Мина Икемото Гош
Хайо, адотворец

HYO THE HELLMAKER

by Mina Ikemoto Ghosh

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Children’s Book Agency Ltd and The Van Lear Agency

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Popcorn Books®

Text and illustrations © Mina Ikemoto Ghosh, 2024

* * *

Моей семье – потому что потому

И тебе, выбравшему эту книгу, – спасибо. Надеюсь, это хорошая эн

* * *

Семья Хакай, адотворцы, Тайва, 134

Поставки несчастий и настоящий рукотворный ад

Наведение порчи на ваших врагов

Индивидуальный подход

Цены договорные

– Адотворцы, значит? – сказала демоница, еще раз прочитывая письмена свитка и водя по тексту визиткой семьи Хакай. – Это дословный пересказ вашей истории или в мифологическом ключе?

Хайо Хакай, тридцать третий адотворец, как и все предыдущие Хакай, наизусть знала содержание свитка, зажатого в когтях демоницы, и также знала, что там достаточно правды, чтобы с ней считаться.

Хайо ничего не ответила. Шок от того, что всего несколько секунд назад она обнаружила демоницу – ту самую демоницу, которая замкнула ее деревню в бесконечной череде зим, – в собственном кабинете, за собственным столом, лишил ее дара речи. Демоны из сказок были чудовищами-людоедами, потерявшими разум от неутолимого голода, ставшего их платой за поедание плодов хитоденаши. И эти демоны вроде как не должны были копаться в архивах семьи Хакай, вчитываясь в древнюю рукопись.

Хайо рассматривала демоницу: ее глаза, зубы, грациозные жесты, нечеловеческий блеск волос. Что новенького? Какого дьявола Хайо следует опасаться теперь?

– «Боги Судьбы наказали Первую из Нас за убийство богов болезни, нищеты и разложения – покровителей несчастья, – вслух прочла демоница. – Слишком поздно она поняла, что без несчастья счастье невозможно. Убив богов бедствий, она поставила под угрозу существование богов удачи. Судьба прокляла ее, сделав Первой из Нас – носительницей несчастий вместо уничтоженных ею богов. Ее дочери унаследуют ее проклятие. Ее сыновья унаследуют ее оружие. Все мужчины и женщины рода Хакай никогда не освободятся от бремени ее преступления и, отдавая долг вины, будут вечно помнить о нем». – Демоница подняла взгляд от свитка. – Как по мне, построить семейный бизнес на этом якобы проклятии не так чтобы очень тянет на раскаяние.

– Это не «якобы» проклятие, – наконец обрела голос Хайо.

Демоница холодно на нее посмотрела:

– Значит, в тебе сидит вся сила древних богов несчастья, но ты даже не попыталась использовать ее против меня?

– Адотворение не так работает.

– Естественно. Будь оно таким удобным, не было бы проклятием. – Демоница сунула свиток обратно в шкатулку. От ее мерцающих волос исходил запах запекшейся крови и увядающих цветов. Хайо едва подавила желание бежать. – Как жаль, что твои соседи не помнят, что ждет их впереди. Иначе они бы уже поручили тебе отомстить за них, а?

Снаружи жители деревни ломали лед, распахивая замерзшие ставни, и встречали рассвет. Никто не знал, что они уже прожили этот день, что Хайо может предсказать каждую треснувшую сосульку, каждый вороний вираж в небе – и что она знает, как каждый из них выглядит в момент смерти.

Демоница склонила голову:

– Так скажи, Хайо Хакай, сколько же зим прошло с тех пор, как я превратила твою деревню в свой фруктовый сад? Сколько зим ты наблюдаешь, как люди страдают от проклятия хитоденаши? Пять? Шесть?

Восемь.

– Заткнись.

– Знаешь, я ведь не убила ни одного жителя. Ни одного. Ни в эту зиму, ни в прошлые. – Демоница взяла со стола кисть, покрутила ее в руках. – Груша хитоденаши – паразитирующее проклятие. Ему нужна живая человеческая оболочка, которая позволит пить яд из самого сердца. Я сажала семена, чтобы превратить твоих друзей в мои деревья хитоденаши и подарить им вечную жизнь. Но убивает твоих односельчан то, что раз за разом деревья сжигают дотла, и винить в этом можно только тебя и твоего брата. Не меня.

Хайо сжала кулаки. Впилась ногтями в ладони:

– И за что это нам? Что мы тебе сделали?

– Я задавала тот же вопрос восемьдесят лет назад, во время Войны Ада Земного. Что я такого сделала, чтобы никто не считал мою человеческую сущность достойной… покоя? – Она почесала голову, потом пожала плечами: – Сядь, Хайо Хакай. У меня к тебе предложение.

– Ты оставишь жителей деревни в живых?

– Поздно. Умирали в одном цикле – умрут во всех. Но ты и твой брат… – Черно-золотые глаза демоницы смотрели не мигая. – Я в каждом цикле пыталась заразить вас семенами хитоденаши, но они ни разу не прижились. Нет, правда, даже смешно: я прошла такой путь, чтобы вы оба познали вечные страдания хитоденаши, а вы оказались к ним невосприимчивы. Ха!

– Ты явилась сюда ради меня и Мансаку? – Хайо едва сдержала смешок. – Вот уж непонятно.

– Считай это кровной местью. – Демоница подтолкнула к ней стул. – Я вроде велела тебе сесть.

– А не то что?

– А не то я пойду, найду Мансаку и оторву ему челюсть. Может, хоть это меня удовлетворит, раз уж ты отказала. Не узнаю, пока не попробую.

Хайо села.

Демоница улыбнулась, обнажая золотистые клыки:

– Что ты знаешь об острове Оногоро?

– Это Особая культурная зона Укоку. – Хайо порылась в памяти. – Боги удачи Укоку отступили туда во время Войны Ада Земного, прихватив с собой достаточно нас, удзинов, чтобы выжить. С тех пор боги не покидали это место, а Оногоро-удзины не могут выезжать оттуда, кроме как ради специально одобренных Культурных экспедиций.

– И чем славится Оногоро?

Сердце Хайо заколотилось в ушах.

– Они делают синшу – единственное известное противоядие от хитоденаши.

Бесценное черное рисовое вино Оногоро, синшу, было лекарством для пораженных хитоденаши – оно уничтожало ростки и отравляло демонов, порожденных людьми, которые ели ядовитые плоды. Насколько известно, синшу производили только на Оногоро. Нигде никому это больше не удавалось.

Потому говорили, что после Войны Ада Земного синшу выкупило свободу для Оногоро. Теперь весь мир зависел от Оногоро, потому что только синшу позволяло сдерживать проклятие хитоденаши. Укоку официально пребывал под оккупацией Харборлейкса, но только Оногоро смог выбить себе особые привилегии – угрожая прекратить производство синшу, если острову не предоставят почти полное самоуправление.

На Оногоро действовали свои законы. Там запретили иноземных богов. Там отказались преподавать на четырех языках, как на остальной территории Укоку. Изолировались, чтобы «сохранить свою вымирающую культуру и защитить своих богов». И да, им позволили – поскольку официальная версия гласила, что без богов Укоку невозможно приготовить синшу. По словам местных, только эти боги могли вызвать благословенный дождь, ключевой ингредиент синшу, и весь остальной мир пока не смог доказать обратное.

Так и появилась Особая культурная зона Оногоро.

– Вот что я предлагаю, Хайо. Мне не попасть на Оногоро. Охрана не позволит демонам даже шаг к воротам сделать. Я освобожу тебя и твоего брата от моей зимы. – Демоница нацелилась когтем на Хайо. – А вы взамен отправитесь на Оногоро вместо меня.

На кончике когтя мелькнул световой блик.

– Зачем?

– Я слышала, кто-то выращивает там груши хитоденаши. Целый фруктовый сад. Для себя.

Хайо уставилась на демоницу:

– На Оногоро?!

– Не верится?

Хитоденаши нужны люди, чтобы было где расти. Но целый сад! А уж тем более – на Оногоро!

– Зачем?

– Потому что после Войны Ада Земного прошло слишком много времени и люди уже забыли, почему так делать не надо. – Демоница разразилась булькающим смехом. – Тебе интересно, при чем здесь ты? Ладно. Можно сказать, что у нас… общее наследие, и оно предполагает тот самый долг вины, как вы это называете. Так что именно тебе, адотворец Хайо, придется добывать хитоденаши на Оногоро, а потом ты сможешь заняться тем, на что обрекло тебя проклятие. – Она снова указала когтем на Хайо. – Устроишь для меня филиал ада на Оногоро.

Один
到着

Оногоро был островом начал.

Когда созидатели мира закончили перемешивать копьем болото земного хаоса, с наконечника копья упал комочек ила. Он осел на земной тверди в той форме, которую выбрал. И стал он Оногоро, что означает «тот, который обустроился сам».

ФУ-НО-МОНО

Третий Адотворец

За стойками прибытия Главного терминала через огромное стеклянное окно виднелся остров Оногоро, зеленый, окруженный тихой водой.

Оногоро по форме напоминал черепаху. Куполообразная скала южного мыса была ее головой, гряда роскошных, покрытых зеленью пиков – панцирем. На носу стояла статуя – танцующая женщина с истертым водой и ветрами лицом и воздетыми к небу культями рук. На хвосте высились черные башни Суда надзирателей Харборлейкса.

– В точности как Дзун рассказывал, – заметил Мансаку, оглядывая остров. После кабинок для дезинфекции одежда все еще неприятно холодила кожу. – Ого, это что, статуя Накихиме? Трехтысячелетней Кагура? Она больше, чем я думал.

– Да весь остров больше, чем я думала, – отозвалась Хайо и тут же почувствовала себя полной дурой. С чего бы демонице давать им простую задачку?

– Приветствую!

Хайо вздрогнула. Перед ними стояла служащая, одетая в ростовой костюм груши. В огромных и выпуклых зеленых мультяшных глазах вращались злые красные вихри. На груди костюма красовалась надпись: «Проследите, чтобы Груша-тян оставалась в шлюзовом терминале Оногоро! Пожалуйста, выполняйте требования, чтобы остановить хитоденаши!»

– Возьмете буклеты? – спросила груша.

– Вы серьезно?! – фыркнула Хайо, но вжала голову в плечи, когда на нее начали оборачиваться.

– Да, конечно, большое спасибо, – мягко ответил Мансаку груше. Она поклонилась, отступила, и он ткнул Хайо в ребро. – Ты чего?

– Мансаку, на ней костюм груши хитоденаши! – ответила Хайо жестами харборсайн, аккуратно и почти незаметно. – Кто вообще додумался до персонажа в виде груши хитоденаши?

– Видимо, жители Оногоро, – теми же жестами отозвался он. – Ты же помнишь, каким был Дзун. Полный невежа. Даже не верил, что хитоденаши на самом деле существует.

Дзуньитиро Макуни – для друзей просто Дзун – единственный урожденный Оногоро-удзин, которого встречали Хайо и Мансаку. Рефлексографист, поэт, он был ровесником Мансаку и на пять лет старше Хайо. Две зимы назад Дзун отделился от группы Культурной экспедиции и оказался в деревне Хайо и Мансаку – он заблудился, но пребывал в полном восторге, несмотря на то что его пришлось выковыривать из сугроба.

Из-за снега Дзун прожил там всю зиму, так что они много о нем узнали. Хайо все же сочла, что различия между ними обусловлены в большей степени тем, что он Дзун, а не тем, что он с Оногоро. Все они были удзинами, людьми Укоку – пусть даже Дзун говорил на диалекте, который именовал «стандартом», и иногда бросался репликами вроде «вы, удзины оккупации», как будто Хайо и Мансаку были иностранцами.

Возможно, не зря. Через восемьдесят лет после войны Оногоро-удзины процветали, создавая себе историю послевоенного «искупления» производством и продажей синшу. Им удалось игнорировать ту неприятную правду, что во время войны ученые Укоку сами создали грушу хитоденаши. Правда, того же нельзя было сказать об остальных жителях Укоку, поскольку Харборлейкс сделал все возможное, чтобы внушить им абсолютный ужас перед хитоденаши. Победителям войны досталась привилегия решать, что именно позволено забыть проигравшим, так что жители Укоку лишились многого – а избежали этого, как казалось Хайо, только обитатели Оногоро.

Поскольку память о военном времени исчезла, разорвав связь с хитоденаши в настоящем, то где еще кто-то взялся бы выращивать хитоденаши, как не на Оногоро – из чистого любопытства? Просто чтобы узнать об этой груше – как Дзун, который спрашивал: «А она правда такая страшная, как рассказывают?»

Хайо протянула руку:

– Дай-ка листовки.

Она просмотрела «Итак, вы оказались на Оногоро – последнем пристанище богов Укоку. Поздравляем!» и «Не волнуйтесь, они вас не убьют, пока вы сами об этом не попросите: руководство по сосуществованию с земными божествами», как вдруг из-за стойки раздался голос:

– Хайо и Мансаку Хакай?

Мансаку жестами ответил:

– К вашим услугам.

В шести сяку от стойки была натянута веревка, украшенная бумажными завитушками. Подошел чиновник Оногоро – в красно-белой форме священнослужителя, с чашей в одной руке и тазиком в другой.

– Пожалуйста, вымойте руки и прополощите рот, – сказал он на четком, как у Дзуна, «стандарте».

Хайо взяла чашу, плеснула над тазиком порцию полуночно-темного синшу на тыльную сторону одной руки, потом другой, затем прополоскала рот и передала чашу Мансаку.

– Преснятина, – с разочарованием протянул он.

Хайо же почувствовала вкус зимнего утра, отчего у нее забурчало в животе, так что она решила сосредоточиться на стойке и чиновнице за ней.

Та сидела, полуприкрыв глаза, как сонная черепаха. На морщинистой, похожей на гармошку шее красовались бусы из яшмы и агата с изогнутой капелькой зеленого нефрита – магатама.

– Ваши документы, пожалуйста.

Хайо подала бумаги.

Мансаку завозился с платком.

– «Переселение в Особую культурную зону Оногоро из Цукитатеямы, префектура Коура, Укоку, территория оккупации Харборлейкс». Уф, сколько слов. – Чиновница лизнула большой палец и перевернула страницу. – Вы оба, полагаю, осведомлены, что после переезда в Оногоро вам запрещаются дальнейшие перемещения? И что, если вы хоть ненадолго покинете Оногоро, на вас будут наложены все необходимые заклятия молчания?

– Мы знаем, – сказала Хайо, а Мансаку кивнул.

Чиновница, прищурившись, уставилась в бумаги:

– «Причина переселения: хитоденаши».

– Зимой вся наша деревня заразилась.

– Заразилась?

– Одна демоница постаралась. – Чиновница сонно кивнула, будто бы каждый день слушает такие жуткие истории. Хайо не представляла, о чем та думает. – Она превратила мою деревню в фруктовый сад хитоденаши, чтобы ей хватало груш.

– А, да. Демоны так и поступают. Бедненькие. Либо так, либо охотятся на людей. Некоторые никак не могут забыть о своей человеческой природе, вот и не справляются. – Чиновница хмыкнула. – А вы, значит, такие везучие, что вам удалось выжить, – или у вас в рукаве припрятано нечто особое, тайное, может быть, даже неприятное, а?

Что-то было не так. Хайо молча рассматривала чиновницу, а потом вдруг взглянула на стойку справа и слева от нее. Так вот в чем дело.

– Именно. У нас есть секрет, – сказала, решившись, Хайо. – Мы с Мансаку последние из рода Хакай, адотворцев. Именно поэтому демоница отпустила нас.

Чиновница подняла взгляд.

Хайо ощутила странное давление – даже не воздействие, а как бы его вкус – будто морской бриз, слизнувший соль с широких волн. Чиновница отодвинула документы. Ее тонкие губы растянулись в улыбке.

– Значит, вы узна́ете бога удачи, если встретитесь с ним. Что же меня выдало?

– Пальцы.

– Ах да. Точно. Какая наблюдательность, – сказала богиня, поднося кончики пальцев к свету. Они были отполированы до блеска. Древние божества не имели отпечатков пальцев. Даже у тех, кто прежде, давным-давно, был человеком, они со временем стерлись. – Очень разумно с вашей стороны не скрывать это особое качество. Печать вашей силы, может, и невидима для остальных людей, но нам, богам, не составляет труда рассмотреть ее. Мне так уж точно. Адотворец на Оногоро, надо же. Давай-ка взглянем на твою печать, милочка. Заодно проверим подлинность.

Она имела в виду печать, запирающую в Хайо силы богов несчастья, – ту, которая с ней с рождения, как затейливое родимое пятно.

Хайо протянула руки и повернула ладонями вверх. Темно-красные символы у основания каждого пальца бежали по линиям кожи, заполняя собой ладони, – талисманы проклятия, вписанного в ток ее крови.

Печать могли видеть только они с Мансаку – на материке уже не осталось богов судьбы Укоку, способных оценить собственное творение.

Богиня, воркуя, взяла руки Хайо в свои.

– Только взгляните на это проклятие! Просто восхитительно! Да, ты настоящая. – Она перевела взгляд на Мансаку. – А ты, получается, последнее оружие адотворцев? И какое же? Алебарда? Может, молот?

– Я не оружие, госпожа, – натянуто улыбнулся Мансаку. – Во мне дух нагикамы Кириюки.

– О, водяная коса. Славно. Аккуратнее только, не размахивай ею на виду у офицеров Онмёрё. Официально считается, что местное население не владеет оружием – даже ду́хами оружия.

Богиня потерла символы на ладонях Хайо, будто бы они могли сойти с кожи. Конечно, они не могли.

– Я так понимаю, ваша демоница отправила вас сюда, чтобы вы устроили здесь ад, который мы заслужили чем-то, что ей не по душе?

