Джозеф Шеридан Ле Фаню
Дух мадам Краул и другие таинственные истории

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с английского Л. Бриловой, Е. Токаревой

© Перевод. Л. Брилова, 2025

© Перевод. Е. Токарева, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дух мадам Краул

Перевод Л. Бриловой

Нынче я уже старуха, а к тому дню, когда меня привезли в Эпплуэйл-Хаус, мне не сравнялось еще и четырнадцати. Моя тетка служила там экономкой, и в Лексхо прислали лошадь с коляской, чтобы отвезти меня и мой сундучок в Эпплуэйл.

Мне сделалось немножечко боязно еще по дороге в Лексхо, а стоило мне увидеть коляску и лошадь, как тут же захотелось обратно к маме, в Хейзелден. Когда я влезала в «возок» (так мы называли коляску), слезы у меня потекли ручьем, и старый Джон Малбери, который правил лошадью, купил мне в утешение – добрая душа – несколько яблок в «Золотом льве» и еще сказал, что в большом доме есть пирог с корицей, и чай, и свиные отбивные – все это стоит горячее у тетушки в комнате и ждет меня не дождется. Ночь была лунная, красивая; я ела яблоки и выглядывала в окошко возка.

Стыд и срам, когда джентльмены стращают маленькую глупышку, какой я тогда была. Иной раз мне сдается, что они надо мной смеялись. Их сидело двое в почтовой карете позади меня. И они давай меня расспрашивать (а ночь уже настала, и взошла луна), куда это я еду. Я и рассказала им, что собираюсь прислуживать госпоже Арабелле Краул в Эпплуэйл-Хаус, под Лексхо.

– А, ну тогда долго ты там не задержишься! – говорит один из них.

И я удивленно на него вылупилась, желая спросить: «Это еще почему?»; я ведь докладывала им, куда еду, с умным видом и задравши нос.

– Дело вот в чем… – продолжает джентльмен, – но только ты ни за что на свете никому об этом не говори, лишь поглядывай за ней да примечай; дело в том, что в нее вселился дьявол; она и сама больше чем наполовину дух. У тебя Библия есть?

– Да, сэр, – говорю. (Потому что матушка сунула мне в сундучок маленькую Библию и я знала, что книга там; между прочим, она и сейчас у меня в шкафу, хотя буквы в ней чересчур маленькие для моих старых глаз.)

Когда я при словах «Да, сэр» на него взглянула, то он как будто бы подморгнул своему приятелю, но, может, мне и почудилось.

– Хорошо, – говорит джентльмен, – не забывай класть ее на ночь под подушку, и тогда старуха до тебя не доберется.

Какой тут на меня напал страх, вообразите сами! Мне хотелось многое у него выспросить про старую леди, но я слишком робела, а они с приятелем стали толковать про свое, и сошла я в Лексхо, как я уже рассказывала, не зная, что и думать. Когда мы въехали в темную аллею, душа у меня ушла в пятки. Деревья там росли густые-прегустые, большущие и почти такие же старые, как дом, и четверо человек стояли, держась за вытянутые руки, а одежды кое на ком из них – кот наплакал.

Я высунулась из окошка и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть большой дом, и сама не заметила, как мы очутились у крыльца.

Дом этот просторный, черно-белый, со здоровенными черными балками наискосок и стоймя; его белые, как простыни, фронтоны смотрели прямо на луну, и на фасад падали тени двух-трех деревьев – такие четкие, что можно было сосчитать каждый листочек, и на всей передней части дома одно лишь окно большого холла сверкало множеством фигурных стеклышек, а на все остальные окна были по-старинному навешены наружные ставни, заколоченные крест-накрест; это потому, что в доме кроме старой хозяйки жили еще всего трое или четверо слуг и больше половины комнат пустовало.

Как подумала я, что вот и кончилась поездка, что стою я уже перед господским домом и где-то поблизости тетка, которой я никогда не видела, а с ней и хозяйка, мадам Краул, незнакомая, но уже такая страшная, и сердце у меня перевернулось.

Тетушка поцеловала меня в холле и повела к себе. Была она высокая и худая, лицо бледное, глаза черные, на длинных тонких руках черные митенки. Ей шел шестой десяток, и слов зря она не тратила, но каждое ее слово было закон. Жаловаться не на что, но женщина она была строгая, и сдается мне: приходись я ей племянницей по сестре, а не по брату, она была бы со мной ласковее. Правда, что сейчас об этом говорить.

Сквайр – звали его мистер Чивни Краул, и был он внуком мадам Краул – заявлялся туда раза два или три в год – только присмотреть, чтобы старую леди обихаживали как полагается. За все время я видела его в Эпплуэйл-Хаус всего лишь дважды.

И несмотря ни на что, уход за ней был хороший, и благодарить за это нужно мою тетушку и миссис Уайверн, горничную, – они долг свой знали и служили на совесть.

Миссис Уайверн (обращаясь к ней, тетушка говорила «Мэг Уайверн», а мне про нее – «миссис Уайверн») была женщина пятидесяти лет, толстая и веселая, солидная что ростом, что обхватом, никогда не сердилась и ходила черепашьим шагом. Жалованье она получала хорошее, но тратиться не очень любила; тонкое белье она держала под замком и носила обычно хлопковую саржу шоколадного цвета с рисунком из красных, желтых и зеленых веточек и горошин, и служило это платье на удивление долго.

Она ни разу мне ничего не подарила – ни на медный грош, – но была добра и всегда смеялась, за чаем болтала без умолку одно и то же; когда она видела, что я приуныла или растерялась, она развлекала меня шутками и историями, и мне кажется, я любила ее больше, чем тетушку, – ведь дети падки до забав и сказок, а тетушка хотя и сделала мне много добра, но все же кое в чем бывала строга и вечно молчала.

Тетушка отвела меня к себе в спальню, чтобы я немного отдохнула, пока она будет готовить чай. Но прежде она похлопала меня по плечу и сказала, что я высокая девочка для своих лет и здорово вымахала, и спросила, умею ли я шить и вышивать, и, вглядевшись мне в лицо, сказала, что я похожа на своего отца, ее брата, который умер и погребен, и она надеется, что я добрая христианка, не то что он, и умею вести себя как подобает.

И я подумала, что, с тех пор как я вошла к ней в комнату, впервые слышу от нее недобрые слова.

А когда я перешла из спальни в комнату экономки, такую уютную, сплошь в дубовых панелях, в камине вовсю полыхали угли, и торф, и поленья – всё вместе, а на столе стоял чай, и горячие пирожки, и мясо, от которого поднимался дымок; там же сидела миссис Уайверн, толстая и веселая, и рот у нее не закрывался – за час она успевала сказать больше слов, чем тетушка за год.

Я еще пила чай, когда тетушка поднялась наверх проведать мадам Краул.

– Она пошла взглянуть, не задремала ли старая Джудит Сквейлз, – молвила миссис Уайверн. – Джудит сидит с мадам Краул, когда мы с миссис Шаттерз (так звали мою тетушку) обе отлучаемся. Со старой леди хлопот не оберешься. Тебе придется смотреть в оба, а то она или свалится в огонь, или выпадет из окошка. Она вся как на иголках, даром что старуха.

– А сколько ей лет, мэм? – спросила я.

– Девяносто три года сравнялось, и еще восемь месяцев, – говорит миссис Уайверн со смехом. – И не расспрашивай о ней при тетушке… имей в виду; довольно с тебя того, что сама увидишь, вот и все.

– А что мне придется для нее делать – будьте добры, мэм? – спрашиваю.

– Для старой леди? Это тебе объяснит твоя тетя, миссис Шаттерз, но я так понимаю, что тебе придется сидеть с шитьем у нее в комнате и следить, как бы со старой леди чего-нибудь не приключилось и чтобы она забавлялась своими вещичками за столом; еще нужно будет, если она пожелает, приносить ей еду или питье, и смотреть, чтобы чего не стряслось, и звонить в колокольчик, если она закапризничает.

– Она глухая, мэм?

– Нет, она и слышит, и видит на три аршина под землей, но она совсем того и не в ладах с памятью; ей что Джек Истребитель Великанов или Матушка Паратуфель, что королевский двор или государственные дела – все едино.

– А почему, мэм, ушла та девочка, которая нанялась в пятницу? Тетя писала моей матушке, что ей пришлось уйти.

– Да, она ушла.

– А почему? – повторила я.

– Миссис Шаттерз она не устроила, так я понимаю, – отвечала миссис Уайверн. – Не знаю. Болтай поменьше, твоя тетя не выносит болтливых детей.

– Пожалуйста, мэм, скажите, как здоровье у старой леди?

– Ну, об этом спросить можно. Давеча немного раскисла, но на этой неделе ей получше; верно, до ста лет дотянет. Тсс! Вот и тетя твоя идет по коридору.

Вошла тетушка и начала говорить с миссис Уайверн, а я, привыкнув немного и освоившись, стала ходить туда-сюда по комнате и рассматривать вещи. На буфете стояли красивые старинные безделушки из фарфора, на стене висели картины; прямо в стенной панели я увидела открытую дверцу, а за ней – старинный кожаный камзол, и такой чудной: с ремешками и пряжками и с рукавами длиной с кроватный столбик.

– Что ты там делаешь, детка? – вдруг строго спросила тетушка, когда мне казалось, что она обо мне и думать забыла. – Что это у тебя в руках?

– Это, мэм? – Я оборотилась, не выпуская камзола. – Знать не знаю, мэм, что это такое.

Бледное тетино лицо раскраснелось, а глаза засверкали от злости, и я подумала, что, если бы нас не разделяло несколько шагов, она бы дала мне оплеуху. Но она только встряхнула меня за плечо, вырвала камзол у меня из рук, сказала: «Никогда не смей в этом доме трогать то, что тебе не принадлежит!», повесила камзол обратно на гвоздь, захлопнула дверцу и заперла ее на ключ.

Миссис Уайверн тем временем как ни в чем не бывало сидела в кресле и смеялась, всплескивая руками и слегка раскачиваясь, – как всегда, когда дурачилась.

У меня на глазах выступили слезы, и миссис Уайверн (которая тоже прослезилась, но от смеха) сделала знак тетке. «Ну-ну, девочка не хотела ничего дурного… иди ко мне, детка. Это всего-навсего тепа для недотепы; и не задавай лишних вопросов, чтобы нам не приходилось врать. Сядь-ка сюда и выпей кружку пива, а потом ступай в постель».

Моя комната была наверху, по соседству со спальней старой леди, где стояли рядом кровати ее и миссис Уайверн, а я должна была откликаться на зов, если что-нибудь понадобится.

Старая леди в тот вечер была снова не в себе – еще с середины дня. На нее находил, бывало, сердитый стих. То, случалось, она не дает себя одеть, то раздеть. В былые дни, говорили, она была раскрасавицей. Но ни в Эпплуэйле, ни поблизости некому было уже помнить пору ее расцвета. А наряжаться она любила до ужаса; толстых шелков, тугого атласа, бархата, кружев и прочего добра у нее хватило бы на семь лавок. Все ее платья были немодные и смешные, но стоили целое состояние.

Ну ладно, отправилась я в постель. Я долго лежала без сна, потому что все вокруг было мне в новинку; опять же и чай, сдается, разбудоражил меня с непривычки: раньше я пила его только по праздникам. В соседней комнате заговорила миссис Уайверн, и я поднесла ладошку к уху и стала прислушиваться, но голоса мадам Краул так и не различила – она, наверное, все время молчала.

Ухаживали за ней со всем старанием. Слуги в Эпплуэйле знали, что, когда она умрет, их всех до одного рассчитают, а работа здесь была немудреная и жалованье хорошее.

Доктор приходил к старой леди дважды в неделю, и, уж будьте уверены, что он велел, то слуги исполняли в точности. И каждый раз он повторял одно: нипочем ей не перечить, а, наоборот, ублажать и во всем потакать.

И вот она пролежала одетая всю ночь и следующий день и не пожелала рта раскрыть, а я с утра до вечера сидела за шитьем у себя в комнате, только спускалась пообедать.

Я не прочь была поглядеть на старую леди и даже послушать, что она скажет, но ничего не получилось; что она здесь, что где-нибудь в Ланноне – никакой разницы.

После обеда тетушка послала меня на часок прогуляться. Я была рада вернуться обратно: деревья росли вокруг такие большие, вокруг было темно и пусто, небо затянуло тучами, я ходила одна, вспоминала дом и лила слезы. В тот вечер я сидела при свечах у себя, дверь в комнату мадам Краул была открыта, и за старой леди присматривала моя тетушка. И тут я в первый раз услышала, как мне кажется, голос старой леди.

Это были какие-то диковинные звуки – уж не знаю, с чем их и сравнить, то ли с чириканьем, то ли с мычанием, – но очень тоненькие и тихие.

Я вовсю навострила слух. Но ни слова было не разобрать. И тетка моя ответила:

– Нечистый никому ничего не сделает, если только Господь не попустит.

Тогда тот же чудной голос из кровати произнес еще несколько слов – я не уразумела каких.

И тетушка опять ответила:

– Пусть себе строят рожи, мэм, и говорят что им вздумается; если Господь Бог за нас, кто нас тронет?

Я слушала, вытянув шею и затаив дыхание, но больше ни слова и ни звука из спальни не донеслось. Прошло минут двадцать, я сидела за столом и рассматривала картинки в старых баснях Эзопа, и тут у входа что-то задвигалось; я подняла голову и увидела, что в дверь, делая знаки рукой, заглядывает тетушка.

– Тс-с! – произнесла она чуть слышно, подошла на цыпочках и прошептала: – Слава богу, она наконец заснула; сиди тихо, как мышка, я сойду вниз выпить чашку чаю и живо вернусь вместе с миссис Уайверн – она будет спать в комнате мадам; а ты, когда мы поднимемся, ступай бегом вниз, в мою комнату: Джудит принесет тебе туда ужин.

С этими словами она ушла.

Я, как прежде, смотрела книжку с картинками и временами прислушивалась, но не различала не то что шороха, но даже дыхания, и, чтобы было не так боязно одной в большой комнате, принялась шепотом разговаривать с картинками и сама с собой.

Под конец я поднялась и стала обходить комнату, все осматривать и заглядывать туда-сюда – вы ведь понимаете, мне нужно было чем-нибудь развлечься. А потом? Потом я сунула нос в спальню мадам Краул.

Это оказалась просторная комната; большущая кровать со столбиками была плотно завешена цветастым пологом, который спускался складками от самого потолка до пола. Там стояло зеркало – таких громадных я еще не видывала, – и все было залито светом. Я насчитала двадцать две восковые свечи, и все горели. Так уж ей взбрело в голову, а перечить мадам Краул никто не осмеливался.

У двери я прислушалась и осмотрелась, разинув рот. Когда же не уловила ни звука дыхания, ни шевеления занавесок, я набралась духу, вошла на цыпочках и снова осмотрелась. Потом я полюбовалась на себя в зеркало, и наконец мне пришла в голову мысль: «А почему бы не поглядеть на старую леди в постели?»

Если бы вы могли хоть немного себе представить, до чего мне хотелось увидеть госпожу Краул, вы бы решили, что я совсем сбрендила. И я подумала, что если не воспользуюсь случаем, то второго такого, может, не будет еще много дней.

Ну вот, мои хорошие, подошла я к постели, укрытой за пологом, и тут едва не струхнула. Но собралась с духом и просунула меж плотных занавесок сперва палец, а потом и руку. Я немного помедлила, но все было тихо, как в могиле. И я потихонечку сдвинула полог, а за ним и вправду оказалась та самая знаменитая госпожа Краул из Эпплуэйл-Хаус, вытянувшаяся, как раскрашенная леди с надгробия, которое я видела в церкви в Лексхо. Мадам Краул лежала наряженная и разукрашенная. Ничего подобного вы никогда не видели. Ну и картина это была, скажу я вам: атлас и шелка, алое и зеленое, золото и цветные кружева! На макушке – громадный пудреный парик, в половину ее роста, и – бог мой! – морщин-морщин… не пересчитать, безобразная шея вся набелена, щеки в румянах, мышиные брови (миссис Уайверн их подрисовывала); она лежала такая важная и застывшая, в шелковых чулках со стрелками, а каблуки у нее на туфлях были пальцев в девять, не меньше. Боже ты мой, нос у нее был тонкий и крючковатый, из-под век виднелись белки. Она, бывало, так вот нарядившись, взяв в руки веер и засунув за корсаж букет, стояла перед зеркалом, хихикала и пускала слюни. Ее сморщенные ручки были вытянуты вдоль боков, и таких длинных заостренных ногтей я ни у кого не встречала. Мода, что ли, была когда-то у знати на такие ногти?

Думаю, от такого зрелища и вы бы порядком напугались. Я была не в силах ни выпустить полога, ни сдвинуться с места, ни оторвать от нее взгляда; у меня аж сердце перестало биться. И тут она открывает глаза, садится, поворачивается и со стуком ставит свои каблучищи на пол, а сама сверлит меня большущими, словно бы стеклянными глазами, морщинистые губы зло усмехаются, и видны длинные фальшивые зубы.

Что там покойник – покойник дело обыкновенное, а вот страшнее этого мне ничего не доводилось видеть. Она указывала рукой прямо на меня, а спина у нее была круглая от старости. И мадам Краул говорит:

– Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!

Тут бы мне развернуться и давай бог ноги, но я не могла отвести от нее глаз, и мне оставалось только пятиться как можно быстрее, а она наступала со стуком, как автомат, тянула пальцы к моему горлу и все время делала языком как будто «зизз-зизз-зизз».

Я все пятилась, торопясь изо всех сил, а ее пальцам оставалось до моего горла всего несколько дюймов, и мне казалось, что тронь она меня – и я решусь ума.

Отступая, я забралась прямо в угол и завопила как резаная; в ту же минуту моя тетушка громко закричала в дверях, и старая леди обернулась к ней, а я, пробежав без остановки всю комнату, изо всех сил припустила вниз по задней лестнице.

Добравшись до комнаты экономки, я, само собой, залилась слезами. Миссис Уайверн смеялась до упаду, когда я рассказала ей, что произошло. Но, услышав слова старой леди, она переменила тон.

– Повтори-ка снова, – попросила она.

И я повторила:

– «Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!»

– А ты говорила, что она убила мальчишку? – спрашивает миссис Уайверн.

– Нет, мэм, – отвечаю.

С тех пор, когда тетушка и миссис Уайверн обе отлучались, со мной наверху всегда сидела Джудит. Я бы лучше выпрыгнула в окошко, чем осталась одна с мадам Краул.

Спустя неделю (если я правильно припоминаю), когда мы с миссис Уайверн были вдвоем, она рассказала мне кое-что новое о мадам Краул.

Когда та была молода и очень красива (полных семь десятков лет назад), она вышла замуж за сквайра Краула из Эпплуэйла. Мистер Краул был вдовец с девятилетним сыном.

Как-то утром мальчик исчез, и ни слуху о нем, ни духу. Куда он ушел, никому было невдомек. Ему давали чересчур много воли, и он, бывало, то отправится завтракать к леснику в сторожку, а потом к кроличьим садкам и домой не показывается до вечера, то весь день пробудет на озере, купается, ловит рыбу и катается на лодке. И вот никто знать не знал, что с ним приключилось, только у озера, под кустом боярышника (который до сих пор там растет), нашли его шляпу, и все решили, что мальчуган утонул во время купания. И все имение досталось по наследству ребенку от второго брака – сыну этой самой мадам Краул, которая жила и жила уже целую вечность. А когда я стала служить в Эпплуэйле, хозяином уже был его сын, внук старой леди, сквайр Чивни Краул.

Давно, когда еще тети моей здесь не было, в народе ходили всякие толки; люди говаривали, будто мачеха кое-что знает, но помалкивает. И еще – что она опутала своего мужа, старого сквайра, чарами и льстивыми речами. А мальчика больше никто не встречал, и со временем все о нем позабыли.

А сейчас я собираюсь рассказать о том, что видела собственными глазами.

Со дня моего приезда прошло меньше полугода, была зима, и у старой леди началась хворь, которая свела ее в могилу.

Доктор боялся, что у нее будет припадок бешенства, как пятнадцать лет назад, когда на нее пришлось много раз надевать смирительную рубашку – это был тот самый кожаный камзол, который я нашла в стенном шкафу в тетиной комнате.

Но этого не случилось. Она чахла, сохла, слабела и хандрила, этак потихоньку, но за день или два до конца все переменилось: она стала вести себя неспокойно и порой как закричит, словно бы разбойник приставил ей нож к горлу, и выберется из кровати; сил, чтобы идти или стоять, у нее не было, и она свалится на пол, прикроет лицо своими сморщенными руками и истошным голосом молит о пощаде.

Я, само собой, в комнату к ней не ходила, а заберусь, бывало, в свою постель и дрожу от страха, пока мадам Краул вопит, ползает по полу на коленях и выкрикивает слова, от каких уши вянут.

