Константин Азадовский
Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга I

Введение

Чем больше я думаю о Марке Константиновиче, тем больше хочется сказать о нем. Так многогранна, так разносторонне богата была его личность. Трудно даже охватить все сразу…¹

Мысль о необходимости собрать воедино разнообразные свидетельства о жизни Марка Азадовского и составить своего рода летопись его трудов и дней возникла еще в прошлом столетии. Недостаточность или неточность биографических сведений, связанных с именем ученого, давно ощущалась в гуманитарном сообществе и не раз обсуждалась в беседах и переписке историков литературы, фольклористов, библиографов.

В. А. Бахтина² писала нам в самом начале нулевых годов:

Вообще, о М. К. должна быть написана монография, обобщающая весь незаурядный его талант как литературоведа, фольклориста, педагога. Многое из его эпистолярного наследия (кое-что и из рукописного) не опубликовано. Вам это, конечно, известно, больше меня. Думаю, что это обязательно будет сделано. Если не в самое ближайшее, то скорое время³.

Документальная биография Марка Азадовского создавалась десятилетиями. Начало было положено трудами Лидии Владимировны Азадовской (урожд. Брун; 1904–1984), вдовы ученого⁴, пытавшейся спасти от забвения имя своего покойного мужа и его научное наследие. Лидия Владимировна проделала титаническую работу: разбирала архив, готовила к печати письма и рукописи, неутомимо вела переписку, собирала биографические сведения, публиковала… Основными результатами ее многолетних усилий стали два тома «Истории русской фольклористики» (т. 1 – 1958; т. 2 – 1963); три обширных эпистолярных подборки (1969, 1978, 1981); и, наконец, исследование, повествующее о творческих планах ученого и его невоплощенных замыслах, – статья «Из научного наследия М. К. Азадовского (Замыслы и начинания)»⁵. Достоверно воссоздающая – при всех неизбежных умолчаниях, вызванных цензурными ограничениями 1970‑х гг., – глубокий драматизм научной судьбы Марка Азадовского, эта работа до сих пор остается единственным в своем роде, незаменимым источником.

Лидия Владимировна была первым биографом Марка Азадовского. Выполненная нами «документальная биография» представляет собой, по сути, продолжение ее многолетней работы, постоянно служившей нам точкой отсчета, надежной опорой и вдохновляющим образцом.

Изучение биографии Марка Константиновича было изначально связано с трудностями, казалось, неразрешимыми. Главная из них – недостаточность или недоступность источников. Сохранился, правда, огромный архив М. К. и Л. В. Азадовских, находящийся ныне в Российской государственной библиотеке⁶ и насчитывающий тысячи документов; однако целые периоды жизни и деятельности ученого не находят в нем отражения. Причина заключается в том, что значительная часть бумаг была в свое время уничтожена… самим владельцем.

Нет необходимости объяснять, почему люди в Советской России занимались ревизией и чисткой своих архивов. Времена менялись, и сохранять свидетельства прошлого означало во многих случаях подвергать себя и свою семью смертельной опасности. Из этой книги читатель узна́ет о деятельности Марка Азадовского в период Первой русской революции, его знакомствах и связях в революционной среде. Будущий профессор приучил себя к конспирации задолго до 1917 г.

Это тем более относится к советской эпохе, когда многие друзья, знакомые и коллеги Марка Константиновича, а также его родственники, оказались за границей или стали жертвами репрессий. Эсеры и социал-демократы, бывшие народовольцы, советские партработники, этнографы, краеведы, писатели, сотрудники сибирских или московских редакций, члены редколлегии «Сибирской советской энциклопедии», соратники по Академии наук, угодившие под маховик советской карательной машины, – со многими из них М. Азадовский был дружен или тесно связан, однако в архиве ученого отсутствуют даже следы его знакомства с большинством из них. Так, в 1937 г. ему пришлось собственноручно уничтожить письма и рукописи Исаака Гольдберга, Пантелеймона Казаринова, Юлиана Оксмана, Исаака Троцкого и других близких ему людей, а кроме того, письма других лиц – по той лишь причине, что в них упоминались крамольные имена. Не сохранились, например, письма Анатолия Турунова⁷ довоенного времени, что неудивительно: Азадовский и Турунов активно сотрудничали в «Сибирской советской энциклопедии», редакция которой была полностью разгромлена в 1930‑е гг.

Утраченными, таким образом, оказались ценнейшие историко-культурные свидетельства и одновременно источники, столь необходимые для «документальной биографии»⁸.

Почти полностью отсутствует и ранняя переписка (1907–1917). Подолгу живя вдали от родного дома, Марк регулярно писал отцу и матери, родственникам и сестрам, получал от них ответные письма. Все эти документы безвозвратно погибли. То же относится и к периоду Гражданской войны.

Книгу, которую держит в руках читатель, пришлось не столько писать, сколько воссоздавать (подчас по крупицам).

Другая проблема, затрудняющая изучение биографии и личности Марка Азадовского, – масштабность его фигуры, широта и разнообразие интересов. Ученый-историк, оставивший яркий след в различных областях гуманитарной науки – этнографии, фольклористике, сибиреведении, декабристоведении, литературоведении, библиографии и даже истории русского искусства, – он принадлежал к плеяде филологов «универсального» типа.

С этой стороной его личности столкнулась, например, С. В. Житомирская⁹, автор работы об Азадовском-декабристоведе. Признавая, что каждый, кому приходится писать об Азадовском, испытывает «немалые трудности», она объясняла их именно «универсализмом» ученого:

М. К. Азадовский был одним из выразительнейших примеров того типа ученого-гуманитария, для которого полем исследования является вся общественная и духовная жизнь изучаемой эпохи. Тип этот, и прежде редкий, к нашему времени, кажется, вовсе исчез, уступив место узкому специалисту. Для ученого же, подобного Азадовскому, прошлое неделимо: он вглядывается в весь поток общественного движения и сознания интересующего его времени в его многообразных сцеплениях и взаимосвязях¹⁰.

Действительно: та или иная научная тема существует в трудах Азадовского, как правило, не изолированно, а в непосредственной связи с родственными или смежными областями знания, образуя своего рода «синтез». В пределах одной статьи или даже рецензии этнограф превращается в литературоведа, фольклорист или декабристовед – в библиографа (и наоборот). «Универсализм» предполагает способность воспринимать культуру в разных ее проявлениях и ракурсах.

Конкретное знание сочеталось у Азадовского с историческим чутьем, блестящая эрудиция – с умением понимать поэзию, живопись, театр, не говоря уже о литературном мастерстве, с каким выполнен ряд его «чисто научных» работ.

Напрашивается мысль о «всеядности» ученого, пытающегося охватить разные области гуманитарной науки – фольклор и этнографию, библиографию, историю литературы, искусствоведение. Однако более уместным представляется в данном случае термин «разносторонность». Марк Константинович воспринимал культуру синтетически: фольклор и литература, искусство и литература были для него внутренне связаны; он рассматривал их целостно. Именно это восприятие определяет научную методологию Азадовского, ярко проявившуюся в его крупных и получивших признание трудах.

Наблюдение, сделанное С. В. Житомирской, уместно распространить на все области науки, в которых проявил себя Марк Константинович, но в первую очередь – на фольклор и фольклористику. Изучение народного творчества не ограничивалось для него специальными, «профессиональными» задачами – оно питалось его представлениями о роли и месте народа в развитии национальной культуры. Азадовского интересовали «глобальные» вопросы: вклад русской культуры в мировую, значение фольклора и фольклористических изучений для понимания национальной специфики и, в конечном счете, исторических судеб России.