– По мнению демоницы, здесь, на Оногоро, выращивают хитоденаши.

Улыбка медленно сползла с лица богини.

– Она говорила об этом с уверенностью.

Мансаку затаил дыхание. Они ждали реакции богини.

Богиня кивнула – медленно, задумчиво, в той же манере древней черепахи.

– О, но это выставит нас в дурном свете, не так ли? Мир теперь решит, что мы специально поддерживаем болезнь, чтобы иметь возможность торговать лекарством. – Она мягко похлопала Хайо по рукам и хихикнула. – Постарайтесь рыскать по острову как можно тише, иначе духи, которых вы ищете, могут вас услышать и затаиться.

Хайо не была уверена, что все поняла правильно, но нутром чуяла, что это и не предполагалось.

– Так вы не будете препятствовать нашему пребыванию на Оногоро?

– Посмотрим. – Богиня сжала ладони Хайо жестом родной бабушки. – Давным-давно я слышала, что за услуги адотворцев платят жизнями – им нужно тепло живого духа, чтобы растопить печать. Это правда?

– Правда, – ответила Хайо. – Но если мне дано не особое поручение, то целой жизни многовато. Хватит месяцев, дней, даже минут.

– Деньги тоже подойдут, – добавил Мансаку. – Деньги – это как бы жетоны жизни.

– Если речь не идет, как вы сказали, об «особом поручении». – Сердце Хайо сжалось. Богиня знала больше, чем показывала. – Можете объяснить, что именно происходит в таком случае?

Не врать. Это богиня, и она последнее препятствие на пути к Оногоро.

Хайо сглотнула страх и расправила плечи.

– Точно не скажу, мне никогда не приходилось этого делать, – призналась она. – На моем пути попадаются трупы. Некоторые люди могут умереть раньше положенного им срока, но не из-за меня. Ремесло адотворца просто приносит мне тела. А потом… потом я беру все, что полагается, у того, кто дал поручение.

Богиня молчала, вперив взгляд в Хайо.

– Ты полна страхов. Мне это нравится. Что ж, сектору управления местью Оногоро новая кровь не помешает. Да, теперь я вижу, что этому перенаселенному и пугливому острову ты окажешь значительную услугу. – Богиня откинулась на спинку кресла и широко улыбнулась. – Я пропущу вас обоих на Оногоро.

Мансаку победно сжал кулак под столом. Хайо склонила голову:

– Благодарим вас, божественная госпожа.

– О, не стоит. Я всегда считала, что удача и несчастье вместе принесут этому миру больше пользы, если мы будем помогать друг другу. – Богиня взяла белую нефритовую печать и окунула ее в чашу с киноварью. – Давайте руки, дорогие мои.

На тыльной стороне их кистей появился красный штамп-магатама. По костяшкам пальцев Хайо пробежал теплый ветерок, магатама сверкнула и растворилась в коже.

– Готово. – Богиня перетасовала бумаги и протянула папку Хайо. Та моргнула. – Будьте благословенны и вы, и ваши эн – и как носители добра, и как адотворцы.

Когда девушка и ее брат скрылись за турникетом, богиня врат Оногоро повернулась в своем кресле и хохотнула.

– «Некоторые люди могут умереть раньше положенного срока», – пробормотала она. – Если бы только «некоторые». Ох, чтоб меня. Следующий!

Два
留守

До войны Одиннадцатый месяц на Укоку называли Безбожником. Однако на Оногоро он носил название Всебожник, потому что именно там раз в году собирались все божества Укоку, чтобы сплести эн нации на грядущий год.

ЦУЙЮ

Тридцать первый Адотворец

Сколько Хайо себя помнила и осознавала как адотворца, ее учили воспринимать мир через эн.

Эн – это связи судьбы. Они могут соединять человека и человека, человека и место, человека и явление – например, рак, цвет, должность, вовремя попавшуюся шутку в книге.

Люди идут по жизни, ежемоментно создавая эн – потенциальные связи, растущие из самого их духа, тянущиеся нитями в мир в поисках других нитей, с которыми могли бы сплестись. Кто-то говорил, что эти нити судьбы – отголоски прошлых жизней, настолько сильные, что смогли пережить мясорубку смерти перед повторением жизненного цикла. Они соединяются и формируют невидимую сеть, связывающую всех людей подобно корневой системе целого леса. Принадлежать какому-то месту или моменту – значит быть частью его сети эн.

Хорошая эн – это такая важная связь, за которой следуют положительные перемены.

Адотворческая эн – это та, которая создается между самими адотворцами и людьми, готовыми платить за приносимые несчастья. Именно она приводила людей к Хайо, а ее – к ним, подтягивая друг к другу, как поводок.

При специальных поручениях эн тащила к адотворцу мертвых и умирающих – таких, которые иначе никогда не были бы отмщены, чья правда легла бы в могилу вместе с ними и чьи убийцы избежали бы преследования.

Размышляя о своей эн, Хайо однажды задалась вопросом: адотворцы скорее похожи на богов эн-мусуби, то есть создающих эн, или же на эн-гири, то есть разрывающих эти связи? Ее мать, Хатцу, заверила ее, что ни так, ни этак. Адотворцы не могли целенаправленно влиять на эн, подобно богам. Их задачей было идти туда, куда ведет адотворческая эн, а не протягивать новые нити.

В таком многолюдном месте, как Оногоро, сеть эн была плотнее той, в которой привыкла жить Хайо, а пути, которыми ее тянула адотворческая эн, – сложнее и непредсказуемее. Одна роковая связь, образовавшаяся в каком-нибудь закоулке сети, могла создать эффект лавины. Это пугало бы – если бы Оногоро, запутанный, живой, вечно занятой, не казался по-странному знакомым. Может, Оногоро и отличался от остальной части Укоку, но многое оставалось узнаваемым.

Свисая с позвоночника из стали и керамики, вагон монорельса – болтающийся «бураден» – тряско пробирался сквозь облака пара, идущие от винокурен синшу, и небоскребы с каркасами из шинвуда, а потом пролетал над рисовыми полями и крестьянскими угодьями. На крышах росли бобы, купаясь в свете гигантских зеркал и ламп на солнечных батареях, направленном вниз вдоль башен. Одевались на Оногоро примерно так, как привыкли и Хайо с Мансаку, – в традиционные для Укоку многослойные халаты, которые можно было как угодно подвязать и задрапировать, но только с более смелыми узорами и зачастую сделанные из трикотажа. Вывески были написаны «стандартом», но не дублировались ни на харборспике, ни на лингью, ни на преобщем языке.

А вот чего Хайо ни разу прежде не видела, так это явного, открытого применения духовных практик Укоку. Если в горах адотворцам такое еще сходило с рук, то в городах – никогда.

В иллюминаторах летательных аппаратов висели амулеты против ДТП. На дверях красовались талисманы, отгоняющие несчастья. К водородным каналам приклеивались листки бумаги со специальными знаками – чтобы предотвратить пожары. На первой же остановке бурадена в вагон влетел шикигами – одушевленный бумажный человечек размером с ладонь Хайо, – и пассажиры просто подвинулись, чтобы освободить ему место. Повсюду стояли щиты – эта духовная защита ощущалась Хайо легким давлением на самую ее душу.

Талисманы, амулеты, обереги, шикигами – все это было миром Хайо, ее техникой, тем языком, на котором строилось адотворение, и она буквально слепла от осознания того, насколько все здесь обыденно и рутинно, как домашние растения и уличная реклама.

Но это на первый взгляд. Хайо еще не знала, что на самом деле является обыденным и рутинным для Оногоро. Каким бы знакомым все ни казалось, она достаточно услышала от Дзуна, чтобы понимать, насколько Оногоро-удзины считали важными свои отличия от остальной части Укоку.

Собственно, Дзун – единственное и первое, что им на самом деле было знакомо на Оногоро.

Ей на колени шлепнулась холодная фляга с ячменным чаем – это Мансаку доставал их багаж с верхней полки.

– Отвлекись на минутку от размышлений. Наша остановка.

На платформе висела надпись: «Хикараку 飛歌楽».

Вечерний бриз Пятого месяца, полный аромата моря и чуть тронутый зимним дыханием синшу, нежно погладил волосы Хайо. Хикараку – район ремесленников и театралов, самый восточный на Оногоро. Едва Хайо ступила на платформу, как ветер переменился, задувая с востока, с побережья, где находился шлюзовый терминал Оногоро. После войны побережье Оногоро превратилось в сернистую, гладкую, как стекло, пустошь – после того как боги Укоку перенаправили последнюю партию бомб-богоубийц Харборлейкса обратно на материк, одновременно объявив о своем отречении от Императора и о капитуляции.

От дурманящего ветра окна вокруг закрывались, двери захлопывались, щели в деревянных стенах затыкались газетами, а Хайо и Мансаку продолжали свой путь к дому Дзуна.

Дзун жил в татенагая, как и большинство на Оногоро. Земля – удовольствие дорогое, так что домик был по площади однокомнатный, но при этом возвышался на три этажа. В башне напротив размещался старейший театр Оногоро – шестиэтажный Син-Кагурадза. Его покатые карнизы и полированная плитка освещались длинными рядами лиловых фонариков.

У Дзуна был младший брат, Коусиро, он работал в танцевальной труппе театра и жил в общежитии. Все выглядело точно так, как в рассказах Дзуна, вплоть до прибитой над дверью полноразмерной шкуры белой змеи.

За исключением одного.

Дзун обещал ждать их.

– Дзун? – позвал Мансаку. Свет не горел. Он подергал дверь: заперто. – Ты там спишь или помер? Если помер, скажи, не стесняйся, с этим уж мы разберемся.

Из-за крестовин оконных рам на них смотрела темная пустота.

С тихим скрипом сама собой поднялась металлическая крышка почтового ящика. Что-то белое скользнуло наружу.

Хайо отпрыгнула, когда к ней метнулась белая змея, но животное всего лишь коснулось языком мысков ее ботинок и исчезло в водостоке. На месте змеи остался серо-голубой конверт.

– О, Хайо! – взволнованно воскликнул Мансаку. Он узнал знак на обороте конверта, непохожий на остальные, увиденные на Оногоро: этот амулет Хайо в свое время придумала сама. Нанесенный на конверт, знак не позволял вскрыть письмо никому, кроме непосредственного адресата.

Хайо быстро подняла его.

葉堺 萬咲 漂

На конверте – их имена. Почерк совершенно не такой, как у Дзуна. Дзун всегда писал так четко, будто ставит штампы, а не вычерчивает иероглифы от руки. Здесь же линии были неопрятными и неровными.

Хайо вскрыла конверт. В подставленную Мансаку ладонь выпал ключ, а вместе с ним – записка.

13-е, Пятый месяц

Мансаку и Хайо!

Добро пожаловать на Оногоро. Простите, что не приветствую вас лично. Вынужден отлучиться на несколько дней. Будьте как дома. Ешьте рис.

Нашел комнату, совсем рядом, думаю, вам понравится. Подробности на обороте. Смысл вам жить на Оногоро, если не со мной по соседству? Ну хотя бы пока не надоем до чертиков.

Не волнуйтесь, у меня все в полном порядке.

Скоро вернусь.

Дзун

На обороте записки была приклеена крошечная газетная вырезка – объявление о сдаче татенагая в той же башне. Квартира сдавалась, поскольку предыдущий жилец скончался при страшных обстоятельствах, и арендная плата была снижена в связи с «возможным наличием призраков». Не требовались ни рекомендации, ни поручители, ни подтверждение гражданства или платежеспособности, ни залог. Дзун явно выбирал это жилье очень внимательно – точно зная, что возможные «призраки» не станут проблемой для обоих Хакай.

Мансаку сунул ключ в замок. Щелчок. Он отодвинул дверь, и в этот миг Хайо самим духом своим ощутила едва заметный треск – словно прямо у ее уха переломился тоненький волосок.

У них за спиной вспыхнул голубой свет. Взметнулось пламя, и между башнями, возникнув буквально из ниоткуда, пронеслась белая лошадь в сбруе с красной отделкой. У лошади не было головы. Голубой огонь струился от обрубка мускулистой шеи к холке, а на спине ее сидел мальчик, крепко сжимая в руках красно-белые плетеные вожжи.

– Дзуньитиро Макуни, когда тебе велят ОСТАВАТЬСЯ в храме, то, наверное, стоило бы послушаться?! Для твоего же блага… Так, стоп. – Гулкий голос мальчика резко затих. Проморгавшись от синих сполохов, Хайо увидела, что всадник с подозрением разглядывает их с Мансаку. С виду он казался ее ровесником – может, чуть младше – и был одет в фиолетовую форму с высоким воротником. – Вы не Дзуньитиро Макуни.

– Как и ты, парниша, так что мы тоже удивлены, – бесстрастно отозвался Мансаку, но Хайо почувствовала, как между ними скользнуло невидимое острие водяной косы. – Если ты ищешь Дзуна, то он уехал на пару дней.

– Я ЗНАЮ! Но его нет в храме, хотя он должен… – Мальчик как будто понял, что чуть не сболтнул лишнего. Он резко замолчал, щелкнув зубами, и потер переносицу. – Кто вы такие и что делаете в доме Макуни?

Мансаку показал ему ключ:

– Мы друзья Дзуна. Он разрешил нам побыть здесь, пока его не будет.

– Побыть, – пробормотал мальчик. – Я совершенно не в курсе. Когда вы с ним договаривались?

– Месяца полтора назад. Правда, предполагалось, что он будет дома.

– Ты наложил на дверь заклятие, чтобы узнать, когда ее кто-то откроет, – сказала Хайо. Она все еще чувствовала то самое духовное напряжение. – Зачем?

– А почему нет? Я его проклятолог. Я должен ему помогать, а он категорически отказывается от сотрудничества! – У губ мальчика вспыхнуло серебряное пламя, и безголовая лошадь взбрыкнула, чуть не сбросив седока. Он поудобнее устроился в седле и кашлянул. – Вы сегодня видели Макуни?

– Нет, – ответила Хайо. Зачем вообще Дзуну проклятолог? – Может, он у брата?

– Мне не нужны догадки! – Мальчик пошарил за пазухой и достал что-то похожее на талисман. – Если он вернется, возьми вот это, воскури благовония и назови мое духовное имя. Проклятые человеки, мне же некогда!

Он швырнул листочек бумаги через перила, тот со стремительностью ножа полетел к Хайо, остановился перед самым ее носом и плавно опустился вниз. Она его подхватила.

На нем была надпись: 留眼川大明神

Тодомэгава Даймёдзин.

На обороте каллиграфически выведено более мелким шрифтом: 陰陽寮 呪解師 3級

Проклятолог-медиатор Онмёрё: третий уровень.

Хайо вспомнила это слово – Онмёрё, его произнесла богиня в терминале. И еще: в Онмёрё люди и боги работают вместе. Дзун так говорил. Эта служба функционировала параллельно с полицией, специализируясь на конфликтах, которые возникали между богами и людьми, и оставляя в ведении полиции только межчеловеческие проблемы.

Хайо с ужасом поняла, что этот мальчик с массивными мешками под глазами и клубящимся меж зубов дымом – бог. По идее, безголовая лошадь должна была чуть раньше навести ее на эту мысль, но она провела на Оногоро только пару часов.

– Благодарю за сотрудничество, – рявкнул Тодомэгава, пришпорил своего безголового скакуна, и они одним прыжком растворились в небытии.

Мансаку повертел в руках бумажку с именем божества и пробубнил:

– Дзун, идиот. Во что надо было вляпаться, чтоб тебя искал проклятолог?

Хайо повернулась к квартире Дзуна:

– Попробуем выяснить.

Они бросили корзины у входа, разулись, включили свет и занялись тем, в чем семья Хакай преуспевала – после адотворения – лучше всего: расследованием.

На первом этаже располагалась гостиная, она же кабинет. Мансаку направился к стоящему в углу комоду, а Хайо – к столу. Она опустилась на четвереньки, и под коленом что-то хрустнуло.

В переплетении волокон татами блеснули белые крошки, похожие на хрусталь, и едва Хайо увидела их, как заметила и пятно на полированной столешнице: слегка пыльное, беловатое, оставшееся от вытертой жидкости, как меловой след от высохшего пота.

Хайо потрогала его, потом лизнула палец. Соль.

Мансаку вдруг вскрикнул и помахал листком серо-голубой бумаги:

– Тут интересное письмо от Коусиро. Смотри.

11-е, Пятый месяц

Нии-сан, не ходи в Син-Кагурадза.

Меня проверял Волноходец. Вердикт: на мне нет проклятия. Неприятности происходят со мной постоянно, во мне столько невезения, что я не могу подвергать тебя опасности. Я могу случайно передать тебе ее через нашу эн, и чем она крепче, тем сильнее ты пострадаешь. Проверять я не рискну, мне не везет.

Было бы это проклятие – я бы мог обратиться в Онмёрё, к проклятологу, там бы помогли разобраться, кто меня проклял, я бы его нашел и наподдал.

Но меня никто не проклинал. Я просто невезучий.

Не ходи в Син-Кагурадза, пока я не скажу. Лучше пиши, если хочешь поговорить.

Письмо было датировано одиннадцатым числом. Послание для Хайо и Мансаку – тринадцатым. Сегодня – пятнадцатое. Получается, Дзун отсутствовал уже два дня.

– Ну, что скажешь? – Мансаку вывел Хайо из задумчивости.

Она покачала головой:

– Это не поможет найти Дзуна.

Однако неудачи – ее конек, так что она все же мысленно сделала себе пометку насчет «невезучести» Коусиро.