Моя тетушка, и миссис Уайверн, и Джудит Сквейлз, и одна женщина из Лексхо не отходили от нее ни на шаг. Под конец у мадам Краул сделались судороги, которые ее и доконали.

Его преподобие пастор читал у постели молитвы, но мадам Краул с ним не молилась. По мне, иного и ожидать не стоило, и все же хорошего в этом было мало, и вот наконец она отошла и все осталось позади; старую госпожу Краул обрядили в саван и уложили в гроб, а сквайру Чивни отправили письмо. Но он был в отлучке во Франции, ждать его надо было долго, и его преподобие с доктором решили, что откладывать похороны больше не годится, и, кроме них двоих, моей тетушки и всех нас, прочих слуг из Эпплуэйла, на похороны никто и не явился. Старую леди из Эпплуэйла положили в склеп под церковью в Лексхо, а мы продолжали жить в большом доме, пока не приедет сквайр, не распорядится насчет нас и не даст, кому пожелает, расчета.

Мне отвели другую комнату; между нею и спальней госпожи Краул было еще две двери; а это дело приключилось в ночь перед прибытием в Эпплуэйл сквайра Чивни.

Моя новая комната была большая, квадратная, обшитая дубовыми панелями, но мебели в ней не было, кроме кровати без полога, стула и стола, так что комната выглядела совсем пустой. А большое зеркало, в котором старая леди любовалась собой с головы до пят, ставшее теперь ненужным, вынесли и прислонили к стене в моей нынешней комнате, потому что, когда старую леди укладывали в гроб – оно и понятно, – многие вещи в спальне пришлось сдвинуть с мест.

В тот день пришла весть, что сквайр на следующее утро будет в Эпплуэйле; я ничего против не имела, я ведь ждала, что меня, как пить дать, отправят обратно домой, к матушке. И я была рада-радешенька и думала о доме и сестре Джэнет, о киске, поросенке и дворняге Триммере и обо всех остальных и так разволновалась, что не могла заснуть. Пробило полночь, а я не спала, и в комнате была темень хоть глаз выколи. Я лежала спиной к двери, лицом к противоположной стене.

Ну вот, не минуло и четверти часа после полуночи, как стена передо мною осветилась словно бы отблеском пожара и вверх-вниз по балкам и дубовым панелям заплясали тени от кровати, и стула, и моего платья, которое висело на стене; я быстро оглянулась через плечо – посмотреть, что горит.

И что же – Господи помилуй! – я увидела? Вылитую хозяйку. Старая покойница была выряжена в атлас и бархат, ненатурально улыбалась, глаза как плошки, а рожа – ни дать ни взять сам дьявол. От ног ее кверху подымалось красное пламя, словно у нее загорелся подол. Она ступала прямо ко мне, согнув свои старые, сморщенные руки, будто собиралась вонзить в меня когти. Я не могла пошевельнуться, но она прошла мимо, а меня обдало холодным воздухом; я увидела, как она остановилась у стены в алькове (так моя тетушка называла нишу, где в старые времена стояла парадная кровать) около открытой дверцы и начала там что-то ощупью искать. Я и не знала раньше об этой двери. Старуха развернулась ко мне всем телом, как флюгер, и ухмыльнулась; тут же в комнате сделалось темно, и оказалось, что я стою у дальнего конца постели – сама не знаю, как я там очутилась; ко мне наконец вернулась речь, и я завопила во всю мочь, пустилась бегом по галерее и напугала миссис Уайверн до полусмерти, чуть не сорвав с петель дверь ее спальни.

Само собой, в ту ночь я не сомкнула глаз, а едва рассвело, со всех ног побежала вниз, к тете.

Я думала, тетушка станет ругать меня или вышучивать, но нет: она все время сжимала мою руку и пристально глядела мне в лицо, а потом сказала, чтобы я не боялась, и спросила:

– А не было у призрака в руках ключа?

– Был, – ответила я, припомнив, – такой большой, с чудной медной ручкой.

– Погоди минутку. – Тетушка выпустила мою руку и открыла буфет. – Вроде этого?

Бросив на меня странный взгляд, она вынула и показала мне один из ключей.

– Он самый, – выпалила я тут же.

– Ты уверена? – спросила тетушка, вертя ключ.

– Да.

Увидев ключ, я почувствовала, что вот-вот упаду замертво.

– Ну хорошо, детка, – сказала тетушка задумчиво, положила ключ на место и заперла комод. – Сегодня до полудня сюда прибудет сам сквайр, и ты должна будешь ему все это рассказать. Я, наверное, скоро возьму расчет, и поэтому тебе лучше сегодня же уехать домой, а я подыщу тебе другое место, как только смогу.

Такие слова, само собой, пришлись мне как нельзя больше по сердцу.

Тетушка упаковала мои вещи и три фунта жалованья, чтобы я отвезла их домой, и в тот же день в Эпплуэйл приехал сквайр Краул – красивый мужчина лет тридцати. Я с ним виделась уже во второй раз, но разговаривала в первый.

Они переговорили с тетушкой в комнате экономки – о чем, не знаю. Я немного робела, потому что сквайр считался в Лексхо большим человеком, и не подходила, покуда меня не позвали. И сквайр с улыбкой сказал:

– Что это там тебе привиделось, малышка? Это, наверное, был сон; ты ведь знаешь – духов, домовых и других таких вещей на свете не бывает. Но, так или иначе, все же сядь, милая, и расскажи все с начала и до конца.

Когда я выложила все, он ненадолго задумался и говорит тетушке:

– Эту комнату я хорошо помню. Во времена старого сэра Оливера хромой Уиндел говорил мне, что в нише слева есть дверь – в том углу, где, как приснилось девочке, рылась моя бабушка. Ему перевалило уже за восемьдесят, когда он мне об этом рассказывал, а я был ребенком. Двадцать лет минуло с тех пор. Там давным-давно хранили столовое серебро и драгоценности, пока не устроили сейф в комнате с гобеленами; по словам Уиндела, у ключа была медная ручка, а вы говорите, что нашли такой же ключ на дне сундука, где бабушка держала свои старые веера. Правда, будет забавно, если мы найдем в нише забытые ложки или бриллианты? Пойдем-ка наверх, моя милая, покажешь нам это место.

Стоило мне переступить порог жуткой комнаты, душа моя ушла в пятки, и я крепко схватилась за тетину руку; я показала им обоим, как старая леди прошла мимо меня, и где она остановилась, и где мне привиделась открытая дверца.

У стены стоял старый пустой шкаф, а когда его отодвинули, на стенной панели и в самом деле нашлись следы дверцы; ее замочную скважину когда-то забили деревом и сровняли рубанком, а щели заделали замазкой под цвет дуба, и, если бы не торчавшие немного дверные петли, никто бы не догадался, что за шкафом была дверь.

– Ага! – сказал сквайр с чудной улыбкой. – Похоже, это оно.

За считаные минуты из замочной скважины маленьким долотом и молотком выбили затычку. Ключ, и верно, подошел; со странным поворотом и протяжным скрипом язык замка сдвинулся, и сквайр распахнул дверцу.

Внутри была другая дверца, еще диковинней первой, но без запора, и открылась она совсем легко. За ней мы увидели узкий просвет, отделанный кирпичом, с кирпичным полом и сводом; было ли там что-нибудь, мы не разглядели из-за темноты.

Тетушка зажгла свечу и подала сквайру, и тот ступил внутрь.

Тетя, стоя на цыпочках, заглядывала ему через плечо, а мне совсем ничего не было видно.

– Ха-ха! – произнес сквайр, отпрянув. – Что это? Дайте-ка мне кочергу… живо! – велел он тете.

Когда она пошла к очагу, я заглянула под руку сквайру и увидела в дальнем конце дыры то ли обезьяну, то ли чучело, сидящее на сундуке, а может старуху, самую что ни на есть сморщенную и высохшую.

– Бог мой! – вскрикнула тетушка, когда, вложив сквайру в руку кочергу, посмотрела через его плечо и заметила эту жуть. – Осторожно, сэр, что же вы делаете? Отойдите и закройте дверь!

Но вместо этого сквайр тихонечко шагнул вперед, нацелив кочергу, как меч, и ткнул чучело; оно, свалившись, рассыпалось, и осталась только кучка костей и трухи, которая почти вся бы уместилась в шляпу.

Это были детские кости, а все остальное от толчка обратилось в прах. Некоторое время сквайр с тетушкой молчали, а сквайр перевернул череп, лежавший на полу.

Я хоть и была ребенком, но все же знала в точности, о чем они думают.

– Дохлая кошка! – сказал сквайр, выходя и задувая свечу, и захлопнул дверцу. – Мы с вами, миссис Шаттерз, пойдем назад и пороемся потом на полках. Прежде всего мне нужно обсудить с вами кое-что другое, а эта девчушка пусть, как вы сказали, отправляется домой. Жалованье она получила, а еще я должен сделать ей подарок, – сказал он, похлопывая меня по плечу.

И он дал мне целый фунт, а через час я поехала в Лексхо, а оттуда – почтовой каретой домой и не могла нарадоваться, что вернулась; и – слава тебе, Господи, – дух мадам Краул ни разу с тех пор не являлся мне ни наяву, ни во сне. Но когда я стала взрослой, моя тетушка как-то провела сутки у меня в Литтлхэме; она рассказала, что, конечно же, это был маленький мальчик, которого так давно искали; мерзкая старая ведьма заперла его и бросила умирать в темной дыре, где никто не слышал его криков, мольбы и стука, а его шляпу кинула у воды, чтобы люди подумали, будто он утонул. Платье мальчика от первого же касания рассыпалось в пыль в той самой дыре, где нашли кости. Но зато осталась пригоршня гагатовых пуговиц и нож с зеленой рукояткой, а еще две монетки по пенни, которые, наверное, лежали в карманах у бедного мальчугана, когда он попался в ловушку и в последний раз видел свет. А среди бумаг сквайра нашлось объявление, которое напечатали, когда мальчик пропал, – старый сквайр думал, что он, быть может, убежал или его украли цыгане; там упоминались среди примет нож с зеленой рукояткой и пуговицы из гагата. Вот и все, что я хотела рассказать про старую госпожу Краул из Эпплуэйл-Хаус.

Баронет и привидение

Перевод Е. Токаревой

Глава I
«Святой Георгий и дракон»

Нет на свете места прелестнее тихого городка Голден-Фрайерс. Он стоит на берегу безмятежного озера, в окружении нежно-лиловых гор, изборожденных глубокими ущельями; их заснеженные вершины, озаренные заходящим солнцем, словно парят в воздухе. Особенно чудесен он светлыми летними ночами, когда отзвенит на колокольне старинной церкви вечерний звон: словно зеркальца сказочных фей, серебрятся под лунными лучами стройные коньки крыш и узкие окна старинных домиков из серого песчаника, а безмолвные вязы, часовыми выстроившиеся вдоль дороги, отбрасывают на густую траву длинные черные тени.

Городок, легкий и воздушный, как паутинка, встает из озерных вод, словно по мановению волшебной палочки, и кажется, что стоит моргнуть глазом – и он исчезнет, как картинка из волшебного фонаря, отраженная туманной ночной дымкой.

Вот такой тихой летней ночью луна щедро заливала лучами солидный фасад голден-фрайерсской таверны «Святой Георгий и Дракон», украшенный большой старинной вывеской, пожалуй, самой нарядной в Англии. Таверна стоит на самом берегу озера; парадное крыльцо выходит на проезжую дорогу, огибающую берег. По другую сторону дороги, меж двух высоких шестов, и висит, покачиваясь, знаменитая вывеска, ярко раскрашенная, в ажурной, щедро позолоченной раме кованого железа.

В обеденном зале «Святого Георгия и Дракона» отдыхали после дневных трудов трое или четверо завсегдатаев этого мирного пристанища.

Стены уютного зала были обшиты дубовыми панелями; и, поскольку в здешних краях даже в летние месяцы воздух бывает прохладным, как случилось и в этот вечер, в камине весело полыхали дрова. Яркое пламя бросало на стены и потолок пляшущие блики, в то же время не переполняя комнату излишним жаром.

По одну сторону от очага отдыхал доктор Торви, городской врач, знавший слабые места всех обитателей Голден-Фрайерса и умевший назначить каждому самое лучшее, только ему подходящее лекарство. Это был дородный джентльмен с жизнерадостным смехом, охочий до любых новостей, как важных, так и малозначительных. В вечерний час он любил выкурить трубку-другую и пропустить стаканчик пунша с кусочком лимонной кожуры. Возле него сидел Уильям Пирс, худощавый старичок, тихий и доброжелательный; он прожил более тридцати лет в Индии и, последний из обитателей Голден-Фрайерса, носил парик с косичкой. В уголке, положив на стул короткий обрубок ноги и поставив рядом верного деревянного «приятеля», потягивал свой грог отставной капитан Джек Эмеральд. Он горланил, как подобает бывалому морскому волку, и называл друзей разными морскими прозвищами. Посреди зала, напротив очага, попыхивал трубкой, безмятежно глядя в огонь, всегда спокойный, глухой, как пробка, Том Холлар. Изредка в зал величественной походкой выплывал сам владелец «Святого Георгия и Дракона». Он присаживался в деревянное кресло с высокой резной спинкой и, поддерживая старинные республиканские традиции городка, вступал в неторопливую беседу с гостями, радостно приветствовавшими доброго трактирщика.

– Значит, сэр Бейл решил-таки вернуться домой, – молвил доктор. – Расскажите-ка, что вы о нем слышали.

– Ничего не слыхал, – ответил Ричард Тэрнбелл, хозяин «Святого Георгия». – Ровным счетом ничего. Известно только, что он возвращается. Тем лучше: старый дом станет попригляднее.

– Туайн говорит, поместье увязло в долгах. Верно это? – спросил доктор, понизив голос и заговорщически подмигивая.

– Да, поговаривают, в закромах у них шаром покати. Вам-то, сэр, я могу об этом рассказать, здесь все свои. Вовремя он решил обосноваться, ничего не скажешь.

– Здесь-то он меньше потратится, чем в своих Парижах, – глубокомысленно кивнул доктор.

– Правильно делает. – Мистер Пирс выпустил тонкую струйку дыма. – Похвальное намерение – вовремя остановиться. Переедет сюда, будет меньше тратиться, может быть, женится. Но еще похвальнее будет, если он передумает и останется там, где есть. Говорят, ему у нас не нравится.

Окончив сию доброжелательную речь, мистер Пирс снова принялся за трубочку.

– Да, сэр Бейл наш городок не больно жалует, вернее, прежде не жаловал, – подхватил трактирщик.

– Вернее сказать, он его терпеть не может, – мрачно подтвердил доктор.

– И неудивительно, если все, что я слышал, правда! – воскликнул старый Джек Эмеральд. – Разве не он утопил в озере женщину с ребенком?

– Эй! Держи рот на замке, приятель. Что-то тебя не туда понесло.

Наступила тревожная тишина.

– Ей-богу! – испуганно воскликнул трактирщик, вынув трубку изо рта. – Послушайте, сэр, я плачу сэру Бейлу ренту за свой трактир и благодарю Бога за это – да, благодарю Бога! Всяк сверчок знай свой шесток.

Джек Эмеральд топнул здоровой ногой, оставив деревянную лежать на стуле, и с любопытством огляделся.

– Что ж, если это был не он, значит, кто-то другой. Но случилось это в семейке Мардайксов. Я сам снимал азимут на воде от скалы Глэдс-Скар до Мардайксской пристани и отсюда, от вывески «Святого Георгия и Дракона», до вон того белого дома под горой Форрик-Феллз. Хотите, буек поставлю на том самом месте? Мне тут, на берегу, сказали азимут того места, где лежит утопленница. Я его занес в бортовой журнал, да с тех пор, странное дело, ни одна лодка не может с тем местом поравняться.

– Так точно, сэр, ходили такие разговоры, – подтвердил Тэрнбелл. – Народ у нас болтливый. Но речь шла не о нынешнем помещике, а о его пращуре; и пусть меня вздернут, если что-то подобное случалось в «Святом Георгии и Драконе».

– Верно, то, кажется, был его дед. Да какая разница, один черт.

– И заметьте, капитан, никто не мог ничего доказать. Даже если сам король захочет напомнить Мардайксам о том случае, семейка эта ему спуску не даст. И хотя прежние господа, те, кому сам Бог велел рассердиться на эти сплетни, давно померли, никому из нынешних не будет приятно узнать, что люди до сих пор в это верят, а пуще всех – нашему помещику. Не то чтобы мне до него дела больше, чем другим, хотя, говорят, неряшлив он и толстоват, но, пока я исправно вношу арендную плату, он меня из «Святого Георгия» еще девятьсот девяносто девять лет не выкурит. Как бы горяч ты ни был, рано или поздно все равно остынешь. Но с задирами ссориться не след; его дорожка до «Святого Георгия» может свернуть и в хорошую сторону, и в плохую. Справедливо будет сказать, что случилось это задолго до его рождения и не стоит понапрасну донимать его сейчас. Ставлю фунт, капитан, что доктор со мной согласится.

Доктор, тоже имевший основания опасаться за свою практику, кивнул и добавил:

– Да что там говорить, дело давнее. Тебя, Дик Тэрнбелл, тогда и на свете не было, а вас, друзья мои, тем паче.

– Дело давнее и давно забытое, – вставил трактирщик.

– Да, и давно забытое, – набравшись храбрости, подтвердил доктор. – Но забывать о том не стоит. Вот наш друг капитан слышал от кого-то эту историю и рассказал ее с такими ошибками, что поневоле поймешь: если и есть что хуже, чем хранить в памяти давние ужасы, так это помнить их наполовину. Людям рот не заткнешь: нас с вами уж и на свете не будет, а тот случай останется у всех на устах.

– Точно. Теперь вспомнил, ту байку мне рассказал Дик Харман, лодочник, старый морской волк вроде меня. Я на щуку ходил, он меня и отвез на то самое место. Так я все и узнал. Слышь, Том, матросик мой палубный, налей-ка нам еще по стаканчику бренди! – во весь голос крикнул капитан половому, показавшемуся в дверях. При этих словах наш седой багроволицый моряк с громким стуком уложил обрубок ноги на стул рядом с деревянным спутником, которого ласково прозвал Аварийной Мачтой.

– Верно, о том случае говорить будут дольше, чем нам суждено услышать, – подтвердил трактирщик. – Я за байку гроша ломаного не дам, если ее рассказывают про дурного человека. – Он слегка звякнул ложкой о стакан, давая знак Тому, вернувшемуся с грогом для капитана, наполнить его пуншем. – Сэр Бейл с нашим домом подружится, наверняка подружится. А почему бы и нет? «Святой Георгий и Дракон» принадлежал нашей семье со времен Карла Второго. В тугие времена, что нынче зовутся Реставрацией, трактиром владел Уильям Тэрнбелл. Он-то и арендовал дом у тогдашнего помещика, сэра Тони Мардайкса. Они тогда всего лишь рыцарями были, еще не баронетами. Баронетами их сделали при Георге Втором, их имена значатся в титульных списках дворянства. Аренда оформлена честь по чести на имя Уильяма Тэрнбелла, прибывшего из Лондона. Он пристроил конюшни – о том в арендном договоре написано. С тех пор у заведения была только одна вывеска – «Святой Георгий и Дракон», ее вся Англия знает, и только одни хозяева – Тэрнбеллы. С тех дней и поныне таверна принадлежит Тэрнбеллам, и никто не скажет, что они были дурными людьми. – Гости дружно зааплодировали в знак согласия. – И в церковь исправно ходили, и пиво варили доброе, и постояльцев привечали на славу – это говорю вам я, Ричард Тэрнбелл. И пока мы платим за аренду, никто не в силах выставить нас отсюда, ибо наша семья неотделима от «Святого Георгия и Дракона», от приусадебного участка, от наших двух полей и скота, что пасется на выгоне, точно так же, как сэр Бейл Мардайкс – от своего имения и усадьбы. Поэтому Мардайксы обо мне ничего, кроме хорошего, сказать не смогут. «Святой Георгий» и Мардайкс-Холл всегда были добрыми друзьями, и я не собираюсь ломать старинный обычай.

– Хорошо сказано, Дик! – воскликнул доктор Торви. – Согласен с тобой. Да только нынче здесь ни души посторонней нет, все свои, старые друзья, а ты сам себе хозяин. И разрази меня гром, если ты не расскажешь нам историю об утопленнице слово в слово так, как услышал ее от отца.

– Давай, шкипер, да не забывай наполнять наши стаканы! – крикнул капитан.

Мистер Пирс умоляюще смотрел на трактирщика. Что же касается глухого мистера Холлара, не проявлявшего к рассказу никакого интереса, то от него незачем было ждать подвоха; тихого старичка, уютно попыхивавшего трубочкой, друзья считали не более чем безобидным предметом обстановки.