Не случайно в своем итоговом труде «История русской фольклористики», подвергая ревизии общепринятую последовательность сменяющих друг друга фольклористических школ (мифологическая – теория заимствования – историческая и т. д.), Марк Азадовский предложил собственную концепцию, соединившую русскую фольклористику с развитием общественной мысли и общественных тенденций, с одной стороны, и русской литературой – с другой. Этот двухтомный многоплановый труд (в том виде, как его замыслил и пытался осуществить Марк Константинович) – масштабное начинание, соперничающее по своему месту в русской науке с четырехтомным трудом А. Н. Пыпина «История русской этнографии» (1890–1892).

Дорабатывая в 1947 г. «Историю русской фольклористики», ученый подчеркивал:

…основные вопросы изучения фольклора не могут быть разрешены вне широкой постановки вопросов генезиса того или иного жанра, как и всей народной поэзии в целом, причем проблемы генезиса русского былевого эпоса, сказки и песни не могут решаться изолированно в недрах только самой фольклористики или литературоведения. Они должны быть поставлены и могут решаться только в общей системе исторических наук¹¹.

Убежденный в том, что заключенное в народе творческое начало – основа духовного развития, Азадовский уделял особое внимание проблеме «народности», основополагающей, с его точки зрения, для всей русской культуры. «Русская литература развивается под знаком борьбы за народность…»¹² – этот тезис был для него исходным. Изучение произведений и жанров фольклора неразрывно сочетается в научном наследии Азадовского с обращением к фольклоризму русских писателей (Короленко, Пушкина, Языкова, Ершова, Гоголя, Лермонтова, Радищева, Тургенева). Тема «литература и фольклор» становится, начиная с 1930‑х гг., ведущей в его трудах. При этом понятие «народности» трактуется им в связи с «освободительными» тенденциями той или иной эпохи и рассматривается не в узконациональном, а в мировом (западноевропейском) контексте.

Такое же «синтетическое» восприятие культуры отличает и краеведческие труды ученого. Владевшее им с детства чувство коренной связи с Сибирью, его родным краем, неотделимо от ощущения своей принадлежности к «большой родине». Сибирь была для него неотъемлемой частью России. Сохраняя на протяжении своей жизни верность сибирским темам и сюжетам, отыскивая в сибирском фольклоре или творчестве современных писателей и художников местный колорит, Азадовский не уставал подчеркивать органическую связь сибирской и общерусской культуры. Он видел в этом научную проблему, которую сформулировал еще в середине 1920‑х гг.:

Какую роль играла Сибирь и какое место занимает она в творческом сознании русских писателей, под каким аспектом воспринималась «сибирская тема» в различные эпохи, как разрабатывалась она на больших и проселочных путях русской литературы, как трактовались эти темы самими местными и областными писателями и поэтами и как определяется их вклад в общерусскую литературу – вот примерный круг тем и вопросов, который стоит перед нами в качестве основной темы для разработки и изучения¹³.

Этот «универсализм» Марка Азадовского позволяет видеть в нем наследника традиций русской науки второй половины XIX в., прежде всего Александра Николаевича Пыпина и Александра Николаевича Веселовского. Среди современных ему крупных ученых равновеликой фигурой представляется Виктор Максимович Жирмунский.

Обозревая историю жизни Марка Константиновича – от ранней юности до последних дней, – невозможно избавиться от горького чувства: перед нами разворачивается драматическая история ученого, которому не удалось реализовать себя в полной мере. Об этом свидетельствуют его не опубликованные при жизни работы, включая «Историю русской фольклористики», его главный жизненный труд, а также разнообразные идеи и начинания, о которых мы узнаем из писем, заметок, публикаций и др.

Незадолго до смерти, предчувствуя ее близость и как бы подводя итог прожитой жизни, Марк Константинович сказал жене: «Я был крупный русский ученый, которому не дали раскрыться до конца».

Свидетельница и участница событий последних двадцати пяти лет его жизни, Лидия Владимировна не раз повторяла, что, публикуя тексты и письма своего покойного мужа, она желает прежде всего восстановить справедливость. Продолжая работу Лидии Владимировны, мы преследовали ту же цель и двигались тем же путем: выявляли сведения о неизвестных текстах, написанных Марком Константиновичем; комментировали его замыслы, упоминание о которых находили в его письмах или печатных работах; отмечали его участие в научных заседаниях и конференциях; уделяли внимание устным выступлениям. Мы стремились расширить, насколько возможно, представление об Азадовском-ученом, осветить диапазон его научных и творческих возможностей – показать, чего он мог бы достичь при иных обстоятельствах. С этой точки зрения наша книга не только продолжает, но и существенно дополняет пионерскую работу Л. В. Азадовской.

Причины драматизма научной судьбы Марка Азадовского следует искать в русской истории. Талантливый молодой фольклорист, рано обративший на себя внимание ведущих петербургских ученых (С. Ф. Ольденбург, В. В. Радлов, А. А. Шахматов, И. А. Шляпкин, Л. Я. Штернберг), он сумел к 1917 г. добиться признания в столичном академическом кругу. Его первая крупная работа (книга о П. А. Федотове), вызвавшая волну одобрительных откликов в русских газетах и журналах, сделала имя Азадовского широко известным. Переломным стал 1917 г. Воспитанный в либерально-революционной среде русской интеллигенции начала XX в., Марк Азадовский оказался, как и многие представители интеллектуальной элиты, на распутье. Ему предстояло сделать судьбоносный выбор: остаться в России, охваченной пожаром междоусобной войны, или покинуть страну. И он сделал свой выбор: принял новый режим как историческую неизбежность и пытался продолжать работу в изменившихся условиях. Но полностью адаптироваться не удалось. Нарастание идеологического гнета, советизация науки, волны репрессий, настигавшие то «старую интеллигенцию», то «краеведов», то «этнографов», последовательно вытесняли его из Петрограда, Томска, Читы, Иркутска, заставляли искать прибежища в другом городе или другой области гуманитарной науки. История подступала вплотную, и, пытаясь избежать прямого с ней столкновения, он многократно менял места своего обитания: из столицы в Сибирь, оттуда на Дальний Восток, затем в Иркутск и, наконец, обратно в Ленинград.

Перед нами история ученого советской эпохи, который действительно не состоялся в полной мере, но не потому, что не смог или не хотел воспользоваться возможностями, предоставленными ему историей, а потому, что сама история постоянно лишала его этих возможностей.

Современник национальной катастрофы ХХ столетия, свидетель войн, революций и Большого террора, Марк Константинович не мог отстраниться от общественных перемен, не мог (да и не считал нужным) превратиться в «независимого исследователя». Он вынужден был соотносить свою работу с господствующей идеологией, ее «установками», колебаниями, терминологией. Это зависимое состояние требовало нравственных, и подчас значительных, уступок, губительно сказывалось на структуре личности. Право заниматься любимой наукой давалось непросто; многое приходилось приносить в жертву: подстраиваться под новую идеологию, пользоваться ее словарем.

Пытаясь идти в ногу со временем, Азадовский «переболел» социологизмом и марксизмом, сотрудничал с Марром и марристами и возглавлял, совместно с Ю. М. Соколовым, «сталинскую фольклористику» во второй половине 1930‑х гг. У него, собственно, не было другого выхода. Ученые, упорно не принимавшие господствующей идеологии, оказывались подчас в рискованном и отчаянном положении (яркий пример – Георгий Виноградов, многолетний «бескомпромиссный» друг Марка Константиновича).

Тем не менее он не превратился в «красного профессора», оставаясь, даже в мрачные 1930‑е гг., ученым-гуманитарием, воспитанным в дореволюционную эпоху, из которой он вынес не только ответственное отношение к своей профессии, но и credo русского интеллигента. Сохраняя веру в гуманистическое назначение филологии, он по-своему пытался соединить марксизм с традиционной наукой. Это относится в первую очередь к его трудам в области фольклористики.

Уступки и компромиссы не помогли ему удержаться на позициях, достигнутых в 1930‑е гг. Ученый, посвятивший свою жизнь народной словесности, был объявлен в 1949 г. «антипатриотом», якобы презирающим русский народ, обвинен в «низкопоклонстве» и «космополитизме», уволен из Ленинградского университета и Пушкинского Дома и, что оказалось для него наиболее болезненным, отстранен от занятий русским фольклором.