Над ней что-то блеснуло. Хайо задрала голову. В углу под потолком виднелся домашний алтарь-полка. Три ниши в обрамлении темных веточек сакаки. Каждому богу полагалась своя арка и плошка для подношений. В центре стояло круглое зеркальце – это оно бликовало. В каждой нише лежала записка с именем и обещанием божественной защиты, но Хайо снизу было не разглядеть.

Мансаку с тревогой посмотрел на полку и помахал:

– Мы не воры и не взломщики, честное слово.

Вокруг полки атмосфера была густой и настороженной – совсем не такая, как у сожженных при бомбежке и покинутых алтарей и святилищ в лесах Коура. Бомбы-богоубийцы испускали излучение, которое стирало священные имена богов из человеческой памяти и записей.

Перед самым окончанием войны Харборлейкс прошелся ковровыми бомбардировками по тем богам Укоку, которые не перебрались на Оногоро. Безмолвные, безымянные святилища – вот все, что знала Хайо.

Она почувствовала прикосновение – даже не касание, а как будто вибрацию натянутой тетивы под кончиком пальца.

– Мансаку, ты меня не поднимешь?

Ей совсем чуть-чуть не хватало роста, чтобы рассмотреть содержимое полки. Ворча, пошатываясь, Мансаку приподнял ее за талию. Между высохших листьев сакаки и пыли она углядела что-то белое, какой-то блестящий уголок торчал из левой ниши.

Хайо подцепила его пальцем и вытащила небольшую стопку стеллароидных рефлексографий, уронив их прямо на Мансаку, который опустил ее на пол с бесцеремонным воплем.

Он собрал изображения с пола, потом резко рассмеялся.

– Просто отлично, – произнес он. – Вот ведь лживая крыса!

С каждого снимка смотрело лицо Дзуна, покрытое расплывшимися кляксами проклятий.

Три
反運子

Есть два типа проклятий. Люди используют норои. Норои обращают человеческие разум и тело против самих себя. Боги и духи чаще используют татари. Татари обращают мир против людей, извращая их везение и разрывая сети эн.

НОЭ

Двадцать первый Адотворец

Когда Дзун появился в Коура, у него с собой была стеллароидная камера – самая ценная из всей его техники, поскольку эта модель стеллароида умела запечатлевать проклятия.

На снимках Дзуна они проявлялись жутковатыми переплетениями цветных полос. Лиловая в уголке правого глаза Хайо и зеленая – левого, эти полосы одновременно и были, и не были всплесками цвета, утекающего, как дым сквозь пальцы. Когда Хайо смотрела на эти цветовые пятна проклятий, у нее возникало неприятное ощущение, похожее на беззвучный звон в ушах.

Стеллароиды Дзуна чрезвычайно развлекли жителей деревни Коура, демонстрируя им мелкие мазки проклятий, сохранившиеся на семейных реликвиях, пороге заброшенного здания, старом камне у перекрестка – многие давно подозревали, что на них лежит проклятие, но не решались его трогать, чтобы выяснить наверняка.

На сделанных Дзуном стеллароидных снимках Хайо цветные полосы вились у ее губ и на кончиках ногтей. Проклятие адотворца покрывало ее кожу, глаза, зубы, было неотъемлемой ее частью.

Теперь они с Мансаку смотрели на стеллароиды, запечатлевшие Дзуна – проклятого. Тот же цвет горел в глазах Дзуна и стекал по его лицу водянистыми линиями. Он плакал, глядя в камеру, которая день за днем фиксировала его проклятие.

– Первое число Четвертого месяца, – прочла Хайо надпись в углу самого старого снимка, кладя его на пол. Дзун на нем был бледен, в глазах светилось проклятие. Она положила рядом самый свежий снимок. – Тринадцатое, Пятого месяца.

Та же дата, что в письме об отъезде Дзуна.

При последней съемке камера так дрожала, что лицо на снимке выглядело как взрыв, размытая вспышка проклятого цвета. Хайо и Мансаку молча разложили изображения по порядку, рассматривая, как Дзун день за днем запечатлевал прогресс.

– Это в целом объясняет, зачем Дзуну понадобился проклятолог, – мрачно заметил Мансаку. – Кстати, в письме Коусиро не было ни слова о проклятии брата.

– Может, Дзун-сан ему не сказал. – Хайо вспомнила, с какой бережностью тот всегда говорил о Коусиро. Вряд ли он хотел бы, чтобы брат думал, будто заразил Дзуна своей невезучестью, потому что именно этого Коусиро как раз и боялся.

Снова ощущение натянутой тетивы.

– Давай найдем Коусиро и спросим. Чтобы наверняка.

– Отличный план – только не сейчас, а завтра, – твердо сказал Мансаку, кладя руки на плечи сестры. – Коусиро подождет. Мы же не знаем, вдруг Дзун вернется ночью. Тогда мы призовем его проклятолога, этого бога, – пусть вздрючит нашего беглеца за то, что заставил нас волноваться. И все встанет на свои места. К тому же ты уверена, что доберешься до театра и не заснешь на ходу?

Хайо скривилась. Напряжение и новости разом навалились на нее, и благодарность за приют в незнакомом месте смешалась с внезапно подкравшейся усталостью. Мансаку сжал ее плечо:

– Здесь у тебя будет больше дел, чем в деревне. Может, отдохнешь, пока есть возможность?

Хайо неохотно сдалась.

– Ладно, Коусиро – завтра, – согласилась она. Мансаку расслабился.

Он собрал снимки Дзуна в конверт, а Хайо отправилась на кухню искать подношения для богов. Акт вежливости. Соль, рис, вода. Жители деревни Коура иногда оставляли те же продукты на пороге дома Хакай в смутные времена. Богов в деревне не было, но Хакай больше всего подходили в качестве альтернативы.

В кухне обнаружился отдельный алтарь для бога по имени Коудзин-сан, Хранитель очага. Хайо раскладывала подношения, когда из гостиной явился Мансаку с разными вазами и сосудами, чтобы почистить их и наполнить.

Когда все было поставлено обратно на алтарь в гостиной, Мансаку дважды поклонился.

– Что ты делаешь? – уставилась на него Хайо.

– Произвожу хорошее первое впечатление.

Разумно. Хайо подошла поближе, Мансаку выпрямился и хлопнул в ладоши:

– Благодарим Омононуши-но-Оками, Саё-но-ме и Безымянных Миросозидателей за сегодняшнее гостеприимство. Простите, что побеспокоили вас. Мы очень надеемся, что вы хорошо присматривали за Дзуном, с учетом его проклятия и всего остального, и искренне это ценим.

Они поклонились еще раз. Хайо задумалась, стоит ли ждать какого-то знака, что боги обратили на них внимание. Чтобы выжить, богам нужно было слышать, как люди произносят их священные имена. Каждый раз, когда человек так делал, он загадывал существование этого бога. Такое желание давало богам мусуи – чистую творческую энергию для сохранения телесной формы. Без нее боги развоплощались и вновь становились безликими, безымянными, забытыми силами природы.

Хайо отправилась спать наверх. Мансаку задержался, прижавшись лбом к рукам. Неудивительно, что он относился к богам благосклоннее. При рождении мать дала ему имя Кириюки – той самой водяной косы, связанной с его духом. Она пыталась внушить ему, что он в большей степени оружие, нежели человек, но после ее смерти он взял имя Мансаку, вернув себе таким образом человеческую суть. Мансаку лучше других понимал, как важно называть вещи, чтобы заставить их быть.

Хайо забрала с собой листок с именем Тодомэгавы Даймёдзина, а также газовую горелку и палочку благовоний – на случай, если ночью вернется Дзун.

Закрыв глаза, она ненадолго задумалась, как могло бы выглядеть пламя жизни бога, питаемое мусуи всех тех людей, которые дали ему имя.

Наутро Хайо поняла, что что-то не так. В поле зрения мельтешили крупицы невезения, похожие на тени снежинок и блестевшие каким-то жирным блеском. Хайо посмотрела на свои руки и нахмурилась. Половина печати силы на указательном пальце поблекла.

Существование адотворца как источника несчастий должно было уравновешивать богов удачи. Эта печать запирала силу древних богов невезения, и если Хайо не использовала ее, то печать стиралась и сила действовала самостоятельно, лишая хозяйку возможности решать, когда и как ее применять. Одной из возможностей этой силы была способность видеть несчастье. Хайо нужна была работа, и как можно скорее. Она тяжело вздохнула и отправилась к Мансаку – тот уже проснулся и возился с плитой. С алтаря Хранителя очага светились красным два глаза – они погасли, как только божество убедилось, что сжигать квартиру Дзуна Мансаку не собирается.

– Ночью Дзун не появлялся, – сказал Мансаку, потом вдруг замер и вскинул руку к груди. – Эй, Хайо! Глазки на себя!

– Прости. – Она так старательно таращилась на пятнышко невезения, что увлеклась и слишком сосредоточилась на пламени жизни Мансаку. Никому не нравилось, когда кто-то разглядывает жизнь в упор, словно напоминая, насколько легко с ней распрощаться. – Печать выцветает.

– Покажи. – Одной рукой Мансаку взял ее ладонь, другой продолжил помешивать в кастрюльке – там варился суп из маринованных слив и соленых листьев шисо. Он поджал губы, рассматривая потускневшую печать. – С этим надо разобраться. Можно встретиться с Коусиро и после обеда.

– Я справлюсь сама. – Хайо убрала руку. – Сходи к нему, Мансаку. Разведай, знает ли он про Дзуна. – Она замолчала, вспомнила Тодомэгаву Даймёдзина, рванувшего в ночь с отчаянной поспешностью, словно боясь, что куда-то не успеет. – У меня такое чувство, что нужно разузнать все как можно скорее.

– Как предчувствие? – На этот раз замер уже Мансаку. – Как эн адотворца?

Она покачала головой. Пока непонятно.

– Ко входу в театр ведет мост. Я приду туда, когда все закончу.

– Ладно, – согласился Мансаку. Он взял письмо Дзуна, где был указан адрес квартиры с привидениями. – Сперва туда зайду, потом в театр. А ты разберись с печатью.

Покончив с завтраком, Хайо уселась за стол Дзуна, вооружившись пачкой серо-голубой бумаги и белыми чернилами, и взялась выписывать сутры Забвенника.

В Коура Хайо делала это каждое утро. Печать восстанавливали не сами сутры, а те сила воли и сосредоточенность, которые она вкладывала в каждый написанный ею символ. Такой способ годился лишь на время, позволяя закрыть пробелы и дыры в печати, – но он помогал передохнуть между заданиями.

Сознание поплыло. Хайо отложила кисть, проверила темно-красные линии на ладони. Потускневшие знаки в целом восстановились.

Но не полностью. Она распахнула входную дверь, посмотрела на театр Син-Кагурадза и вздохнула. Облако неудачи, окутавшее театр, было настолько плотным, что Хайо едва удавалось разглядеть вывески на фасаде. Если его притянул Коусиро, то не удивительно, что он считал себя проклятым. На здание налипло столько невезения, что у Хайо голова шла кругом.

Боги везения Укоку должны были управлять удачей, тогда как адотворцы брали на себя ее противоположность – несчастья. Удача – это частицы света, испускаемые пламенем жизни, а невезение – сажа его горящего фитиля. Удача несла энергию, способную растопить препоны и изменить мир, а несчастье гасило людские старания и вставало у них на пути.

И то и другое было естественной частью мира – ни плохой, ни хорошей по сути своей. Названия «удача» и «несчастье» придумали люди.

Хайо закрыла дверь, чтобы не видеть Син-Кагурадза, и обернулась к алтарю на полке.

В центральной нише блеснуло зеркало.

– Получается, неприятности здесь все еще случаются, – сказала Хайо, не надеясь на ответ. – Даже здесь, на Оногоро, где вы за всем следите, люди все равно могут оказаться в неправильном месте и в неправильное время. Моя прапрабабушка Фуйю говорила, что мы должны оказывать богам такое же почтение, как и всем, кто старше нас и уже успел разочароваться в людях, – продолжала она. Легкий ветерок коснулся ее волос. – Я постараюсь так и делать, но поклонения не ждите. И если надеетесь занять почетное место в доме семьи Хакай, когда оно освободится, – хорошенько подумайте.

Решив, что она достаточно ясно высказалась, Хайо дописала сутры и поднялась, чтобы осмотреть кабинет Дзуна. При дневном свете и на сытый желудок можно было взглянуть на вещи под другим углом.

В кабинете нашлись черновики – он писал о временах года на Оногоро, – а также путеводители и краеведческие справочники. Хайо заглянула в них, ища хоть намек на то, чем занимался Дзун до их приезда, но ни на одной странице подсказки не нашла.

Все, что лежало за пределами Оногоро, называлось внешним миром. Еще было не принято упоминать, что со времен войны хитоденаши терзала этот «внешний мир» и тем более – что войну начала Укоку. Все приобретало какой-то извращенный смысл. Оногоро двигался дальше, наслаждаясь успешным использованием синшу и собственной уверенностью в том, что если проклятие хитоденаши попадет на остров, то дефицита синшу однозначно не случится. Такое было возможно только на Оногоро.

Ученые Укоку создали хитоденаши во время войны как оружие. Говорили, так получилось в результате неудачного эксперимента по обожествлению.

Хайо пролистала еще несколько страниц. В книгах Дзуна было очень мало об обожествлении, хотя в свое время Укоку этим славилась. За многие века там неоднократно делали людей божествами. Последним человеком, которого почти обожествили, был Император, погибший в конце войны.

А потом стали появляться очень удобные истории, обвиняющие правительство Укоку в общенациональном помутнении рассудка: дескать, принудительный, обманный сбор мусуи у населения для обожествления Императора отрицательно повлиял на дух и суждения удзинов. В здравом уме, как утверждали эти истории, удзины ни за что бы не стали повторять за Харборлейксом или Параизиумом и планировать вторжение на Великий континент или объявлять его народы своими, чтобы эксплуатировать их и уничтожать.

В здравом уме, убеждали историки, удзин ни за что не стал бы создавать нечто подобное хитоденаши. От этого бреда у Хайо заныли зубы.

Однако на Оногоро, похоже, предпочитали именно такую оптимистичную и жизнерадостную версию событий: в ней хитоденаши оставалась в прошлом, а синшу процветало в настоящем. И в то же время такие, как Дзун, ездили в Коура с камерой в руках, чтобы заснять встающую над голубыми вершинами луну и при этом рассказывать Хайо, что «внешний мир» – это «земля трех У»: упадочная, убивающая, умирающая.

Не найдя никаких намеков ни на проклятие Дзуна, ни на его местонахождение, Хайо закрыла справочники. Она собрала свои и Мансаку важные документы и отправилась на мост встречать брата.

* * *

Ситуация на пешеходных тропинках Хикараку в послеполуденный Земледень сильно отличалась от вечерней, когда дул восточный ветер. Хайо пришлось прокладывать себе путь с помощью локтей. У Первой из Нас было семь братьев, в которых жили духи семи оружий, и одним из них была сасумата – нечто похожее на ухват, чтобы распихивать людей. Пока Хайо проталкивалась через толпу на мосту, она вполне явно представила себе преимущества такого оружия.

Сасумата, боевой шест, бердыш, кумадэ, молот, пила и нагикама. За столетия эти изначальные орудия истощали своих хозяев и убивали их еще до того, как те могли передать их дальше, – пока не осталась только нагикама Кириюки, привязанная к духу Мансаку.

Давненько Хайо как следует не смотрела на его пламя жизни. В отличие от пламени других людей, у свечи Мансаку было два огня на одном фитиле, прочно обвивающем свечу по спирали: один – для его человеческого духа, второй – для нагикамы.

И Хайо изо всех сил старалась не смотреть. Будь ее воля, она бы следила за этим пламенем денно и нощно, чтобы знать, сколько времени осталось у Мансаку, но он запретил ей. Приходится уважать его мнение.

Хайо едва успела схватиться за перила моста, чтобы ее не снесло потоком людей, внезапно двинувшимся в сторону Син-Кагурадза: двери театра вдруг открылись, и на ступенях появились три фигуры.

На самом верху встала женщина лет семидесяти, с квадратной челюстью. Седые волосы были стянуты в три воинственные косы. Ее сопровождали двое оскаленных мужчин с бутафорскими копьями. Она подняла мегафон:

– Если вы, журналюги, намерены и дальше распускать омерзительные сплетни про Китидзуру Кикугаву, то лучше сразу убирайтесь прочь! На счет «один»! Пять!

Позади нее раздался удар барабана.

– Оноэ-сан! Это правда, что руководитель труппы Кикугава чуть не умер во время вчерашнего спектакля? – крикнул кто-то из толпы, в основной массе своей вооруженной камерами и блокнотами. – Прокомментируйте слухи, что театр Син-Кагурадза скупил все талисманы против невезения из южных святилищ Богов Столпов?

– Четыре!

– Получат ли компенсацию те зрители, которые посещали представления Кикугавы в последние две недели, если они заразятся невезением?

– Три!

– Отзовет ли Укибаси Авано свое покровительство на этот сезон? Оставшиеся представления Кикугавы отменят?

– Два!

– Насколько не везет Китидзуру Кикугаве?

– Один! – Пожилая дама подняла над головой утюжок для волос и проорала в мегафон: – Убирайтесь, вы, стервятники и мусорщики!

Вцепившись в перила, Хайо прижималась к колонне, пока артисты с бутафорским оружием бросались на толпу репортеров, фанатов и зевак, пытаясь их оттеснить.

Когда пыль осела, а толпа рассосалась, пожилая дама с удовлетворением кивнула и ушла обратно в театр. Хайо наконец рассмотрела Мансаку на ступенях у входа.