Ричард Тэрнбелл поставил возле себя кувшин с пуншем и бросил взгляд через плечо. Дверь была заперта, огонь полыхал ярко, пунш испускал непередаваемый аромат, лица друзей горели живейшим нетерпением. Трактирщик промолвил:

– Что ж, джентльмены, если вам угодно услышать мою повесть, не вижу в том большой беды. Как бы то ни было, давно пора исправить ошибки в расхожей легенде. Случилось это девяносто лет назад. Отец мой был тогда мальчишкой; я не раз слышал его рассказ в этой самой комнате.

Он заглянул в стакан и задумчиво помешал пунш.

Глава II
Утопленница

– Рассказ мой прост, джентльмены, – начал трактирщик. – Я вас надолго не задержу. Жила-была юная красавица по имени мисс Мэри Фельтрэм о’Клустедд. Была она последней в своем роду, сильно обедневшем. Нынче от дома остались одни стены; в залах растет трава, крыши увиты плющом. Никто из ныне живущих не видел дымка над его трубами. Стоит он на том берегу озера, у подножия горы Мейден-Феллз, возле устья лощины, среди вековых деревьев. Его хорошо видно в подзорную трубу с пристани Мардайкс-Холла.

– Я там сто раз бывал, – вставил доктор.

– Семьи Мардайксов и Фельтрэмов жили дружно. В каждом роду было и плохое, и хорошее, но Мардайксы в те времена слыли людьми необузданными. И когда умер старый Фельтрэм о’Клустедд, его дочь осталась на попечении сэра Джаспера Мардайкса. Досталось же ей, бедняжке! Он был двадцатью годами старше нее, и ни одна женщина его по доброй воле не полюбила бы – так он был уродлив, ростом мал и смурен.

– Мрачен то есть, – пояснил доктор Торви капитану.

– Но, говорят, было у рода Мардайксов старинное кольцо, запятнанное кровью. Оно обладало магической силой. И случилось, что бедная девочка всем сердцем влюбилась в старика. Кто говорил, они поженились, а кто уверял, что жили в грехе, без пасторского благословения. Но, как бы то ни было, слухов ходило много, и девушка не осмеливалась показаться на людях. А потом и детишек двое родилось. Как только бедняжка не молила баронета заключить законный брак! Но он оставался глух: ему претила мысль дать ей свое имя, и детям досталась фамилия матери. Суров был старый Мардайкс, всегда на своем настоит. В конце концов, как это часто бывает, девчонка ему надоела, он надумал жениться на леди из рода Барнетов и решил избавиться разом и от воспитанницы, и от малышей. С тех пор ни ее, ни детей в Мардайкс-Холле не видали. А старшего мальчика отдали на воспитание моему прадеду в «Святой Георгий и Дракон».

– Выходит, тот чудак Филип Фельтрэм, что путешествует с сэром Бейлом, его потомок? – спросил доктор.

– Внук, – пояснил мистер Пирс, на мгновение расставшись с трубкой. – Последний в своем роду.

– Ни одна живая душа не знала, куда исчезла девушка. Кто говорит, уехала за тридевять земель, кто говорит, он ее упрятал в сумасшедший дом; короче говоря, никто в Мардайкс-Холле не видал больше бедняжку. Но жил в те времена в Маултри некий мистер Уигрэм, и служил он, подобно нашему капитану, в королевском флоте. Однажды поутру пришел он в город нанять лодку и говорит: «Нынче утром посмотрел я в подзорную трубу на Змеиный остров, вижу: ярдах в ста пятидесяти от берега женщина стоит, аккурат там, где наш капитан Эмеральд рассказывал. Стояла она по колено в воде и держала на руках ребенка». Люди вышли на лодке в озеро, но никто эту женщину найти так и не смог, и сам капитан Уигрэм тоже. Но на следующее утро он снова увидел ту женщину, и лодочник тоже ее видал. Они поплыли ей навстречу, работая веслами что есть мочи, но прошли с милю, глядь – женщины как не бывало. Они вернулись. Другим, кто видел ее, был здешний викарий, позабыл его имя. Как-то раз отправился он на тот берег озера отслужить похоронную службу в Мортлокской церкви. Возвращался под парусом, затемно, и, едва миновав Змеиный остров, услыхал предсмертный крик, такой пронзительный, что кровь стыла в жилах. Видит: в сотне ярдов от лодки по воде скользит в лунном свете тот же туманный силуэт. Лодочник повернул румпель, они подошли ближе, чтобы получше разглядеть лицо – оно было бледное, залито водой. Женщина стояла по пояс в воде, прямая, как шест, и держала на руках худенького малыша. Лодка приблизилась – она взглянула на них и презрительно осклабилась. Они обмерли от страха, не знали, что и думать. Лодочник подошел поближе, насколько мог, и викарий перегнулся через планшир, чтобы схватить ее, а она наклонилась, протянула ребенка и вдруг как завизжит! Викарий с лодочником зажмурились от испуга, а открыли глаза – ее и след простыл. Вдумавшись хорошенько, они поняли, что женщина была неживая – иначе как ей удалось подняться так высоко над водой? Лодочник направил лодку прямо к берегу, против ветра, и всю дорогу они усердно молились, отгоняя призрак. Даже за все состояние Мардайксов не согласились бы они еще раз взглянуть в лицо ужасному привидению. А через пару лет призрака видели на том же самом месте торговцы, возвращавшиеся с ярмарки в Джилленстене. С тех пор про Змеиный остров идет дурная слава, и с наступлением ночи никто не отваживается подойти близко к нему.

– А что вы знаете о том Фельтрэме, что ездит с баронетом по заграницам? – спросил доктор.

– Говорят, ни рыба ни мясо, никчемный человек, простофиля, длинный, как жердь. По крайней мере, был таким, когда уезжал, – ответил Ричард Тэрнбелл. – Фельтрэмы с Мардайксами родня, сами понимаете, потому в округе до сих пор не забывают о печальной судьбе той девушки. А этот юноша – внук того паренька, что оставили на попечение моего деда.

– Правнук. Внуком был его отец, – поправил мистер Пирс. – Он служил в армии и умер в Вест-Индии. Филип Фельтрэм – последний в своем роду. Его линия считается незаконной, и лет восемьдесят назад все, что осталось от имения Фельтрэмов, отошло Мардайксам, так что Филип находится на содержании у сэра Бейла. Приятно сознавать, джентльмены, что, несмотря на все истории, что мы слышали о сэре Бейле, единственная вещь, которую мы знаем наверняка, свидетельствует о его доброте.

– Разумеется, – согласился мистер Тэрнбелл.

В эту минуту на улице зазвучал рожок. Из почтовой кареты, подкатившей к дверям «Святого Георгия и Дракона», вышел пассажир с многочисленным багажом.

Дик Тэрнбелл поднялся и с тщательно рассчитанной поспешностью вышел в парадное. Доктор Торви проводил его до дверей, из которых открывался хороший обзор всей передней, и заметил, что Том с мальчиком-рассыльным внесли множество брезентовых саквояжей и сложили их высокой грудой в углу у перил. Только честь мундира не позволила доктору самому выйти в холл и прочитать ярлыки на саквояжах, иначе мистер Торви вряд ли сумел бы сдержать любопытство.

Глава III
Филип Фельтрэм

Приезжий уже вошел в переднюю «Святого Георгия», и до ушей доктора Торви донеслись обрывки его разговора с мистером Тэрнбеллом. Доктору, занимавшему в Голден-Фрайерсе довольно заметное положение, отнюдь не улыбалось, чтобы его застукали подслушивающим у дверей, так что он покинул свой наблюдательный пост, тихонько прикрыл дверь и, вернувшись в кресло у очага, вполголоса сообщил приятелям, что в таверну прибыл новый постоялец и, хоть доктор и не слышал, о чем шла речь, не исключено, что он потребует отдельную комнату. А чемоданов у него столько, что впору из них новую церковь построить.

– Только не надейтесь, что к нам на борт поднялся сам сэр Бейл, – заявил Эмеральд, который непременно последовал бы вслед за доктором к дверям – ибо ни в одной деревне не найдете вы отставного капитана любопытнее нашего друга, – если бы его деревянная нога при ходьбе по полу не издавала громкого стука, несовместимого, как он убедился на собственном опыте, с соблюдением тайны.

– Быть того не может, – согласился доктор. – Чарли Туайн все про него знает, чуть не каждый день письма получает. Он говорит, сэр Бейл приедет не раньше десятого. Держу пари, это просто заезжий путешественник. Какого черта Тэрнбелл там застрял? Знает ведь, что друзьям невтерпеж услышать, кто к нам пожаловал.

– А я держу пари, Дикки к нам сюда не заглянет. – Поймав на себе взгляд глухого мистера Холлара, капитан кивнул, указал на игровой столик и потряс воображаемым стаканчиком с костями. Тихий старичок просиял, капитан выложил на столик коробку для триктрака, и вскоре сии достопочтенные горожане углубились в игру. Из-за столика то и дело доносились азартные возгласы «Два – пять!» или «Четыре – один!», перемежаемые сочным перестуком костей, извечным аккомпанементом древней игры. Холлар то и дело выбрасывал крупные камни или даже дубли, а честный капитан, видавший виды и похуже столь удачных ходов в самом начале игры, проклинал счастливую звезду противника и, призывая друзей в свидетели, презрительно насмехался над ним, изрыгая ругательства так громко и отчетливо, что стороннему наблюдателю, незнакомому с глухотой вечно улыбающегося Холлара, показалось бы, что капитан дурно воспитан. В этот миг дверь распахнулась, и на пороге появился Ричард Тэрнбелл. Он подвел вновь прибывшего постояльца к свободному месту за дальним концом стола подле очага.

Незнакомец вошел бочком, пугливо, словно прося прощения неизвестно за что. Долговязая, слегка сутуловатая фигура, доброе и немного горестное выражение бледного вытянутого лица говорили об уступчивом, робком характере.

Он поблагодарил хозяина и украдкой обвел взглядом любопытных гостей, словно полагал, что не имеет права нарушать покой столь почтенной компании.

Капитан, делая вид, что поглощен игрой, внимательно изучал незнакомца из-под седых кустистых бровей; да и доктор не преминул бы по возвращении домой описать миссис Торви каждую вытачку на костюме удивительного гостя.

Скромностью и унынием наряд незнакомца не уступал его осунувшемуся лицу.

На плечи гостя был наброшен короткий черный плащ, голову украшала высокая фетровая шляпа иностранного покроя, на тощих лодыжках поблескивали кожаные гетры; незнакомец чем-то неуловимо напоминал соломенное чучело Гая Фокса, что с песнями сжигают на костре в праздник раскрытия Порохового заговора.

Никто из собравшихся не знал толком, как выглядит баронет. Доктор и старый мистер Пирс сохранили смутные воспоминания о давно уехавшем помещике; несомненно, новый постоялец не только не имел с сэром Мардайксом ни малейшего сходства, но и являл ему полную противоположность. Баронет, как говорили те, кому посчастливилось увидеть его, был смугл, ростом не выше среднего, ходил и говорил весьма решительно. Гость же, напротив, был высок, бледен и производил довольно жалкое впечатление. Так что этот разорившийся торговец на ярмарке жизни, у которого наверняка все валилось из рук, никак не мог быть сэром Мардайксом.

Незнакомец прихлебывал чай – этот жидкий напиток, достойный разве что женщин, не имел успеха у гостей славного заведения. Доктор украдкой бросил взгляд в конец стола и встретился глазами с застенчивым гостем.

Незнакомец не отвел глаза, и доктор, сочтя этот взгляд приглашением к разговору, прочистил горло и вежливо заметил:

– Морозная нынче ночка выдалась, сэр, и немного огоньку в камине не повредит, верно?

Незнакомец кивнул в знак согласия, на губах его мелькнула безрадостная улыбка, он признательно посмотрел в огонь.

– Наш трактир пользуется доброй славой, сэр, люди издалека приезжают заглянуть сюда. Вы у нас бывали?

– Много лет назад.

Снова наступило неловкое молчание.

– Со временем все кругом меняется – хотя бы в мелочах, – заметил доктор, изо всех сил поддерживая разговор, который никак не хотел идти сам по себе. – Да и люди тоже. Одни приходят, другие уходят – всем заправляет старик по имени Смерть.

– Верно, а еще старик по имени Доктор, помогающий ему, – шутливо вставил капитан, невольно увлекшись беседой, и оглушил гостей раскатистым хохотом.

– Мы со дня на день ожидаем возвращения джентльмена, который, несомненно, возглавит нашу тесную компанию, – продолжал доктор, пропустив мимо ушей шутку капитана. – Я говорю о сэре Бейле Мардайксе. С озера открывается чудесный вид на Мардайкс-Холл. Очень красивый старинный дом.

Меланхоличный гость слегка кивнул, скорее из вежливости к собеседнику, нежели из искреннего интереса к рассказу.

– А на другом берегу озера, прямо напротив, – продолжал доктор Торви, – в устье долины стоит другой дом, полная противоположность Мардайкс-Холлу – Клустедд-Хауз, усадьба Фельтрэмов, совсем разрушенная. Очень живописное место.

– Прямо напротив, – задумчиво повторил незнакомец. Доктор так и не понял – соглашается он или переспрашивает.

– С этой усадьбой угас знаменитый в наших краях род. Канул в вечность.

– Дубль один, – заявил мистер Холлар, внимательно следивший за игрой.

– Тогда как другие внезапно возвысились самым удивительным образом, – заметил тихий мистер Пирс, признанный знаток местной генеалогии.

– Вот разошелся! – рявкнул капитан, громыхнув кулаком по столу.

– А еще тут есть Змеиный остров – очень красивое место. Говорят, там водятся змеи, – продолжал просвещать гостя доктор Торви.

– Нет, это ошибка, – возразил унылый гость, впервые сделав собственное замечание. – Название острова должно произноситься не так. В старинных летописях он называется Седминный – по семи дубам, что росли там куртиной.

– Неужели? Очень любопытно, ей-богу! Кто бы мог подумать, – откликнулся доктор, усаживаясь напротив гостя и с интересом разглядывая его.

– Чистая правда, сэр, – заметил мистер Пирс. – До наших дней сохранилось три из этих дубов, правда, два из них – не более чем пеньки. А у мистера Клюсона из Хеклстона есть старинный документ…

Тут, к несчастью, в комнату ворвался трактирщик. Суетливо подбежав к гостю, он поклонился:

– Фаэтон подан к дверям, мистер Фельтрэм, и ваш багаж уложен, сэр.

Мистер Фельтрэм неслышно поднялся и вынул кошелек.

– Полагаю, мне следует заплатить за всю компанию?

– Как вам угодно, сэр, – поклонился Ричард Тэрнбелл.

Мистер Фельтрэм раскланялся с присутствующими, которые улыбались, кивали или махали рукой в ответ. Доктор, суетясь, проводил гостя до парадных дверей и с неподдельным радушием пригласил его еще раз заглянуть в Голден-Фрайерс. На прощание доктор протянул широкую загорелую ладонь; мистер Фельтрэм вежливо пожал ее, сел в карету и захлопнул дверь. Фаэтон с лошадью и кучером заскользили, как тени, по самой кромке озера в сторону Мардайкс-Холла.

Доктор с трактирщиком проводили глазами удалявшуюся карету и, постояв с минуту на ступеньках, вернулись к ярко пылавшему очагу, над которым витал приятный запах пунша. Отодвинув в сторону покинутый чайный прибор мистера Филипа Фельтрэма, хозяин «Святого Георгия» поведал друзьям скудные новости, которые успел вытянуть из гостя за недолгую беседу. Самым главным было то, что сэр Бейл твердо придерживается первоначального замысла и приедет десятого числа, и ни днем раньше. Ждать осталось чуть больше недели; а так как чудеса, как известно, длятся только девять дней, то сенсация вскоре приелась, и горожане утратили к ней интерес. Тем не менее всем обитателям Голден-Фрайерса не терпелось увидеть, что же собой представляет сэр Бейл Мардайкс.

Глава IV
Баронет приезжает

Подобно тому, как с приближением дьявола свечи вспыхивают синим пламенем и в воздухе начинает пахнуть серой, так и в мирной здоровой атмосфере Голден-Фрайерса накануне приезда баронета повисла гнетущая тяжесть.

Из-за границы до ушей горожан не доходило ни одного доброго известия о баронете, а те, что доходили, наполняли немудрящие сердца простого люда праведным ужасом.

Переносясь на далекие расстояния, самые правдивые слухи теряют свою достоверность, их очертания расплываются; милосердная душа всегда сумеет многое списать на ошибки или преувеличения. И пусть даже с каждой новой сплетней добропорядочные люди стыдливо отворачивали глаза, а опытные дамы, считающие, что они знают жизнь, гордо вздергивали подбородки и поджимали губы при одном упоминании имени сэра Бейла, тем не менее долгое отсутствие баронета сгладило острые углы, и сернистый запах со временем развеялся сам собой.

В первые дни после прибытия сэра Бейла Мардайкса в усадьбу во многих домах были спешно созваны семейные советы. И хотя отцы семейств, прославившихся особенно строгим укладом, вынесли повесе-баронету суровый приговор, все же в большинстве случаев возобладал закон всемирного тяготения, и как крупное небесное тело притягивает к себе более мелкие, так и окрестный люд, живший в пределах считаных часов пути, счел необходимым нанести визит вежливости в Мардайкс-Холл.

В один прекрасный день в гостиную Мардайкс-Холла под руку с говорливой толстушкой-женой вошел крепкий коротышка с малиново-красным лицом и проницательными серыми глазками. Это был преподобный Мартин Бидль, тогдашний викарий Голден-Фрайерса.

Из огромного окна в гостиной, забранного в дубовую раму по старинной моде эпохи Тюдоров, открывался великолепный вид на озеро, окруженное величественным амфитеатром темно-лиловых зубчатых гор.

В ожидании сэра Бейла миссис Бидль рассматривала картины, украшения на стенах и книги в стеллажах, отпуская приличествующие случаю замечания, затем подошла к окну и восхитилась очаровательным пейзажем. Благовоспитанной леди хотелось показаться баронету с самой выигрышной стороны, и потому она была готова восторгаться всем и вся.

Стоит ли удивляться, что наша почтенная викаресса, переполненная самыми диковинными слухами о баронете, сгорала от любопытства – до того не терпелось ей увидеть этого Ловеласа собственными глазами.

Она ожидала встретить блистательного героя многочисленных греховных романов, неотразимое олицетворение ее представлений о мужской красоте и обаянии.

Поэтому при его появлении викаресса испытала жестокое разочарование.

Сэр Бейл Мардайкс, как могла бы припомнить миссис Бидль, если бы дала себе труд задуматься, был в средних летах и выглядел на все свои сорок с небольшим. Среднего роста, худощавый, смуглолицый, он не был даже импозантен для своих лет. Она ожидала увидеть живое воплощение версальской галантности, искусного дамского угодника. Лицо же вошедшего хранило серьезное, если не сказать мрачное, выражение. Единственной поразившей ее чертой были большие темно-серые глаза, смотревшие холодно и сосредоточенно. Движения баронета были исполнены уверенной непринужденности, в разговоре звучали подчеркнуто небрежные интонации. Всем своим видом сэр Бейл давал понять, что мог бы нравиться, если бы захотел, но на деле его ни на грош не интересует, что думают о нем окружающие.

Он довольно любезно поклонился каждому из гостей, но не утрудил себя ни улыбкой, ни каким-либо другим проявлением радушия. Оказалось, что сэр Бейл любит поговорить, но не задумывается над тем, что он сказал и какое впечатление произведут его слова на собеседника. В речах его таился утонченный сарказм, которого не всегда замечала простодушная миссис Бидль, не привыкшая улавливать скрытый смысл сказанного.

– Полагаю, сэр, мне не найти поблизости другого священника, помимо вас?

– Ближе Голден-Фрайерса и впрямь никто не живет, – заявила миссис Бидль, по своему обыкновению отвечая за мужа. – А на юг ближайший городок – Уилларден, до него по птичьему полету тринадцать с половиной миль, а в коляске все девятнадцать будет, а то и двадцать, это по дороге-то. Ха-ха-ха! Далековато придется искать священника.

– Проехать двадцать миль дороги, чтобы продвинуться вперед на тринадцать миль? Строители, прокладывавшие дорогу, изрядно попетляли; да, эти джентльмены знают, как делать деньги и как показать окружающие красоты с разных точек зрения. Никто не любит прямых дорог, кроме тех, кто за них платит, да невоспитанных путешественников, которым не терпится как можно скорее добраться к месту назначения.

– О, как вы правы, сэр Бейл: тот, кто не спешит, и не заметит, что дорога длинная. Так считает Мартин – правда, Мартин? И знаете, сэр, по-настоящему спешит только тот, кто возвращается домой и мечтает о чашке чая и встрече с детьми; тогда, знаете ли, каждый уклон дороги идет вам на пользу.

– Как хорошо, если хоть что-то идет вам на пользу. Значит, у вас есть дети?