Впрочем, возможен и другой взгляд: Марку Азадовскому «повезло». Советская карательная машина, перемоловшая множество его друзей и соратников, не затронула ученого напрямую – лишь задела в конце сороковых «по касательной». И ему удалось – вопреки обстоятельствам! – утвердить себя в русской науке, обогатив ее фундаментальными трудами и воспитав несколько поколений учеников.

***

Выстраивая биографию Марка Азадовского, мы пытались показать его в различных аспектах: ученый, организатор науки, педагог и воспитатель молодежи, гражданин России, защитник блокадного Ленинграда, супруг и семьянин, библиофил и коллекционер…

Казалось, кроме того, необходимым осветить его интересы и занятия за пределами основной профессии (помимо любви к искусству, чуть было не ставшему для него основной профессией, Марк Константинович увлекался театром, кинематографом и даже… балетом; в юности играл на бильярде, в последние годы предпочитал шахматы, любил фотографировать…). В книге приводятся собранные нами сведения о его семье, окружении, отношениях с друзьями и коллегами. Мы рассказываем и о конфликтных ситуациях, акцентируя при этом такие личностные качества, как умение сопротивляться, бороться за себя и «своих», противостоять завистникам, клеветникам и недругам. Мы стремились воссоздать нравственный облик ученого, выразительно запечатленный в словах Ольги Петровской: «Этот благороднейший человек весь принадлежал науке, любя искусство, книги и людей»¹⁴.

В течение своей жизни Марк Константинович встречался, сотрудничал, был знаком и дружен с множеством своих современников. Круг его общения менялся в зависимости от места и времени. Нам казалось важным обозначить этот круг и, называя те или другие фамилии, снабдить их краткими характеристиками. Связи, знакомства и друзья красноречиво свидетельствуют о самом человеке.

Наша «документальная биография» не равноценна научной и не претендует на жанр «монографии». Деятельность Марка Азадовского как этнографа и фольклориста, историка русской литературы, сибиреведа, декабристоведа и библиографа давно (и достаточно полно) изучена, о чем свидетельствуют многочисленные на сегодняшний день статьи, публикации и даже диссертации. По этой причине в книге сокращена часть аналитическая. Взгляды Марка Константиновича на фольклор, его трактовка тех или иных фактов русской культуры, движение его творческой мысли, достоинства и недостатки отдельных работ, включая «Историю русской фольклористики», их соответствие или несоответствие современным подходам – обо всем этом в книге сказано ровно столько, сколько требовала логика повествования.

Составленное нами жизнеописание ученого основано на документах, в первую очередь эпистолярных. Письма Марка Азадовского – особая часть его обширного наследия. Это не только биографический источник. Разнообразные по своей стилистике, окрашенные мягким, интеллигентным юмором, его письма передают неповторимое обаяние его личности. Многие из них примечательны с точки зрения литературной. «…Вы мне доставляете колоссальное удовольствие блеском остроумия Ваших замечательных писем!» – восклицала К. П. Богаевская¹⁵.

Составляя эту книгу, мы стремились к тому, чтобы с ее страниц звучал подлинный голос Марка Константиновича.

Письма ученого и его современников – основной, но далеко не единственный источник, на который мы опирались. Использованы и другие архивные документы; многие вводятся в оборот впервые. При этом богатство фактического материала нередко побуждало нас к самоограничению. Отдавая предпочтение неизвестным или малоизвестным сведениям, мы пытались сократить или вовсе исключить то, что уже известно или опубликовано. Так, в книге подробно освещены дореволюционный, томский, читинский и иркутские периоды, труды и дни ученого в блокадном Ленинграде и в эвакуации; более схематично, местами эскизно, – последние годы. Мы оставили за пределами книги часть собранного нами материала, касающегося исследований Азадовского по фольклору, его ведущей роли как организатора фольклористической работы в Ленинграде 1930–1940‑х гг., его декабристоведческих работ в последние годы жизни – тем более что об этих сторонах его деятельности существует обширная литература. То же относится и к его трудам в области библиографии; этой теме посвятила в 1970‑е гг. кандидатскую диссертацию и ряд публикаций В. П. Томина¹⁶.

Книга выстроена по хронологическому принципу, выдержанному, впрочем, не всегда последовательно: рассказывая о событиях ранних лет, нам неизбежно приходилось обращаться к фактам или публикациям более позднего времени. При этом казалось целесообразным не распылять один и тот же сюжет, а изложить его целиком в рамках одной главы (показательна в этом отношении глава VII: знакомство и личное общение Азадовского c В. К. Арсеньевым относится к 1910‑м гг., тогда как писать о нем он начал лишь в конце 1940‑х). Хронологический принцип сочетается, таким образом, с тематическим.

Столь же условными являются и названия отдельных глав, обозначающие либо временной период, либо основную тему. Обрастая по ходу изложения частностями, отступлениями и примечаниями, содержание главы отдаляется подчас от ее заголовка.

Ссылки на документы, хранящиеся ныне (в оригиналах или копиях) в семейном собрании, приводятся без отсылок¹⁷. Это же относится к иллюстрациям, восходящим к архиву Азадовских, но поступившим впоследствии на государственное хранение. Что касается материалов архива М. К. и Л. В. Азадовских в ОР РГБ (ф. 542), то отсылки к нему даются в большинстве случаев непосредственно в тексте: в скобках указываются картон и номер (через тире), после точки с запятой – соответственные листы.

Письма М. К. Азадовского к Н. В. Здобнову, хранящиеся в АКБ БАН, цитируются без ссылок. То же касается писем Марка Константиновича к И. С. Зильберштейну в личном фонде Ильи Самойловича (РГАЛИ. Ф. 3290; не разобран).

Явные описки или иные погрешности в цитируемых источниках исправлены без оговорок.

Имена известных деятелей русской и западноевропейской культуры (писателей, художников, ученых), а также русских революционеров, прежде всего декабристов, и советских политических деятелей оставлены, как правило, без пояснений. Прочие фамилии комментируются выборочно (либо в самом тексте, либо в подстрочном примечании) – в зависимости от содержания.

Полное библиографическое описание печатного источника дается при первом назывании и в дальнейших главах не повторяется.

Названия учреждений или структур, неоднократно менявших название (например, ИРЛИ, ИГУ, Сектор фольклора и др.), указываются в соответствии с тем периодом, к которому относится событие.

Все даты до 14 февраля 1918 г. приводятся по старому стилю (за исключением ссылок на газету «Речь»); все последующие даты – по новому стилю (в случае необходимости указываются обе даты).

В связи с тем, что фамилия «Азадовский» многократно упоминается почти на каждой странице, мы сочли возможным ограничиться инициалами М. К. Сокращенно (инициалами Л. В.) обозначается и Лидия Владимировна Азадовская.

Собирая материал для документальной биографии Марка Азадовского, мы пользовались содействием многих лиц – перечислить всех невозможно. Назовем лишь имена тех, кто изначально одобрил наш замысел и в течение ряда лет поддерживал нас не только советом, но и конкретной информацией о том или ином источнике (зачастую архивном), ускользнувшем от нашего внимания, делился сведениями, иллюстративным материалом и пр.:

Е. Б. Белодубровский, Н. А. Богомолов (1950–2020), И. Ф. Данилова, П. А. Дружинин, Б. Ф. Егоров (1926–2020), А. М. Ельяшевич, С. А. Захаркин, Л. Н. Иванова (1948–2006), Т. Г. Иванова, О. В. Ищенко, Т. В. Кирпиченко, К. А. Кумпан, А. Я. Лапидус, В. С. Логинова, Г. Е. Лустенберг, К. В. Львов, Д. Я. Майдачевский, Д. М. Меерович, М. Г. Меерович (1956–2018), Т. П. Огородникова, В. С. Отяковский, С. И. Панов, Е. И. Погорельская, Н. С. Полищук, И. Д. Прохорова, А. Л. Рашковский (1946–2017), А. А. Рогинский, А. Ю. Русаков, Т. П. Савченкова, Г. Г. Суперфин, Ю. Л. Троицкий, А. А. Хисамутдинов, Е. В. Чернохвостова-Левенсон, Ю. К. Чистов, И. З. Ярневский (1933–1991).