– Привет, Хайо! – Мансаку бросился к ней, радуясь, что человеческий поток иссяк – она как раз вставала на ноги. – Ты как? Я тебя не разглядел в толпе.

– Что тут случилось? – спросила Хайо, пока Мансаку осматривал ее, уделив напоследок особое внимание печати и побледневшим знакам. – Что там говорили про какого-то Китидзуру Кикугаву и его невезение?

– О, так это про Коусиро. Младшего братишку Дзуна. Китидзуру Кикугава – его сценическое имя. – Мансаку вздохнул, потер лицо. – Дзун ни за что не признался бы, что его брат – настоящая знаменитость. Я сам об этом случайно узнал, причем довольно неприятно. Меня вышвырнули из-за кулис, решили, что я журналист. Почти буквально. В меня бросили гэта. Промахнулись, но я все равно свалил, по пути врезавшись лицом в бутафорский колокол…

– Дзун не появлялся ночью в театральном общежитии?

– Не говорят. Сегодня вообще никто не разговаривает с незнакомцами. – Мансаку глубоко вздохнул, потом повернул лицо к солнцу. – Но кто-то упоминал проклятолога на безголовой лошади, так что он, видимо, был поблизости. В общем, я оставил для Коусиро в кассе один из стеллароидов Дзуна, написав на нем наши имена.

– До записки не додумался? – Хайо не радовала перспектива того, какое впечатление может сложиться о них у Коусиро, если они будут подсовывать ему снимки брата, бьющегося с проклятием.

– Я объяснил, что мы не журналисты, что мы просто хотим узнать, все ли в порядке с Дзуном, и что я вернусь в кассу через пять дней – забрать ответ Коусиро, если тот его вообще оставит. Поверит он или нет – не от меня зависит. Если ты намерена штурмовать сцену, Хайо, займись этим без меня. Я не намерен снова подставлять свой прекрасный нос под прицельно брошенную обувь.

– А мой нос, значит, не жалко? Понятно.

Мансаку обвел глазами Хикараку:

– Вот это зрелище.

Хайо проследила за его взглядом. Хикараку пестрил рекламными растяжками и вывесками. Ивовые ветви с привязанными к ним предсказаниями склонялись к пешеходным дорожкам, а белый фасад Син-Кагурадза с голубой плиткой и пурпурными фонариками казался живым ярким лицом в море зеленых башенок. Только в этом районе Оногоро не было ни винокурен синшу, ни вертикальных рисовых плантаций, только здесь жители Оногоро могли спрятаться от страхов и забот. Однако Хайо все же ощущала аромат синшу – в нежном ветерке, как чистый морозный шепот среди сладких глициний и трогательной весенней зелени.

Если бы не звучащие в ушах Хайо слова демоницы, что где-то за этим обликом скрывается хитоденаши, впивающаяся в легкие игольчатой спорой ядовитого дерева, ее сердце дрогнуло бы от обнадеживающей солнечной красоты Хикараку.

Если Хайо сможет доказать, что на Оногоро нет хитоденаши, что остров не торгует одновременно болезнью и лекарством, тогда она сможет забыть все, о чем просила ее демоница.

– И как тебе квартира с привидениями?

Мансаку прервал размышления. Он как раз наблюдал за куклой-шикигами, скачущей по дорожке внизу.

– Там такая жуть, что у владельца начал загибаться чайный магазинчик по соседству. Он в отчаянии. Мы переедем, когда они изгонят призрака. Как по мне, его можно и не изгонять, но они были настроены решительно, и я понял, что их дух несгибаем. – Он пихнул сестру в бок. – Ну, дошло? «Дух несгибаем»? Типа, их боевой настрой не уничтожить и, типа, этого призрака так просто не взять, а?

Хайо застонала, и Мансаку, воспользовавшись этой секундной слабостью, пнул ее в голень – на что она ответила тем же, а потом они обнялись. Несколько прохожих обернулись.

– Адские планы у нас с тобой, да? – Голос Мансаку слегка дрогнул, и Хайо поняла, что он на самом деле имел в виду и адотворение, и то, о чем говорила демоница. Устроить на острове филиал ада. – До сих пор не верится, что мы и зиму пережили, и с гор спустились. И что все это по-настоящему.

– По-настоящему, Мансаку, – тихо отозвалась Хайо. – Тебе будет легче поверить, когда ты снова увидишь Дзуна, точно говорю.

– Увижу и устрою ему взбучку: и за то, что поймал проклятие, и за то, что сбежал, когда его разыскивает проклятолог, и за то, что заставил нас волноваться, как бы он не рухнул где-нибудь замертво среди ночи и некому было бы отогнать от него падальщиков.

…И именно в этот момент идущий мимо по мосту человек вдруг споткнулся, с усилием сделал отрывистый вдох и рухнул замертво – прямо к ногам Хайо и Мансаку.

И тетива адотворческой эн натянулась.

Четыре
結晶

Когда люди поручают нам особые задания, мы благодарим их за то, что доверили нам свою смерть.

НОЭ

Двадцать первый Адотворец

А нет, не замертво.

Мужчина хрипло дышал. Трясущейся правой рукой он указывал на театр Син-Кагурадза. Его шею и лицо укрывала сложенная на голове газета.

Некоторые прохожие бросали на него быстрые взгляды и спешили дальше, но некоторые даже не смотрели. Они обходили дергающегося на досках человека, словно его окружала стеклянная стена, едва посмотрев на него, избегая зрительного контакта.

Эн. Эту связь можно установить, даже коротко соприкоснувшись взглядами. Люди избегали такой эн – и возможных неприятностей, которые она могла принести. Хайо протиснулась мимо Мансаку к лежащему человеку. Всмотрелась в его пламя жизни.

Пламя потухало, фитиль свечи рассыпа́лся, перламутровый воск длинными волнистыми лентами разлетался в стороны. Хайо знала этот образ. Той зимой, когда демоница посеяла в ее деревне хитоденаши, она видела, как ветер проклятия может согнуть и искорежить свечу жизни.

Однако на этом человеке лежало другое проклятие. Не хитоденаши. Нечто менее глубокое – и совершенно не заинтересованное в том, чтобы он был жив.

Пламя его жизни гасло. Фитиль истощился и не мог больше гореть.

Она перевернула мужчину, уложила его голову себе на колени.

– Ах… а… – Слабые звуки, доносящиеся из-под бумаги, заставили ее волосы встать дыбом. Этот человек не вырезал прорезей для глаз – только слегка надорвал газету, сделав узкие щели. Он дышал с высоким присвистом и каким-то кожистым скрипом.

Хайо коснулась газеты:

– Я сниму.

Человек схватил ее за запястье, сдерживая порыв, и Хайо вдруг показалось, что восточный ветер задул ее собственную свечу.

Между большим и указательным пальцами лежащего виднелся бледный шрам. Несуразный извилистый цветок, вырезанный Мансаку, – потому что Дзун поспорил, что острие невидимой косы Мансаку не способно достать его с расстояния в два кэн, а Мансаку был вдребезги пьян и принял вызов.

Хайо сама перевязывала эту руку.

Она наблюдала за жизнью мальчика с Оногоро целую зиму, и теперь эта жизнь, яркая и теплая, угасала у нее в объятиях.

– Дзун-сан? – позвала она. Мансаку застыл, но не обернулся. Он стоял на месте, закрывая Хайо и Дзуна от взглядов немногочисленных любопытных прохожих. – Дзун-сан, это Хайо из Коура. Узнаешь меня?

Дзун приподнял голову, чтобы посмотреть на нее. Из-под газеты раздался жуткий сухой хруст.

– Мансаку, помоги снять!

Мансаку нагнулся и коснулся пальцем газетного колпака. Бумага вдруг рассыпалась, взорвавшись бумажной метелью, тут же унесенной ветром. Мансаку, поперхнувшись, сел на землю, и тут из-под газеты показались растрепанные волосы Дзуна, а потом его лицо…

Это лицо было сморщенным и серо-бурым. Кожа облепила череп. Губы, вытянутые в тонкую белесую полоску, приоткрывали мертвые десны. Глаза покрылись коркой засохшего гноя. По щекам бежали белые полоски соляных кристаллов, в глазницах лежала густая слизь. Такие же кристаллы сверкали в волосах.

Солевые следы совпадали с цветными полосами проклятия на стеллароидных снимках. Слезы. Из глаз Дзуна ушла вся вода, а когда иссякли глазницы, проклятие перешло на лицо, голову и мозг.

Почему? Чем Дзун заслужил такое?

– Кто это сделал? – Хайо взяла его за руку, сжала. Она чувствовала, как память этого юного и дерзкого искателя приключений покидает ее. – Кто тебя проклял, Дзун-сан?

Дзун застонал. У него не было век, солнце светило ему прямо в лицо. Мансаку передвинулся, чтобы на него падала тень.

– «Все в полном порядке». Феерический идиот! У тебя, знаешь, кое-что похуже очагового облысения. – Он понизил голос, обращаясь к Хайо: – Особое поручение?

Хайо кивнула. Она кожей чувствовала, как в ней завязывается узел, как тянутся нити, сплетаясь в сеть, что приведет ее к особому поручению. Дзун умирал, и в этот момент эн адотворца связывала ее с кем-то на Оногоро – с тем, кто попросит отомстить за его смерть по специальному заказу.

По которому живые платят за мертвых.

Может быть, даже собственной жизнью.

– Вот и первый, – сказала Хайо.

Мансаку медленно кивнул, потом взял Дзуна за свободную руку:

– Дзун, ты слышал? Хайо с тобой. Кто бы это ни сделал, он получит свое сполна.

Уголки губ Дзуна разошлись. Его скукоженный язык шевельнулся – вверх, вниз, как рычаг. Хайо прижалась лбом ко лбу Дзуна. Скрипнула соль.

– Ты столько вынес. – В яростных сполохах воска она видела его огонь, борющийся с порывами ветра, его жгучее желание гореть и дальше. – Ты молодец, Дзуньитиро Макуни. Спасибо, что доверил мне свою смерть. – Готовая испытать боль утраты, она говорила то, что должна была сказать, потому что жить – значит гореть, а гореть было так трудно. – Спасибо тебе за жизнь, Дзун-сан.

С выдохом, полным запаха пыли, свеча погасла.

Хайо уложила Дзуна на мост. Солнце светило ему прямо в лицо. Она рефлекторно потянулась закрыть ему глаза, но вдруг вспомнила, что у него нет век.

Мертвое тело не знает, открыты у него глаза или закрыты, но это было так неправильно. Хайо оглянулась, ничего не нашла и потому полезла в висящую на поясе сумку и вытащила единственное, что подошло бы в данной ситуации.

Мансаку оцепенел, уставившись на кусок желтого шелка цвета дикой розы:

– Это же…

– Да, это кусок маминого ритуального хаори. – Хайо виновато отвела взгляд. – Я знаю, что она ужасно к тебе относилась. Прости, что не сдержалась и забрала.

Он взял ее за руку:

– Я слышу только, что ты порезала накидку Хатцу на тряпки. Давай. Пусть пойдет на пользу.

Хайо накрыла глаза Дзуна шелковым отрезом и завязала концы. Самую неприглядную часть проклятия удалось закрыть. Оно выглядело отвратительно; после подобного зрелища люди часто забывают личность и запоминают только ее смерть. Этого никто не заслуживает. Человек должен значить больше, чем обстоятельства собственной смерти.

Она подняла голову, ощутив на себе пристальные взгляды. Зрители. На ступенях театра снова появилась та пожилая дама, а с ней кто-то еще с замотанным шарфом лицом.

– Беру назад все гадости, что я говорил об адотворческой эн. – Мансаку уложил украшенную цветком руку Дзуна ему на грудь. – Она привела нас к Дзуну, а его – к нам. Я люблю эн. Я ее новый адепт.

Хайо стряхнула соль с коленей:

– На этом все.

Мансаку в последний раз коснулся рук Дзуна, поклонился, потом встал. Несколько новых зевак попятились, отводя глаза.

– Что? – уставился на них Мансаку. – Боитесь подхватить от нас его проклятие?

– Говорят, такое возможно, – ответил кто-то. – Дурная эн. Метка смерти.

– Значит, дурная эн и метка смерти, да? Получается, если я к вам сейчас вот так… – Мансаку с поднятыми руками двинулся на зрителей, но вдруг остановился и задрал голову.

Вместе с Хайо он заслонил тело Дзуна: прямо на них летела безголовая лошадь. Она врезалась в мост, полыхнув синим огнем из обрубка шеи с такой силой, что всадника выбросило из седла.

Взорвалась пыль.

Вскрытые водородные жилы моста зашипели, резко отключенные автоматикой.

Тодомэгава, бог-проклятолог, цепляясь скрюченными пальцами, выбрался из дыры в дощатом настиле, кашляя сияющей жижей, похожей на расплавленный металл. Его темно-фиолетовая форма покрылась пылью и стала сиреневой.

Безголовая лошадь топала по обломкам досок и фыркала.

Тодомэгава заметил Хайо и Мансаку и вытаращился:

– Вы!

– Рады встрече. Ничего не сломал? – деловито поинтересовался Мансаку. – Шикарное сальто.

– Жаль, что ты раньше сюда не добрался, – пробурчала Хайо.

– Как смог, так и прибыл! – Резкий голос бога эхом зазвенел между башнями. На шее Хайо зашевелились волоски. В глазах Тодомэгавы запрыгало серебристое пламя. – А теперь убирайтесь от тела! Быстро!

– Ладно, ладно, не кипятись.

Мансаку медленно поднялся и отошел от Дзуна:

– Идем, Хайо. Пусть профессионалы разбираются.

– Буру-тян! – Тодомэгава подозвал лошадь, и огненные фестоны на ее шее затрепетали. – Проследи, чтобы эти двое никуда не делись. Я с ними еще не закончил.

Безголовая шея повернулась в их сторону. Буру-тян взмахнула хвостом, и в следующее мгновение выплеснувшийся огонь прижал их к перилам моста.

Тодомэгава сосредоточенно потер нос, потом простер ладонь над телом Дзуна. На мгновение Хайо ощутила напряжение, словно кто-то натянул ткань.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– В момент смерти, когда рвется эн между про́клятым и тем, кто наложил проклятие, происходит кратковременная обратная связь. Эхо проклятия возвращается к его автору. Иногда мне удается отследить и найти его. – Тодомэгава убрал руку. – Но тут бесполезно. Как и при жизни Макуни. Какой бы бог его ни проклял, его нет в сети.

– С чего ты взял, что Дзун-сан был проклят именно богом? – спросила Хайо.

– Макуни не мог никому рассказать о своем проклятии. Такое только боги делают.

– Уверен?

– Я целый месяц корпел над делом Макуни! Уверен, да! Я профессионал, я провел все тесты! Это точно дело рук бога. Такого, которому явно плевать на правила, касающиеся проклятий! – Раздался треск. Лошадь дернулась. Тодомэгава поднял кулак, которым только что шарахнул по доскам моста. – Я прошу прощения, Дзуньитиро Макуни. Я не смог определить причину твоего проклятия и личность того, кто его наложил. В качестве наказания я готов принять метку своих невыполненных обязательств.

На кончике носа Тодомэгавы повисла сияющая алая капля крови. Он шмыгнул. Хайо было почти жаль его. Она спросила:

– А для проклятий есть какие-то правила?

Тодомэгава одарил ее таким суровым взглядом, что ей сразу вспомнились самые тупые ее одноклассники.

– Когда бог проклинает человека, он обязан по доброй воле заявить об этом в Декларации проклятий и обозначить условия и сроки снятия порчи. Это единственная позволительная практика. А бог, который проклял Дзуньитиро Макуни… допустил ряд вольностей.

– Короче, он пытается сказать, – встрял Мансаку, – что проклявший Дзуна не оставил пояснительной записки.

Тодомэгава вздернул бровь:

– Примерно.

– И тем самым усложнил тебе задачу «посредничества» между ним и Дзуном? Значит, ты должен был выяснить, кто автор проклятия, а сам Дзун ничего тебе не сказал, потому что, – тут Мансаку жестом изобразил зашитый рот, – не мог?

– Именно! – Тодомэгава ткнул пальцем в сторону Мансаку. – Так что пусть эта гибель послужит вам, смертным, напоминанием, на что способны боги, если перейти им дорогу.

– Так Дзун знал, кто его проклял?

Тодомэгава нахмурился, будто Мансаку задал вопрос с подвохом.

– Про́клятые всегда знают, кто стоит за проклятием, не так ли? Декларация – это формальность. Интуитивно они знают всегда.

– Ну да, – кивнул Мансаку. – Конечно, знают. О чем это я.

Тодомэгава сощурился:

– А как так вышло, что вы оказались здесь именно в момент смерти Макуни? Вы его ждали? Он что-то говорил? Признавайтесь, иначе у меня будут все основания навлечь на вас божественную кару.

– Ничего он не говорил, – ответила Хайо.

– Вообще? И ни намека, кто это сделал? – Тодомэгава уставился на Дзуна так, словно с его иссохших губ вот-вот сорвется имя виновника. – Упертый, несговорчивый идиот. Мог же попытаться дать хоть какую-то подсказку. – Тодомэгава встал, чуть покачиваясь. – Вы идете со мной в Онмёрё давать показания. Ваша эн с Макуни – это не просто дружеская связь. И еще меня беспокоит совпадение, что вы встретили его здесь.

Мансаку отвлекся от лошади:

– И что, мы не можем отказаться?

– А зачем отказываться? Не бойтесь. Пытать вас никто не будет. Чаю попьем.

Буру-тян, безголовая лошадь, вдруг затопала ногами, привлекая внимание собравшихся к ступившей на мост пожилой женщине из театра.