– Много-премного, – гордо улыбнулась миссис Бидль. – Ни за что не угадаете сколько.

– Куда уж мне. Не понимаю, почему вы не привезли их всех.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр Бейл, но все они в один присест в коляску не войдут. Знаете, сколько их? Скажи, Мартин – ха-ха-ха! – их у меня одиннадцать!

– Должно быть, у вас в доме очень весело, – любезно заметил сэр Бейл и обратился к священнику: – Но до чего несправедливы небеса! У вас одиннадцать детей, а у меня ни одного – по крайней мере, тех, о ком я знаю.

– Взгляните, сэр, прямо перед вами лежит озеро, а за ним тянутся горы. Если перевалить через них, то в пяти милях от подножия по ту сторону будет городок Фоттрелл – до него по дороге двадцать пять миль…

– О боже! В какую глушь меня занесла судьба! Нынче утром садовник говорил, что спаржа в этих местах растет очень чахло. Пожалуй, то же самое можно сказать о священниках – в определенном смысле слова, – вежливо добавил баронет, ибо священник отличался весьма крепким телосложением.

– Ожидая вас, сэр Бейл, мы смотрели из окна – чтобы не скучать, пока вы не придете, – и решили, что такого вида, как из вашей усадьбы, нигде в округе не найти! До чего красиво это озеро! А горы – как они прелестны, настоящие хребты, правда, сэр Бейл?

– Верно подмечено, честное слово! Хотелось бы мне разнести их в клочья хорошим зарядом дроби, чтобы они не душили меня. Но, полагаю, раз уж нам не удается от них отделаться, ничего не остается, как ими восхищаться. Мы с этими горами на всю жизнь повязаны, так что лучше с ними не ссориться.

– Я-то знаю, сэр Бейл, вы говорите не всерьез! Ха-ха-ха! Вы ведь просто так не возьмете да не разрушите Мардайкс-Холл.

– Эти устрашающие горы не дают вздохнуть полной грудью, не дают увидеть солнце по утрам, – брюзгливо нахмурился баронет.

– Пусть так, но озеро – уж им-то вы, сэр Бейл, не можете не восторгаться!

– Нет, мэм, я этим озером отнюдь не восторгаюсь. Я его ненавижу – будь моя воля, я бы его осушил. Нет ничего мрачнее озера, запертого среди бесплодных гор. Не понимаю, какая нелегкая угораздила моих предков построить усадьбу здесь, на самом берегу; разве что рыба. Говорят, ее тут много, да еще какая ценная – щука, поди ж ты! И как только люди могут ее есть – мой желудок ее не принимает. По мне, съесть рыбу с такой пилой на спине – все равно что съесть настоящую пилу.

– Вы так много путешествовали, сэр Бейл; вероятно, успели приобрести вкус к подобным пейзажам? Говорят, на континенте таких озер великое множество, – продолжала миссис Бидль. – Не говоря уже про катание на лодке.

– Катание на лодке, уважаемая миссис Бидль, – скучнейшее занятие на свете. Вы со мной не согласны? Лодка выглядит прекрасно, если смотреть на нее с берега; кажется, что с середины озера можно увидеть очень многое. На самом же деле, стоит сесть в лодку, и вы проваливаетесь, точно в яму, и не можете ничего как следует рассмотреть. Что касается меня, я терпеть не могу кататься на лодке и вообще ненавижу воду. Будь моя воля, я бы постоил дом, подобно Хейворту, на краю болота. Какими бы дикими и унылыми ни были торфяные пустоши, все же лучше любоваться открытым горизонтом, чем задохнуться среди непроходимых гор или утонуть, как котенок, в черном озере. О, в соседней комнате накрыли завтрак. Не желаете ли подкрепиться?

Глава V
Комната миссис Джулапер

Миновал месяц с того дня, как сэр Бейл поселился в родовом поместье, – срок, вполне достаточный для того, чтобы окружающие успели выработать собственное мнение касательно нового соседа. Надо признать, его не очень-то жаловали. Было в его манерах какое-то ничем не вызванное пренебрежение. Вел он себя непредсказуемо, часто бывал резок и необуздан.

Сэр Бейл держал себя одинаково во всеми людьми, кроме одного, и этим несчастным был Филип Фельтрэм. Он состоял при сэре Бейле чем-то вроде адъютанта и исполнял все поручения, какие нельзя было доверить простому слуге. Но обращался с ним сэр Бейл хуже, чем с последним лакеем. Баронет ругал его на чем свет стоит, возлагал на его плечи вину за все, что было неладно в доме, в поле и в конюшнях; словом, третировал беднягу хуже, чем собаку.

Почему же Фельтрэм терпел столь унизительное обращение? Ответ прост: а что ему оставалось делать? Какая сила заставляет побежденных солдат, целых и невредимых, снимать мундиры, подставлять руки под оковы и по доброй воле сносить многочасовые пытки? Принуждение тут не физическое, а моральное: ими движет отчаяние. Они бессознательно вычисляют собственные шансы на выживание и приходят к выводу, что лучше снести любые издевательства, нежели попытаться узнать, что же ждет их в противном случае. Такие бессознательные подсчеты проводятся ежедневно в мозгу каждого из нас; результаты их мы воплощаем в собственную жизнь, однако мало кто отдает себе отчет в том, что все наши удачи и неудачи, в которых мы склонны винить судьбу, продиктованы невидимой, но непреодолимой силой отчаяния.

Человек, сильный духом, станет скорее дробить гранит в каменоломнях, нежели есть горький хлеб унижения, твердили окружающие о подневольной жизни Фельтрэма, и эта неизбывная присказка давила на него тяжким бременем. Однако он не был уверен, что даже эта грубая работа открыта для него или что его навыков каменотеса достаточно, чтобы продержаться на службе хотя бы испытательный срок. К тому же он строил совершенно иные планы касательно собственного будущего и считал, что сумеет заработать на жизнь иными путями.

Добросердечная старушка миссис Джулапер, много лет служившая в Мардайкс-Холле экономкой, была добра к Фельтрэму, как, впрочем, и ко всем униженным, попадавшимся ей на пути.

Она была из породы милосердных женщин, коим сама Природа назначила нести на себе гнет чужих секретов. В былые времена для этой цели служили камыши, но они, как известно, были ненадежным пристанищем: случайный ветерок мог подслушать сокровенные тайны и разнести их по белу свету.

В Мардайкс-Холле до сих пор сохранилась ее уютная каморка, хотя ныне комната для экономки располагается совсем в другом месте.

Комната миссис Джулапер находилась в самом древнем крыле старинного дома. С пола до потолка она была обшита черными деревянными панелями; во времена Иакова Первого хозяева расписали стены причудливыми фресками. В тесной каморке почтенной леди находили последнее прибежище закоптелые портреты, изгоняемые время от времени из более нарядных комнат; там они в конце концов и оседали, навеки погружаясь в забвение. Был там портрет изысканной дамы в белом атласе и рюшах; был джентльмен с остроконечной бородкой и охотничьим соколом на запястье, чьи ноги полиняли так, что совсем исчезли из виду. Был и другой, в черном завитом парике, сливающемся с темным фоном; на груди его поблескивала стальная кираса – яркий блик на сером доспехе неприятно резал глаз, шею обматывал едва различимый пестрый платок. Это был бесшабашный сэр Гай Мардайкс, который когда-то пересек англо-шотландскую границу, присоединился к войскам лорда Данди и получил пулю в висок в битве при Килликранки. Более благоразумные, приверженные идеям либерализма потомки семейства Мардайкс изгнали портрет с почетного места в парадном зале замка, и он обрел последний приют в комнате экономки.

В дальнем конце уютной комнатки имеется вторая дверь. Открыв ее, вы попадете на узенький балкон, с которого открывается прекрасный вид на огромную кухню – отсюда экономка железной рукой повелевает кухарками, верными подданными подчиненного ей королевства.

В уголке комнаты, на деревянной полке, миссис Джулапер держит Библию, «Долг человеческий» и «Путь паломника». Бок о бок с ними аккуратными рядами выстроились трактаты по домоводству, рукописные сборники кулинарных рецептов, поваренные книги и даже несколько трудов по хирургии и медицине, весьма популярных среди почтенных сельских дам елизаветинской эпохи, – за любую из этих книг нынешние антиквары сняли бы с себя последнюю рубашку.

Тихий, полупомешанный Филип Фельтрэм имел обыкновение плакаться в жилетку миссис Джулапер, доверять ей свои невзгоды и жалеть, что до сих пор не умер, а добрая старушка, помнившая его ребенком, утешала беднягу то холодным пирогом, то стаканчиком вишневой наливки, то чашечкой кофе, то еще каким-нибудь лакомством.

– О, мэм, если бы вы знали, до чего мне опротивела жизнь. Что проку в жизни, если этот дьявол ни на минуту не оставляет меня в покое и обзывает хуже, чем собаку? Не лучше ли умереть, дорогая миссис Джулапер? О, мэм, как я хочу умереть! Да, я мечтаю о смерти, день и ночь мечтаю о ней. Всегда думаю об одном и том же. Вот увидите, я когда-нибудь выскажу ему все, что думаю, облегчу душу. Скажу, что не могу больше терпеть, что жизнь мне не мила.

– Ну-ну, не стоит так убиваться. Отхлебните-ка глоток да не забывайте, что не стоит строго судить близкого за невзначай сорвавшееся слово. Право же, он не хотел вас обидеть. У всех нас язык без костей, но никто ведь не злится. Я на барина не обижаюсь, и вам не след. Язык, он такой: сколько ни кусай, а все не до крови. Брань на вороту не виснет. Заварю-ка я вам лучше чашечку чаю – вы ведь любите чай, верно? Мы с вами попьем чайку, наговоримся от души и полюбуемся, как сияет солнышко над озером.

Добрая старушка в темном шелковом капоте стояла возле стула, похлопывая Филипа по плечу, и улыбалась всем своим цветущим румяным личиком. Для женщины в летах она была на удивление красива. До чего, должно быть, нежна была когда-то ее кожа! Морщинки прорисовывались на ней тонкими, едва различимыми ниточками; когда она улыбалась, гладкие щеки сияли румянцем, как наливные яблочки.

– Взгляните-ка на озеро, – кивнула она на окошко, глубоко посаженное в толстой стене. – Смотрите, каким мягким и ярким светом залито все кругом. Это, малыш, прекраснее, чем любая картина, нарисованная человеком, а Господь Бог отдает нам такую красоту задаром. Смотрите, как чудесен в вечернем свете Змеиный остров!

Удрученный гость, едва приподняв голову, проследил взгляд доброй старушки и мрачно выглянул в окно.

– Этот остров бередит мне душу, миссис Джулапер.

– Вам нынче все душу бередит, бедный мой дурачок. Если будешь дуться, смотри, уши надеру. – Добрая экономка грозно нахмурилась, дернула его за ухо и рассмеялась. – Схожу-ка в буфетную, где вода кипит, да заварю чаю. А ежели, когда я приду, вы не перестанете хныкать, выброшу весь чай в окно, так и знайте.

Да, в темной раме каменной кладки перед Фельтрэмом открывался прекрасный вид. Ближний край озера пылал под лучами заходящего солнца; вдалеке вода темнела, скрытая в тени высоких гор, а посредине, на фоне пурпурного зарева, ярко сияли желтизной обрывистые скалы Змеиного острова.

Но этот чудесный пейзаж не трогал унылую душу нашего обессилевшего страдальца – изысканное зрелище таило в себе какой-то подспудный ужас. Оставшись один, Фельтрэм подошел к окну, облокотился на подоконник и выглянул, но затем вдруг отшатнулся с внезапным содроганием и, сцепив руки, с отрешенным видом зашагал по комнате.

За этим занятием и застала его вошедшая незамеченной экономка. Глядя, как он рассеянно склонился к окну, добрая старушка подумала:

«Стыд и срам – так издеваться над человеком. Сэр Бейл то и дело зло срывает на ком ни попадя, хоть на человеке, хоть на звере. Вечно кого-нибудь во врагах держит, и уж как вцепится, нипочем в покое не оставит. Нехорошо это, но таким уж он уродился. Ничего не попишешь».

Горничная накрыла чай. Миссис Джулапер потянула убитого горем гостя за рукав и усадила за стол, приговаривая:

– И чего вы так терзаетесь? Ей-богу, мастер Филип, мне за вас стыдно! Положу-ка я вам три кусочка сахара, как вы любите, – да глядите же веселей! – и побольше сливок.

– Вы так добры, миссис Джулапер, так ласковы. У меня, как побуду с вами, сразу легче на душе делается. С вами так хорошо. – Он опять заплакал.

Старушка поняла, что у него на душе, и продолжала весело болтать как ни в чем не бывало. Она налила Фельтрэму чаю с сахаром и сливками, по его вкусу, и он быстро осушил слезы, полагая, что она ничего не заметила.

Итак, облака начали рассеиваться. Больше всего на свете этот простодушный паренек любил выпить чаю с доброй, ласковой миссис Джулапер. В неспешном разговоре оживали тени давних времен, воспоминания его детства.

Напевный говорок миролюбивой старушки перенес плачущего страдальца в старые добрые времена. Немного успокоившись, Фельтрэм сказал:

– Иногда мне думается, что, будь у меня на душе полегче да на сердце поспокойнее, я бы не так терзался из-за нападок сэра Бейла. Видимо, со мной не все ладно.

– Что ж, дитя, открой, что тебя гнетет, и провалиться мне на месте, если у меня на кухонной полочке не найдется подходящего лекарства.

– Нет, дело не в здоровье, хотя, если на то пошло, я бы скорее доверился вам, чем самому лучшему доктору. Никто другой меня вылечить не сможет.

Миссис Джулапер невольно улыбнулась, очень довольная. Добрая леди гордилась своими познаниями в фармацевтике и охотно поддалась на лесть, которую, сам того не подозревая, подпустил простосердечный юноша.

– Нет, я вполне здоров и чувствую себя прекрасно. Но, мэм, меня терзают такие сновидения – передать невозможно.

– Сновидения, милый, бывают разные. Одни значат не больше, чем круги от камешков на озерной глади, а другие таят глубокий смысл. Бывают сны пустые, бывают добрые, а бывают и злые. Вот леди Мардайкс, царствие ей небесное, бабушка нашего баронета, – до чего искусно сны толковала! Выпейте еще чашечку. О боже! Ну и разгалделись вороны над крышей! Взлетели высоко – видать, к хорошей погоде. Ну, что же вам приснилось? Расскажите ваш сон: я уверена, он предвещает доброе. Много бывает снов, которые смотреть страшно, рассказывать еще страшнее, а в конце концов они оказываются счастливыми.

Глава VI
Незваный гость

– Я, миссис Джулапер, как и все люди, старые и молодые, часто вижу сны. Но этот сон, мэм, крепко в меня вцепился, – печально начал мистер Фельтрэм. Он откинулся на спинку стула, сунул руки в карманы и горестно опустил голову. – Наверно, миссис Джулапер, он овладел моей душой. Что-то вроде одержимости.

– Одержимости? Что ты говоришь, детка?

– Мне кажется, какая-то сила пытается воздействовать на меня. Может быть, именно так люди сходят с ума. Как бы то ни было, этот сон меня никак не оставляет. Подумайте только, я видел его уже три раза!

– Так что же, милый, что вы видели? – с наигранной бодростью улыбнулась старушка, не сводя с лица собеседника пристального взгляда, ибо мысль о том, что перед тобой сидит сумасшедший, отнюдь не придает уверенности, даже если дело касается безобидного тихони Филипа.

– Вы помните картину, портрет в полный рост без рамы? Леди в белом атласном платье, такая красивая и… такая funeste[1], – добавил он, словно разговаривая с самим собой, и уже громче повторил для миссис Джулапер: – В белом атласном платье и небольшом домашнем чепце с синими лентами, с букетом в руках. Она… вы знаете, кто она?

– Это твоя прабабушка, милый, – ответила миссис Джулапер, опустив глаза. – Очень жаль, что картина испачкана. Слуги в буфетной чуть ли не год ставили ее на стол вместо подноса, мыли на ней стаканы и все такое. Стыд и срам: это самая красивая картина в доме, и лицо у дамы такое нежное, цветущее.

– Смею вас уверить, теперь оно совсем не нежное и не цветущее, – возразил Фельтрэм. – Застывшее, как мрамор, губы тонкие и вырез ноздрей хищный, как у львицы. Помните женщину, что нашли мертвой в ущелье, когда я был ребенком? Говорят, ее цыгане убили. Помните, какое жестокое было у нее лицо?

– Полноте, мастер Филип! Как можно сравнивать нашу добрую красавицу с той гнусной тварью?

– Со временем лица меняются. Впрочем, неважно, как она выглядела. Что меня напугало, так это ее разговоры. Она чего-то хочет от меня. Голос ее звучит у меня в голове, она забирается ко мне в мозг и пытается мною повелевать. Ею владеет одна-единственная мысль, прямая, как луч солнца на озере, – посмотри, мол, что со мной сталось. Помоги мне, Господи!

– Довольно, сэр, прекратите эти нелепые разговоры. Вам просто взгрустнулось оттого, что барин нагрубил, вы пали духом, вот и лезут в голову всякие бредни. Неужто сами не понимаете?

– Никакие бредни мне в голову не лезут. – Фельтрэм бросил на старушку затравленный взгляд. – Вы сами спросили, что мне снится. Пусть хоть весь свет узнает, мне дела нет. Мне снилось, что спускаюсь я по лестнице к озеру и вдруг мне приносят письмо. Напротив Змеиного острова нет никакой лестницы, вы это не хуже меня знаете. – Смех его леденил душу. – Вы говорите, я не в себе. И… и… О боже!.. чего я хочу… миссис Джулапер… так это… я хочу тихо лежать в гробу, обрести покой!

– Напрасно вы так, мастер Филип. Подумайте, сколько у вас в жизни хорошего, и не стоит делать из мухи слона. Что из того, что сэр Бейл иногда показывает характер? Никто, кроме вас, его вспышки близко к сердцу не принимает, разве не видите?

– Да. Осмелюсь сказать, миссис Джулапер, я полагаю, что вы правы. Я часто болтаю глупости, – молвил добрейший Филип Фельтрэм. – Я, видимо, придаю этому слишком большое значение. Постараюсь исправиться. Я его секретарь и хорошо знаю, что мне до него далеко; естественно, он может иногда потерять терпение. Мне нужно быть благоразумнее. Я, видимо, распустил себя, слишком много думаю о неприятностях. Я сам виноват, миссис Джулапер, и винить мне, кроме себя, больше некого.

– Вот это хорошо, теперь вы говорите как умный мальчик. Только я бы не сказала, что вы в чем-то виноваты. Никто тут не виноват: люди всегда время от времени бывают не в духе, это так же неизбежно, как головная боль. Да, не спорю, когда на него находит, он бывает зол и ворчит на всех. Такой уж у него норов. А кто из нас без греха? Нужно быть терпеливым и терпимым, принимать все, что нам на долю выпадает, и радоваться. Выше голову, молодой человек. Помнишь, Филип, я частенько напевала тебе старинную песенку:

Играй, веселись, будь всегда удальцом:

Смешон горемыка с унылым лицом!

Так что сидите спокойно, нечего вскакивать со стула, шагать из угла в угол с руками в карманах да выглядывать в окно, вздыхать да плакать, будто вас черный бык забодал. Сердце разрывается, на вас глядючи. Ой, да вы, поди, голодны, а мне и невдомек. Пойду скажу кухарке, пусть ужин приготовит.

– Нет, миссис Джулапер, я не голоден. О боже, как вы добры! Право, миссис Джулапер, я того не стою. Будь вы даже вполовину так добры, я бы и того не заслуживал. Если бы не вы, я бы давно умер от горя.

– Хватит о смерти, съешьте лучше чего-нибудь горяченького. И выпейте стаканчик пунша, непременно выпейте.

– Право, миссис Джулапер, я больше люблю чай.

– Чай – напиток не для мужчин, тем более не для мужчин с разбитым сердцем. Тут нужен напиток покрепче, такой, чтоб согрел душу, разогнал кровь в жилах и прибавил вам храбрости. Съешьте-ка сначала кусочек цыпленка. Не хотите? Тогда капельку пунша. И не вздумайте отказываться.

Так, преодолевая сопротивление, старушка день за днем утешала Филипа Фельтрэма.

Нигде на свете не найдете вы юноши мягкосердечнее несчастного Фельтрэма, старушки добрее хлопотливой экономки.

Филип Фельтрэм, обычно очень сдержанный, нередко приходил к экономке, чтобы выплакаться. Он жалобно брал старушку за руки, глядя в лицо, и слезы ручьями струились у него по щекам.