Благодарю также сотрудников Отдела рукописей РГБ, Рукописного отдела Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН, Государственного архива Забайкальского края и других сибирских архивов, дирекцию Российского музея истории русской литературы им. В. И. Даля и др.

Особая благодарность – Светлане Азадовской, самоотверженно делившей с нами все трудности и тревоги многолетней работы.

Глава I. Иркутск. Семья. Детство

Иркутск – родной город Марка Азадовского. «Реки Ангара и Кая, Байкал, Иркутск – места, где он родился и вырос»¹. Он искренне любил этот край, всегда возвращался к нему в своих мыслях, изучал его историческое и культурное прошлое. И в течение всей своей жизни с гордостью называл себя «иркутянином» и «сибиряком».

Иркутск издавна выделялся среди других городов Российской империи, в том числе и сибирских, своим «европеизмом». Писательница Екатерина Авдеева, сестра братьев Полевых, автор книги «Записки и замечания о Сибири» (1837), отмечала, что «жизнь образованного класса в Иркутске была совершенно европейскою»². И хотя иркутские воспоминания Авдеевой относятся к первым годам XIX в., ее впечатление подтверждается и более поздними свидетельствами. Авдеева отмечала:

Даже общая первоначальная образованность распространена в Иркутске больше, нежели во многих русских городах. Лучшим доказательством этого служит, что нигде не видала я такой общей страсти читать. В Иркутске издавна были библиотеки почти у всех достаточных людей, и литературные новости получались там постоянно. Чтение – лучший просветитель ума, и соединение его с бытом чисто русским издавна образовало в Иркутске общество, чрезвычайно оригинальное и вместе просвещенное. Там любят литературу, искренне рассуждают о разных ее явлениях и, могу прибавить, не чужды никаких новостей европейских³.

Много лет спустя, приводя в статье «Сибирская беллетристика тридцатых годов» различные сведения об Иркутске XIX в., М. К. сочувственно упомянет и мемуары Авдеевой⁴.

К концу XIX в. Иркутск переживал свой расцвет. «Иркутск – столица самостоятельной части Восточной Сибири, которая в высшей степени своеобразна, своеобразность страны должна была, конечно, означиться и на ее столице», – писал князь П. А. Кропоткин⁵, оказавшийся в Иркутске в начале 1860‑х гг. Железная дорога, соединившая Иркутск в 1898 г. с остальной частью России, упрочила положение этого города как крупного экономического и торгового центра. Иркутск быстро застраивался (особенно после пожара 1879 г., уничтожившего значительную часть города⁶); деревянные строения сменялись каменными домами. «Иркутск превосходный город, – восторгался А. П. Чехов, задержавшийся на неделю в столице Восточной Сибири в июне 1890 г. – Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы… <…> Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа»⁷.

Говоря о культурном облике Иркутска на рубеже XIX и XX вв., следует в первую очередь упомянуть о Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества (ВСОРГО) с его музеем и замечательной библиотекой. Открытый в 1851 г., он сыграл, как известно, огромную роль в культурной истории Сибири; его делами занимались – в разные периоды – выдающиеся русские путешественники и исследователи: Р. К. Маак, П. А. Ровинский, А. П. Щапов, Г. Н. Потанин, Д. А. Клеменц (правитель дел ВСОРГО в 1890‑е гг.) и др.

Помимо ряда научных экспедиций и трудов, связанных с изучением Восточно-Сибирского края⁸, Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества осуществил ряд изданий, не утративших своего значения до настоящего времени; первым среди них были «Записки Сибирского Отдела Русского Географического общества» (1856), превратившиеся затем в «Труды» (1896). Наряду с «Трудами» Отдел издавал «Известия» (первый том вышел в 1870 г.).

Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества имел в своем распоряжении богатый музей, один из старейших в России, и библиотеку, формировавшуюся еще при участии декабристов: Н. А. Бестужева, С. Г. Волконского, Д. И. Завалишина, С. П. Трубецкого. Эта часть собрания Отдела погибла при пожаре 1879 г.

Особо надо сказать о газете «Восточное обозрение». Этот еженедельник, основанный в 1882 г. Н. М. Ядринцевым (1842–1894), исследователем Сибири, писателем и общественным деятелем, издавался поначалу в Петербурге, а с 1888 г. (год рождения М. К.!) – в Иркутске. На страницах «Восточного обозрения» появлялись статьи, посвященные истории, экономике, этнографии и культуре Сибири, сообщалось о научных экспедициях и путешествиях. Газета, которую с 1894 г. редактировал бывший народоволец И. И. Попов (1862–1942), была выразителем общественного мнения; в ней сотрудничали и многие политические ссыльные, среди них – Е. К. Брешко-Брешковская, В. Г. Богораз, Л. Б. Красин, П. Ф. Якубович, а в первые годы ХХ в. публиковал свои статьи Л. Д. Троцкий, сосланный в Восточную Сибирь и проживавший короткое время в Иркутске⁹.

«Восточное обозрение» прекратило свое существование в начале 1906 г.

Родители Марка Азадовского принадлежали к среде иркутского еврейства, весьма отдалившейся к концу XIX столетия от традиционного быта и талмудических предписаний. В 1880‑е гг. Иркутск стремительно заселялся евреями; если в 1877 г. в городе проживало всего 55 еврейских семейств, то к концу века их число приближалось уже к нескольким тысячам. Всероссийская перепись 1897 г. зафиксировала в Иркутской губернии 7480 человек иудейского вероисповедания, причем первую по численности группу составляли среди них ссыльные или потомки ссыльных¹⁰. Современный исследователь сообщает, что в конце XIX – начале ХХ в. еврейская колония в Иркутске стала «второй конфессиональной и третьей этнической группой в городе, достигая более 10% постоянного городского населения»¹¹. Ядро этой группы составляли успешные предприниматели, купцы, коммерсанты; многие из них выделялись своей общественной активностью, занимались благотворительностью, избирались гласными городской думы и т. д. Среди иркутского еврейства было немало образованных людей (врачей, юристов, антрепренеров).

Заполняя в зрелые годы разного рода анкеты, М. К. сообщал о себе и своих родителях довольно скупо. «Родился в 1888 г. в г. Иркутске в семье мелкого чиновника горного ведомства, – указывал он, например, в «Кратком жизнеописании» (1945). – Детство прошло в крайне стесненной материальной обстановке, почти бедности (дед по отцу был переплетчиком; дед по матери, умерший задолго до моего рождения, – ссыльный). Отец первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре – мать брала на дом шитье»¹².

Далее мы попытаемся дополнить и отчасти дешифровать эту лаконичную анкетную запись.

Марк Азадовский родился 5 декабря 1888 г.: дата подтверждается документально и не вызывает сомнений. Учитывая, что разница между юлианским и григорианским календарем составляла в XIX столетии 12 дней, в современных справочниках следовало бы указывать: 5 (17) декабря. Однако всюду приводится иная дата: 18 декабря. Эта неточность восходит, по-видимому, к дате, которую многократно сообщал сам М. К.: в заполненных им анкетах, автобиографиях и жизнеописаниях (после 1917 г.) значится именно 18 декабря (в этот день он обычно принимал поздравления и ожидал гостей).