Она подняла мегафон:

– Приветствую вас, божественный господин из Онмёрё. Мой коллега желал бы забрать тело с моста. Будет ли это безопасно? Устроит ли это вас?

– Устроит? Забрать? – Тодомэгава, яростно размахивая руками, заковылял прочь от Хайо и Мансаку. – Дело еще не раскрыто! Что тут может меня «устроить»? Кто он такой, этот ваш «коллега»?

– Мой коллега – родственник умершего, божественный господин. – Дама перехватила взгляд Хайо, и та отчетливо поняла посыл: уходите. – Он имеет полное право на свою просьбу.

Хайо слегка подтолкнула лошадь. Животное стояло на месте неподвижно, сплошь гора мускулов – лишь задняя нога, чуть подогнувшись, расслабленно опиралась на землю краешком копыта. Мансаку засучил рукава.

– Прости, Буру-тян, – произнесла Хайо.

На долю секунды показалось острие Мансаку – лишь отблеском, скорее ощутимым, нежели видимым. Резкий трепещущий холод лезвием тронул ее и полоснул безголовую лошадь – та подпрыгнула, рассыпаясь во все стороны снопом искр, а на ее боку расцвел ярко-красный порез.

Буру-тян бросилась наутек, галопом, прямо в небытие – и исчезла с моста.

Тодомэгава резко обернулся:

– Буру-тян! Что ты сделал с моей лошадью?

– Разделяемся, встречаемся на станции бурадена, – быстро произнес Мансаку, когда Тодомэгава двинулся к ним, дыша дымом и полыхая языками пламени прямо из глаз.

Хайо кивнула:

– Есть.

Они развернулись – и рванули прочь.

– Я сказал СТОЯТЬ НА МЕСТЕ!

Без лошади Тодомэгава бежал медленно и неуклюже. И все же он бежал. Окутавшее его пламя с каждым нервным шагом становилось все яростнее.

На Оногоро не было тупиков. Мосты переходили в тротуары, в парящие арки, в своды и контрфорсы. Хайо и Мансаку мчали вперед. За ними грохотал огонь, заставляя жителей Оногоро, богов и смертных, отскакивать с его пути.

На первой же развилке Мансаку вильнул направо, Хайо – налево. Удалившись на достаточное расстояние, она оглянулась, увидела, как Тодомэгава приостановился, а затем двинулся за Мансаку по правой дорожке. Плохо. Из них двоих не у Хайо было запрещенное оружие, намертво привязанное к духу. Если кого-то и загребут в Онмёрё, то пусть лучше ее, а не Мансаку.

В порыве паники она пристально всмотрелась в пламя жизни Тодомэгавы. Бог споткнулся и остановился, вздернув руку к груди.

Оказалось, что у богов не свеча. Их пламя горело в плошке, полной темного блестящего масла, похожего на синшу. А масло… видимо, это и есть мусуи, капающая в плошку, бесконечно пополняя запас жизненных сил.

Тодомэгава уперся взглядом в Хайо. Она не видела выражения его юного лица, но вполне могла представить испуг. А потом бог повернул обратно к развилке. Он решил преследовать ее. Это хорошо.

Точнее, плохо.

Она нырнула в боковой переулок, когда позади загремел голос Тодомэгавы:

– ВЕРНИСЬ! ТЕБЕ НЕ ПРИЧИНЯТ ВРЕДА!

– О боги, не задался у него денек сегодня! – Хайо бежала без оглядки и не заметила, как из ближайшей хижины вышла фигура, в которую она чуть не врезалась.

– Э-э-э… Простите за рукоприкладство, но… Сюда, быстро.

Чья-то рука обхватила ее, втащила в помещение и бережно, будто Хайо была хрупким ценным предметом, усадила в темный угол. Потом незнакомец закрыл дверь, а сам пригнулся под окном с крестообразной рамой.

Тодомэгава пронесся мимо хижины, пыхая огнем и дымом, оставляя ботинками обугленные следы на покрытии из шинвуда. Хайо, забившись в угол, выждала минуту, потом еще одну, пока ее компаньон не подкрался, шурша, к двери и чуть-чуть приоткрыл ее, чтобы выглянуть наружу. Потом закрыл.

– Ушел.

Хайо выдохнула:

– Он даже не взглянул в нашу сторону.

– Все дело в хижине. Видишь вон там талисман? – Хайо проследила взглядом за его изящным жестом, указывающим на прикрепленную к своду потолка бумажку. – Это защита от богов эн-гири вроде Токи. Такие хижины объединяют людей, собирают их. Ему в этих местах не рады, так что для него они слепая зона.

Эн-гири. Бог, разрывающий связи эн.

– Токи? В смысле, Тодо…

– Нет-нет-нет, молчи! – Ее спутник поспешно поднял руки, прерывая ее. – Не произноси его духовное имя. Скажешь – он сразу тебя почувствует. И найдет. И меня заодно. Называй Сжигателем, если не хочешь привлечь его внимание.

Хайо подняла брови:

– Ты тоже от него прячешься?

– Я не прячусь, – осторожно произнес человек. – Я немножко отдыхаю от его присутствия.

И тут до Хайо дошло. Она вдруг осознала, что сидит в какой-то непонятной хижине с незнакомцем, который избегает встречи с проклятологом из Онмёрё.

Незнакомец был покрыт копной черных волос и едва доставал ей до пояса.

А, нет. Он всего лишь стоял на четвереньках. Просто волосы были такими густыми и длинными, что полностью закрывали и лицо, и руки, и туловище. Блеснули очки. На нее взглянули умные темные глаза. Незнакомец снова заговорил:

– Я бы хотел, э-э-э, извиниться. За Сжигателя. Мы знакомы. В некотором роде. Не знаю, что именно ты натворила, но вряд ли проступок стоил того, чтобы гоняться за тобой в таком виде. Кажется, он сегодня излишне впечатлителен.

– Откуда ты знаешь, что я не дала ему повода вот так меня преследовать? – с искренним любопытством спросила Хайо.

– Я стараюсь думать о людях хорошо. Если речь не идет о Сжигателе – в его случае могу сказать, что ему есть над чем работать. – Его голос был мягким, таким, какие бывают уголки зачитанных книг, и звучал немного чопорно. – Полагаю, раз он отправился на поиски в другое место, ты можешь уходить.

Предложение разумное, но что-то в его тоне насторожило Хайо.

– Ты меня выпроваживаешь?

Очки сверкнули, копна волос кивнула.

– В последнее время люди не остаются со мной надолго – и это даже хорошо, это в их интересах. Но спасибо за компанию. Я истосковался по дружеским беседам.

Одиночество окутывало его, как перья, как мантия, но если это шанс Хайо уйти – стоило бы им воспользоваться. Она поклонилась:

– Благодарю за помощь.

– Всегда пожалуйста.

Хайо открыла дверь, выглянула на улицу, и тут грянул гром.

Пять
荒雨

Боги эн-мусуби. Соединители судеб. Они кажутся славными, до тех пор пока не свяжут твою судьбу с каким-нибудь пьяным бродягой, которому суждено умереть в вонючей выгребной яме.

ТАМА

Двадцать второй Адотворец

На землю обрушился дождь, горячий и зловонный. Что-то склизкое потекло по лицу Хайо и поползло за шиворот. Она завопила и захлопнула дверь.

– Потроха?! – Глянцевитые комья, бликуя под вспышками молний, шлепали об оконное стекло. В небе загремело. – Серьезно? Дождь из рыбьих внутренностей?!

– В божественном прогнозе на сегодня не предупреждали, да? – мягко колыхнулись волосы. Незнакомец встал с пола, пока Хайо пыталась соскрести с лица налипшую мерзость. – Вот, возьми. Вытрись.

В поле зрения Хайо оказалась какая-то рукопись с убористыми письменами. Он выудил ее из потрепанной сумки.

– Нет, ни в коем случае.

– Тут ничего важного. Ну, уже. Дело в том, что я писатель. Моя серия с сегодняшнего дня снята с выпуска, так что эти главы ничего не стоят. У тебя, э-э-э, плавательный пузырь под ухом.

Хайо взяла протянутый лист, не глядя в текст:

– Спасибо. А что, на Оногоро это обычное дело? Дождь с потрохами?

– Не обязательно с потрохами. Дикий дождь может вообще что угодно принести. – В оконное стекло стукнул еще один плотный комок. – Прошу прощения, ты недавно на Оногоро?

– А что, не видно?

– Не люблю домысливать. Тут мало кто говорит на «стандарте» в частной обстановке, но как бы… – Из-под завесы волос показались руки. От кончиков пальцев до запястий тянулись длинные розоватые шрамы. – В общем, божественное явление вроде дикого дождя – штука совершенно естественная, так что бояться не стоит. Ты знаешь что-то о метке?

Кэгаре. Метка.

– Это что-то вроде налипшей на душу грязи, – сказала Хайо. – Ее можно подхватить от смерти и всего, что к ней приближено, например от больных или рожениц. – Представления о метках неизменно предполагали предвзятое отношение к женщинам и всему, что ассоциировалось с разделкой, кровью, плотью, всем таким. – Но при чем тут дикий дождь?

– Он случается, когда богу нужно избавиться от метки. Боги существуют лишь потому, что людям надо как-то договариваться с безликими силами природы и у кого-то просить защиты, – ответил собеседник. – И когда бог каким-то образом причиняет человеку вред, пусть даже непреднамеренно, он как бы отторгает эту потребность, дающую ему жизнь. Таким образом, бог становится на шаг ближе к тому, что в его случае считается смертью.

– Выходит, каждый раз, когда бог не смог защитить человека…

– …он получает метку.

Хайо вспомнила, как Тодомэгава треснул кулаком по мосту. В качестве наказания я готов принять метку своих невыполненных обязательств.

Ее спутник подошел и встал рядом у заляпанного окна.

– Как ты понимаешь, набрать таких меток – дело нехитрое. Даже неизбежное. Люди такие уязвимые. Потому у нас бывает так много религиозных фестивалей. Они помогают богам очиститься от меток. А между фестивалями боги иногда сами понемногу справляются с метками – таким вот «диким» образом. Дикий дождь, – он провел пальцем вдоль серого слизистого следа на окне, – как раз этот случай. Бог выжигает метку. Может показаться, что это вредит людям, но нет. Около того, но не более.

– Это как?

– У богов, как и у людей, четыре души. Грубо говоря, они поделены на два их «обличья». Одно обличье мы видим на улицах Оногоро – то самое, с которым взаимодействуют люди, – нигимитама. Это «очеловеченный» бог – спокойный, приятный, связанный с человеческими сетями эн на Оногоро. Другое обличье – арамитама, «дикий» бог, он вне человеческой эн. Это обличье не связано с человеческими запросами, оно никого не защищает. Оно чистая природная мощь, к нему не пристают никакие метки, о каких бы разрушениях ни шла речь. Когда боги позволяют себе немного «дикости», они просто ненадолго отвязываются от сетей эн – выжигают метки и при этом не набирают новых.

Хайо вытаращилась. Если «немного дикости» – это летящие с неба потроха…

– А если бог продолжает собирать метки?

– Тогда его бедный дух окончательно «дичает». Безоговорочно. Бог выпадает из человеческих связей эн и полностью переходит в арамитама, и все из-за этих проклятых смертных. – Он потряс изувеченными руками. – Мы называем это «падение».

– Боги получают метку, если проклинают смертных?

Она почувствовала его пристальный взгляд.

– Не всегда, но должны.

Хайо цокнула языком:

– Лазейки в правилах?

– Всего одна. Называется «Веская Причина». С заглавной. Если у бога есть Веская Причина проклясть смертного, метка за проклятие будет легче.

– А кто решает, что причина – Веская?

– Сами люди, хотя и неосознанно. В правилах о проклятиях это названо «коллективный дух людей Оногоро». Милая размытая формулировочка, – добавил он, увидев, как Хайо скривилась. – И непостоянная. Так что боги толком и не понимают, есть ли у них эта Веская Причина, поэтому сперва проклинают, а потом уже разбираются, была она или не была.

– А зачем вообще идти на риск и проклинать смертных? – спросила Хайо. Что такого мог натворить Дзун, чтобы это считалось Веской Причиной, по которой его настигло такое жестокое проклятие?

– Иногда метка кажется им весьма скромной платой за, допустим, месть, – последовал ответ. – Или в гневе они попросту забывают о последствиях.

Внутренности залепили окно тонкой серой слизистой пленкой.

Хайо обвела взглядом хижину. Плетеные стены из бамбука, в которых торчат записки, объявления и какие-то письма.

– Что это за место вообще?

– Хижина посланий, – мягко ответил ее собеседник. – Здесь оставляют сообщения для тех, кто находится неизвестно где.

Хайо придвинулась поближе и стала рассматривать серо-голубые клочки бумаги. Что-то хрустнуло у нее под ботинком. Она подняла ногу.

К подошве прилипла соль.

Ее кольнул холод.

Дзун. Он был здесь. В этой самой хижине.

Вывод никак не складывался у нее в голове, но предположение казалось разумным – Хайо нутром чувствовала. Судьбоносная связь тянула ее за нити адотворческой эн.

– А есть такие же хижины, но поближе к театру Син-Кагурадза?

– К Син-Кагурадза эта ближайшая.

Если Дзун с той самой ночи скрывался здесь, в слепом пятне для богов эн-гири, это вполне объясняет, почему Тодомэгава его не нашел. Хайо присела и стала внимательно рассматривать пол. В тени скамейки блеснули крупинки соли.

Ее спутник прочистил горло:

– Ты что-то ищешь?

Хайо выпрямилась. Потом обернулась к письмам на стене:

– Возможно, записку.

Дзун не мог говорить, но вдруг мог написать? Пусть даже не Хайо, пусть кому угодно. Найти бы хоть намек на то, о чем он думал, когда направлялся к мосту Син-Кагурадза, – это бы привело ее на шаг ближе к разгадке случившегося, а заодно и к тому, кто даст ей особое поручение.

К тому, кто купит месть за мертвого. За Дзуна.

– Я мог бы помочь. – Незнакомец тоже подошел к стене. – Я тут каждую неделю бываю. Знаю, какие записки свежие.

– Не факт, что это именно записка, – уточнила Хайо. У нее все внутри все сжалось, когда она сообразила, как на самом деле здесь много бумаги: казалось, будто хижина оплетена изнутри серо-голубым плющом. – Я пойму, когда увижу.

Он тихо хмыкнул:

– Изрядная уверенность.

– У меня есть… эн, которая ведет меня к людям, которым я нужна. – Хайо обвела глазами стену в поисках свежих записок, покрытых кляксами. – Иногда эта эн приводит ко мне мертвецов, которым нужно участие живых… чтобы их не забыли. Эта эн помогает мне почувствовать и понять, как оборвалась эта жизнь, и найти того, кто заплатит за… мои умения. Надеюсь.

– Прости, я правильно понял, что у тебя эн с мертвыми?

– Не совсем. Скорее, с грязным бельем, следами чужих зверств.

– Но жить с такой эн просто ужасно! Это сколько же меток ты собираешь! И сколько кошмара видишь!

– Ага, давай поговорим об этом. – Она вдруг вспомнила Дзуна, его иссохшую широкую улыбку, этого юношу, чьи слезы иссякли, а живой разум превратился в обезвоженный комок. – Нормально все. Это часть меня и моей жизни.

– Часть твоей жизни?! – Незнакомец протянул руку, будто собираясь коснуться рукава Хайо, но опустил ее. – Молись богам эн-гири, чтобы они разрушили эту эн! Как же, наверное, тебе несладко приходится. Боги, мне так жаль!

– Мне не нужно, чтобы ее разрушали, – жестко отрезала Хайо. – И к чему тут твое сожаление? Ты-то вообще ни при чем.

– Еще как при чем, – удрученно сказал он. – Я бог эн-мусуби и связей судьбы.

Вот оно что.

Хайо с запозданием вспомнила, что боги Укоку носят имя Яойорозу-но-ками, Неисчислимые боги, и составляют чуть ли не половину населения Оногоро.

У компаньона Хайо не пылали глаза, как у Тодомэгавы, он не давил своей силой, как богиня врат в терминале, – он ничем себя не выдавал. Может, будь ее чувства острее, она бы ощутила тяжесть теней, словно каждая из них была мокрым халатом, который повесили сушиться, и при каждом дуновении ветра он прилипает к чему-то огромному, настороженно за ним притаившемуся.

Хайо так резко склонилась, что у нее хрустнула шея:

– Прощу прощения за неуважение в моих словах или действиях, которые могли бы послужить Веской Причиной для проклятия.

– О, не надо. Перестань, пожалуйста. Посмотри на меня. Не надо этих формальностей. Мы отлично обходимся без них.

Бог эн-мусуби отчаянно замахал руками. На этот раз Хайо заметила гладкие кончики его пальцев со стертыми отпечатками.

– Я неправильно выразился. Я не совсем бог судьбоносных связей, ха-ха. Точнее, я бог. Но другие справляются гораздо лучше меня. У меня нет приверженцев, так что нет и сил. Я вижу сеть эн, но не могу ее коснуться. Насколько мне известно. – Он опять рассмеялся, но осекся, встретив молчание Хайо. – Честное слово, я не обиделся. Пожалуйста, посмотри на меня, пусть все будет как было. Два незнакомца прячутся от дикого дождя и ищут какое-то письмо. Они никогда больше не встретятся.