– Вы когда-нибудь слыхали о таком несчастье? Хуже, чем мне, никому никогда не бывало! Нет на свете человека несчастнее меня! Вы-то знаете, миссис Джулапер, кто я такой на самом деле. Меня называют Фельтрэмом, но сэр Бейл не хуже меня знает, каково мое настоящее имя. Я Филип Мардайкс. Другой на моем месте давно раззвонил бы на весь свет, заявил о своем имени и фамильных правах – она, эта дама с портрета, всегда мне на ухо жужжит, что я должен так поступить. Но вы-то понимаете, что в этом нет смысла. Моя бабушка была замужем, она была настоящая леди Мардайкс. Представьте только, каково это: знать, что женщину выставили за дверь, а у детей украли имя. О мэм, это невыносимо! Такое снести могу только я… только я… только я!

– Полно, полно, мастер Филип, хватит болтать. Не говорите так, слышите? Вы знаете, что он этого не потерпит. Дело прошлое, и нынче ничего уж доказать нельзя. И знаете что? Не удивлюсь, если окажется, что старик просто обманул бедную женщину. Как бы то ни было, она всерьез считала себя его законной женой. Законники, они где угодно найдут, к чему прицепиться. Возможно, тут и было что-то нечисто, но голову даю на отсечение – она была женщина порядочная. Впрочем, что толку ворошить старые обиды? Что теперь докажешь? Так что, как говорится, оставим покойников в их могилах. Мертвые сраму не имут. А потому бросьте так говорить. Того гляди сболтнете что не надо, а ведь сами знаете: даже у каменных стен есть уши. Покойники, они раньше Судного дня не воскреснут. Оставим все на волю Божью. И, кроме того, не замахивайся, покуда не можешь ударить.

– Замахиваться! О, миссис Джулапер, как вы могли подумать такое! Вы меня плохо знаете, я совсем не это имел в виду. У меня и в мыслях не было замышлять дурное против сэра Бейла. О Небо! Миссис Джулапер, как вы могли подумать такое! Все мои жалобы и слезы происходят единственно от моего дурного характера. Мне не хватает терпения, вот и все. О, миссис Джулапер, как вы могли подумать, что я стану преследовать его по закону или как-то еще! Мне бы хотелось смыть пятно с моего рода и восстановить свое имя, но посягать на его собственность – о нет! Никогда! Такое мне и в голову не приходило, ей-богу! Я не жесток, миссис Джулапер, и не жаден, деньги меня не интересуют. Разве вы сами этого не знаете? Как вы могли подумать, что я подниму руку на человека, чей хлеб ем уже много лет? Да приснись мне такое хоть во сне, я б со стыда сгорел. Скажите мне, что не верите в это, скажите, о миссис Джулапер!

Слабохарактерный юноша снова разразился слезами, а добрая миссис Джулапер утешала его ласковыми словами. Наконец он произнес:

– Благодарю вас, мэм, благодарю. Видит Бог, никогда в жизни не причиню я зла сэру Бейлу и даже хлопот ему не доставлю. Просто я… я… так несчастен. У меня в голове вертится одна-единственная мысль: что делать, куда податься? Последняя капля может переполнить чашу моего терпения, и я уеду из Мардайкс-Холла. Да, да, я уеду, миссис Джулапер; поверьте, не со зла – просто я не могу больше так жить, я должен уйти.

– Ну, ну, не с чего так тревожиться, мастер Филип. Не болтайте ерунды. Да, мастер Бейл бывает крут и резок на язык, но я уверена, он вас любит. Если б не любил, он бы мне давно сказал. Поверьте, он вас любит.

– Эй! Есть кто живой? Куда девалось это дьявольское отродье мистер Фельтрэм, черт бы его побрал? – послышался в коридоре разъяренный голос баронета.

– Ба! Мистер Фельтрэм, это он! Бегите-ка к нему поскорее, – шепнула миссис Джулапер.

– Черт бы вас побрал! Слышите? Миссис Джулапер! Эй! Ау! Кто там есть! Черт подери, ответит мне кто-нибудь или нет?

Сэр Бейл принялся яростно колотить тростью по деревянным панелям на стенах, выбивая дробь не хуже ярмарочного арлекина с трещоткой.

Миссис Джулапер, немного побледнев, приоткрыла дверь и, не выпуская дверной ручки, вежливо поклонилась. Сэр Бейл, сгорая от ярости, перестал избивать ни в чем не повинную стенную обшивку и бешено топнул ногой.

– Черт меня побери, мэм, рад вас видеть! Может, вы мне скажете, куда запропастился Фельтрэм?

– Он у меня в комнате, сэр Бейл. Сказать ему, что вы его зовете?

– Спасибо, не стоит, – ответил баронет. – У меня самого язык не отсох. – Стиснув зубы и яростно сверкая глазами, он зашагал к комнате экономки, крепко стиснув трость, словно разгневанный наездник, намеревающийся наказать непослушную лошадь.

Глава VII
Банкнота

Сэр Бейл вихрем ворвался в святая святых экономки и столкнулся лицом к лицу со смиренно ожидавшим Филипом Фельтрэмом.

Если бы кто-либо отважился в эту минуту составить представление о хозяине Мардайкс-Холла по его внешнему виду, то сами собой напрашивались бы небезосновательные подозрения о склонности к насилию; однако, хотя сэр Бейл и стиснул трость так крепко, что она дрожала в его руке, все-таки он явно не намеревался дать выход своей ярости жестоким ударом. Тем не менее сэр Бейл был на редкость сердит. Остановившись в трех шагах от Фельтрэма, он воззрился на него бешено сверкающими глазами. Было ясно, что в мозгу его зреет что-то необычайное.

– Я давно ищу вас, мистер Фельтрэм. Мне нужно сказать вам пару слов, если, разумеется, вы закончили вашу… вашу… что бы там ни было. – Он махнул тростью в сторону подноса с чаем. – Через пять минут жду вас в библиотеке.

Баронет не спускал с Фельтрэма сурового подозрительного взгляда, словно ожидая прочитать на его лице уличающий трепет; затем повернулся на каблуках и направился в библиотеку. Путь туда был долог, через длинные коридоры и многочисленные переходы. Баронет шагал очень быстро и вскоре добрался до цели. Едва сэр Бейл подошел к камину, в котором тлело большое полено, и обернулся, как в дверях показался Филип Фельтрэм.

Баронет глядел на редкость сурово. Подобная ярость была настолько непривычной, что Фельтрэм не мог отвести глаз от лица хозяина и ответил на его мрачный, немного растерянный взгляд выражением тревоги и озабоченности.

Под этим взглядом Фельтрэм невольно замедлил шаг и наконец застыл в нерешительности посреди просторной комнаты, на почтительном расстоянии от сэра Бейла, который стоял, сдвинув пятки, на коврике у камина, спиной к огню, и сжимал в руке тросточку, подобно строевому сержанту на плацу.

– Будьте добры, закройте дверь. Вот так. Подойдите ближе. Мне не хочется орать на весь замок. А теперь слушайте.

Баронет прочистил горло и замолчал, не сводя глаз с Фельтрэма.

– Всего дня два или три тому назад, – начал он, – вы говорили, что хотели бы иметь в кармане сотню фунтов. Я прав?

– Да, пожалуй.

– Пожалуй? Вы прекрасно знаете, что прав, черт побери, без всяких «пожалуй». Ничего не имею против вашего желания, особенно сейчас. Вы меня понимаете?

– Понимаю ли? Да, сэр, вполне.

– Еще бы не вполне, – сердито ухмыльнулся сэр Бейл. – Вот странное совпадение, сэр: вы желали сотню фунтов, но не могли ее ни заработать, ни одолжить, однако нашли другой путь. И, как ни странно, у меня она была – банкнота в сто фунтов стерлингов, выпущенная Банком Англии, – лежала вот тут, в письменном столе. – Он ткнул концом трости в большой латунный замок. – Тут лежала эта банкнота, а вместе с ней – бумаги, над которыми вы трудились. Ключей от ящика только два – один у меня, другой у вас, и черта с два у кого-то в этом доме есть еще один ключ. Что, начинаете понимать? Не стесняйтесь. Между нами не должно быть никакого вранья.

Фельтрэм и вправду начал понимать, что его подозревают в чем-то ужасном, но никак не мог взять в толк, в чем же именно. И, будучи обладателем самого злосчастного из темпераментов, заставляющего своего обладателя при малейшем подозрении втягивать голову в плечи, он тотчас же смешался, как смешались бы другие, оказавшись пойманными на месте преступления.

– Ха-ха! Вижу, мы и впрямь начинаем соображать, – яростно нападал сэр Бейл. – Понимаю, вам, должно быть, очень скучно выслушивать историю, которую вы знаете не хуже меня, но я буду краток. Сегодня утром я достал ключ, намереваясь отослать уведомления об уплате королевской подати и особого земельного налога. Вы о них прекрасно знаете – вы – вы – именно вы лучше всех знаете, что их нужно платить. Я открыл ящик вот так – и так – и заглянул туда, где оставил свою банкноту, но она исчезла. Банкнота исчезла, понятно?

Наступила долгая пауза, в продолжение которой несчастный Фельтрэм стыдливо жмурился под обвинительным взглядом баронета, прочищал горло, намереваясь что-то сказать, но так и не произнес ни слова.

– Банкнота исчезла, и мы оба знаем куда. Видите ли, мистер Фельтрэм, я банкноты не крал, а кроме меня и вас, никто в ящик залезть не может. Вы хотели бы уехать? Не возражаю, но черт меня побери, если я отпущу вас вместе с банкнотой. Лучше отдайте ее прямо сейчас, иначе придется сделать это позже, в месте куда менее приятном.

– О, святые небеса! – воскликнул наконец бедный Фельтрэм. – По-моему, я болен.

– Разумеется, больны, еще как. Чтобы извлечь деньги из живота, нужно принять сильное рвотное средство, а расставаться с такой крупной банкнотой – все равно что вырвать себе зуб. Больны-то вы больны, но болезнь – еще не доказательство невиновности. Не считайте меня дураком. Отдайте деньги по-хорошему.

– Да покарает меня Господь…

– Непременно покарает, проклятый мошенник, если не вернете деньги. Есть справедливость на небесах. Мне совсем не хочется отправлять вас на виселицу. Охотно вас отпущу, но будь я проклят, если вместе с вами выпущу из рук свою банкноту. Если вы ее не отдадите, я выпишу ордер и обыщу вас – и карманы, и портфель, и багаж.

– Боже мой! Или я сплю?

– Не спите, уважаемый, и я тоже не сплю, – ответил сэр Бейл. – Она у вас случайно не при себе?

– Упаси Боже, сэр! О сэр, сэр Бейл, о Бейл, Бейл, это невозможно! Не можете же вы поверить в такое. Разве я когда-нибудь вас обманывал? Вы меня знаете с тех пор, как я под стол пешком ходил, и… и…

Он разразился слезами.

– Кончайте хныкать, сэр, и отдайте банкноту. Вы чертовски хорошо знаете, что она мне нужна, и если вы доведете меня до крайности, я вашей жизни не пожалею. Я свое слово сказал.

Сэр Бейл указал Фельтрэму на дверь. Бледный как смерть, с блуждающим взглядом, Филип Фельтрэм побрел к дверям, как во сне. Лишь добравшись до дверей экономкиной комнаты, он вспомнил, куда направлялся. Прижимая к сердцу сжатый кулак, бедняга не сознавал, что дышит, пока из груди не вырвался тяжкий всхлип, пронизавший все его существо. Невидящими глазами Фельтрэм смотрел в окно, не замечая красоты открывавшегося пейзажа.

Все его предыдущие невзгоды были комариными укусами по сравнению с обрушившейся катастрофой. Впервые в жизни Фельтрэму было суждено измерить всю глубину уготованной ему боли. Он даже не подозревал, что может находиться так близко к безумию и тем не менее сохранять рассудок, взвешивать каждую подробность, просчитывать мельчайшие ходы своей пытки и их последствия.

Тем временем сэр Бейл не торопясь вышел из библиотеки. Загадочная история взволновала его чуть больше, чем он готов был признаться самому себе. Он по-прежнему был убежден, что банкноту украл Фельтрэм, но после странного разговора в библиотеке уверенность его поубавилась. Своим поведением Фельтрэм подтверждал подозрения сэра Бейла, но все же некоторые детали ставили его в тупик.

Баронет стоял на берегу озера, почти скрываясь в длинной вечерней тени, отбрасываемой замком, и смотрел на Змеиный остров. Больше всего на свете сэр Бейл Мардайкс ненавидел две вещи.

Одним из его жупелов был Филип Фельтрэм, знавший, как – справедливо или не очень – полагал сэр Бейл, некоторые малоприятные подробности его предыдущей жизни.

Другим было озеро. Глаз баронета, привыкший разбираться в тонкостях пейзажной живописи, не мог не признать, что место это воистину очень красиво. Но, хотя он умел неплохо грести и любил другие озера, эта лужа возбуждала в нем непреодолимую неприязнь. Она вызывала у сэра Бейла бередящие душу ассоциации.

В каждом человеке заложена способность ощущать присутствие невидимых сил. Он может отвергать религию и изгнать ее из своей души, однако ее место тотчас займет суеверие. Предубеждения сэра Бейла основывались на приметах, снах и прочей ерунде, которую он предпочел бы с презрением отвергнуть, но тем не менее сердце его полнилось дурными предчувствиями и отвращением.

Баронет поставил ногу на планшир лодки, прикованной цепью к вкопанному в берег кольцу. Однако он отнюдь не собирался отправиться в плавание, напротив: никакая сила на свете не заставила бы его пересечь в лодке эти безмятежные воды.

Разумом баронета владела навязчивая идея о том, что на тихой поверхности озера его подстерегает смертельная опасность, хоть он и не мог сказать наверняка, в чем же заключается эта неведомая угроза.

Он смотрел на водную гладь, на рощицы и скалы Змеиного острова и думал о Филипе Фельтрэме. Желтоватые лучи солнца золотили резкие черты его лица, чем-то напоминавшего угрюмый лик Карла Второго, отчетливо прорисовывая суровые морщины, но оставляя в тени глубоко посаженные глаза.

Сохранились ли на земле счастливчики, обладающие редким даром, доступным только детям: ловить миг настоящего и жить в нем? Кто из нас не искал счастья за тридевять земель, подобно чудаку, о котором говорил Сидни Смит: «Он повсюду ищет шляпу, надетую на голову?» Сэр Бейл лелеял в груди двойную ненависть: к Фельтрэму и к озеру. Куда лучше было бы прогнать ворона, каркающего над плечом, и прислушаться к пению безобидных пташек, щебечущих среди ветвей под лучами заходящего солнца.

Глава VIII
Замысел Фельтрэма

Ужас и отвращение к прекрасному озеру, которое все прочие находили очаровательным местом, не случайно поселились в душе сэра Бейла, записного скептика, воспринимавшего силы невидимого мира с показной насмешкой и презрением. Они порождались самым настоящим суеверием.

В детстве няня запугивала его страшными сказками о трагедии на Змеином острове, и эти легенды по сию пору неотвязно преследовали его. По ночам баронета мучили зловещие сновидения, о которых он никому не рассказывал, а немецкий прорицатель, прославившийся многими успешными предсказаниями, открыл, что злейший враг явится к сэру Бейлу из озера. Почти то же самое предвещала ему гадалка во Франции; а однажды в Люцерне, когда он в одиночестве, в полной тишине ожидал часа, на который была назначена прогулка по озеру с друзьями, к открытому окну подошел человек с дочерна загорелым злобным лицом. Тощий оборванец облокотился на оконную раму, сунул голову в комнату и заявил на протяжном местном диалекте:

– Хо! Ждете? В один прекрасный день вы будете по горло сыты озерами. Ни о чем не тревожьтесь: когда понадобитесь, за вами пришлют. – Желтая физиономия исказилась в злорадной ухмылке и исчезла.

Незнакомец явился столь внезапно и слова его так удивительно гармонировали с мыслями баронета, блуждавшими в тот миг по окрестностям Мардайкс-Холла и зловещему озеру, что он не сразу нашелся, что ответить. Сэр Бейл деланно рассмеялся и выглянул в окно. Он охотно заплатил бы этому парню, чтобы узнать, кто он такой и что означают странные слова. Но негодяй как сквозь землю провалился.

Будь мысли баронета не столь заняты озером и связанными с ним зловещими предсказаниями, не питай он тяжелых предчувствий касательно своей судьбы, он бы, может быть, и не обратил внимания на загадочную встречу. Однако слова незнакомца произвели на него неизгладимое впечатление; баронет стыдился ребяческих страхов, но ничего не мог с собой поделать.

Начало этим предчувствиям было положено страшными сказками, которые нянюшка рассказывала у камина в детской долгими зимними вечерами. Они оказались странно созвучны его собственным мыслям и мало-помалу прочно овладели воображением.

В Мардайкс-Холле есть просторная спальня, в которой, как гласит легенда, обитала дама, трагически погибшая в озере. Миссис Джулапер твердо верила в это, ибо ее тетушка, скончавшаяся в глубокой старости двадцать лет назад, помнила смерть прекрасной леди и в зрелые годы в изобилии слышала рассказы стариков о событиях сорокалетней давности, связанных с прелестной мисс Фельтрэм.

Из окон этой комнаты, просторной и мрачной, обставленной по величественной старинной моде, открывался превосходный вид на Змеиный остров, на горы и озеро. Говорили, что эту спальню посещает привидение. Является оно в ненастные дни, когда ветер дует со стороны Голден-Фрайерса; именно оттуда задувал ветер в ту ночь, когда бедняжка встретила свою смерть на озере. Порой призрак дает о себе знать грозовыми ночами, когда на горных вершинах буйствуют раскаты грома, а над бурлящими просторами озера яростно сверкают молнии.

Много лет спустя после смерти мисс Фельтрэм в такую бурную ночь в зловещей спальне остановилась гостья, не имевшая представления о сверхъестественных происшествиях, связанных с этой комнатой. Будучи натурой художественной и восхищаясь мелодраматическими проявлениями сил природы, дама велела горничной распахнуть ставни и, лежа в постели, любовалась грандиозным зрелищем. Уснула она лишь после того, как гроза отступила за горы и угасла вдали.

Буря не утихла, она медленно перемещалась поперек озера и вскоре опять приблизилась к замку. Глубокой ночью постоялицу разбудил резкий металлический лязг, и она снова залюбовалась грозными картинами буйства разгневанной природы во всей красе и мощи.

Погрузившись в благоговейный экстаз, когда чувство опасности отступает перед предвкушением возвышенного, гостья внезапно заметила за окном женщину с длинными волосами в насквозь промокшем платье. Незнакомка с перекошенным от ужаса лицом заглянула в комнату и принялась яростно трясти оконный переплет. Через мгновение, прежде чем дама, оцепеневшая от страха на кровати, успела что-то предпринять, истерзанная бурей незнакомка, заломив руки, откинулась назад и исчезла.

Дама решила, что это, вероятно, была нищенка, застигнутая грозой на дороге. Успокоив себя мыслью о том, что слуги, скорее всего, впустили бедную женщину в одну из многочисленных дверей особняка, она уснула.

Лишь наутро она подошла к окну, чтобы взглянуть на успокоившуюся гладь озера, и обнаружила, что спальня находится очень высоко – футах в тридцати над землей. Будучи плохо знакомой с расположением комнат в замке, ночью гостья совсем забыла об этом.

Другую историю рассказывают о добром старичке мистере Рэндале Раймере, нередко посещавшем дом при жизни его последней хозяйки, леди Мардайкс. В молодости он служил в армии; впоследствии, став проповедником, сохранил былые спартанские привычки и всегда, зимой и летом, спал с приоткрытым окном. Однажды ночью он, немного поспав, лежал в постели без сна. Луна заливала комнату ярким сиянием. Вдруг через открытое окно в спальню пробралась фигура, одетая в светло-серое, почти белое платье. Призрак направился к камину, где догорали тлеющие поленья, и, вытянув руки, ловил последние крохи угасавшего тепла. Мистер Раймер, оцепенев от ужаса, чуть пошевелился. Призрак оглянулся – глаза его в лунном свете походили на талый снег – и, вытянув длинные руки к камину, растворился в струйке дыма.

Сэр Бейл, как я уже сказал, не любил Фельтрэма. Его отец, сэр Уильям, составил дарственную, в которой отказывал часть поместья в пользу Филипа Фельтрэма. Документ этот, прилагавшийся к завещанию, был запечатан в конверт, адресованный сэру Бейлу.

– Это мне, – молвил баронет, подхватив выпавшее из завещания письмо, положил его в карман и никогда никому не показывал.

Однако мистер Чарльз Туайн, поверенный Голден-Фрайерса, подвыпив, что случалось частенько, с лукавым подмигиванием сообщал друзьям, что знает кое-что об этой дарственной. Волей покойного Филип Фельтрэм получал ежегодное содержание в двести фунтов стерлингов через банк Харфакса. Это было не банковское поручение, а всего лишь указание наследнику. Доверенным попечителем назначался сэр Бейл; утаив «письмо», баронет просто-напросто обкрадывал Филипа Фельтрэма.