Марк был первенцем в семье Абрама и Веры Азадовских, сочетавшихся браком в октябре 1887 г. Мать, Вера Николаевна (до крещения – Вера Марковна), урожденная Тейман, родилась в 1870 г. Ее отец Марк (Мордухай) Тейман, в честь которого Марк и получил свое имя, характеризуется в «Жизнеописании» 1938 г. как «ссыльный поселенец, повстанец 1863 г.»¹³, а в другой, также поздней, записи – как «начетчик»¹⁴ (грамотный, начитанный человек). Марк Тейман прибыл в Сибирь из Литвы¹⁵, что вполне соответствует сведениям, исходящим от М. К. Ведь именно там, в западной части Российской империи, получили в XIX в. широкое распространение идеи Гаскалы (еврейского Просвещения), немало способствовавшей интеллектуальному раскрепощению евреев, их модернизации, обретению гражданских прав и т. д. Отдаляясь от своих «корней», часть еврейской молодежи все более тяготела к России, ее языку и культуре и постепенно ассимилировалась.

Марк Тейман умер, по-видимому, в начале 1880‑х гг. («…задолго до моего рождения», сообщает М. К.). О его жене и семье сведений не имеется, но можно с уверенностью предположить, что их жизнь не отличалась довольством.

У Веры Тейман было два брата и младшая сестра (Сара). Старший брат Соломон (?–1942), «домовладелец в Иркутске»¹⁶, имел пятерых сыновей¹⁷ и двух дочерей. Что касается второго брата Веры Николаевны, то о нем известно, что его звали Наум и он занимался коммерцией (торговал продуктами, гвоздями, мылом и пр.). В 1900‑е гг. он проживал в Иркутске – в доме Давида Осиповича (Иосифовича) Азадовского (1870–1935)¹⁸; в 1910‑е гг. обосновался в Благовещенске¹⁹. Сведений о его судьбе не обнаружено. Жена его Лидия Константиновна (в 1940‑е гг. жила в Норильске) поддерживала отношения с М. К. вплоть до 1950‑х гг.

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. сообщал:

Два брата матери работали в ремесленных мастерских, позже мелкими служащими в частных фирмах, но затем постепенно выходили на более самостоятельный путь, однако, стесненные в правах как евреи, занимались по преимуществу коммерцией²⁰.

Сара Тейман (1874–1947) сочеталась браком с хабаровчанином Ринальдом Лукичом (Лукьяновичем) Стрижевским²¹, начальником (с 1899 г.) почтовой станции и телеграфа при вокзале и пристани на Уссурийской железной дороге (окраина Хабаровска), впоследствии – служащим на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД)²². В середине 1930‑х гг. вернулась вместе с мужем из Харбина в СССР. Умерла в Иркутске.

В. Н. Азадовская прожила долгую жизнь и умерла в Иркутске в 1950 г. Незаурядная женщина, волевая и властная, она была главой и опорой семьи Азадовских (мы не раз встретимся с ней на страницах книги). В цитированном выше «Кратком жизнеописании» сообщается, что после переезда на Дальний Восток (начало 1900‑х гг.) Вера Николаевна «стала работать в качестве представителя фирмы по продаже швейных и пишущих машин, пианино и проч.²³, а также в качестве страхового агента»²⁴.

В одном из поздних писем к сыну (от 21 октября 1945 г.), как бы подводя итог прожитой жизни, Вера Николаевна писала:

Ищу свои проступки. Работала для мужа и детей добросовестно, любила мужа и детей больше всего на свете, чести своего мужа и детей, даже мысленно, никогда не оскорбила. – Так в чем же моя вина? Мой характер? Но ведь ты же, мой дорогой, знаешь сколько мною пережито за все мои годы. С 15-тилетнего возраста борьба за существование. Откуда же быть достойному характеру. Ну, ворчу, ну – кричу! Но ведь подлости-то никому не сделала. Может быть, в том-то и вся моя вина, что на компромисс со своею совестью никогда не шла и не пойду! (88–36; 39 об.)

Отец Марка, Абрам Иосифович (после 1891 г. – Константин Иннокентьевич) Азадовский, был сыном иркутского мещанина Иосифа (Осипа) Абрамовича Азадовского (1841–1897)²⁵, занимавшегося переплетным ремеслом²⁶. Иосиф Абрамович был женат дважды; одну из его жен звали Хана (Геква-Хана), но она ли была бабушкой Марка, неизвестно.

Абрам Азадовский родился в 1867 г. в Чите, но вскоре его родители покинули город, обосновавшись в Иркутске²⁷. Он учился (предположительно в 1879–1882 гг.) в иркутском шестиклассном Техническом училище (в 1889–1921 гг. – Промышленное механико-техническое училище), куда могли поступить лица всех сословий (независимо от вероисповедания) в возрасте от 10 до 13 лет, однако курса не кончил: «Вышел из 3‑го класса»²⁸ (в одном из поздних писем В. Н. Азадовской упоминается о его пребывании «в четвертом классе»²⁹). Большинство выпускников Технического училища трудились, окончив учебу, в горной отрасли. Этой участи не избежал и отец Марка. Впрочем, о роде его занятий в 1882–1891 гг., то есть после выхода из третьего или четвертого класса Технического училища, точных сведений не обнаружено. Можно предположить, что цитированные выше слова Марка Константиновича («первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре») относятся именно к этому периоду.

В 1891 г. цеховой Абрам Азадовский принял православие и стал именоваться Константином Иннокентьевичем; одновременно была крещена и Вера Тейман, его жена³⁰. Что побудило Азадовских к этому шагу: самоощущение людей, захваченных «современными» идеями, желание вырваться из консервативной еврейской среды или же необходимость устроиться на государственную службу, чтобы содержать семью? Или уже тогда, в начале 1890‑х гг., родители Марка ощущали себя настолько «ассимилированными», что переход в православие воспринимался ими как формальность? Затрудняемся ответить. Можно только сказать, что еврейское происхождение никак не сказалось на судьбе Марка Азадовского, изначально связанного с русской культурной традицией. Записанный в младенчестве православным (а в советские годы – «русским»), он никогда не придавал этой анкетной графе особого значения и вряд ли задумывался о своем «еврействе» – разумеется, до тех пор, пока не оказался жертвой антисемитской кампании 1949 г.

Приняв православие, Константин Иннокентьевич смог получить «должность»: с 1891 по 1901 г. он служит в золотосплавочной лаборатории Иркутского горного управления, где исправляет различные обязанности («делопроизводителя», «архивариуса» и др.³¹). Подвергнутый в 1897 г. испытанию в науках в Педагогическом совете Иркутской гимназии, он «показал познания вполне удовлетворительные» и получил соответственное свидетельство, позволившее ему дослужиться (в 1901 г.) до чина коллежского регистратора. В 1896 г. был награжден серебряной медалью в память императора Александра III. В конце 1900 – начале 1901 г. сопровождал в Петербург караван с золотом (в качестве помощника начальника каравана); представляется, что это было ответственное задание. Осенью 1901 г. назначен, «согласно желанию», письмоводителем при окружном инженере Приморского горного округа и, возможно, уже тогда становится жителем Приморского края. В январе 1905 г. произведен в губернские секретари, а в феврале того же года переведен на службу во Временную ревизионную комиссию в должности «счетного чиновника». В апреле 1905 г. награжден орденом Св. Станислава 3‑й степени. В «аттестате», кроме того, отмечено, что К. И. Азадовский «случаям, лишающим его права на получение знака отличия беспорочной службы и ордена св. Владимира, за 35 лет³² не подвергался».

