета в мир лондонских СМИ, Джейсон уже побывал в другом мертвом пространстве, сразу за трассой M25, вроде бы относящемся к графству Бакингемшир. За неделю после поспешного отъезда оттуда он еще больше разочаровался в Саллет-апон-Тренте. Теперь ему казалось, что его жизни суждено угаснуть среди дорог с двусторонним движением, металлических заборов, устрашающе тихих промышленных зон, белых фургонов, новых домов, построенных на железнодорожных насыпях, похожих на склады торговых центров с магазинами зоотоваров и супермаркетами бытовой техники размером с футбольный стадион.

Джейсон понял, что жизнь в Саллет-апон-Тренте и ему подобных городах – это полная противоположность той, которая может интересовать, манить или как-то вдохновлять. В таких местах ты просто существовал и не имел возможности достичь хоть чего-то, полного смысла. Они были совершенно лишены жизненной силы. Он также обнаружил, что рабочие места в них обычно создавались и занимались людьми, обделенными воображением.

Салли наполнял Джейсона апатией и инертностью, присущими таким зонам. Они вызывали у него вялость, а иногда желание кричать, истерически смеяться или крушить все вокруг. Чем дольше Джейсон жил в этом городе, тем больше представлял себя как обезьяну в клетке, примата, одетого в дешевый костюм и брошенного в узкий, захламленный цементный вольер, навсегда лишенный посетителей; как забытое, ничем не примечательное существо, беспрестанно хлопающее себя по лицу грубой ручищей.

Джейсон поддерживал жизнь рассудка лишь тем, что заказывал книги в Интернете и терпеливо читал их в своей комнате. Стремился познать себя, а также искал ответы, как лучше справиться со своей участью, пока ему не удалось сбежать из Саллет-апон-Трента. Чтение также было попыткой защитить то маленькое яркое пламя, зажегшееся за три года учебы в университете. Джейсон боялся того, кем может стать, если этот крошечный огонек погаснет; возможно, человеком, забывшим, кем он когда-то был.

Здесь, как и на последней работе, его коллегами были в основном мужчины. До боли обычные, но отчасти циничные, чьи интересы ограничивались футболом, автомобилями, ай-ти, компьютерными играми, выпивкой и гаджетами. Даже от самой короткой офисной беседы сердце Джейсона тлело отчаянием, порожденным смертной скукой.

Сайты онлайн-знакомств выдавали профили лишь восьми одиноких женщин в пределах его географической доступности, и все они не вызывали доверия. Романтические возможности облегчить его деморализующее одиночество были скудными. Жительницы Салли, которые не покидали этот район, по-видимому, рано выходили замуж и еще раньше становились матерями. Только Электра казалась другой. Кто она и что здесь делает? Скорее всего, недавно получила дополнительное образование и у нее уже есть бойфренд.

Всякий раз, когда он встречал ее во время обеденного перерыва, она сидела на одной из уединенных скамеек, расставленных на окружающих склады лужайках. Эти травянистые участки пересекались неасфальтированными дорожками. Джейсон старался избегать тем, которые могли бы вызвать какое-либо упоминание о мужчине в ее жизни. Он знал: если она когда-нибудь признается в этом, его реакция будет настолько эмоциональной, что он не сможет скрыть своего колоссального разочарования. До тех пор, пока она не раскроет свою вторую половинку – Газа, База, Найджела, Антона, Леона, Джея или Стива, – он сможет без помех жить самообманом. Когда один из его коллег вставал перед ее столом и задавал невинный вопрос, связанный с акциями, в Джейсоне вскипала такая ревность, что у него кружилась голова.

Возможно, Электра была религиозной и берегла себя. В конце концов, она не носила никаких украшений, кроме распятия из белого золота. Джейсон был готов обратиться в любую веру, лишь бы остаться с ней.