Старый Туайн даже за чашей пунша был осторожен в выборе собеседников, и откровения его звучали весьма туманно. Ибо он боялся сэра Бейла, хоть и злился на него за то, что тот нанял адвокатом его конкурента, проживавшего в семи милях от города. Поэтому обыватели не были до конца уверены в том, что мистер Туайн говорит правду – единственным очевидным фактом, подтверждавшим его рассказы, была откровенная неприязнь сэра Бейла к секретарю. Странным было и то, что сэр Бейл, ненавидя Филипа, настойчиво удерживает его в доме – горожане объясняли это молчаливым компромиссом между хозяином и его совестью, ничтожной компенсацией за украденные права.

Тем временем ссора из-за пропавшей банкноты разгоралась все сильней. Сэр Бейл терзался сомнениями: моральное преимущество было на стороне Фельтрэма, тогда как обстоятельства свидетельствовали против него. Однако сэр Бейл легко уступал подозрениям и, вычисляя шансы, полагал, что добродетель вряд ли может представлять собой серьезный противовес соблазну и секретарь вряд ли мог устоять перед представившейся возможностью. Какие бы сомнения ни одолевали баронета, он упрямо их отбрасывал и не допускал, чтобы неблагодарный мерзавец Филип Фельтрэм догадался о его колебаниях.

Добрых два дня сэр Бейл не разговаривал с Фельтрэмом. Встречаясь с секретарем на лестницах и в коридорах, он грозно подымал голову и хмурил брови, лелея в душе планы мести.

Жизнь несчастного Фельтрэма превратилась в сплошную муку. Он давно уехал бы из Мардайкс-Холла, если бы не тщетные надежды на вмешательство некой таинственной силы, стоящей на защите справедливости, силы, которая защитила бы его и смыла ужасное пятно с его репутации. Покинуть дом, унося за плечами груз тяжкого обвинения, значило бы признать свою вину и спасаться бегством.

Миссис Джулапер в меру сил утешала беднягу. Исполненная сочувствия, доверчивая натура, она, в простоте души своей, знала Филипа Фельтрэма лучше, чем сумел бы узнать его самый ловкий пройдоха. Она плакала вместе с ним над его несчастьем. Она пылала негодованием на сэра Бейла за его неправедные подозрения, но более всего – за то, что последовало в дальнейшем.

Сэр Бейл не выказывал ни малейших признаков снисхождения. Может быть, он в душе радовался удачной возможности отделаться наконец от Фельтрэма: ведь, говорят, секретарь знал кое-что такое, что сильно ущемляло гордость баронета.

Пару дней спустя сэр Бейл имел еще более краткий и суровый разговор с Фельтрэмом у себя в кабинете. Заявление его сводилось к тому, что, если последний до десяти часов завтрашнего утра не вернет пропавшую банкноту, ему придется с позором покинуть Мардайкс-Холл.

Покинуть Мардайкс-Холл – к такому решению пришел и сам Филип Фельтрэм, как бы слабоволен он ни был. Но что с ним станет потом? Это его мало волновало: юноша надеялся, что сумеет найти себе занятие, пусть самое жалкое, лишь бы оно обеспечивало ему кусок хлеба.

По другую сторону озера, на землях, принадлежавших ранее семейству Фельтрэмов, обитал старик с женой, весьма пожилой особой, которые, из традиционных верноподданнических чувств, любили несчастного Филипа Фельтрэма. Жили они высоко в горах, у границы лесов, и чахлые деревья, сгрудившиеся вокруг их убогой хижины, были последней рощицей, которую встречал путник, поднимавшийся к вершинам. Эти крестьяне держали множество овец и коз, жили простой пасторальной жизнью и не имели детей. Филип Фельтрэм, выросший среди суровых гор, был крепок и неприхотлив. Холод и дождь не пугали его, а крестьяне эти, будучи на свой лад состоятельными, рады будут поручить ему пасти овец в горах – такое мирное уединенное занятие привлекало его больше всего.

Таков был единственный туманный план, вызревший в голове убитого горем секретаря.

Когда Филип Фельтрэм заглянул к миссис Джулапер и поведал, что намеревается нынче же вечером нанять у Тома Марлина лодку и переправиться через озеро на Клустеддский берег, а затем в одиночку подняться к затерянному в горах жилищу Требеков, добрая экономка залилась слезами.

– О нет, нет, только не нынче ночью. Не стоит уходить так поспешно. Заходите-ка ко мне, он сюда не явится. Посидим у камина да поговорим как следует. Вот увидите, все образумится. Если уж отправляться в дальний путь, так только не на ночь глядя. Судите сами: переправиться через озеро будет час с лишком, а потом еще невесть сколько идти вверх. А ежели в горах вас ночь застанет, то заблудитесь среди скал и погибнете. Нынче ночью гроза надвигается: в воздухе весь день марево стояло, а вечером над Бларвин-Феллз гром рокотал. Ночь будет такая, что хороший хозяин собаку не выгонит, а в горы уж тем более отправляться нельзя.

Глава IX
Безумный священник

Прожив много лет среди диких величественных гор, где людям приходится всецело полагаться на собственное чутье, где приметы надвигающегося ненастья вплетены в окружающую природу, где каждый утес, каждая горная вершина, каждый блик на поверхности озера предупреждают о близких переменах в атмосфере, миссис Джулапер научилась отлично предсказывать погоду. Во всяком случае, на сей раз ее прогноз, к сожалению, оправдался.

Прошло больше часа после захода солнца. Сгустилась тьма, и неистовая гроза, чье приближение, подобное топоту надвигающегося войска, сотрясало отроги гор Бларвин-Феллз, уже грохотала в ущельях на дальнем берегу. Широкая озерная гладь сверкала под вспышками молний, как вороненая сталь. Бешеные порывы ветра проносились над Голден-Фрайерсом, поднимали на озере высокие волны, пригибали деревья до самой земли, срывая с них сухие листья. Из окна гостиной, выходившего на озеро, укутанное мглой, более непроницаемой, чем ночная, открывалась чудовищная, грандиозная панорама. Вспышки молний, прежде чем их поглотит мрак, успевали выхватить из темноты растрепанные кроны деревьев и клочья пены, вихрями проносившиеся над озером.

Вдруг в грозовые раскаты ворвался громкий стук. Кто-то ломился в парадные двери Мардайкс-Холла. Трудно сказать, долго ли пришлось ждать полуночному гостю, прежде чем его призыв был услышан в случайном мгновенном затишье.

Усадьба сэра Мардайкса не блистала роскошью, но и не щеголяла живописной нищетой. В слугах не чувствовалось недостатка, но по большей части это был простой люд, не требовавший высокой платы. На стук вышел сын дворецкого, старинного обитателя усадьбы. Противоположная стена дома содрогалась под порывами урагана, но высокая крыша над парадным крыльцом давала некоторое убежище от дождя. На крыльце стоял худой старик. Пробормотав, надо полагать, благословение, он вошел в парадную и стряхнул воду с длинных седых волос, растрепавшихся под порывами ветра. Аскетическое лицо странного гостя горело нетерпением, большие светлые глаза дико блуждали. Одет он был в потрепанный черный костюм; длинные кожаные гетры застегивались на пряжки выше колен, защищая тощие голени от колючек и сырости. На голове у незнакомца красовалась, подчеркивая необычность его облика, широкополая фетровая шляпа, поверх которой он повязал носовой платок, чтобы полы ее прикрывали уши и чтобы случайный порыв ветра не унес сей потертый головной убор с головы обладателя.

Удивительный гость, высокий, худощавый, немного сутулый, был, видимо, неплохо знаком слуге, который поприветствовал его с уважением, не лишенным примеси страха, почтительно пригласил войти и усадил у камина.

– Поднимись к хозяину и скажи, что у меня к нему весточка от того, с кем он не виделся сорок лет и два года, – хрипло приказал старик, развязал носовой платок и стряхнул о колено дождевые капли.

Слуга постучался в дверь библиотеки.

– Что там стряслось? – выкрикнул сэр Бейл, сидевший в кресле у огня, и сердито глянул через плечо.

– Там сэр пришел, сэр Бейл, – был ответ.

«Сэром» в графствах Нортумбрии и по сей день называют священников.

– Что за сэр?

– Сэр Хью Кресуэлл, сэр Бейл.

– Ха! Чокнутый Кресуэлл, сумасшедший священник. Ладно, скажи миссис Джулапер, пусть приготовит ему ужин и… и… уложит в постель где-нибудь в подходящем углу. Вот все, чего он хочет. Эти чокнутые всегда знают, что им нужно.

– Нет, сэр Мардайкс, он хочет не этого, – возразил за спиной у слуги хриплый голос безумного священника. – В Мардайкс-Холле я нередко находил стол и кров. Благословляю сей дом, гостеприимный к страннику божьему. Но нынче ночью я у вас не останусь. Пойду в Пиндарс-Бильд, три мили вверх по озеру. Там я подкреплюсь и отдохну, но не здесь.

– Почему же не здесь, мистер Кресуэлл? – спросил баронет. Этот сумасшедший старик проповедовал в полях, блуждал по просторам приграничных северных графств, как ему заблагорассудится, и появлялся нежданно-негаданно то в одной усадьбе, то в другой. Со временем он, подобно всем добрым и таинственным явлениям, стал предметом местного суеверия – считалось, что того, кто даст ему приют, ждет удача, но в то же время обижать старика опасно. Никто не знал, откуда он пришел и куда направляется. Приблизительно раз в год появлялся он на пороге какой-нибудь уединенной крестьянской усадьбы в горах, приветствовал домашних, оставался ночевать, а наутро исчезал. Он вел жизнь аскета; его рьяная набожность, суровая, окрашенная безумием религиозность вызывала у простодушных селян трепетное благоговение.

– Нынче ночью я не заночую в Мардайкс-Холле; ни куска не съем, ни глотка не выпью, даже не присяду, даже рук к огню не протяну. Я пришел к тебе, ведомый откровением, дабы предостеречь тебя, подобно тому, как человек Божий пришел из Иудеи к царю Иеровоаму. И как сказал он: «Хотя бы ты давал мне полдома своего, я не пойду с тобою и не буду есть хлеба и не буду пить воды в этом месте», так и я тебе говорю.

– Как вам угодно, – произнес сэр Бейл, немного надувшись. – Поступайте, как знаете. Хотите – оставайтесь, хотите – идите, если только отважитесь пуститься в путь в такую сумасшедшую ночь.

– Оставь нас, – взмахнул Кресуэлл худощавой рукой в сторону слуги. – Мои слова предназначены только для хозяина.

Слуга вышел, подчиняясь знаку сэра Бейла, и притворил дверь.

Старик подошел ближе к баронету и слегка понизил громкий суровый голос. Время от времени он прерывал свою речь, дожидаясь, пока утихнут оглушительные раскаты грома.

– Ответьте, сэр Бейл: что произошло между вами и Филипом Фельтрэмом?

Баронет, невольно повинуясь столь прямому бесцеремонному требованию, коротко рассказал о случившемся.

– Вы твердо уверены в том, что говорите? Не может ли оказаться, что вы напрасно заклеймили своего близкого друга и родственника прозвищем вора?

– Совершенно уверен, – мрачно подтвердил сэр Бейл.

– Отоприте этот шкаф, – приказал старик, тряхнув седыми космами.

– С удовольствием. – Сэр Бейл отпер старинный шкаф, стоявший у стены напротив камина. Тяжелые дубовые створки были украшены рельефной резьбой с изображением гротескных готических фигур. Внутри оказалось множество ящичков и полок, как в современных секретерах.

– Откройте ящик с красной восковой печатью, – велел Хью Кресуэлл, вытянув длинный костлявый палец.

Сэр Бейл повиновался. К его изумлению и ужасу, внутри обнаружилась пропавшая банкнота. Память, повинуясь законам внушения и ассоциаций, сыграла с ним злую шутку: теперь он отчетливо вспомнил, что положил туда деньги собственными руками.

– Вот она, ваша банкнота, – с мертвенной улыбкой произнес Хью Кресуэлл и впился в баронета безумным взглядом. Улыбка перешла в разъяренную гримасу. – Прошлой ночью я заночевал возле Хейвортской пустоши. Во сне мне явился ваш отец и сказал: «Мой сын Бейл замышляет недоброе. Он обвиняет Филипа в том, что тот украл из письменного стола банкноту. Он забыл, что сам положил ее в шкаф. Пойдем со мной». Душа моя очутилась в этой комнате; ваш отец подвел меня к шкафу, и открыл его, и указал на банкноту в ящике. «Иди, – приказал он, – и вели моему сыну просить прощения у Филипа, иначе тот уйдет в слабости, но вернется в силе». А еще сказал такое, что грешно повторять. Вот и все. Я передал вам его послание слово в слово, ничего не добавляя от себя, – сурово произнес старик. – Усопший говорил моими устами, и среди громов небесных и сверкания молний его слова нашли вас. Почему вы так бессовестно обошлись с Филипом Фельтрэмом? Сколько вы на него ни бранились, а все-таки оказались неправы. Он не вор и не мошенник. Просите у него прощения. Вы должны перемениться, иначе переменится он. «Уйдет в слабости, вернется в силе», – запомните эти слова. Слух о том пойдет по городам и весям, по горам и долинам, и не будет вам покоя.

Старик начал свою речь высоким библейским стилем, а закончил на протяжном северном диалекте, характерном для его повседневной речи. Вскинув голову, он размашистым шагом вышел из комнаты и захлопнул дверь. Минуту спустя он брел под дождем, направляясь в долгий путь до Пиндарс-Бильд.

– Черт меня побери! – воскликнул сэр Бейл, приходя в себя после неожиданного визита. – Проклятый старик! Какая наглость – пришел мне указывать, как вести дела у себя в доме! – Он грязно выругался. – Хочет он того или нет, но здесь он не останется не то что на ночь – на час!

Сэр Бейл выскочил в коридор и обрушился на слуг:

– Сию же минуту выставьте этого идиота за дверь! В шею вытолкайте, и чтоб ноги его больше здесь не было!

Но старик держал свое слово. В эту минуту он был уже далеко, и гнев баронета пропал понапрасну.

Вернувшись в комнату, сэр Бейл хлопнул дверью так яростно, словно за ней стоял старый проповедник.

– Просить у Фельтрэма прощения! Еще чего! За что? Да любой суд присяжных повесил бы его при вполовину меньших уликах! А я-то, дурак, собирался отпустить его на свободу вместе с моей сотней фунтов! А теперь я должен просить у него прощения!

Однако на сердце у него было неспокойно. Совесть подсказывала, что ему в самом деле следует объясниться с Фельтрэмом и извиниться перед ним, но неодолимая гордыня не позволяла пойти на это. В душе его ожила давняя неприязнь – презрение вперемешку со страхом. Он боялся не злых намерений Фельтрэма, а лишь его неосторожности и глупости. Ибо, как уже говорилось, Фельтрэм знал многое о похождениях баронета на континенте и в Азии и нередко даже предостерегал его, что тот навлечет на себя беду. Простодушный болтун наподобие Фельтрэма был ненадежным хранителем секретов. К тому же баронет был не в меру горд, и его оскорбляло одно лишь сознание того, что такое ничтожество, как Фельтрэм, владеет его тайнами. Этого сэр Бейл не мог простить Филипу. И если бы не возврат банкноты, которую он теперь мог спокойно прокутить, баронет, можно сказать, даже огорчился тому, что обвинение снято.

Гроза не прекращалась; казалось даже, что с каждой минутой гром грохочет все яростнее.

Баронет распахнул ставни. Ему открылось величественнейшее из зрелищ. Грандиозность природного буйства захватила сэра Бейла, и на миг он застыл в созерцании.

Он опустил глаза, глядя на стофунтовую купюру, по-прежнему зажатую в пальцах, и улыбка его стала зловещей.

Чем больше он размышлял, тем яснее ему становилось, что теперь никак не удастся оставить все как было. И что же он должен делать? Пожалуй, следует послать за миссис Джулапер и намекнуть, что он передумал и Филип Фельтрэм может остаться в Мардайкс-Холле. Этого будет достаточно. Она сама поговорит с Фельтрэмом.

Сэр Бейл послал за экономкой. Вскоре сквозь грохот бури до него донеслись тихие старческие шаги и позвякивание ключей у нее на поясе.

– Миссис Джулапер, – сухим небрежным тоном заявил баронет. – Вы меня уговорили: так и быть, Фельтрэм может остаться. О чем вы плачете? – спросил он, заметив, что всегда бодрое лицо экономки, по ее собственному выражению, «все заплакано».

– Поздно, сэр: он ушел.

– Как ушел? – спросил сэр Бейл, слегка растерявшись. – Ну и вечерок он выбрал для побега! Как раз в его духе. Давно он исчез?

– С полчаса назад. Так жалко его, сэр. Больно смотреть, как человеку приходится покидать дом, где он вырос, да еще в такую ночь.

– Никто не просил его уходить сегодня ночью. Куда он направился?

– Не знаю, сэр. Я была наверху, вернулась – его уже нет. Минут через десять после того, как ушел старый Кресуэлл, Дженет выглянула в окно и увидела, как Филип направляется куда-то к озеру.

– Ладно, миссис Джулапер, выбросьте это из головы. Фельтрэм все решил по-своему. Он сам предопределил свою участь. Аминь, говорю я. Доброй ночи.

Глава Х
Приключения в лодке Тома Марлина

Все в округе очень любили Филипа Фельтрэма – доброе, безобидное, робкое существо. Прежде, до того как издевательства баронета совсем сломили его дух, он не прочь был от души посмеяться доброй шутке или веселой байке. Где теперь сэр Бейл найдет себе такого исполнительного слугу и одновременно мишень для насмешек? Кем будет помыкать?

В душе сэра Бейла шевельнулось что-то похожее на раскаяние. Чем больше он размышлял над странным ночным визитом Хью Кресуэлла и его загадочной угрозой, тем тяжелее становилось у него на сердце.

Буря не прекращалась. Даже черствый баронет не отважился бы выгнать несчастного из дому в такую ночь. Верно, Фельтрэм сам решился на побег; но поверят ли в это люди? И стал бы он вообще думать об уходе, если бы не жестокость родственника? Если бы сэр Бейл послушался Хью Кресуэлла и тотчас же послал за Фельтрэмом, сказал ему, что все уладилось, и держался чуть подружелюбнее, может быть, тот остался бы дома? Он ведь подождал десять минут после ухода Кресуэлла, и, стало быть, все можно было изменить. Но теперь было уже поздно, и сэр Бейл решил оставить все на волю Божью. Пусть дела идут своим чередом.

Погрузившись в размышления, баронет стоял у окна. Вдруг в грохот бури вплелись взволнованные голоса. Они раздавались прямо у него под окном. Вглядевшись во мглу, баронет различил фигуры трех человек, тащивших какую-то тяжелую ношу.

Сэр Бейл не догадывался, кому принадлежат три черных силуэта, выплывших из мрака. Таинственные гости завернули за угол дома, к парадному крыльцу, их хриплые голоса пробивались сквозь завывания бури.

Все мы испытывали, что такое предчувствие, и знаем, до какой степени интуитивная догадка обостряет нашу наблюдательность. Именно такие предчувствия превращают обычные сновидения в кошмары – мы замираем от страха, зная, что намерения неких людей самым зловещим образом связаны с нашей собственной судьбой.

Баронет еще немного постоял у окна, ожидая, что загадочные фигуры вернутся. Но они не появлялись. По спине у него поползли мурашки.

– Если им нужен я, им ничего не стоит отыскать меня и растерзать. Да, ничего не стоит.

Баронет вернулся к письмам, коих накопилось уже два десятка. Он решил для очистки совести наконец ответить на них. Такая задача не вставала перед ним до тех пор, пока три дня назад сэр Бейл не освободил Филипа Фельтрэма от обязанностей секретаря – прежде тот брал на себя всю рутинную работу.

Углубившись в письмо, сэр Бейл не мог отделаться от ощущения, что черные тени, проскользнувшие под окном, готовят ему какой-то неприятный сюрприз. Тревожные подозрения заставляли его то и дело поднимать глаза на дверь, за которой ему мерещились шаги и голоса. Прождав бесплодно несколько минут, он говорил себе: «Если кто-то собирается войти, какого черта он не идет?» – и снова погружался в работу.

Внезапно в коридоре зашелестели шаги доброй миссис Джулапер, зазвенели ее ключи.

Наконец-то он узнает, в чем дело! В дверь торопливо постучали. Баронет поднялся, но не успел он ответить, как посреди особенно громкого раската грома, потрясшего дом до основания, добрая старушка в волнении распахнула дверь и, горестно воздев руки, возгласила:

– О, сэр Бейл! О, сэр! Там наш бедный Филип Фельтрэм. Он вернулся домой – мертвый!

Сэр Бейл смерил ее тяжелым взглядом.