Тогда же, то есть в 1905 г., расставшись с государственной службой, Константин Иннокентьевич Азадовский, «чиновник в отставке», переходит в Северное страховое агентство (туда же поступила на службу и Вера Николаевна). Семья окончательно покидает Иркутск и переезжает в Хабаровск. В качестве страхового агента ему часто приходилось разъезжать по Амурской области, и, судя по воспоминаниям современников, эта работа была ему более по душе, нежели необходимость «присутствия». Константин Иннокентьевич тяготел к искусству, особенно к театру, и старался развивать эту склонность в своих детях. В Иркутске и Хабаровске он охотно участвовал в любительских спектаклях, исполняя не только второстепенные, но и главные роли. Правда, относительно его «службы» в театре, о чем упоминает М. К., документальных свидетельств не обнаружено; сохранилась лишь групповая фотография участников спектакля «Ревизор», сыгранного в зале иркутского Общественного собрания 9 февраля 1892 г.³³ (см. илл. 2).

11 мая 1952 г. педагог А. П. Косованов³⁴, близко знавший семью Азадовских по Хабаровску второй половины 1900‑х гг., писал М. К.:

Константина Иннокентьевича я часто вспоминаю. Это был добрейшей души человек, поклонник прекрасного в жизни и искусстве. Мы с ним близко соприкоснулись в Южно-Уссурийской тайге на р. Личихезе. Он дал мне прозвище «повар с Личихезы». Они с моим папашей³⁵ искали золото, их жулики обманывали. Я варил на костре обеды, чаи и завтраки.

К. И. Азадовский умер в Благовещенске в ночь на 1 декабря 1913 г. от разрыва сердца. В некрологе, ему посвященном, отмечалось, что он был известен Хабаровску «как отзывчивый общественный деятель»³⁶.

У Константина Иннокентьевича был брат Давид и четыре сестры (Лия, Бейля, Фрида (Фрейда), Феодосия). Что известно о них?

Старшую сестру звали Лия (Лиза, Елизавета) Иосифовна (Осиповна) Азадовская (1860–1930). Она вышла замуж за Абрама Левенсона (1854–1928), сына купца Соломона (Залмана) Левенсона (1810–1896), разбогатевшего на торговле зерном, и родила ему пятерых сыновей (Гдалий, Михаил, Гавриил, Соломон, Иосиф) и трех дочерей (Шима, Елена, Любовь). Деятельность А. С. Левенсона протекала вначале главным образом на его родине (в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии), однако в конце 1890‑х гг. он переселился с семьей в Иркутск, где обзавелся собственностью – домом с усадьбой³⁷. Среди сыновей А. С. и Е. И. Левенсонов наибольшую известность получил Михаил (Меер) Левенсон (1888–1938). Активный революционер, член иркутской боевой организации левых эсеров, он провел семь лет во Франции (1910–1917); посещал лекции в Сорбонне; в 1917 г., по возвращении из эмиграции в Россию, стал членом президиума Петросовета и ВЦИК. В 1918–1920 гг. работал в Иркутске, входил в иркутский Военно-революционный комитет (подпись М. А. Левенсона стояла под решением о расстреле Колчака³⁸). В 1920 г. Михаил с семьей переезжает в Москву, где вплоть до ареста занимает видные посты в Народном комиссариате внешней торговли (в 1928–1934 гг. руководит торгпредством СССР в Италии). Арестованный в октябре 1937 г. как участник «антисоветской троцкистской диверсионно-террористической организации», Михаил Левенсон был расстрелян 22 августа 1938 г. по решению Особого совещания при НКВД СССР. Его жена Розалия Савельевна (урожд. Садовская; 1889–1950), врач по профессии, провела пять лет в сталинских лагерях и еще пять лет на «свободном поселении». Ее освободили в 1947 г., лишив до конца жизни права проживания в крупных городах³⁹.

О Гдалии и Иосифе Левенсонах, младших братьях Михаила, речь пойдет в следующей главе. Упомянем также Шиму Левенсон (в замуж. Брегель; 1882–1965), известную своим активным участием в сибирском сионистском движении и близостью с эсером-боевиком и видным сионистом М. А. Новомейским (1873–1961), и Любовь Левенсон (1895–1942), сочетавшуюся браком с иркутянином, юристом Рафаилом Михайловичем Бенциановым (1887–1947), – отношения с ними Марк Константинович поддерживал еще в 1930‑е и 1940‑е гг., навещая обоих в Москве⁴⁰.

Фрида (Фрейда) Азадовская (1878 – начало 1930‑х) сочеталась браком (около 1900 г.) с жителем Кударинской волости Селенгинского округа Забайкальской области по имени Зувул Лейбов Гейман, приписанным к крестьянскому сословию. В 1898 г. у них родился сын Иосиф (умерший спустя девять месяцев); в 1902 г.– дочь Таубе⁴¹. Других сведений об этой линии Азадовских обнаружить не удалось.

Не избежал репрессий и Соломон Абрамович Левенсон (1897–1938), занимавший в конце своей недолгой жизни должность ответственного инструктора политуправления Наркомата водного транспорта СССР. Расстрелян в 1938 г. Его сын, Дмитрий Соломонович Левенсон (1929–2006), стал юристом, членом Московской коллегии адвокатов, хорошо известным в кругах столичной интеллигенции⁴².

Бейля (Бейла) Иосифовна Азадовская сочеталась браком с Израилем Евсеевичем Волыновым (?–1916)⁴³, политическим ссыльным; у них было пять дочерей – Лея (Лина), Ревекка, Эсфирь, Надежда, Евгения⁴⁴ и двое сыновей – Абрам и Евсей. С семьей иркутских Волыновых, в особенности с Абрамом Израилевичем (1895–1975)⁴⁵, Азадовских связывали многолетние отношения.

Младшая сестра Константина Иннокентьевича – Феодосия Иосифовна Азадовская (1880 – после 1940) родилась в Иркутске и училась в женской городской школе. В начале 1900‑х гг. она вышла замуж за Алексея Ивановича Сарманова (1875–1937), приказчика и управляющего торговыми домами в Москве и одновременно – учредителя и члена ряда обществ и комитетов в русском Харбине (в том числе Общества изучения Маньчжурского края), где он и его семья обосновались задолго до революции⁴⁶. В 1930‑е гг. работала в харбинской общественной больнице, основанной в память доктора В. А. Казем-Бека (1893–1931), членом правления и казначеем которой был А. И. Сарманов. После смерти мужа жила в Шанхае у своей дочери Таисии (в замужестве Филипповой)⁴⁷.

М. К. поддерживал отношения с Феодосией Сармановой и до, и после 1917 г. и, насколько можно судить, не скрывал своего родства с ней. Так, в одной из анкет, заполненной им в 1938 г., в графе «Имеете ли родных за границей» он ответил: «Сестра отца в Харбине (Ф. Сарманова). – Жила там до революции»⁴⁸. С ее мужем, если верить «Жизнеописанию» 1938 г., он «ни разу не встречался даже и до революции»⁴⁹. В автобиографии, представленной в марте 1939 г. в Ленинградское отделение Союза советских писателей, М. К., касаясь вопроса о своих поездках за границу, уточняет:

…бывал и в Харбине (во время студенчества), впрочем, последний тогда не был еще «заграницей» – и где и теперь живет моя тетка, выехавшая туда еще задолго до революции⁵⁰.

А уже после войны (в мае 1952 г.), заполняя личную карточку члена Союза советских писателей, М. К. отрицательно ответил на вопрос: «Живет ли кто-либо из родственников за границей»⁵¹. Вероятно, все связи были оборваны в 1930‑е гг. В письме к сыну Вера Николаевна сообщала 17 марта 1951 г.:

О Вале Шленникове⁵² я знала, что во время войны он с семьей своей жены работал в Краснодаре. Но т<ак> к<ак> в Краснодаре тоже побывали немцы, то мы были уверены, что они погибли! <…> М<ожет> б<ыть>, через него можно было бы что-нибудь узнать о тете Оле (О. Г. Азадовская. – К. А.) и тете Феше (Ф. И. Сарманова. – К. А.)? Ну теперь уже ничего не поделаешь! Не судьба, значит (89–6; 37–37 об.).