Когда он подсаживался к Электре во время обеденного перерыва, она оставалась пассивной и немногословной, лишь едва заметно улыбалась. Но ему часто казалось, что она обсуждает его с коллегами, что такое внимание тяготит ее. И что Электра просто подыгрывает ему.

В тех случаях, когда Джейсон садился рядом с ней, голова у него гудела от прилива крови, а рот исторгал глупости и замечания, настолько безжизненные и лишенные очарования, что ему хотелось покалечить себя за них. Электра накручивала на палец пряди своих доходящих до плеч волос и разглядывала их своими зелеными глазами. Не нервничала, но и раскованной ее назвать было нельзя. Ноги у нее всегда были скрещены, одно колено выглядывало из-под юбки, а ступня покачивалась, удерживая носком туфлю на высоком каблуке.

Его одержимость оказалась настолько велика, что в последний день испытательного срока Джейсон набрался смелости, чтобы пригласить ее на свидание. Когда Электра готовила чай для всего офиса, он проследовал за ней на кухню, открыл дверцу холодильника и ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Может, сходим куда-нибудь?

В следующую секунду в помещении сгустилась тишина, будто сам воздух превратился в желе. В голове у Джейсона поднялся рев, как в подземном туннеле, заполненном грузовыми поездами. Пока мысли окончательно не разбежались, он поспешил вспомнить заранее отрепетированную оговорку.

О чем он думает? Как минимум на десять лет старше ее, а ведет себя как приставала. Прозвучавшее в голове коварное слово напоминало шипение змеи в сухой траве. Как же сильно он опустился в таком-то возрасте! Ему захотелось разорвать рубашку на дряблой веснушчатой груди и издать вой поверженного зверя. Джейсон окончательно утратил рассудок, а с ним и репутацию приятного в общении человека.

– Хорошо. Куда бы вы хотели пойти? – произнесла Электра, не глядя на него. Ее равнодушие, как ему показалось, объяснялось скукой.

Она скучала. Скучала от всего, связанного с ним. В ней не было загадочности, таинственности, кокетства или застенчивости, ничего из того, что он себе представлял. Просто молодая скучающая женщина. Он понял это, когда строгие стены помещения содрогнулись и вернулись к своим прежним размерам.

Джейсон был так уверен в неудаче и отказе, что даже не подумал о том, куда бы они могли пойти.

– А куда здесь… можно пойти?

Электра нахмурилась:

– Никуда особенно. Разве что в зоопарк.

* * *

Джейсон снимал комнату в большом викторианском доме на самой старой улице Саллет-апон-Трента, в районе, неудачно отделенном от изначального места основания города после того, как в шестидесятые границы графства подверглись изменению. Сперва Джейсон надеялся приобрести там собственное жилье, но даже в такой удаленности от Лондона его долги по кредитной карте поглощали большую часть доходов, и ему пришлось жить с соседями.

В доме жили одни мужчины, все старше Джейсона, и они казались еще более усталыми и разочарованными, чем он сам. Он понял, что если не сможет вырваться из замкнутого круга с бесперспективной низкооплачиваемой работой в жалких городках, расположенных вдоль автомагистралей, то его ждет такое же будущее, как у новых соседей.

Лишь один жилец, Джеральд, разговаривал с ним, хотя Джейсону хотелось, чтобы тот оставался таким же скрытным, угрюмым и замкнутым, как и другие серые фигуры, прозябающие в своих комнатах перед бормочущими телевизорами. Но Джеральд был одним из тех несчастных, которые ненавидели одиночество, но при этом не отличались особым этикетом и эмоциональным интеллектом. Он также считал себя знатоком в области муниципальной политики, разглагольствования о которой перемежал фактами из политической истории, как старой, так и современной, и всегда говорил с хитрой полуулыбкой, ироничным тоном, из-за которого Джейсон быстро понял, почему соседи часто убивают друг друга.

Но Джеральд любил аудиторию и выбрал Джейсона, когда тот, стараясь быть общительным новичком, вносил в дом свои скудные пожитки. Теперь за свое добродушие он дорого платил всякий раз, когда пользовался кухней.