– Подойдите ближе и скажите вразумительно, – приказал он. – Что случилось?

– Он лежит на диване в старой буфетной. Видели бы вы его! О боже! О, сэр! Что есть жизнь?

– Черт побери, перестаньте наконец рыдать и объясните, что стряслось?

– Огонь в камине уже развели, отогревают его, да что толку? Люди делают, что могут, а Том Уоррен поскакал в Голден-Фрайерс за доктором Торви.

– Утонул он или только воды наглотался? Ну-ка, отведите меня к нему. Мертвецам не нужен ни огонь в камине, ни совет доктора. Я сам взгляну.

Итак, сэр Бейл, угрюмый и бледный, в сопровождении легконогой миссис Джулапер прошагал по коридорам и очутился в старой буфетной, давно не использовавшейся по прямому назначению. В эту минуту здесь собралась вся прислуга да в придачу трое рыбаков, живших на берегу озера. Один из них промок до нитки, и вода потоками лилась из его рукавов, стекала по складкам в карманы жилета и хлюпала в ботинках. Ручейки, капавшие с мокрых волос, струились по щекам, будто потоки слез.

Сэр Бейл, мертвенно-бледный, быстрыми шагами вошел в буфетную. При его появлении все расступились. В полной тишине он склонился над Филипом Фельтрэмом, лежавшим на низкой кровати у стены в тусклом свете двух или трех свечей, расставленных по углам комнаты.

Сэр Бейл положил руку на холодное влажное запястье.

Баронет знал, как действовать в таких случаях. Он знал, что делать, чтобы спасти человека, если в нем теплилась хоть малейшая искра жизни. Слуги тотчас засуетились. С Филипа сняли промокшую одежду, укутали в горячие одеяла, обложили грелками и теплыми кирпичами. Его уложили головой вниз, так, чтобы вода свободно вытекала из легких через рот. С помощью больших мехов в грудь ему вдували воздух, старым испытанным приемом поддерживая искусственное дыхание.

Но все старания оказались напрасны. Черты Филипа Фельтрэма сохраняли печальную безмятежность, виски оставались холодными, с посиневших губ не слетало ни малейшего дыхания; белые, как у рыбы, незрячие глаза закатились, пульс не прощупывался. Холодный, как лед, лежал он среди горячих грелок и подогретых кирпичей.

В конце концов, испробовав все возможные средства, сэр Бейл, руководивший спасательными работами, положил руку на сердце Фельтрэма. Прислушавшись, он покачал головой и, глядя в осунувшееся лицо, произнес:

– Боюсь, все кончено. Умер, бедняга! И запомните вот что: миссис Джулапер может рассказать вам больше, чем я. Она знает, что нынче ночью он ушел из дома не по моей воле, а повинуясь лишь собственному упрямству; может быть, в своем беспричинном негодовании он желал бросить тень на этот дом, сделав вид, что мы в такую бурю отказали ему в приюте. Впрочем, я прощаю его за это, ибо нет на свете обвинения лживее. Миссис Джулапер слышала, как радушно я предлагал ему остаться, но он не послушался. Он сам принял решение, никому не сказав. Сказал он вам, миссис Джулапер, что собирается уходить?

– Нет, сэр, – всхлипнула миссис Джулапер из-за носового платка, полностью скрывавшего лицо.

– Ни единой душе не сказал, поступил лишь по собственному капризу. Бедный Фельтрэм! Вот к чему это привело, – продолжал баронет. – Мы сделали все возможное. Не думаю, что доктор по прибытии скажет, что мы что-то упустили. Однако ничто не помогло. Знает кто-нибудь, как это случилось?

Нашлись два человека, хорошо знавших, что произошло: старик, мокрый насквозь, и его спутник помоложе, также находившийся в буфетной, – он помог отнести Фельтрэма домой.

Старый рыбак, Том Марлин, жил в причудливой каменной хижине на самом берегу озера, как раз под Мардайкс-Холлом. Говорили, что это не дом, а остаток каменной башни, некогда защищавшей неприступный замок Мардайкс-Касл со стороны воды, – нынешнее здание усадьбы представляет собой лишь остаток былого великолепного строения.

Семья Тома Марлина издревле обладала правом рыбной ловли в озере, и он обеспечивал свежей щукой весь Голден-Фрайерс. Кроме того, старик держал две лодки и изредка зарабатывал монету-другую, перевозя пассажиров на другой берег. Макушка этого морщинистого старика с кустистыми бровями была лысой, но по бокам головы свисали длинные седые космы. Он сказал:

– Давеча Фельтрэм заходил ко мне утром, просил перевезти через озеро, но не сказал, в какой час. К вечеру началась гроза, и сами понимаете, нынче ночью я его не ждал. Жена моя только зажгла фитилек, хоть света от молний и так хватало, как вдруг сквозь гром слышу: кто-то стучит щеколдой. Открываю – кто бы вы думали? Бедняга Филип Фельтрэм! В недобрый час пустился он в путь! Не по себе ему было, сразу видать, хоть раньше он никогда духом не падал, всегда был добр и весел. Он просил меня немедля перевезти его на тот берег в Клустеддскую долину. Жена моя и слышать о том не хотела, да и я сказал: «Черт меня побери, если поеду». Но его не так-то легко было отговорить: рыдает, бедняга, идет качаясь, видать, в уме повредился. «В конце концов, – подумал я, – ветер с севера, как раз с Голден-Фрайерса дует, за Змеиным островом, поди, шторм разгулялся. Довезу-ка я его до острова, а там он сам глянет, что на озере делается, и откажется от своей затеи». Любил я его, бедолагу; видел, что сердце у него разрывается, и не хотел огорчать отказом. Так что отправились мы втроем: я, Билл, помощник мой, и Филип Фельтрэм. Мы старались держаться так, чтобы Змеиный остров заслонял нас от ветра. Вокруг нас вода была спокойная, а у острова то и дело шквалы налетали. Волны с барашками ходили, на воде белым-бело. Прошли мы одинокую скалу, и до острова саженей сорок осталось. Билл и я сидели на веслах, а Филип на корме. Вдруг он поднялся, что-то под нос бормочет и руку вдаль тянет.

– Гляди вперед! – крикнул я: думал, на нас что-то надвигается.

А случилось вот что. Мы оглянулись вперед, через борт, и перестали грести. Лодка остановилась. Я обернулся к Филипу – он все так же под нос бормочет.

«Сам с собой разговаривает. Рехнулся, поди, бедняга», – подумал я.

Но дело было не в этом. Из воды, прямо у планшира, высунулось что-то белое, вроде руки. О господи! Он перегнулся через борт и схватил ее. Свесился через планшир; не успел я и глазом моргнуть, как она его под воду утянула. У меня и веревки не было ему бросить, да я и не успел бы: он тотчас в глубину ушел. Я – за ним. Три раза нырял, но в конце концов вытянул за волосы. Вот он, бедолага! Все равно что на дне моря лежит.

Едва Том Марлин закончил свой рассказ, то и дело прерывавшийся ревом бури и раскатами грома, что рокотал прямо над крышей, подобно хоровому припеву печальной баллады, как вдруг резкий звон дверного колокольчика и едва слышный стук возвестили о прибытии нового гостя.

Глава XI
Сон сэра Бейла

В старую буфетную вошел доктор Торви. Теплое пальто на нем было наглухо застегнуто до самого подбородка, шею обматывал многоцветный шарф.

– Говорят, с беднягой Фельтрэмом приключилось несчастье? – обратился он к сэру Бейлу и направился к кровати, стягивая на ходу перчатки. –  Вижу, вы его согрели – правильно. Изо рта вытекло много воды. Поверните его немного, вот так. Что такое? Ого! – Доктор взял Филипа за руку и пошевелил его члены. – Больше часа прошло. Боюсь, тут мало что удастся сделать. – Проведя ладонью по руке Филипа Фельтрэма до самых пальцев, он покачал головой и вполголоса шепнул на ухо сэру Бейлу Мардайксу: – Видите, уже наступило трупное окоченение. Как ни прискорбно, мой друг, с ним все кончено, он скончался. Оставьте бесплодные попытки. Миссис Джулапер, подойдите сюда. Видели вы когда-нибудь покойника? Посмотрите на его глаза, его рот. Вам следовало бы с полувзгляда распознать смерть. И знаете, – доверительно шепнул он сэру Бейлу, – пытаться вернуть его к жизни – мартышкин труд.

Доктор обменялся еще парой слов с баронетом и выслушал его рассказ, то и дело одобрительно кивая:

– Совершенно верно; лучше и придумать нельзя; превосходно, сэр, – и так далее в том же духе. Наконец, под рыдания доброй миссис Джулапер и дружные всхлипы прислуги рангом пониже, доктор подошел к кровати, поправил одеяло и, украдкой бросая взгляд на мертвое лицо, обратился к присутствующим со следующей речью – «дабы утешить грешные души», как писали сочинители старинных трактатов:

– Вы, господа, сделали для спасения бедняги все возможное. Не стоит себя упрекать. Даже лучший из врачей не порекомендовал бы иного. Все было исполнено наилучшим образом. Не знаю, что еще можно было бы сделать. Если бы я был здесь, не знаю даже… Горячие кирпичи… соль тоже неплохая штука. Повторяю, не могу утверждать, будто вы что-то упустили из виду. – Он взглянул на покойного. – Видите, – доктор пошевелил холодными мертвыми пальцами – они упрямо вернулись в прежнее положение, – можно с уверенностью сказать, что несчастный был мертв еще до того, как вы его сюда принесли. Так что с той минуты, когда его положили на эту кровать, ни о каком пагубном промедлении не может быть и речи. Сэр Бейл, если вам нужно передать какие-либо указания в Голден-Фрайерс, рад буду сослужить вам службу.

– Нет, благодарю вас. Бедняга, какой печальный конец! Поднимемся ко мне в кабинет, доктор Торви, и поговорим немного. О, какая жалость! Вам непременно нужно выпить бокал шерри или портвейна – портвейн у нас и впрямь недурен. Какой грустный конец, прямо в голове не укладывается! Принесите нам шерри и портвейна. Миссис Джулапер, будьте добры, проследите, чтобы все было сделано как надо. Накормите Марлина и остальных ужином и угостите добрым вином. Марлин, вы слишком долго находитесь в мокрой одежде. Вам надо переодеться.

Расточая направо и налево любезные слова, сэр Бейл отвел доктора в библиотеку, где находился в минуту получения печального известия. Баронет был само радушие. Он рассказал мистеру Торви собственную версию того, что произошло между ним и Филипом Фельтрэмом, выставив себя в самом выгодном свете, и долго ублажал доктора портвейном и льстивыми разговорами: в эти минуты сэр Бейл не мог позволить себе потерять ни единого союзника, способного замолвить за него доброе слово, а доктор Торви был союзником весьма ценным: он по тому или иному поводу навещал каждый дом в округе по меньшей мере раз в три месяца и слыл отъявленным сплетником.

Короче говоря, когда наступило время прощаться, доктор отбыл в Голден-Фрайерс, будучи весьма высокого мнения о сэре Бейле, еще более высокого – о его портвейне, самого же высокого – о самом себе. Пребывая в превосходном настроении, он не обращал внимания на ветер, хлеставший в лицо, и бросал вызов разбушевавшейся стихии в ироикомических тирадах, произносимых слегка заплетающимся языком. Громы и молнии казались ему не более чем нарядным фейерверком на празднике жизни; и, будь у него хоть малейшая надежда застать своих приятелей в «Святом Георгии и Драконе», он немедля отправился бы в трактир и рассказал о ночной трагедии, не преминув отметить, какой, оказывается, хороший человек сэр Бейл и каким дураком, если не сказать хуже, выставил себя несчастный Филип Фельтрэм.

Но в «Святом Георгии и Драконе» в ту ночь было тихо. В безмолвных комнатах эхом отдавались раскаты грома; свет за широкими окнами, в чьих многочисленных створках отражались вспышки молний, был потушен. Доктор отправился домой, к миссис Торви, и привел ее в восторг удивительным рассказом о ночных чудесах.

Сэр Бейл терзался приступом некоего чувства, менее утонченного и более эгоистического, чем совесть. Он ничуть не сожалел о том, что Филип Фельтрэм исчез с его пути. Секретарь мог в любую минуту начать не к месту болтать языком, и как тогда заставить его замолчать? Что может заткнуть ему рот лучше, чем горка земли, любезно уготованная судьбой? Но сэр Бейл боялся, что в трагедии обвинят его. Нет на свете человека, который не дорожил бы мнением окружающих. Видя, как соседи любили Фельтрэма и какие соболезнования вызвала в округе его смерть, сэр Бейл не желал возбуждать сплетни о том, что он-де сделал жизнь Филипа невыносимой и тем самым довел его до крайности.

Первый приступ панического страха утих. Час был поздний, сэр Бейл написал много писем и очень устал. Неудивительно, что, придвинув кресло к камину, он стал клевать носом и вскоре задремал.

Гроза начала медленно уходить прочь. Раскаты грома отдавались в глубоких ущельях далеких Долнесских гор, сердитый рев урагана перешел в скорбные всхлипы и завывания, убаюкивавшие не хуже колыбельной.

Следовательно, ничто не мешало сэру Бейлу спокойно спать там, где его настигла дремота, разве что голова его неудобно свешивалась набок; возможно, это и послужило причиной его удивительного сновидения.

Это был один из тех снов, когда нам кажется, что мы не заснули и продолжаем бодрствовать; сэр Бейл полагал, что по-прежнему сидит в кресле у себя в комнате. Ему чудилось, что он встал, взял свечу и отправился по длинным коридорам в старую буфетную, где лежал Филип Фельтрэм. В доме царило полное безмолвие. До баронета доносился стрекот сверчков на кухне, тиканье стенных часов казалось гулким, как удары колокола. Он открыл дверь в буфетную – внутри было темно, если не считать свечи у него в руке. Тело Филипа Фельтрэма лежало там, где его оставили; доброе лицо, тронутое печатью смерти, было обращено вверх, губы побелели. В глубоких морщинах застыло такое страдание, что сэр Бейл поспешно натянул одеяло на лицо покойного, которое, казалось, молча укоряло его. «Уйдет в слабости», – повторил сэр Бейл слова «чокнутого сэра» Хью Кресуэлла, и чей-то тихий голос прошелестел, тяжело вздохнув, совсем рядом с ним: «Вернется в силе!» Сэр Бейл обернулся, но в комнате никого не было. Свет начал меркнуть, на баронета навалился суеверный ужас, и тут ему почудилось, что тело под одеялом пошевелилось. Баронет попятился к двери, не в силах оторвать глаз от покойника, и вдруг из-под кровати вылезла огромная черная обезьяна. Она прыгнула на баронета и, схватив за горло, принялась душить. В тот же миг воздух наполнился звоном тысячи голосов. Они окликали его, проклинали, смеялись в лицо. Задыхаясь от невыносимой муки, сэр Бейл проснулся.

Что же разбудило баронета? Отзвуки приснившихся голосов или же настоящие крики? По длинным коридорам разносились отчаянные вопли, пронзительный визг, исполненный такого ужаса, что сэр Бейл похолодел, считая, что его чудовищный сон продолжается наяву.

А случилось вот что.

Глава XII
Марселла Блай и Джудит Уэйл на страже

Распив с сэром Бейлом бутылку портвейна, доктор снова спустился в буфетную, где покоился несчастный Филип Фельтрэм.

Миссис Джулапер осушила слезы и снова принялась за работу, а две старушки обмыли тело, уложили на узкую кровать, возле которой час назад домашние хлопотали, пытаясь раздуть в несчастном возможную искру жизни, и приготовились к всенощному бдению. Старушки очень походили друг на друга: обе тощие, скрюченные, болезненно-желтые и на удивление морщинистые, они напоминали уродливых злобных ведьм.

Марселла Блай положила на веки Филипа Фельтрэма тяжелые медяки. Ее длинный крючковатый нос нависал над лицом покойного, как клюв хищной птицы, единственный глаз пристально следил за работой, а другой, незрячий, белел в глазнице, придавая лицу выражение чудовищной ухмылки.

Джудит Уэйл подняла ведро горячей воды, в которой старухи только что обмыли тело. Руки у нее были длинные, костлявые, на спине громоздился уродливый горб, вытянутый острый подбородок едва не упирался в высохшую грудь, крохотные, как у хорька, глазки беспокойно метались по сторонам. Она громко клацала чинеными-перечинеными деревянными башмаками, сделанными на ногу в два раза больше ее собственной.

Доктор хорошо знал обеих женщин, которым не раз доводилось нести свои печальные обязанности.

– Как поживает миссис Блай? Мой одноглазый попугай? Смотри-ка, стишок получился! А моя возлюбленная Джуди? Ты здесь? А мне-то казалось, ты живешь возле города! Завершаете последний туалет мистера Фельтрэма? Да, немало бедолаг вы нарядили в последний путь. И всегда без сучка, без задоринки – стоят, красавчики, как часовые в строю. Ваши покойники делают вам честь, миссис Уэйл.

Распространяя вокруг себя тонкий аромат выдержанного портвейна, доктор остановился в ногах кровати проверить, как идут дела. Руки он держал в карманах, говорил чуть-чуть невнятно, и вид у него был такой веселый и довольный, что миссис Джулапер с удовольствием выпроводила бы его из комнаты.

Доктор был человек незлой, просто малость навеселе. Он самоотверженно заботился о живых, но не очень печалился о мертвых – слишком часто ему доводилось смотреть в лицо смерти, чтобы это зрелище трогало его душу.

– Повязку эту придется оставить. Надо было следить внимательнее; уж тебе-то, милочка, давно пора все об этом знать и не допускать, чтобы лицевые мышцы окоченели. Мне ли вам рассказывать, что рот закрывается легко, как табакерка, только если сделать это вовремя. Полагаю, миссис Джулапер, за погребальными при-принад-леж-стями вы пошлете к Джосу Фринджеру. Фринджер человек что надо, другого такого грб-щ-ка во всей Англии не сыщется. Я всегда рек-мен-дую Фринджера – живет в Голден-Фрайерсе на Черч-Стрит. Вы, надо полагать, знаете Фринджера.

– Не знаю, сэр, к кому мы обратимся, не уверена. Будет так, как сэр Бейл велит, – ответила миссис Джулапер.

– Здорово вы его выпрямили – не думал, что вам это удастся. Впрочем, большие суставы коченеют не так быстро. Промедли вы еще немного, и вряд ли его в гроб уложили бы. Ох и дли-и-инная ему домовина нужна, бедолаге. Жизнь, мэм, хрупка, как песочное печенье. Грустное дело. Они там, в городе, быстро очухаются, слово даю. Что-то хо-холодать начало, после гр-грозы-то. Миссис Джул-фр, если не возр-ж-ете, я бы выпил глоток бр-бред-рен-бренди, а, мишс Джулфр?

Доктор придвинул кресло к огню. Миссис Джулапер, одолеваемая колебаниями, с ледяным гостеприимством принесла флягу с бренди и налила вина в бокал доктора тоненькой струйкой, чтобы тот успел, буде ему захочется, крикнуть: «Хватит, довольно!» Но почтенный лекарь дождался, пока стакан наполнится до краев, осушил его в один присест, похвалил доброе вино и тотчас уснул, к вящему недовольству добросердечной миссис Джулапер. На его лице плясали отблески каминного пламени. Доктор сочно храпел, презрев торжественность ситуации; наконец голова его резко упала на грудь, мистер Торви чуть не свалился в огонь, проснулся, испуганно встряхнул головой и потребовал шарф и лошадь. Доктор распрощался с дряхлыми ведьмами, которые остались хлопотать над телом, перешептываясь и любовно поглядывая на плоды своего труда. Распрощался он и с доброй миссис Джулапер, приготовившей для старух горячий чайник, ежевичное вино и прочие атрибуты, необходимые для ночного бдения над телом. Под конец доктор распрощался даже с покойным, бросив на него долгий озабоченный взгляд. В конце концов, к облегчению миссис Джулапер, сей малопочтенный эскулап, бормоча себе под нос что-то невнятное, удалился.

Доктор ушел, одноглазая миссис Блай и горбатая миссис Уэйл получили все необходимое для ночного бдения, и дом начал наконец погружаться в тишину. Раскаты грома теперь напоминали скорее пушечные выстрелы далекой битвы, рев урагана перешел в горестные всхлипы, исполненные зловещей скорби. В доме же воцарилось полное безмолвие. Две старухи, обделенные природой и людьми, лишь по чьей-то вежливости носившие звание «миссис», сели у камина. Этим отверженным самой судьбой было предназначено нести горестную службу, однако каждая из них, по-видимому, чувствовала себя в обществе подруги на удивление уютно; отгородившись от мира плотным занавесом своих печальных обязанностей, старушки помешивали кочергой угли в камине и, прислушиваясь к веселой песенке закипавшего чайника, принялись оживленно болтать. Они обращались друг к другу с той просительной, формальной вежливостью, что непременно требует в ответ соблюдения не менее строгих правил; чувствовалось, что старушки даже счастливы в собственном замкнутом мирке, исполненные восхитительного ощущения значимости своей печальной миссии.