Наиболее яркой фигурой среди близких родственников М. К. был, безусловно, Давид Осипович Азадовский, младший брат Константина Иннокентьевича, – он отличался разнообразными способностями, в частности предприимчивостью. Долгое время жил в Качуге, где общался с политическими ссыльными⁵³. Занимался торговлей (хлебом и другими товарами). Упоминание о нем содержится в мемуарных записках Р. З. Марголина⁵⁴, отбывавшего в тех местах ссылку: «В деревне Качуг лавочник Азадовский имел очень приличные обороты и также не брезговал скупкой хлеба»⁵⁵. На протяжении жизни Давид Осипович неоднократно менял род занятий: был комиссионером, антрепренером и т. п. В 1919–1920 гг. перебрался вместе с семьей из Иркутска в Харбин и, поселившись по адресу Полицейская ул., 36, стал владельцем конфетно-шоколадной фабрики. В литературе, посвященной Харбину 1930‑х гг., упоминаются кафе-кондитерские, на которых красовалась фамилия «Азадовский», например в Новом Городе, напротив известного универмага Чурина, или в Модягоу (аристократический район старого Харбина) на Гоголевской ул., 59⁵⁶. Давид был близок с семьей брата, в особенности дружил с Марком (сохранились фотографии, на которых они изображены вместе). М. К. поддерживал с ним отношения (письменные) еще в конце 1920‑х гг. По причине, до сих пор не вполне понятной, Давид Азадовский покончил с собой (выстрелом из револьвера) в Харбине 13 февраля 1935 г.⁵⁷, оставив кондитерское производство своей вдове Ольге Григорьевне Азадовской (урожд. Тренор; 1883 – после 1943)⁵⁸, которая и продолжала вести дела. Еще в начале 1940‑х гг. она находилась в Харбине, однако сведения о ее дальнейшей судьбе отсутствуют.

В октябре 1912 г., когда Вера Николаевна и Константин Иннокентьевич, родители Марка, отмечали 25-летие совместной жизни, их ближайшими родственниками, судя по сохранившимся приветственным телеграммам, были Давид и Ольга Азадовские (из Качуга), Абрам и Елизавета Левенсоны (из Иркутска) и семья Стрижевских (из Хабаровска) (98–9).

Помимо Марка у Азадовских было семеро детей⁵⁹. Одна из записей в книге Иркутской синагоги свидетельствует, что в марте 1891 г. у иркутского цехового Абрама Иосифовича Азадовского родилась дочь Роза; девочку успели окрестить⁶⁰, но о ее судьбе ничего не известно – очевидно, умерла в младенчестве.

В 1894 г. появилась на свет Лидия (1894–1920) – сестра Марка. Талантливая и красивая девушка, она долго искала (после окончания Благовещенской, а затем Хабаровской женской гимназии) свое подлинное призвание, пробовала свои силы на артистическом поприще⁶¹, пыталась писать стихи; училась в Петербурге и Москве. В 1913 или 1914 г. Лидия вышла замуж за своего сверстника, с которым дружила, еще будучи гимназисткой, – Зелика (Залмана? Соломона?) Райцына, уроженца Никольска-на-Амуре⁶². С семьей Райцыных был дружен и Марк⁶³.

В конце 1917 – начале 1918 г. Лидия оказалась в Томске. Сохранилось прошение Л. К. Азадовской, бывшей слушательницы Московских педагогических курсов им. Д. И. Тихомирова, о зачислении ее вольнослушательницей на филологический факультет; место и дата: Хабаровск, 26 сентября 1917 г.⁶⁴ Однако в другом заявлении, написанном в Томске 31 октября 1917 г., Лидия просит принять ее в число вольнослушательниц на юридический факультет⁶⁵; прошение было удовлетворено. А через несколько месяцев, 13 марта 1918 г., все еще находясь в Томске, вольнослушательница первого курса юридического факультета Л. К. Азадовская сообщает ректору о том, что вынуждена «по семейным обстоятельствам» прекратить свое образование⁶⁶. Чем было вызвано это внезапное решение, неизвестно⁶⁷. Есть неподтвержденные сведения о том, что в 1919 г. Лидия какое-то время находилась в Омске⁶⁸. В 1920‑е гг. она жила в Харбине, работала учительницей в начальных классах мужской гимназии В. Л. Андерса. Погибла 31 июля 1920 г. во Владивостоке при трагических обстоятельствах⁶⁹. Сохранившиеся документы воссоздают ее облик – мятущейся, порывистой молодой женщины, искавшей свое место в жизни и не раз прибегавшей к советам старшего брата. В одном из писем к нему (1914 или 1915 г.) она признавалась:

Моя цель – быть артисткой, путь к ним <так!> – драматические курсы. Но артисткой – в широком смысле – служить на пользу общества, т. е. быть его учительницей – прививать хорошее, полезное – и отталкивать от всего дурного, быть ярким примером тех образов, которые мне понятны, словом, растолковывать идеи и развивать, учить… Я знаю, для этого надо быть слишком развитой, умной, с большими знаниями и с… талантом, надо быть чуткой, чтобы понять переживания Освальда – Ибсена⁷⁰, надо почувствовать их… надо быть близкой к природе, чтобы понять красоту… силу красок, напр<имер>, «Виктории» Гамсуна⁷¹. <…> И только сцена! В ней много есть нехорошего, закулисная жизнь, я знаю, но разве я к этому стремлюсь, я <стремлюсь> к искусству, к театру, а не за кулисы… Я хочу театр очищенный, созданный снова, красотой… <…>

Маркуша, я жду ответа, ответа серьезного, но хорошего… Поддержи меня, не разочаровывай, а впрочем, лучше будь искренен (90–30; 11 об., 13).

Младшая сестра Марка по имени Магдалина (Магда; в замуж. Крельштейн; 1899–1978) вышла замуж в январе 1920 г. Впоследствии жила с мужем и Верой Николаевной в Иркутске. Муж Моисей Борисович (Беркович) Крельштейн (1898–1967) служил юристом. М. К. переписывался с Магдалиной, особенно в последние годы жизни (после смерти Веры Николаевны); позднее переписку с ней и ее дочерью Элеонорой Моисеевной Заславской (1925–1981), племянницей Марка Константиновича, продолжала Л. В.

Виктор, младший брат Марка, учился в Хабаровской гимназии и умер в ноябре 1912 г. в возрасте пятнадцати лет.

Кроме того, в семье Азадовских (в Хабаровске) воспитывалась Лина Волынова (1897–1917), одна из дочерей Израиля и Бейлы Волыновых, ставшая для Марка как бы «третьей сестрой»⁷². После смерти Константина Иннокентьевича уехала из Хабаровска в Иркутск. (Причины ее ранней смерти неизвестны.)

Об остальных детях В. Н. Азадовской сведений не обнаружено (вероятно, умерли до крещения).

Марк Азадовский рос и взрослел в окружении своих еврейских родственников. Впрочем, он поддерживал отношения далеко не со всеми. «Что же касается моих довольно многочисленных двоюродных братьев и сестер, – сообщает он в «Жизнеописании» (1938), – то не обо всех имею определенные сведения…»⁷³ Сохранившаяся часть архива, письма и воспоминания свидетельствуют о его многолетней дружбе с Любовью Левенсон, переписке и эпизодических встречах с Марком и Наумом Тейманами, а также с Лидией Тейман, женой Наума. О связи с другими родственниками (Левенсонами, Волыновыми, Стрижевскими) можно судить лишь по косвенным материалам (фотографиям, случайным упоминаниям в переписке и т. д.). Распутывать эти родственные сплетения подчас затруднительно⁷⁴.