Эта часть здания превратилась в своего рода ловушку, расставленную иссохшим Джеральдом, похожим на паука. Дверь его комнаты на втором этаже открывалась всякий раз, когда кто-нибудь входил на кухню, чтобы вскипятить чайник или приготовить еду. Затем насекомья фигура бесшумно спускалась и зависала возле прохода, словно плетя невидимую паутину, которую его жертвы не смогли бы прорвать, даже если бы предпочли, не без обоснований, голод и жажду компании Джеральда.

Но вечером накануне «свидания» с Электрой Джейсон узрел редкую возможность использовать познания Джеральда о городе с некоторой пользой для себя. Возможность, которую никогда раньше не видел в их одностороннем общении.

Он отнес готовую еду вниз на кухню и жестом волшебника нажал кнопку открытия дверцы на микроволновке. Та громко зазвенела, и через три секунды дверь комнаты Джеральда со щелчком открылась.

– Добрый вечер, – сказал с порога сосед и добавил свою привычную присказку: – Как жизнь в яме? – После чего хихикнул в бороду, безмерно радуясь собственной шутке.

Джейсон прервал эти прелюдии. Сегодня он решил поговорить с Джеральдом.

– Не знал, что в Саллете есть зоопарк.

Тот перестал улыбаться и нахмурился:

– Здесь нет зоопарка. По крайней мере, сколько я здесь живу. И я бы знал. Можете мне поверить.

Джейсон настолько доверял познаниям Джеральда о городе, что эта новость наполнила его замешательством, перешедшим в страх. Значит, Электра выставила его дураком? Если Джеральд сказал, что в Саллете нет зоопарка, значит, так оно и есть. И разве зоопарк не место, куда пожилые мужчины, вроде отцов и дядей, раньше традиционно водили молоденьких девочек, вроде дочерей и племянниц? Предложение Электры встретиться с ним на следующее утро, в субботу, у ворот зоопарка, скорее всего, было лицемерным, насмешливым отказом, которого он не понял в силу своей глупости.

Когда Джейсон придет на работу в понедельник и обвинит ее в том, что она сыграла злую шутку, она ответит: «Вы действительно поверили? Нет, скажите мне, что это не так. Я же просто пошутила. Нет, подождите, только не говорите мне, что вы действительно ходили искать зоопарк? В Салли?» Он уже слышал ее голос. Его позор и унижение дойдут до водителей погрузчиков еще до обеда. Сколько же пищи для бесконечных шуток и насмешек на зоологические темы Джейсон подарит своим коллегам. Почему же он настолько доверчив? В Саллете нет ни кинотеатра, ни театра, ни музея, ни боулинга. Это просто место, где существуют люди. Отдыхать они ездят за город. Откуда здесь взяться зоопарку?

– Но здесь же произошло слияние компаний. Довольно типичное явление. – Голос Джеральда вырвал Джейсона из шока. – Как обычно, денег не было. В свое время Джиббет довел городской совет до ручки. Поэтому они спустили бюджет на никому не нужные дороги.

Ужас Джейсона, вызванный обманом Электры, сменился гневом.

– Что, черт возьми, вы несете? Я спросил о зоопарке, а не о бюджетах и дорогах.

Джеральд усмехнулся, будто ожидал от Джейсона именно такой реакции:

– Что вам нужно понять, что вам нужно знать, так это то, как все происходило…

– Нет, не это. Мне нужен был зоопарк.

– О, хотя здесь был такой. Зоологический сад Пентри. Сейчас он лежит в руинах. Его всё еще видно с трассы A2546. Если ехать в сторону Банриджа, как раз перед тем местом, где раньше стоял «Человек на Луне»…

Джеральд продолжал разглагольствовать. Еще одним его хобби было указание пути с помощью уже не существующих ориентиров.

– Остановитесь. – Джейсон умоляюще поднял руки. – Пожалуйста, остановитесь. Зоопарк. Был зоопарк, но он больше не работает?