Хайо подняла голову и обнаружила, что, пока ее спутник рьяно махал руками, его волосы раскинулись, как занавес, и открыли лицо. Его тоже покрывали грубые полосы шрамов, пересекая рваное ухо, точеный подбородок, высокие скулы и курносый нос. Шрамы расходились веером от уголков рта. Над глазами виднелись следы, будто кто-то пытался их выцарапать, будто толпа пыталась разорвать его на части голыми руками. На вид он казался моложе Мансаку, может, даже ровесник Хайо. Он таращился из-за своих круглых очков и быстро-быстро моргал – словно не мог поверить, что кто-то осмелился встретиться с ним взглядом. Однако лицо его было нежным. Изящным, словно драгоценный образчик каллиграфии. Да и в целом он производил впечатление практически противоположное тому, что создавал Сжигатель Тодомэгава.

Он попытался прикрыться рукавом.

– Подожди. – Хайо остановила его – жестом, не касанием. Он ведь тоже ее не тронул. – Мне приятно видеть твое приветливое лицо.

– Мое лицо? Приветливое?

– Ты помог мне удрать от Сжигателя. Дал мне бумагу, чтобы вытереться. Это лицо того, кто дважды оказал мне любезность. – Она все еще сжимала в кулаке рукопись. На торчащем несмятом уголке виднелись аккуратные буквы: «…так и закончилась еще одна странная история на залитых фонарным светом улицах Хикараку, где оживают мечты и умирают мечтатели». Строки показались Хайо смутно знакомыми, но отчего – она не поняла, так что решила сосредоточиться на посланиях на стене. – А почему ты решил, что мы больше не встретимся? Может, нас свяжет эн.

– Может, но вряд ли.

– Почему?

Бог эн-мусуби улыбнулся:

– В последнее время мне мало с кем удается установить прочную эн. Не знаю почему. Давай вернемся к письму, которое ты ищешь. Какие у тебя есть зацепки?

Хайо задумалась. Как бы Дзун отметил письмо, если бы оставлял его в общедоступном месте? Написал бы свое имя, а еще?

– Талисман.

– Талисман, значит. – Бог чуть присел, всматриваясь в следующий ряд записок. – Интересно. Какой?

– Защитный, которой позволяет прочесть письмо только непосредственному адресату. Он такой… – Хайо начертила в воздухе знак.

Бог помолчал, потом вдруг вытащил из-под мантии узкий серо-голубой конверт.

– Вроде этого?

Он перевернул конверт.

Хайо смотрела на талисман, который сама же показала Дзуну. Запела струна адотворческой эн.

– Да, именно. – У Хайо перехватило дыхание, словно она споткнулась о натянутую вдоль пола нить и чуть не упала. Она перевела взгляд с конверта на бога. – Но откуда ты…

Откуда ты, лишенный силы бог эн-мусуби, взял письмо Дзуна?

Вытянутые, словно мазки кисти, глаза бога заметались по комнате. Он искал выход. Хайо не винила его. Ей самой хотелось уйти отсюда – потому что она тоже ощутила эти удушающие объятия судьбы, эту эн.

– Нацуами, – вдруг выпалил он.

– Что?

– Это мое земное имя. Мой редактор его ненавидит. Мой брат использует его, чтобы меня дразнить. Дзун указывает его в строке для адресата. – Его мягкий голос перемежался шлепками рыбьих кишок по крыше хижины. – Бог может проклясть того, чье имя и лицо он знает. Я знаю твое лицо – и, кажется, знаю твое имя. Будет честно сказать тебе свое. Ты Хайо Хакай, да?

– Да. – Правила проклятий для богов распространялись и на адотворцев. Хайо тоже нужно было имя и лицо того, кто будет ею проклят. – Кем ты приходишься Дзуну?

– Другом. Ну… Если точнее, другом по переписке. Мы случайно познакомились и подружились. Но с учетом того, как я устанавливаю эн с людьми, переписка – это лучшее, что я мог ему предложить. Шестнадцатого числа каждого месяца он оставляет здесь конверт для меня, а тридцатого я приношу ответ. – Нацуами слабо улыбнулся. – Он велел присматривать за вами с братом, когда вы приедете, и встретить вас как друзей.

– Когда он это велел?

– В сегодняшнем письме. Хотя мне непонятно, почему из всех жителей Оногоро он выбрал меня. Знает же, что у меня сложности с эн. – Нацуами повертел конверт в руках, как будто ища подсказки в кляксах. – А ты, Хайо Хакай? Кем ты приходишься Дзуну? С этой твоей эн, которая ведет тебя расследовать смерти, встречающиеся на твоем пути…

Пока Нацуами говорил, Хайо наблюдала, как осознание сумрачной пеленой окутывает его черты.

– Нет…

Хайо сглотнула и кивнула:

– Дзун мертв.

Нацуами расплылся в вежливой и полной отчаяния улыбке:

– Неправда.

– Он убит.

– Нет.

– Он умер практически у меня на руках, связав меня со своей судьбой, и в твоем письме есть что-то, – Хайо указала на письмо, ощутив напряжение эн, словно коснулась оголенного провода, – что хоть немножечко поможет мне понять, почему кто-то желал его смерти.

– Там вообще ничего такого нет.

Хайо протянула руку:

– Позволь мне взглянуть и убедиться.

– Нет, ты не понимаешь. – Нацуами попятился, прижимая к груди конверт, словно Хайо собиралась отобрать его силой. – Я пытался его уберечь! Он писал мне, но я держал дистанцию! Я не соглашался с ним встретиться! Я делал все возможное, чтобы он не закончил так же, как остальные! Но если даже такой слабой эн хватило, чтобы он… Ох, боги, не надо было позволять ему мне писать!

– Что значит «пытался уберечь»? – У Хайо перехватило дыхание. – А остальные тоже мертвы?

В глазах у Нацуами показались слезы. Он сгреб руками свои волосы, снова закрывая лицо.

– Если ты говоришь про Дзуна правду, значит, он четвертый из людей, которые установили со мной эн, которые были мне дороги, которые… – Нацуами содрогнулся, не в силах озвучить случившееся. – Прости меня, Хайо Хакай. Дзун просил помогать тебе – что ж, я помогу. Наименьшее и лучшее из того, что я могу для тебя сделать, – это немедленно удалиться вместе с письмом, прежде чем наша с тобой эн хоть немного окрепнет. Уйти и больше никогда с тобой не видеться.

– Нет, подожди… – Хайо схватила скользнувшего было мимо Нацуами за рукав. Ощутила странное давление – на коже, над кожей. Если сила богини Врат казалась прикосновением волны, то эта была резко отступающим отливом, внезапной разверзшейся бездной, открывшейся гигантской пастью. – Он был моим другом. Дзун… должен был встретить нас здесь, на Оногоро. Здоровый и счастливый. Он единственный, кто еще мог бы вспомнить мои родные края процветающими. Даже мой брат уже не может. Мы столько всего потеряли с его гибелью. Столько всего! – Ее голос звучал слишком громко и напряженно. – Я прошу, покажи, что Дзун писал тебе, – а потом можешь исчезнуть, если тебе этого хочется.

И она разрыдалась прямо перед этим незнакомым перепуганным богом, пока небо продолжало брызгать в оконные стекла кровью и рыбьими кишками.

– Не могу, – всхлипнул Нацуами. – Если я покажу тебе письмо, есть риск, что мы вместе пройдем точку невозврата, и наши судьбы свяжутся навечно, и это очень мощная эн. А эн со мной… – Он склонил голову. – Пожалуйста, прости меня. Я сожалею. Если бы дело было не во мне, если бы речь шла не о нашей с Дзуном эн…

Он отцепил руку Хайо от своего рукава и в мгновение ока оказался у входной двери.

Там, снаружи, от тротуарных досок отскакивала гниющая требуха. Над улицей проплыл дирижабль – один из крепких ветроходов на солнечных батареях, – и до Хайо долетели обрывки сообщений: «…просьба жителям оставаться в помещениях до дальнейших объявлений… сохраняйте спокойствие… не выходить… Онмёрё приносит извинения за непредсказуемое божественное явление… за доставленные неудобства…»

Нацуами распахнул дверь. Сладковатое зловоние дождя заполнило хижину. Он захлебнулся воздухом, замер на пороге, попятился.

Потом обернулся, встретившись взглядом с Хайо.

Она увидела его решимость. Нацуами прижал рукав к носу, выскочил под ливень из рыбьих потрохов – и исчез.

Раздался раскат грома. Догонять беглеца не имело смысла – у Нацуами было преимущество божественной прыти и знания местности, и он уносил с собой в дожди Оногоро то, что было последними мыслями Дзуна.

Хайо затворила дверь. Запах дождя не особо отличался от ароматов того сада, в который превратилась ее деревня. Какой бы рвотный рефлекс ни сработал у Нацуами, у нее такой давно отключился.

Напряжение, которое помогало Хайо двигаться, думать, бежать – с того момента, как свеча Дзуна погасла в ее руках, – отхлынуло. Она тяжело опустилась на скамейку и вздохнула.

Ну вот. Присела. Какая дилетантская ошибка. Знала же, что лучше не надо. Хайо сконцентрировала внимание на прохладных слезах, струящихся по ее лицу, в надежде, что они смоют тягостную боль провала.

Шесть
水神様

Если не можете определиться, какому из богов отдать свою мусуи, задумайтесь о Богах Столпов. Три наших верховных бога, «столпа» социума Оногоро – Полевица, Волноходец и Урожайник – ждут вас во всех святилищах острова.

Из брошюры «Итак, вы оказались на Оногоро – последнем пристанище богов Укоку. Поздравляем!»

– Эй ты! – Хайо разбудил окрик женщины, внезапно показавшейся на пороге хижины. Она даже успела проснуться нормально – и поймать брошенную в нее лопату, чтобы Мансаку не стал единственным оставшимся в живых отпрыском рода Хакай. – Некогда спать! Нам нужны руки!

Дикий дождь перестал, уступив место желтоватому вечернему свету. Из домов выбирались люди, доставая уборочный инвентарь из скрытых кладовок прямо в стенах. Жители Оногоро привычными жестами передавали друг другу швабры и складные тачки, убирая изгаженные волею богов улицы.

Точно. Хайо же теперь жительница Оногоро, с божьего позволения. Придется соответствовать. Она обвязала лицо платком и принялась сваливать требуху в тачки.

Однообразие склизкой вонючей возни позволило ее мыслям проясниться. Она отпустила Нацуами в дождь, ну и что с того? Хайо – адотворец из рода Хакай. Раз уж адотворческая эн связала ее с письмом Дзуна и Нацуами, то получается, что все они теперь часть одной паутинки, скрепленной смертью Дзуна. Нацуами никуда от нее не денется.

Хайо прислушалась к разговорам вокруг. Подобралась поближе к группе местных торговцев и их постоянных покупателей, стала грести лопатой грязь вместе с ними.

– Прошу прощения, – обратилась она. К ней обернулись. – Я кое-кого здесь искала перед дождем. Вы не видели случайно долговязого парня – со шрамами по всему телу и длиннющими волосами… – Она изобразила руками нечто вроде хаотичной кучи водорослей. – Он сказал, что приходит сюда примерно раз в неделю, проверяет хижину посланий.

– Большой, в шрамах и патлатый? – местные переглянулись, пошушукались. Потом какой-то старик сказал:

– Может, вы про новенького мордоворота из шайки Охне – Куматаро Мясобоя?

– Нет, он другой… – Хайо напрягла мозг. – Скорее крупный олень, нежели медведь.

Опять шушуканье и голос старика:

– Простите, девушка, такие нам не встречались.

– Ничего, – быстро ответила Хайо. Нацуами не преувеличивал, когда сказал, что с эн у него не клеится. Человек с такой внешностью обычно запоминается надолго. – А юноша примерно моего роста, в хакама и рубашке с высоким воротником не попадался? Он должен был заходить в хижину посланий не далее как вчера. Мог еще лицо прикрыть.

Старик почесал затылок:

– Газетой?

– Да! Вы его видели?

– Так он выходил из хижины вчера, за полчаса до полудня. Шатался как пьяный.

А через сорок минут Дзун оказался на мосту Син-Кагурадза. Вряд ли он куда-то сворачивал по пути.

– Вам больше ничего не показалось странным?

– Много чего. Та же газета, например. А еще у него на груди был талисман приватности – такие носят в Онмёрё, чтобы боги не лезли в их дела. Но у того парня он был совсем потертый, бесполезный. У него явно были проблемы с богами, так что я не стал его трогать. – Старик оперся на лопату. – А вы, любезная, сотрудница Онмёрё, только в гражданском?

– Я адотворец.

– А, складотворец. Это хорошо, это полезно. На фестивале очищения от меток все должно быть ладно-складно. Что ж, складотворец, если ты по личным причинам интересуешься своим другом, то я думаю, что с такими друзьями надо разорвать любую эн. – Он подвинул тачку к Хайо, чтобы она могла вывалить собранную на лопату требуху. – Пусть лучше с ним разбираются в Онмёрё. Это их работа, в конце концов, – следить, чтобы отношения между богами и людьми были спокойными, спокойными и ровными.

– Да только в Онмёрё даже с прогнозами погоды уже не справляются, разве нет? О сегодняшнем кишкопаде ни слова не было, – проворчала женщина, которая разбудила Хайо. – А что же с теми «инвестициями в новые технологии меткопрогнозирования»? Об этом писали все газеты после Падения Трех тысяч троих.

Старик кивнул:

– Точно. Если еще один бог совершит такое же падение, нас тоже вряд ли предупредят.

– Что за Падение Трех тысяч троих?

Все лопаты замерли.

Потом в ухе у Хайо прогудело:

– Я сам наведу порядок. Ну-ка! – На Хайо накатила вдруг такая легкость, словно она превратилась в желудь, упала в реку, и теперь вода несла ее, покачивая на поверхности. – Уборка окончена!

На лоб Хайо упала капля. Нет, не слизь – на этот раз пошел обычный дождь. Вот вторая капля, вот еще одна, и еще – пока всех не накрыло сияющим ливнем, льющимся с безоблачного неба.

Оставшаяся грязь сползла с тротуара, размокшая требуха потекла ручьями.

– Благодарим тебя, Волноходец, – сказала женщина, падая на колени в глубоком поклоне, и остальные последовали за ней. Старику тоже помогли склониться. – Футиха-но-Утанами-Томи-но-Микото, благодарим!

Вода заплясала:

– Всегда пожалуйста.

Женщина забрала у Хайо лопату:

– Ступай, милая. И береги себя.

– Ну что, дорогуша, давай теперь поболтаем с тобой? Может, свернем… вон туда? – В поле зрения Хайо показалась клешня, указывая вправо. Хайо перевела взгляд на плечо – там сидел маленький голубой крабик.

И в тот же миг полновесно ощутилось чье-то присутствие – совсем не так, как рядом с Нацуами. Крабик был только крошечной вершиной циклопического айсберга.

– Как богу будет угодно, – почтительно сказала она.

– Зачем же так подобострастно? Ты все-таки адотворец. – Ножки краба кольнули шею. – Разреши представиться: я Волноходец, старший из Богов воды. Я создаю дождь, исцеляю, я связан с кровью в твоих жилах и слежу за морями в недрах. Оногоро пьет воду из наполненных мною дождевых бочек и из нее же готовит синшу. Метки, болезни, проклятия – моя отдельная сфера интересов. Зови меня Футиха, если тебе нужно особое внимание, и Волноходцем – если не нужно. А как тебя звать, дорогуша? Назови свое имя, адотворец.

У Хайо защипало в носу и на губах, словно она вдохнула молнию.

– Хайо Хакай, Волноходец.

– Хайо-тян. М-м-м, в твоем имени слышится плеск воды. Мне нравится. – Что-то невидимое погладило Хайо по голове. Кончики волос приподнялись. – Что ж, ты спрашивала про Падение Трех тысяч троих… – Краб задумчиво потрогал свое ротовое отверстие. Хайо шагала в ту сторону, куда он велел. – С тех пор прошло три года, но мы все – и люди, и боги – помним его, будто это было вчера. Падение Трех тысяч троих, дорогуша, было последним ниспадением в истории Оногоро.

Нацуами рассказывал про «падение», но тут речь шла, похоже, о чем-то другом.

– Что такое ниспадение?

– Это когда бог набирает столько меток, что падает слишком глубоко – так, что его уже не вернуть. Он перестает быть просто «диким» богом. Он становится богом разрушения, – ответил краб. – В ту ночь погибли три тысячи три человека.

– Сколько?!

– Представь себе!

Сейчас налево, дорогуша. Да, об этом не расскажут на материке. Жителей Оногоро сдерживает проклятие печати молчания. Кошмар! – Краб рассказывал так, словно речь шла о скандале, а не о трагедии. – Такое, конечно, не для посторонних ушей. Очень компрометирующая информация.

– И ничто не предвещало этого падения? – удивилась Хайо.

– Нет. В атмосфере не было ни одного необычного признака метки. Все как всегда. Он упал, необратимо, – вот и все, что мы знаем.

– А что случилось с тем богом?

– Мы убили его, – ответил краб. – Я, Полевица и Урожайник – мы, Боги Столпов. Наш долг – оберегать сообщество Оногоро. Мы втроем сражались против того бога, уничтожили его храмы, стерли его духовное имя и его самого из этого мира.

– Но ведь его сторонники помнят это имя и могут вернуть его к жизни?

– Могли бы – если бы он сам их не уничтожил. Те самые три тысячи и еще троих человек. Такое божественное самоубийство. Но когда бог падает, обращаясь к разрушению, становясь арамитама, он забывает, что он бог, как хотелось бы людям, а не просто шторм, или буря, или другие силы природы, которые могут существовать сами по себе, без человеческой мусуи. Здесь тоже налево, потом за угол, там дорожка за лавкой точильщика. – Краб спрыгнул ей в ладони, нежно ткнув кончиками клешней. – А что, на материке совсем не осталось богов Укоку?

– Ни одного.