Старая буфетная Мардайкс-Холла была продолговатой комнатой, обшитой деревянными панелями. В одном торце комнаты располагалась дверь, в другом – широкое окно, обрамленное по тюдоровской моде каменными колоннами. В левой стене темнел массивный камин с подпорками в виде витых каменных столбиков, напротив, у правой стены, стояла кушетка, на которую старые ведьмы уложили Филипа Фельтрэма. Он лежал неподвижно, как нераскрашенная восковая фигура, с тяжелыми медяками на глазах и повязкой на челюсти. Старухи же, попивая чай у камина, коротали время за приятной беседой: они многословно жаловались друг другу на ревматизм и прочие хворобы, вспоминали старые добрые времена, бесчисленных больных, у чьих постелей они сиживали, покойников, которых «и не узнать, так зачахли да скукожились», и других – бывает, мол, и так, что человек при жизни таким здоровым не выглядел, каким после смерти стал.

Потом разговор перешел на мертвецов, которые в гробах вырастали до невероятной длины, о тех, кого похоронили заживо, и о таких, которые ходили после смерти. Рассказы их были истинны, как Священное Писание.

– Бывали вы в Хейворте, миссис Блай, близ Долвортской пустоши? – спросила горбунья миссис Уэйл, помешивая ложкой в чашечке.

– Нет, миссис Уэйл, мэм, в такую даль меня сроду не заносило, но отец мой там частенько резал торф.

– Тогда вы, поди, не знали фермера Дайкса, что живет у Липовой скалы. Я его, беднягу, в гроб укладывала. Суров был, не дай Бог у него на пути стать, а уж чертыхался так, что хоть святых выноси. Говорят, с людьми был крут, но дом держал в порядке и частенько, когда я голодна была, клал мне мясо на тарелку и кормил досыта. Да, было в фермере Дайксе хорошее, было и дурное. Как миновал год с его смерти, случилось вот что: как-то раз Том Эттлз шел ночью домой по Биркенскому спуску. Кругом ни души. Вдруг видит: катится навстречу по дороге большой клубок, вроде мяча, высотой ему по колено. Он так и не понял, что это такое, но ему и в голову не приходило, что это призрак или нечисть какая. Он подошел поближе, а мяч все прыгает, вертится, пока не скатился в придорожную канаву. Там поблизости была яма с гравием, и Тому Эттлзу хотелось на обратном пути наведаться туда. Склонился он над ямой, глядь – там человек на лошади, выбраться не может. «Ну и попал ты, парень, в переделку», – говорит Том. Верховой поднял глаза – ба, да это сам фермер Дайкс! Том Эттлз видел его вот как я вас и лошадь узнал – Черный капитан, старая фермерская скотина, что сломала ногу за два года до смерти Дайкса. Ее тогда пристрелить пришлось. «Эй, – крикнул фермер Дайкс, сверкнув глазищами, – ну-ка, Том Эттлз, вытащи меня отсюда, да поживее, а потом садись на лошадь позади меня, а не то я тебя схвачу». У Тома волосы зашевелились на голове, язык прилип к гортани, но он собрался с силами и ответил: «Если уж твой нечистый не может вытянуть тебя одного, так двоих ему и подавно не увезти». «Мне лучше знать, – отрезал Дайкс. – Стоит мне на тебя взглянуть, я на тебя до конца дней корчи напущу, так что лучше спускайся по-хорошему». Тут призрак коня на дыбы поднял, и видит Том: вокруг обоих красное зарево стоит, точно торфяной костер тлеет. Тогда Том сказал: «Отпусти меня во имя Господне». При этих словах призрак начал корчиться, как от боли, а Том Эттлз, ни жив ни мертв, пустился бежать без оглядки.

Старухи склонились друг к другу, понизив голос до таинственного шепота, от которого у слушателей мороз пробегает по коже, как вдруг в наступившей тишине услышали у дверей приглушенный смех.

Женщины испуганно подняли глаза и увидели, что Филип Фельтрэм сидит на кровати с повязкой в руке, спустив одну ногу на пол, и собирается встать.

Миссис Блай, испустив отчаянный вопль, схватилась за миссис Уэйл, а миссис Уэйл, завопив еще громче, вцепилась в миссис Блай; забыв о формальной вежливости, старушки, отталкивая друг друга, ринулись к окну. Каждая норовила спрятаться от «призрака» за спину товарки, вопя от ужаса что есть мочи.

Эти-то крики и пробудили сэра Бейла от тяжелого сна; вслед за ним один за другим начали просыпаться слуги.

Глава XIII
Туман в горах

Наутро снова послали за доктором Торви; он прибыл, исполненный удивления, учености и скептицизма. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать; увидел же он Филипа Фельтрэма, живого и здорового – все телесные функции действовали вполне нормально.

– Ей-богу, сэр Бейл, я не верю собственным глазам! – восклицал доктор, потягивая шерри в «гостиной для завтраков», как называлась большая комната рядом со столовой, обшитая деревянными панелями и увешанная картинами. – Такие случаи неизвестны науке! Пульса было не больше, чем у кочерги, дыхание не сильнее, чем у каминной доски, холоден, как свинцовая статуя в парке. Вы скажете, все эти признаки ошибочны? А как же насчет трупного окоченения? Вам подтвердит и старая Джуди Уэйл, и моя подруга Марселла – ей больше подошло бы прозвище Одноглазка; уж миссис Блай разбирается в подобных вещах, знает все обычные, я бы даже сказал, неопровержимые признаки смерти не хуже меня. Для них не существует загадок; они под присягой покажут, что все эти признаки имели место – вы сами слышали их разговор. Клянусь честью, я отошлю описание этого случая в Лондон, моему бывшему руководителю сэру Харви Хенсарду. Увидите, какой шум поднимется в моем сословии. Другого такого случая не было, нет и, не побоюсь сказать, больше не будет.

В продолжение этой лекции сэр Бейл сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги. Скрестив руки на груди, он угрюмо поглядывал на высокую даму в белом атласе и рюшах, с птицей на руке, которая надменно улыбалась с портрета на стене. Баронет явно чувствовал себя немного не в своей тарелке.

– Вы, врачи, – промолвил он, – несомненно, высокоученый народ.

Доктор поклонился.

– Но есть на свете одна вещь, о которой вы не имеете ни малейшего понятия.

– Правда? Какая же? – поинтересовался доктор Торви.

– Медицина, – ответил сэр Бейл. – Я всегда подозревал, что вы ничего не смыслите в болезнях, но до сих пор не догадывался, что вы не в состоянии даже отличить живого от мертвого.

– Ха-ха-ха! Вы… ха-ха-ха! Вы, пожалуй… ха-ха-ха! Да, вы меня подловили. Но этот случай не имеет прецедентов – да, клянусь честью. Уверяю, о нем будут не только говорить, но и писать в книгах, и все публикации будут попадать ко мне, и тогда уж я-то позабочусь, сэр Бейл, чтобы вы их прочитали.

– Не упущу подобного случая, – ответил сэр Бейл. – Еще стакан шерри, доктор?

Доктор поблагодарил, наполнил стакан и взглянул сквозь него на свет.

– Ха-ха-ха! Ваш портвейн… знаете ли, сэр Бейл, к нему так привыкаешь. Только посмотрите, какой благородный налет! Раз отведав такое вино, нелегко выкинуть его из головы, по крайней мере в одном смысле этого слова.

Но если честный доктор намекал на еще один стаканчик этого восхитительного напитка, то намек его пропал впустую; сэр Бейл явно не намеревался повторять возлияние в честь доктора Торви.

– Само собой разумеется, – сказал сэр Бейл, – что с Фельтрэмом все будет в порядке. Я пошлю за вами, буде в том возникнет необходимость; если только он не вознамерится умереть еще раз – в таком случае я буду придерживаться собственного мнения.

На том они и расстались.

Сэр Бейл не стал говорить доктору о собственном недомогании, хотя чувствовал себя не очень хорошо. «Эта заброшенная дыра, эти жуткие горы и гнилое черное озеро, – проклинал он все красоты окружающего пейзажа подряд, – кого угодно вгонят в тоску; а если человек пал духом, с ним, считай, все кончено. Потому-то я и страдаю несварением желудка; да в придачу эти проклятые долги, да еще почта, что исправно приносит из Лондона письмо за письмом, одно другого назойливей. Лучше б здесь вообще не было почты. Хорошо было во времена сэра Эмеральда, когда йоркского торговца тканями, пришедшего требовать уплаты долга, просто пристрелили, и никто больше не осмеливался приставать к знатным господам с подобными глупостями. А теперь с этой почтой до тебя где угодно доберутся. Оттого люди и теряют и сон, и аппетит, и то подобие покоя, какое можно найти в этой гнусной дыре».

Может быть, у сэра Бейла разыгралась подагра? Трудно сказать, что за недуг подорвал душевные силы баронета, но средство для исцеления у него было одно – довести себя до изнеможения долгой тяжелой прогулкой.

В тот вечер он отправился гулять по Голден-Фрайерсским горам – сумерки уже окутали прибрежные низины, но на широких склонах и острых вершинах все еще играли золотистые лучи предзакатного солнца.

Никакое чувство одиночества не сравнится с тем, что мы испытываем на безмолвных склонах могучих гор. Поднявшись в царство величайших исполинов, порожденных Природой, туда, куда не доносится шум людских поселений, поднявшись над жизненными невзгодами и суетой, мы трепещем от восторженного страха, терзаемся смутными, диковатыми предчувствиями. На востоке показался туманный диск луны, заливая серебром сумеречные долины под ногами, а сэр Бейл грелся в теплых желтоватых лучах заходящего солнца, бросающего последний отблеск на далекие пики Морвинских гор.

Человек, впервые оказавшийся в горах, поспешил бы скорее спуститься вниз, пользуясь последними мгновениями дневного света; но сэр Бейл Мардайкс с детства знал эти пустынные места, и, кроме того, он понимал, что туманный кружок луны, встающий над восточным горизонтом, после захода солнца засияет все ярче и ярче. Поэтому сэр Бейл не торопился.

Бронзово-смуглое решительное лицо баронета, озаренное закатным солнцем, чем-то напоминало лицо Карла Второго – не легендарный идеал «веселого короля», а сурового, энергичного угрюмца, предстающего перед нами на портретах.

Он стоял, скрестив руки, на склоне горы и восторгался, несмотря на предубеждение, чудесной игрой света – вершины далеких гор, терявшихся в туманной дымке, багровели под лучами заката, а долины все глубже погружались в сумеречный мрак, сквозь который зубчатыми линиями вырисовывались остроконечные коньки крыш и башенки Голден-Фрайерса да тускло поблескивали свечки в окнах домов.

Тем временем закат добрался и до того склона, где стоял сэр Бейл. Вокруг баронета сгустились сумерки, и он припомнил величественное гомеровское описание горного пейзажа в лунном свете.

Над высокой вершиной справа от баронета нависла тяжелая груда белых облаков. Внезапно она пришла в движение и, клубясь, как дым пушечных выстрелов, могучим потоком покатилась вниз по склону, к озеру. Баронета окутал волглый туман, не слишком густой, скорее напоминавший призрачную дымку; тем не менее он различал очертания утесов и скал ярдах в двадцати-тридцати от себя, но дальше не видел ничего.

Вряд ли найдется на свете ощущение более пугающее, чем чувства путника, застигнутого туманом на пустынном склоне горы, то и дело обрывающемся в глубокие пропасти.

Однако душу одинокого странника терзает не только боязнь сорваться в пропасть; в предательском густом тумане глазу мерещатся злобные причудливые тени, готовые выскочить из-за молочно-белой стены и заступить нам дорогу. Воображение баронета услужливо создавало целые сонмы таких чудовищных призраков, что у несчастного мороз подирал по коже.

Однако баронет был уверен, что не заблудится в горах: ориентиром ему служил легкий ветерок, дающий чувство направления. Тем не менее густой туман тревожил его не на шутку. Клубящееся облако окутало его в ту минуту, когда он смотрел на озеро. Сэр Бейл взглянул налево, пытаясь сквозь густую дымку разглядеть знакомые приметы. Шагах в двадцати пяти баронет различил силуэт человека, неподвижного, как сгусток тумана. Человек смотрел, как и он, вниз, в сторону озера. Это был высокий худощавый мужчина; вытянув руку, он указывал куда-то вдаль, где скрывался в дымке городок, неразличимый человеческим глазом. Сэр Бейл всмотрелся в силуэт, не в силах понять, откуда тот взялся, спрашивая себя, не грезит ли он наяву; незнакомец шевельнулся и в тот же миг исчез из виду.

Баронет осторожно направился вниз по склону горы. Туман начал редеть, сэр Бейл отчетливо различал дорогу и спускался довольно уверенно. Тем не менее путь по горам до Мардайкс-Холла предстоял еще далекий.

Туман, однако, все еще ограничивал поле зрения и скрывал от глаз далекие ориентиры; по счастью, сэр Бейл с детства хорошо знал окрестные горы и сейчас уверенно находил дорогу.

Он миновал в одиночестве более четырех миль, когда, проходя мимо скалы под названием Кошачий коготь, заметил в тридцати футах впереди знакомую фигуру в коротком плаще – тонкий занавес тумана, пронизанного лунным светом, придавал силуэту призрачный, потусторонний характер.

Сэр Бейл застыл на месте. Незнакомец в коротком плаще кивнул и, пятясь, исчез за выступом скалы.

Сэр Бейл рассердился, как обычно случается после внезапного испуга, и, крикнув незнакомцу, чтобы тот остановился, «пошлепал» за ним, как говорят на севере, что есть мочи. Но тот снова исчез; сколько ни вглядывался баронет, туманная пелена надежно скрывала беглеца.

Склон горы, нависающей над Мардайкс-Холлом, рассечен узкой тесной долиной, которая ближе к подножию становится все обрывистее и лесистее. Тропинка, бегущая сквозь это ущелье, петляет среди скал и в конце концов приводит путника на равнину, окружающую озеро. Этой-то дорогой, залитой лунным сиянием, и шагал сэр Бейл Мардайкс.

Туман почти рассеялся; выйдя на равнину, баронет снова столкнулся со знакомой фигурой. Человек приблизился. Это был Филип Фельтрэм.

Глава XIV
Возрожденный Филип Фельтрэм

После загадочного избавления Фельтрэма от смерти баронет еще не виделся со своим секретарем. Их последний разговор проходил в суровом, обвинительном тоне: сэр Бейл изображал грозного судью, Филип Фельтрэм в беспомощном отчаянии униженно молил о пощаде.

Теперь же Фельтрэм, залитый лунным светом, стоял во весь рост перед сэром Бейлом и цинично улыбался.

В облике Фельтрэма появилось нечто новое, пугающее, и эта новизна привела баронета в замешательство куда сильнее, нежели сама неожиданная встреча.

Баронет заранее решил, что, раз уж этот малоприятный разговор неизбежен, следует держаться с Фельтрэмом по возможности дружелюбно. Но сейчас внезапное появление Фельтрэма выбило его из колеи; после кратного молчания сэр Бейл заговорил тем же суровым, ледяным тоном, в каком прошла их последняя встреча:

– Я полагал, мистер Фельтрэм, что вы лежите в постели; не ожидал встретить вас здесь. Мне казалось, доктор дал совершенно четкие указания: вы должны соблюдать полный покой.

– Я знаю больше, чем доктор, – ответил Фельтрэм с той же неприятной усмешкой.

– Думаю, сэр, вам лучше оставаться в постели, – высокомерно бросил баронет.

– Полно, полно, хватит болтать вздор! – презрительно воскликнул Филип Фельтрэм.

– Мне кажется, – раздраженно заявил сэр Бейл, – вы забываетесь.

– Иногда легче забыться самому, сэр Бейл, нежели простить других, – загадочно ответил Филип Фельтрэм; баронет никогда не видал его таким непочтительным.

– Только глупцы станут так изматывать себя, – продолжал сэр Бейл. – Вот как далеко вы зашли – до самых Голден-Фрайерсских гор. Ведь это вас я видел там? Непростительная глупость! Что вас туда привело?

– Последить за вами, – был ответ.

– И вы шли туда и обратно пешком? Как вы туда попали?

– Ба! Как я попал туда? А как вы попали? Как попал туда туман? Из озера, разумеется, откуда же еще. Все мы поднимаемся вверх, затем спускаемся, – с безмятежным высокомерием отвечал Филип Фельтрэм.

– Вижу, вам нравится молоть чепуху, – упрекнул его сэр Бейл.

– Потому что я люблю чепуху – особенно если в ней есть смысл.

Сэр Бейл смерил его взглядом, не веря ни глазам своим, ни ушам. Он не знал, что и думать.

– Я намеревался поговорить с вами о примирении, сэр, но сейчас, похоже, это невозможно. – На лице Фельтрэма играла прежняя отталкивающая улыбка. – Собственно говоря, я не знаю, что о вас думать; возможно, вы больны. Вы прошагали не меньше двенадцати миль.

– И как только у меня сил хватило! – ухмыльнулся Филип.

– Да, весьма удивительное достижение для человека, едва не утонувшего, – ответил сэр Бейл Мардайкс.

– Я всего лишь искупался. Вы, сэр, не любите озеро, а я люблю. Удивительная штука: как Антей набирался сил, коснувшись земли, так и я, окунувшись в озеро, стал сильнее.

– Лучше бы вам пойти отдохнуть в доме. Я намеревался рассказать вам, что все неприятности с банкнотой разрешились сами собой.

– Неужели?

– Да. Банкноту обнаружил мистер Кресуэлл, приходивший вчера ночью. Вас больше не обвиняют, – сказал сэр Бейл.

– Но обвиняют кого-то еще, – все так же улыбаясь, заметил мистер Фельтрэм.

– Пусть так, но не вас, и делу конец, – безапелляционно заявил сэр Бейл.

– Неужели конец? Вот хорошо! Хорошо-то как!

Сэр Бейл взглянул на Фельтрэма: в его тоне баронету послышались двусмысленные и даже издевательские нотки.

Но не успел он собраться с мыслями, как Фельтрэм заговорил снова:

– Значит, между нами все улажено?

– Ничто не мешает вам вернуться в Мардайкс-Холл, – любезно поклонился сэр Бейл.

– Я пробуду с вами еще два года и затем отправлюсь в путешествие, – угрюмо ответил Фельтрэм и затравленно огляделся по сторонам.

«Может быть, он сошел с ума?» – подумал сэр Бейл.

– Но, прежде чем уйти, я помогу вам расплатиться с долгами. Вот для чего я и остаюсь.

Сэр Бейл пристально посмотрел на него. Неприятная улыбка исчезла, однако Фельтрэм потемнел, словно терзаемый душевной болью.

– В конце концов вы все узнаете.

Без дальнейших церемоний, потемнев лицом еще сильнее, Филип Фельтрэм исчез среди раскидистых дубов; сэру Бейлу почудилось, будто Фельтрэм заметил кого-то вдалеке и ушел, повинуясь тайному зову.

Мгновение спустя баронет зашагал следом, громко окликая Фельтрэма; сэру Бейлу отнюдь не улыбалось, чтобы тот блуждал в темноте по горам, свалился где-нибудь с обрыва и тем самым принес в дом новое бесчестье. Но ответа не последовало; в густом лесу баронет так и не сумел отыскать Фельтрэма.

Добравшись до Мардайкс-Холла, сэр Бейл вызвал миссис Джулапер и долго беседовал с ней. Но она не заметила, чтобы с Филипом Фельтрэмом что-нибудь было неладно, разве что он казался более замкнутым, словно размышлял о чем-то своем и ни с кем не собирался делиться.

– Но знаете, сэр Бейл, то, что с ним случилось, кого угодно вгонит в задумчивость. Когда и думать о смерти, если не после того, как взглянешь ей в лицо; и, не постыжусь сказать, я рада, что у бедняги хватило ума усвоить урок. Надеюсь, горький опыт очистит его от скверны! Аминь.

– Добрые слова, и сказаны хорошо, – ответил сэр Бейл. – Но мне, миссис Джулапер, не кажется, что он стал лучше. Напротив, я считаю, что настроение у него очень странное и мысли заняты чем угодно, только не святыми материями. Я хотел спросить у вас, миссис Джулапер: не может ли эксцентричность Фельтрэма объясняться болезнью? Может быть, его лихорадит? В таком случае необходимо послать за ним, привести домой и уложить в постель. Но, видимо, вы правы: удивительное приключение немного вывело его из душевного равновесия, через день-два он поправится и станет таким, как прежде.

Но Фельтрэм не поправился. С ним произошла перемена, куда более значительная, чем это было заметно на первый взгляд, и с каждым днем он становился все неузнаваемее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гибельная (фр.).

Вернуться