– Именно это я и сказал. Когда Джиббет…

– Стоп. Помедленнее. Пожалуйста. Этот зоопарк. Сам зоопарк все еще там? Что еще сохранилось?

Джеральд нахмурился.

– В плане досуга? Ярмарка? Ресторан? Паб? Что-нибудь такое? Зачем туда сейчас ходить?

– Да никто не ходит, разве что члены местного исторического общества. Когда-то я был секретарем…

– Джеральд! Зачем туда ходить членам местного исторического общества?

– Из-за архитектуры, конечно же. Это один из последних сохранившихся викторианских зоопарков, построенных Беллоуби. Свидетельство бесчеловечности. Если бы вы были животным, привезенным из Африки или Азии, то последнее место, куда вы хотели бы попасть, – это зоопарк Саллета. Видите ли, вам нужно понять…

– Значит, это что-то вроде музея, открытого для публики?

– Вряд ли. Денег не хватило даже на его снос, не говоря уж о содержании.

– Значит, он заброшен? Это заброшенный викторианский зоопарк?

– В некотором роде. А почему вы спрашиваете?

– Завтра я пойду туда. На встречу с подругой.

Глаза Джеральда загорелись озорным огоньком.

– Ну ладно, мне нечего возразить. Я тоже пойду. Нет смысла ходить туда без человека, знающего историю.

– Нет, нет. Спасибо, но нет. Это свидание.

– Свидание? С девушкой? Там? – Шок Джеральда в равной степени вызвала мысль, что у Джейсона действительно есть знакомая женщина и что они собираются вместе посетить заброшенный зоопарк.

– Извините, но история нам не нужна. Имею в виду, местная история и все такое. Не пригодится.

Получив отказ, Джеральд заметно приуныл.

– Может, тогда она все знает про этот зоопарк?

– Сомневаюсь. – И тут Джейсон задумался, не специально ли он должен обнаружить зоопарк запертым и лежащим в руинах, будто это некая эпитафия его романтическим устремлениям. Или Электра так намекала на то, что он животное, которое следует держать под замком? Что, после того как он месяцами приставал к ней на работе и пялился на ее ноги, клетка самое подходящее для него место? «Боже мой, – подумал он, и все внутри у него будто сжалось. – Неужели мои похотливые взгляды были так заметны?»

– Нехорошая история. Все началось с нехватки средств, остальное доконали религиозные психи.

Вырванный из задумчивости, Джейсон посмотрел на Джеральда.

– Что? Что вы сказали? – Он никогда бы не подумал, что задаст ему такой вопрос. – Что за нехорошая история? О каких психах вы говорите?

Сосед будто снова воспрянул духом.

– Все животные погибли. Это было ужасно. Подозревали, что их отравили химическими веществами, доставленными с завода в Буньипе. Зоопарк многие годы находился в упадке, так что бедняги пребывали в плохом состоянии. Денег на содержание, видите ли, не было. Задолго до того, как появилась организация по защите прав животных, их условия содержания серьезно ухудшились. Но на самом деле группа радикальных евангелистов проникала по ночам в вольеры и травила животных. Они называли себя Сестрами Белого Креста. У них был храм на Раддери-уэй, только теперь там отбеливают зубы…

Впервые с тех пор, как Джейсон поселился в этом доме, он стоял неподвижно, не вертясь, не глядя на часы, не отрываясь на телефонные звонки, которые ему не нужно было делать, и слушал Джеральда.

* * *

– Привет. – Электра улыбнулась и посмотрела на него с неожиданной теплотой.

Вопросы, которые он хотел ей задать, метались в голове, натыкаясь друг на друга, словно клоуны в огромных башмаках. Мысли окутал туман замешательства и желания, который отказывался рассеиваться. Но сомнений в том, что это свидание, не было. От такого осознания Джейсон вздрогнул.