– А бог Харборлейкса, Отец Разделенный, он принципиально другой?

– Не знаю. Харборлейкс лет тридцать как перестал втюхивать нам своего бога. – Хайо подняла краба поближе к лицу. – Вы, боги, все мне в новинку.

– Но мы не чужие тебе, адотворец, с учетом твоего проклятия. – Хайо было открыла рот для ответа, но краб продолжил: – Кстати, ты расспрашивала людей о долговязом типе, покрытом шрамами, который бродит в округе.

– Нацуами? Ты его знаешь? – встрепенулась Хайо.

– Не надо выкрикивать его имя. Туда, по дорожке, пожалуйста. Любопытно, что ты еще не забыла, как его зовут. – Краб задумчиво потрогал печать адотворца на ее ладони. – Тебе от него нужно что-то конкретное или он… просто тебе интересен?

– Просто интересен, – уверенно ответила Хайо и не солгала.

– Хмм, да, он такой. – Голос краба возле ее уха звучал шорохом мыльной пены. – Подожди три дня, дорогуша. Если за это время ваша с ним эн не разорвется, тогда придется предпринять… меры. Для твоей безопасности.

– А эта эн может… убить меня?

Краб издал какое-то веселое бульканье, что Хайо восприняла как утвердительный ответ.

– Господин Волноходец, куда вы меня ведете?

– А я разве не сказал, что я старший из богов-проклятологов Онмёрё? Ты уже встречалась с моим подчиненным. Со Сжигателем – он один из моих ручьев. Практически сын.

Хайо остановилась. Очищающий дождь Волноходца барабанил вокруг, испаряясь с ее одежды, не успев впитаться в ткань и наполняя воздух нежным туманом.

– Я арестована?

– Глупости. Мне есть чем заняться, кроме как делать за подчиненных их работу. Но я отвечаю за их поведение, и сегодняшние выходки Сжигателя меня совсем не устраивают. Одно дело – огорчиться, что дело пошло наперекосяк, и другое – носиться, полыхая огнем, по всему Хикараку. – Краб свирепо щелкнул клешнями. – Он получит выговор по всей строгости. Прошу принять мои извинения и позволить сопроводить тебя к брату.

– Ты ведешь меня к Мансаку?

– Тсс, поаккуратнее с именами, дорогуша, – предупредил Волноходец, и Хайо не только увидела краба, но и ощутила прикосновение невидимого холодного пальца к губам. – Ты же знаешь: чтобы проклясть человека, нужно знать, как он выглядит и как его зовут. Он прятался от дождя в одном из моих храмов, и я позволил себе отвести его к инфопункту Удзигами. Это… здесь.

Дорожка вывела их на залитую солнцем террасу. Сперва Хайо показалось, что домик, который она приняла за газетный киоск или магазинчик, расписан под зеленую листву, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что он весь покрыт мхом и какими-то вьющимися бобовыми, которые почти закрывали вывеску на фасаде.

氏神相談窓口

安全な暮らしのために、あなたを守る情報を！

Инфопункт Удзигами

Информация – ваш главный защитник!

А возле него, у телефонной будки, сидел Мансаку и жевал что-то надетое на шпажку. В другой руке он держал половинку онигири и читал разложенный на скамейке журнал.

На плечо Хайо, где прежде сидел краб, легла чья-то рука.

– Пойдем?

Девушка резко обернулась. Теперь Волноходец выглядел как мужчина, одетый в бело-голубую робу храмового служителя. Лицо закрывала полотняная маска, оставляя на всеобщее обозрение улыбку с острыми зубами цвета морской волны. Не успела Хайо ответить, как он уже вел ее к инфопункту.

– Мансаку? – обратился Волноходец. Мансаку вскочил и принялся энергично отряхиваться, заодно уронив журнал. – Вот, привел твою сестренку, водяная коса, как и обещал.

– Благодарю, Волноходец. – На словах «водяная коса» улыбка Мансаку превратилась в гримасу. Не сводя глаз с Волноходца, он схватил Хайо за одежду и подтащил к себе. – Ты, э-э, говорил, что хочешь нас о чем-то спросить?

– Да, раз уж вы оба здесь. – Волноходец уселся на скамейку, которую только что освободил Мансаку, что-то беззаботно мурлыкая себе под нос, потом взял в руки журнал, отводя от них свой взгляд. – Вы были на мосту Син-Кагурадза, когда там умер клиент Сжигателя. Конечно, гибель клиента – это позор. В общем, дело в том, что я покровитель театра Син-Кагурадза. Это прямая обязанность Бога воды, поскольку один из моих предшественников был плотно связан с музыкой и другими видами искусства. И я заметил, что перед смертью этот клиент указал на театр. Может быть, он успел сказать или послать проклятия в адрес самого театра или людей, имеющих к нему отношение? Что-то, что мне стоило бы знать?

Хайо и Мансаку переглянулись. Она вспомнила только протянутую в сторону театра руку Дзуна – как будто он хотел перетащить себя через мост, если бы мог.

Хайо покачала головой:

– Про театр он ничего не говорил.

– Совершенно ничего, – уверенно подтвердил Мансаку. – Он не произнес напоследок ни слова, не посылал проклятий, ничего не говорил ни о театре, ни о театралах, даже ничего драматичного не сказал.

– Ох, неужели? – кривая улыбка Волноходца даже не дрогнула. Он перевернул страничку. Напряжение в воздухе слегка ослабло. – Какое облегчение. Китидзуру-кун и так из неудач не вылезает, и если еще театр… Это что еще такое?!

Он замер, уставившись в журнальный разворот. Хайо вытянула шею и прочла черный заголовок через всю полосу:

ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ СО ДНЯ ПОХИЩЕНИЯ АВАНО УКИБАСИ: НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ!! ПОДСКАЗКИ!! КАК НА САМОМ ДЕЛЕ ВОЛНОХОДЕЦ ПОМОГ СБЕЖАТЬ НАСЛЕДНИЦЕ УКИБАСИ?

УПОМИНАЛИСЬ ЛИ В УНИЧТОЖЕННЫХ ПОЛИЦЕЙСКИХ ОТЧЕТАХ СЛЕДЫ КРОВИ В ЛОДКЕ?

ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ: СЕНСАЦИОННЫЕ НОВОСТИ ОБ АВАНО, ПРИНЦЕССЕ СИНШУ, КОТОРАЯ ДО СИХ ПОР НЕ МОЖЕТ В ОДИНОЧКУ ПОКИНУТЬ ПОМЕСТЬЕ УКИБАСИ

– И это называется журналистикой?! – Волноходец провел пальцами по рефлексографии молодой женщины с кудрявыми короткими волосами, улыбающейся прямо в камеру.

Что-то отдаленно задело струны, связанные адотворческой эн. Потому Хайо спросила:

– Кто это?

– Авано Укибаси, наследница синшу-винокурен Укибаси, – произнес он с каким-то особенным теплом. – Говорят, я ее бог-хранитель, но на самом деле это она меня спасла. После войны, когда я был практически никем, маленьким божком в облезлом святилище, она отыскала меня, поделилась с другими моим духовным именем и возродила к жизни. Она мой человек-хранитель, – благоговейно произнес Волноходец, потом сжал губы. – И они еще смеют рассуждать о ее спасении!

Он закрыл журнал, обнаружив на задней стороне обложки талисман, и прищелкнул языком:

– Амулет анонимности! Ну естественно! Чего еще ожидать от жалкой еженедельной газетенки. Трусливые навозные жуки! Ладно, я еще до них доберусь. Мерзкие слухи надо пресекать. Прощайте, адотворец и коса. Уверен, мы еще встретимся, дорогуши. Прошу меня извинить.

Журнал упал на скамейку, где только что сидел Волноходец, а сам он… исчез.

Семь
伝言

Наши договоренности с остальным миром крайне просты: мы поставляем синшу, а взамен никто не мешает удзинам жить на Оногоро так, как они того желают, и оберегать своих богов Укоку. Если нам мешают – мы прекращаем поставки синшу, и тогда будет видно, как скоро проклятие хитоденаши возьмет верх.

Из доклада «Как синшу обеспечивает свободу Оногоро: экономика синшу» авторства Авано Укибаси, компания «Укибаси Синшу»

– Бог Столпов, значит… – Мансаку поднял недоеденную половинку онигири. – Вообще, для тебя покупал, но проголодался.

– А это тогда для кого? – Хайо указала на лежащий на скамейке целый треугольник онигири, завернутый в нори. Брат изобразил удивление, потом сунул ей сверток. – Кстати, как ты попал в храм Волноходца?

– Я понял, что наш огненный друг последовал за тобой, а не за мной, так что немного попетлял, заблудился, наткнулся на какой-то улочке на этот храм и подумал, что за спрос не ударят в нос, так что зашел узнать дорогу.

– Можно было обратиться… к прохожим.

– Да там такой маленький храмик, мне и в голову не пришло, что он для Бога Столпов. Просто у Волноходца их сотни по всему острову. Я объяснил, что удираю от его младшего коллеги, и, насколько я понял, боги не могут ни заходить на территорию чужих храмов, ни даже видеть, что там за оградой, так что Бог Столпов впустил меня переждать, пока Сжигатель не остынет. А потом начался этот ливерный дождь. – Мансаку громко застонал и откинулся на спинку скамейки. – Как же у меня все болит! А у тебя что произошло? Как ты оторвалась от Сжигателя?

Хайо вздохнула и выложила Мансаку все: и про Нацуами, и про хижину посланий, и про письмо Дзуна.

– Нацуами не показал само письмо, – сказала она. – Он уверен, что люди, у которых с ним сильная эн, обязательно из-за этого страдают и что если я прочту, то наша с ним связь станет излишне крепкой.

– И он убежал, чтобы оборвать ее, пока она еще слабая, – то есть сделал то, что должен был сделать по отношению к Дзуну, пока они не сблизились. – Мансаку медленно жевал рис. – По правде выходит, что этот Нацуами вроде как… виноват, Хайо.

– Он бы, наверное, согласился. – Хайо вспоминала шок в умных глазах, ужас, который Нацуами не смог спрятать даже за завесой волос. – Но ведь я не виновата в смерти того, к чьему трупу меня приводит адотворческая эн. Может, у него примерно так же.

– Вот и узнаем, когда снова его встретим – а мы встретим. Если Нацуами так часто бывает в той хижине, значит, он, скорее всего, местный. – Мансаку собрал с кончиков пальцев налипшие зернышки риса. – К слову, о хижинах посланий и слепых зонах для богов: ты в курсе, что поскольку тут инфопункт Удзигами, то эта телефонная будка тоже считается святилищем? Здесь можно напрямую связаться с Удзигами, местным богом-хранителем.

Хайо проследила за взглядом Мансаку до телефонной будки с прозрачными стенками. Над дверью растянулась веревка с кисточками из щепок и соломы, а под тростниковым навесом примостилась стрелка-указатель.

– И что?

– А то, что в этой будке нас не подслушают другие боги.

– Кроме Удзигами.

– Вообще-то нет. Я спросил Икусиму, она следит за святилищем у инфопункта, и вроде как Удзигами не слышит тебя, если ты находишься внутри будки, но трубку не снимаешь. Так линия не перегружается. – Мансаку встал, сгреб мусор. – Закончишь есть – кое-что покажу.

Внутри будки обнаружился маленький фонтанчик для омовения рук и рта. Ярко-зеленый телефон с обоих боков был отделан сакаки, как алтарь на полке у Дзуна.

Мансаку закрыл дверь.

– Я сказал Волноходцу ту версию правды касаемо Дзуна и его писем, которая была уместна на данный момент. – Он вытащил из рукава голубой конверт. – Это выпало из одежды Дзуна при эпичном появлении Сжигателя.

Эн адотворца натянулась и запела. Хайо из последних сил сдержалась, чтобы не вырвать конверт из рук Мансаку. Ей нужно было увидеть его, коснуться, узнать больше.

На конверте виднелся лишь один крупный размашистый символ: 光.

– «Свет»? – прочла Хайо. Потом всмотрелась. – «Коу». Это для Коусиро.

Мансаку кивнул:

– Дзун направлялся в Син-Кагурадза, чтобы отдать конверт.

Последнее письмо Дзуна младшему братишке. И что же там? Предостережение? Признание? Обвинение?

– Дай.

Мансаку протянул конверт:

– Я знал, что он пригодится.

Талисман от посторонних получателей был начерчен так коряво, что практически не защищал письмо. Толку как от детских каракулей. Хайо без проблем вскрыла конверт и развернула письмо так, чтобы Мансаку тоже мог читать.

У Дзуна явно кончались чернила. Последние иероглифы были буквально выцарапаны на бумаге. Крупные символы – видимо, рука почти не слушалась, догадалась Хайо.

全部燃やせ!!!

СОЖГИ ВСЁ!!!

Мансаку помолчал, потом тихо произнес:

– Какое приятное, душевное послание от человека, у которого все замечательно.

– Это последнее сообщение Дзуна для Коусиро. – Хайо сложила письмо и сунула его обратно в конверт. – Оно обязательно должно попасть к адресату.

Какая-то струна адотворческой эн натянулась у Хайо где-то в позвоночнике. Что-то встало на свое место. Нет, не само письмо было ключом – а то, как на него отреагирует Коусиро.

Она обернулась к зеленому телефону Удзигами и дважды хлопнула в ладоши, готовясь к молитве.

Один ключ у нее был. Пусть скорее появится и второй.

* * *

Квартира (которая, «возможно, с привидениями») должна очиститься через два дня, и тогда они смогут в нее заселиться, а коль скоро бегать от Тодомэгавы больше не хотелось – ему-то хватит настойчивости поджидать их у квартиры Дзуна, – то Мансаку спросил Икусиму, смотрительницу святилища при инфопункте, где им можно переночевать.

Не успела Икусима ответить, как в будке зазвонил телефон. Она взяла трубку, а через минуту вернулась с озадаченным видом.

– Удзигами-сама велит вам два дня оставаться здесь. Вы оба представляете слишком большую потенциальную опасность, чтобы позволить вам шататься по Хикараку без ее присмотра. – Икусима, крупная женщина с заплетенными в косы блестящими волосами и круглым дружелюбным лицом, смотрела на них сурово и подозрительно. – Ради всего святого, кто вы такие?

– Два раздолбая, которые намерены прибраться у вас в инфопункте, – ответил Мансаку и схватил стоящую рядом метлу.

Икусима просияла:

– Ну конечно!

Они поднялись по узкой лестнице, ведущей из новостной рубки в офис. Там пришлось немного подвигать стеллажи, чтобы освободить место для сна. Икусима жила в крохотной комнатке как раз над офисом. Кажется, она приняла сообщение о «потенциальной опасности» Хакай близко к сердцу, так что вопросов больше не задавала. Когда на закате она углядела, как Хайо переписывает сутры – пытаясь восстановить поблекшую печать на большей части двух пальцев левой руки, – то спросила только, не нужна ли Хайо бумага, поскольку та писала на оторванном листке календаря за семнадцатое число.

На следующий день после смерти Дзуна Мансаку попытался разыскать Коусиро, отправившись в театр с письмом. Ничего не вышло – благодаря столпившимся у входа репортерам, которые буквально допрашивали любого приблизившегося к Син-Кагурадза, выпытывая, видели ли они смерть на мосту, знают ли умершего и не связано ли это, по их мнению, с тем самым «невезением Китидзуру».

Хайо же решила извлечь максимальную пользу из новостных подшивок инфопункта и библиотеки Хикараку и почитать об Авано Укибаси. Что-то важное было в этой истории о наследнице, пусть даже на первый взгляд не связанной с последними событиями. Паучье касание к натянутой эн адотворца – в тот миг, когда Волноходец показал Хайо снимок Авано Укибаси, – послужило сигналом.

Итак, наследница компании «Укибаси Синшу», одной из «Большой тройки» винокурен Оногоро. Окончила Университет Оногоро и еще какой-то в Харборлейксе. Имеет лицензию на управление солнцелетом, дважды спасала рыбаков Оногоро в Нефритовом море.

В новогоднюю ночь Авано Укибаси была похищена неизвестной группой лиц прямо с ежегодной праздничной вечеринки Укибаси. В качестве выкупа похитители требовали «секрет рецепта синшу». С тех пор наследницу окружали спекуляции и домыслы. Сама мысль, что у синшу был секретный рецепт, который Оногоро скрывал от «внешнего мира», встречалась довольно часто. Даже Хатцу, мать Хайо, считала такую версию более приемлемой, чем рассказы, будто боги Оногоро производят исключительно правильную, благословенную воду.

– Но семья Укибаси не предоставила никакого рецепта, – рассказывала Хайо, когда они с Мансаку обедали в инфопункте. До Коусиро он тем утром так и не добрался. – Либо никакого секретного рецепта действительно нет, либо…

– Либо семье Авано Укибаси монополия важнее человека, – закончил Мансаку. – Жестко. И что дальше?

А дальше Авано каким-то удивительным образом сбежала из плена.

Ее нашел Волноходец: она плыла к берегу, страшно перепуганная, но свободная. Спустя сутки береговая охрана выловила в море пустую рыбацкую лодку. Авано опознала судно похитителей, но их самих не нашли. Ходили слухи, что кто-то из первых свидетелей видел на борту пришвартованной лодки кровь, но эти слухи очень быстро отозвали – с извинениями. Правда, отозвать с Оногоро жажду таинственных историй не получилось.

Все продолжали гадать, как же Авано Укибаси удалось освободиться. Два месяца спустя она дала одно-единственное интервью, которым только распалила воображение сплетников.

«Мне помог Волноходец, – сообщила она. – Он послал мне дар в волнах. Хотя я была недосягаема для его силы за пределами водных границ Оногоро, он все равно оберегал меня. И там, где не мог спасти меня, послал мне средство, чтобы я спаслась сама».