Молодая женщина не надела бы сапоги на шпильках, блестящие, кажущиеся мокрыми колготки, эластичную мини-юбку и не нанесла бы столько косметики, если б не собиралась произвести впечатление. Также она явно немало времени потратила на прическу.

На длинном деревянном фасаде виднелись выцветшие изображения животных с человеческими лицами.

– Как туда войти? – спросил Джейсон. А когда девушка, в которой он с трудом узнавал свою коллегу, показала ему щель между металлическим столбом и натянутой проволочной сеткой, добавил: – Почему именно здесь?

Электра не ответила, но улыбнулась и опустила глаза с накладными ресницами, когда он сказал:

– Кстати, выглядите вы потрясающе.

Когда Джейсон и Электра прошли через бывший вход, один из четырех турникетов, стоящих возле билетных касс, вскоре повернулся с громким металлическим стуком. Слегка неприятное ощущение от этого звука, эхом разнесшегося вокруг, подобно настырному звонку в дверь, рассеялось, когда перед Джейсоном предстало то, что раскинулось за воротами.

Он оказался на широком асфальтированном дворе, некогда предназначавшемся для большого скопления людей. Напротив турникетов находился заколоченный сувенирный магазин и закрытое кафе «Гоу-Эйп». Фасады тематических аттракционов тянулись до заброшенной ярмарочной площадки для малышей, пластиковые красные и желтые павильоны которой отчетливо выделялись на фоне наступающих деревьев. Вдалеке, возле миниатюрной платформы, украшенной вычурной филигранной фурнитурой, стоял маленький детский поезд на спущенных шинах. Туалетная кабина с плоской крышей почти полностью заросла мхом и была усыпана сухими ветками. Сквозь пешеходные дорожки пробивались высокие заросли сорняков. Землю густо устилали обертки от еды, настолько выцветшие, что казались совершенно белыми.

Над всем этим возвышался крутой, напоминающий маленькую альпийскую гору холм, упираясь в низко висящее серое облако. Всмотревшись в окутанную туманом вершину, Джейсон заметил бетонные ограждения, ржавые металлические столбы со свисавшими с них обрывками проволоки, ветхую канатную дорогу и фрагменты пешеходных дорожек, проглядывающих сквозь дикую листву. Вокруг ярусами стояли вольеры, соединенные извилистой тропой, которая начиналась слева от Джейсона.

От столь причудливой и экзотической обстановки он пришел в ребяческий восторг и уже начал гадать, не недооценил ли Электру. Неужели она обладала чувствительностью к странной красоте заброшенности? Живо, без лишней заумности, интересовалась былым величием? Как минимум местной историей? Ему захотелось обнять ее, крепко поцеловать красивые губы и провести руками по миниатюрным изгибам ее тела. Казалось, Электра чувствовала его пыл, но тот ее не оттолкнул. Она улыбнулась.

– Возможно, это единственное интересное место в Салли, – сказал Джейсон.

Его замечание тоже ей понравилось. Среди всей этой разрухи ее внезапный смех казался мелодичным и волшебным. Он никогда раньше не слышал, как она смеется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Изыдьте, призраки предков (лат.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

Вернуться

2

Престижная премия в области современного искусства.

Вернуться

3

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист, известный своими тревожными и пугающими произведениями, основанными на трансформациях человеческого лица и тела.

Вернуться

4

Сайт бесплатных объявлений.

Вернуться

5

Департамент здоровья и социального обеспечения.

Вернуться

6

Имеются в виду братья-близнецы Рональд и Реджинальд Крэй, которые контролировали большую часть организованной преступной деятельности в лондонском Ист-Энде на рубеже 1950-х и 1960-х годов.

Вернуться

7

 Профессиональный английский футбольный клуб, ведущий свою историю с 1878 года.

Вернуться

8

 Часть Западного Мидленда в Англии, территория, где традиционно с XVIII века добывался уголь, знаменитая своим феноменальным смогом и промышленным антуражем.

Вернуться