Однако уточнять, какой именно дар это был, Авано отказалась.

Лучшее, что смогли на скорую руку соорудить еженедельные издания, – это теории о том, что именно Волноходец сделал с глазом Авано и как это связано с ее спасением; якобы с момента ее возвращения храмы Волноходца непрерывно снабжали семью Укибаси какими-то медикаментами. Возможно, шушукались газетчики, священный дар бога оказался не по силам простому человеческому организму.

Все это было, конечно, хорошо, но не объясняло, каким образом похищение пятимесячной давности могло быть связано со смертью Дзуна на мосту у театра Син-Кагурадза. Хайо просидела в библиотеке до закрытия и вышла оттуда перегруженная информацией, осмыслить которую ей пока не удавалось.

Вернувшись в инфопункт, Хайо увидела, как Икусима выходит из телефонной будки Удзигами, и ее осенило. Вообще, именем Удзигами называли любого бога, который охранял сообщество внутри обозначенной территории, но на Оногоро полномочия расширялись. Здесь под охраной подразумевалось также информирование, так что Удзигами выполняли для местных жителей и функцию справочного бюро.

Для этого нужна была только будка с зеленым телефоном возле инфопункта.

Вряд ли Хайо могла бы просто позвонить Удзигами и узнать правду про голубой глаз Авано Укибаси – к тому же наверняка жители уже бесчисленное количество раз пытались это сделать. Но она все равно пошла к Икусиме.

– А как вообще работает связь с Удзигами-сама? – спросила Хайо. – Например, если я захочу узнать правду о глазе Авано Укибаси или о невезении Китидзуру Кикугавы, она мне ответит?

– О, конечно, нет. Удзигами-сама дает справки только по вопросам локального характера: о бизнесе, местных жителях. Но без личной информации. – Икусима, к ее чести, не стала смеяться над явным разочарованием Хайо, но лицо сделала такое, словно та вот-вот выплюнет жабу. – Она отвечает на простые вопросы: кто, что, где, когда, вот и все. И не бесплатно! За маленькое пожертвование или услугу. Или секретик. Боги очень лакомы до людских секретиков.

Хайо навострила уши:

– Вы сказали, что она предоставляет информацию… о местных жителях?

– Да. Но именно местным жителям. Так что, если ты еще не зарегистрирована в этом районе, с тебя отдельный спрос. – Икусима улеглась на локоть и улыбнулась Хайо поверх стоящей на стойке банки с черными леденцами от боли в горле. – Иногда в приступе щедрости Удзигами-сама берет с нерезидентов стандартную оплату. А может и удвоить тариф, а то и взять месячную норму риса или конечность. Рискнешь?

– А можно сперва узнать стоимость, а если что – передумать?

– Конечно. Скажи, что нужно, я проверю актуальную тарифную сетку.

Хайо помялась, потом взяла ненужный бланк, написала «лето» и необычный значок «畢», который видела на конверте Дзуна. Показала Икусиме:

– Мне бы узнать, где найти бога по имени Нацуами.

Зеленый телефон зазвонил.

Брови Икусимы взметнулись.

– Это тебя.

Хайо зашла в телефонную будку, притворила дверь и сняла трубку. Оттуда заструился желтый дымок.

– Хайо Хакай, – произнесла Удзигами.

– Слушаю, Удзигами-сама.

– Довожу до вашего сведения, что поисковые запросы «Нацуами» или «Нацуами Рёэн» предполагают немедленное информирование о них заинтересованной третьей стороны. И, э-э… минутку, сверяюсь с правилами… – Пауза, потом шорох. – В общем, тебя предупредили, адотворец. Больше так не делай.

Хайо приложила трубку к другому уху. Она была горячая и тяжелая, как камень.

– Но я даже не успела ничего спросить!

– Значит, так. Про сигнал забыли. Но ты уже должна напрячься и хорошенько подумать, прежде чем делать какой-то выбор в жизни и совать свой нос куда не следует. Считай это жестокостью из милосердия.

– Ну да. Огромное спасибо.

– Не за что. – Из динамика вылетели клубы дыма, пахнуло серой. – И будь любезна, Хайо Хакай, не суйся больше в мои телефонные будки, ладно? У меня от одного разговора с тобой все чешется, стоит лишь подумать обо всех этих адотворческих неудачах, метках и прочей отрицательной энергии, в которую я влезаю.

Удзигами повесила трубку. Хайо вышла из будки с ощущением, будто свалилась лицом в камин: щеки пылали, лоб взмок.

– Да ты ей понравилась! Смотрю, у тебя оба уха на месте, – прокомментировала Икусима. Хайо бросила на нее быстрый взгляд. Икусима подала Хайо какой-то бланк. – Подпиши. Вот тут – что Удзигами Хикараку, Сайо-но-мэ Шептунья, вынесла тебе предупреждение, и вот тут – что ты все поняла.

Хайо мрачно взяла бумажку:

– И что, часто такое бывает?

– В Хикараку – нет. Твой Нацуами явно приплатил за скрытность. Или кто-то другой приплатил.

А теперь поступил сигнал, и этот кто-то – а то и сам Нацуами – узнает, что Хайо расспрашивала о нем Удзигами Хикараку.

Так, стоп. Хайо, успокойся и подумай.

То, что сказала Удзигами, должно было деморализовать Хайо, но ведь она ничего не потеряла, наоборот – нашла.

Нацуами Рёэн. Пусть это было сказано случайно, но теперь Хайо знала его полное земное имя. Она получила подтверждение, что Нацуами живет в Хикараку. Она узнала, что Нацуами или некто связанный с ним желает знать, когда его кто-то разыскивает, и всячески пытается отбить желание это делать.

Хайо с улыбкой вернула бланк Икусиме.

* * *

На следующий день Хайо отправилась в театр Син-Кагурадза вместе с Мансаку.

Подходя к театру, Хайо прищурилась. Поскольку сутры не смогли восстановить печать так, как ей хотелось бы, она еще различала признаки висящего в воздухе невезения. И если неудачник Коусиро в театре, она обязательно увидит серебристый покров несчастья, плотно окутавший этажи. Но его не было.

Как и рассказывал накануне Мансаку, у Син-Кагурадза толкались журналисты – правда, уже числом поменьше. Вместо них собрались разные священнослужители и члены духовенства Забвенника; их хаори были украшены символикой разных храмов и святилищ. Они трясли колокольчиками, распевали сутры и лепили талисманы на двери театра.

– Если вы опять ищете Китидзуру, – сказал кассир, когда к нему подошел Мансаку, – то он вышел.

Мансаку кивнул:

– Это хорошо. Полезно для него. Когда он вернется?

Кассир пощелкал пальцами:

– Посторонним достаточно знать, что он вышел!

Хайо и Мансаку покинули помещение. Они уже почти дошли до края площади, как вдруг их окликнули.

Это была та самая пожилая дама, которая прогоняла журналистов и помогла Хайо и Мансаку удрать от Тодомэгавы.

– Китидзуру-сан на похоронах, – сказала она. – Когда кто-то умирает из-за проклятия, все делается быстро и тихо. Я думаю, вы в курсе, на чьи похороны он ушел?

Хайо молча кивнула. Мансаку взял ее за руку. Дзун.

За поясом у дамы торчала длинная, как меч, линейка. Похоже, их молчание ее устроило.

– Удача действительно покинула Китидзуру-сан. Я знаю его. Он надеялся встретиться с вами – Хайо и Мансаку Хакай, правильно?

Хайо взглянула на Мансаку и кивнула:

– Это мы. Но откуда…

– Дзун-сан показывал ваши рефлексографии из Культурной экспедиции. Я Ритцу Оноэ, костюмер Син-Кагурадза. Мансаку-сан, Китидзуру-сан хотел побольше узнать о стеллароидах, которые вы ему передавали. Они очень обеспокоили его. Хайо-сан, у меня и для вас кое-что есть. Где я могу вас найти?

– Здесь. – Хайо достала из поясной сумки одну старую визитку, еще из Коура, и нацарапала на обратной стороне адрес квартиры, в которую они должны были заселиться уже завтра. – Мы будем здесь.

Ритцу взяла визитку обеими руками и прочла, беззвучно шевеля губами.

– Я вскоре зайду. – Потом она прошла мимо них и, выйдя в центр площади, подняла мегафон: – Вниманию всех представителей прессы, собравшихся здесь, как голуби в поисках дерьма теплым вечером: вы можете УБИРАТЬСЯ ВОН!!!

Восемь
霊感

Новых жителей встречает хэнтё – руководитель местного общественного объединения. Эти добровольцы помогают не заблудиться и освоиться в новом районе.

Из брошюры «Итак, вы оказались на Оногоро – последнем пристанище богов Укоку. Поздравляем!»

После переезда в новое – «вероятно, с привидениями» – жилище, подарков на новоселье и знакомства с соседями Хайо и Мансаку первым делом решили возжечь благовония в память о Дзуне.

У них не было других его снимков, кроме стеллароидов, запечатлевших прогресс его проклятия, однако в тот день Хайо наткнулась в букинистической лавке на экземпляр книги «Досье Хикараку Бара-Бара, часть 7: Человеческий пасьянс».

Дзуну нравился этот роман. Он привез его в Коура во время Культурной экспедиции и пугал (приводя в восторг) детей выразительным чтением отрывков. И всегда носил его с собой как нечто очень ценное.

– В чем дело? – спросил Мансаку, заметив, как Хайо уставилась на последний абзац пролога.

«…Так и закончилась еще одна странная история на залитых фонарным светом улицах Хикараку, где оживают мечты и умирают мечтатели».

Хайо уже видела эти строки – на том самом смятом листке, которым вытирала лицо.

Она вспомнила: Дзун говорил, что все досье Бара-Бара начинаются одним и тем же прологом. Фирменный знак серии.

– Ни в чем.

Они поставили чашу с благовониями на импровизированный алтарь. Хайо вдруг подумалось, что их кто-то отвлекает, что идти на зов адотворческой эн ради Дзуна – это такое оправдание, чтобы забыть о поручении демона и не искать хитоденаши на Оногоро.

Но Хайо – адотворец. Если эн тянет ее – она не может не следовать.

* * *

– Гомэн кудасай! – Входная дверь распахнулась, и в прихожую шагнули две женщины с оранжевыми повязками на рукавах. Хайо и Мансаку как раз доедали завтрак. Более высокая из женщин широко и радостно улыбнулась: – Добро пожаловать в Хикараку Айрис-Хилл!

– Ну все, любезные явились, – пробормотала Хайо себе под нос, и Мансаку метнул на нее косой взгляд.

– Хайо и Мансаку Хакай, правильно? – Высокая уже подкатывала рукава, открывая татуировку с изображением пузатенького бога ветров на предплечье. – Я Нагакумо Масу, хэнтё нашего хэна шестнадцать – девятнадцать – девять.

– Нашего… хэна?

– Местный общественный отряд. Мы занимаемся уборкой района, организуем фестивали, вносим свою лепту в строительные работы и так далее. Сейчас всё быстренько устроим. – Нагакумо щелкнула пальцами. – Дзуда, где приветственный паек?

Вторая женщина втащила на крыльцо доверху загруженную тележку.

Хайо и Мансаку в недоумении вскочили и бросились помогать. Мешки с рисом, банки с мисо, маринад нукадоко из рисовых отрубей, коробка яиц, здоровенный балык из тунца и пакет сушеной хурмы – все это быстро заполнило кухню.

Хайо в руки сунули «приветственный пакет»: там обнаружились график дежурств по хэну, карманная подзорная труба, аварийный фонарик, три платка, защитный талисман от Удзигами и с полдюжины бумажных бланков.

– Так, теперь разберемся с темными делами. – Нагакумо села скрестив ноги. – Ваш домовладелец сказал, что вы намерены вести что-то вроде частного прорицательского бизнеса.

– Мы адотворцы, – в лоб заявила Хайо.

– Что-то новенькое. Давайте я расскажу о себе и моем хэне. – Нагакумо перевела взгляд с Хайо на Мансаку. – Не вдаваясь в детали – я чувствительна к призракам и порче, и все, кто приписан к моему хэну, по образу жизни или роду занятий могут привлечь призраков или притянуть метку. – Дзуда как раз закончила раскладывать всё в кухне, и Нагакумо показала ей большой палец. – Помимо обычных обязанностей, в нашем хэне принята еще одна: мы присматриваем друг за другом, чтобы общий уровень разнообразных призраков и меток оставался низким и мы не беспокоили наших соседей. Вас это устроит?

– Примерно такого мы и ожидали, – за двоих ответил Мансаку и протянул заполненные формы для регистрации в хэне. – Приятно знать, что за нами будут следить.

– Это взаимная слежка. Дружеская и добрососедская. И вы вряд ли доставите много хлопот. Вы бы не оказались в этой квартире, если бы не были достаточно восприимчивы и не осознавали, что в этом «доме с особой историей» никаких привидений нет. Проблемы создают как раз те люди, которые привлекают призраков, но не видят их. – Нагакумо показала на входную дверь. – Хотя вот тот, похоже, вел себя так тихо, что даже вы его не заметили, да?

Хайо чуть не уронила бланк:

– Где?!

– Вон он, заглядывает в дверь. Такой свеженький. Бродяга неприкаянный. С виду безобидный. – Нагакумо наклонила голову, вслушиваясь во что-то, доступное только ей. – Он говорит о каком-то письме, которое должен получить его брат. Вы в курсе, о чем он?

Хайо вскочила, но едва она коснулась подошвами пола, как Нагакумо окликнула ее:

– Он ушел. К сожалению, так часто бывает: стоит озвучить их сообщение, они исчезают.

– Исчезают? Как в дзюбуцу или…

– Нет, просто уходят. – Нагакумо расправила рукава. – Он может еще вернуться, но силой его не призвать. Думаю, он хотел проследить, как вы тут устроились. И напомнить о письме. – Нагакумо лукаво посмотрела на них. – Я, наверное, загляну к вам через недельку, узнаю, удалось ли вам со всем разобраться.

Хайо скривилась:

– Это необязательно.

– Вообще-то обязательно. Я вам уже сказала: члены хэна присматривают друг за другом. – Она пошевелила бровями. – А вдруг ты иностранный агент? И например, ищешь тот самый «секретный рецепт» синшу, чтобы продать его куда-то за границу. Вспомни похищение Авано Укибаси. Если бы ее семья пошла на сотрудничество, докопаться до истины было бы легче. – Она взяла у Хайо заполненный бланк. – Мы все слегка напряглись после этого случая, так что дело не конкретно в вас двоих.

* * *

Как новых членов особо склонного к меткам хэна, их повели на экскурсию по всем местным святыням и храмам, где Нагакумо показывала на источники опасной энергии, места силы, территории призраков, а последним пунктом прогулки стало отделение Онмёрё в Хикараку. Им оказалась невыразительная башенка, встроенная в соседнюю, побольше; над входом красовался пятиконечный звездообразный герб в виде развернутого цветка колокольчика. Хайо тут же принялась закрывать волосами лицо, но Тодомэгава верхом на Буру-тян так и не показался, чтобы увести ее «на чай».

Призрак у их двери больше не появлялся.

Хайо никогда не боялась призраков. Максимум, что она видела в Коура, это косяки призрачных огоньков, петляющие между домами, но горы в принципе хорошее место для призраков.

Вернувшись в квартиру, Хайо на всякий случай повесила на дверь талисман для обнаружения призраков.

– Тебе что, нужны привидения? – рассмеялась Нагакумо, пока Хайо прикрепляла листок.

– Да, – твердо ответила Хайо.

– Смешная ты. – Лицо Нагакумо смягчилось. – Я вам покажу участки и отстану. Там замечательный вид.

По словам Нагакумо, на Оногоро действовало правило, согласно которому каждый житель по возможности обязан был уделять немного времени работе на рисовых или прочих полях. Правительство Оногоро утверждает, что таким образом снижается зависимость от импорта продуктов, чтобы внешние поставщики не смогли управлять продовольственной безопасностью острова и занижать цены на синшу.

– На самом деле я думаю, что это еще один способ следить друг за другом. Мы волей-неволей выходим, показываем лица, – пояснила Нагакумо. Она помахала членам другого хэна, одетым в голубые нораги; в перчатках по локоть те подвязывали растения и пасынковали баклажаны. – У остального мира свои проблемы – политика, войны, хитоденаши, – но к нам они не имеют отношения. И не навредят нам. Если Оногоро и сломается, то только изнутри, так что нам есть на чем сосредоточиться, например друг на друге, чтобы не пострадали ни люди, ни боги.

Солнце грело спину Хайо. Она вдохнула запах взрытой земли и благовоний против насекомых:

– Думаете, хитоденаши не ваша проблема?

Нагакумо пожала плечами:

– На Оногоро? С чего бы? Ее тут не вырастить. Мне ли не знать. Я знакома с людьми, которые пытались.

Хайо напряглась:

– Серьезно?

– Такие случаи бывают время от времени. Не надо пугаться. Это общеизвестно. Тот, кто съел грушу хитоденаши, становится бессмертным и обретает способности, которых нет даже у богов. Особые свойства, которые позволяют реализовать даже самые сокровенные желания. То, что такое «бессмертие» и «особые свойства» превращают людей в демонов, в расчет не берется. – Нагакумо подняла руку, приветствуя какого-то человека на другом конце грядки. – Эти умники доплывают до морской границы, там берут мешок семян – боги туда не достают, помешать не могут – и возвращаются. Это ни для кого не секрет. Разумеется, ничего не происходит. Благодаря частицам синшу в воде, почве и воздухе любой мало-мальский росток чахнет и гибнет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.