Родители Марка принадлежали к интеллигентной среде – об этом позволяет судить их иркутское окружение. Так, в 1880‑е и 1890‑е годы Азадовские поддерживали дружеские отношения с семьей иркутского врача Авраама-Бера (Бориса Акимовича) Ельяшевича (1848–1934), земляка Марка Теймана. А. А. Русакова вспоминала о своем деде:

Он был евреем и некрещеным, происходил из семьи ученых раввинов <…>. Все это делало деда как бы еврейским аристократом. На самом же деле дед (а особенно его сыновья) в значительной мере обрусел и уже в прошлом веке являл собой пример интегрированного в русский быт и русскую интеллигенцию еврея. <…> Дед окончил Московский университет по медицинскому отделению и служил сначала в Брест-Литовске, затем в Варшаве и, наконец, с 1883 года в Иркутске, где он и вышел в отставку с чином надворного советника в 1901 г. Он имел большую частную практику и пользовался широкой популярностью.

Прожил дед в Иркутске около сорока лет, а память о нем жила в этом городе и во время войны 1941–1945 гг., о чем нам рассказывал папин ближайший друг Марк Константинович Азадовский…⁷⁵

Действительно, один из его сыновей, Александр, станет близким другом Марка Азадовского. Много лет спустя Вера Николаевна писала:

Ал<ександра> Борис<овича>⁷⁶ я плохо помню (т<ак> к<ак> он еще был мальчиком, когда мы уезжали на Восток⁷⁷). А вот старшего его брата я хорошо помню, Васю Ельяшевича, я вышивала ему рубашки, когда его отправляли учиться во Францию⁷⁸. А покойный Борис Акимович был большим другом моего покойного отца (они были земляки из одного города⁷⁹)⁸⁰.

К кругу иркутских знакомых Азадовских принадлежал также адвокат Герман Моисеевич (Хаим Менделевич) Берков (1858–1908), выпускник Новороссийского университета⁸¹. В одном из писем к сыну Вера Николаевна спрашивает (в связи с профессором П. Н. Берковым, ленинградским другом Азадовских):

Не родственник ли Ваш знакомый Берков того Беркова, который в 90‑х годах жил в Иркутске и пользовался большой популярностью как один из лучших юристов Иркутска? У него была очень красивая жена. Мы встречались с ними у Михеевых⁸² и играли частенько в винт⁸³.

Будучи людьми грамотными и «светскими», родители заботились об образовании сына. Убедившись в незаурядных способностях своего отпрыска, родители считали нужным воспитывать в нем эти задатки: старались привить ему любовь к литературе, театру, музыке. «Еще до гимназии мальчик занимался дома, – сообщает В. С. Бахтин (1923–2001), один из учеников М. К. – Учителем его был ссыльный поэт – киевлянин В. В. Теплов»⁸⁴.

Жажда чтения пробудилась в нем рано. В возрасте 10–11 лет ему случайно попалась на глаза иллюстрированная «Книга былин» В. П. Авенариуса⁸⁵. «Это было первое знакомство с народным творчеством, – сообщает Л. В. – Отсюда у него пробуждается интерес к народной поэзии. Дальше он читает жадно, запоем, днем и ночью, читает в ущерб здоровью, занятиям в гимназии и играм»⁸⁶.

Воспитанной в нем с детства страсти к чтению книг М. К. не изменит до конца жизни. И в этом, думается, он немало обязан Иркутску, который издавна был «читающим» городом и мог гордиться – уже во второй половине XIX в. – своими книжными богатствами. Одной из старейших была библиотека мужской гимназии; в ней можно было найти журналы и издания начала XIX в., книги на иностранных языках, современную периодику. Правда, во время пожара 1879 г. она сильно пострадала, как и большинство других иркутских библиотек. Зато уцелела библиотека Иркутской духовной семинарии, переданная в 1920 г. в университетскую библиотеку.

Говоря впоследствии о культурном облике Иркутска, М. К. особо подчеркивал роль декабристов, чья судьба оказалась тесно связанной с этим городом. «Иркутск более, чем какой-либо другой из сибирских городов, подпал под культурное влияние декабристов, – писал он в год столетнего юбилея, – и более, чем какой-нибудь другой город, сумел это культурное развитие воспринять и сохранить следы его»⁸⁷.

Должно быть, именно здесь, в этой особенной иркутской атмосфере, и следует искать истоки того увлечения декабристами, которое было свойственно М. К. до последних дней и служило для него импульсом к декабристоведческим занятиям.

Об этом характерном аспекте иркутской жизни сообщает также Н. С. Романов (1871–1942), историк и летописец города, автор трудов, посвященных иркутским книжным собраниям, книжной торговле и частным библиотекам. Книги поступали в город по разным каналам. Особую роль, подчеркивает Н. С. Романов, играли «культурные изгнанники» (декабристы, поляки, петрашевцы и другие ссыльные) – все они «несли и везли с собою книги как нечто дорогое, с чем трудно расстаться»⁸⁸. Иркутск того времени был «книжным» городом. Наряду с городской публичной библиотекой и бесплатной народной библиотекой-читальней, в Иркутске формировались богатейшие частные собрания, в основном купеческие (например, библиотека В. Н. Баснина). Существовал и общедоступный книжный рынок, отличавшийся разнообразием и суливший неожиданные находки. Романов вспоминал:

Мне думается, что едва ли найдется в России другой город, на барахолку которого выбрасывалась бы такая масса книг, как в Иркутске, особенно после соединения города (1898 г.) рельсовым путем с евр<опейской> Россией. Невозможно представить то разнообразие и состав книг, которые я видел на барахолке за 30 лет моей жизни⁸⁹.

Нет сомнений, что Марк еще мальчиком посещал развалы на этой барахолке. Он слышал, разумеется, и о книжных собирателях Иркутска, а некоторых, вероятно, знал лично. Именно там, в среде образованных, читающих иркутян, он и заразился на всю жизнь «недугом» библиофильства.

Сегодня уже невозможно определить, в какой степени семья Азадовских была книжной и какие книги и журналы и находились в семейной библиотеке. Зато с уверенностью можно сказать, что семья была театральной; посещение театра и музыкальных концертов составляло для Азадовских одну из сторон их повседневного быта, тем более что Константин Иннокентьевич выступал, как упоминалось, на сцене и одно время служил в театре. С самых ранних лет Марк вместе с родителями посещал спектакли, и многообразные театральные впечатления, полученные в детские и гимназические годы, стали – наряду с литературой – той духовной основой, на которой формировалась его личность.

В декабре 1946 г., комментируя наблюдения М. К. за его пятилетним сыном, Вера Николаевна писала:

Ведь папка Котика в свои пять лет тоже был не дурак и читал даже «Катерину»⁹⁰ Шевченко, что было для меня полной неожиданностью. Кроме того, между четырьмя и пятью годами папка Котика уже дебютировал в драме «Блестящая партия⁹¹», играл мальчика 3–6 лет и имел большой успех… Помнишь ли ты, Марочка, этот случай? А случилось это вот как: к нам пришел в гости Н. И. Вольский⁹², антрепренер тогдашнего театра, помещавшегося в Общ<ественном> собрании⁹³ (после сгоревшего старого театра⁹⁴). Ты спел ему свою любимую песенку «О Марфуточка», и ты получ<ил> ангажем<ент> (я отлично помню эту песенку). Если хочешь, я тебе ее напишу?⁹⁵

Одновременно Вера Николаевна вспоминает и другой случай, относящийся приблизительно к тому же периоду и свидетельствующий о незаурядных способностях ее сына:

Были мы с тобой на дневном спектакле, шел какой-то водевиль, и папка в нем участвовал. И какую-то фразу из роли перепутал, вдруг из второго ряда (где мы с тобой сидели) раздается реплика: «Папка! Ты все перепутал». Зал буквально загрохотал, и сына моего кто-то у меня выхватил, и его стали передавать из рук в руки, угощать сладостями и целовать, едва-едва я выручила своего сына. С тех пор прошло больше 50 лет, а часто в бессонные ночи все это вспоминаю. И часто, часто – плачу. Ведь ты для меня с самых малых лет был моей гордостью, радостью и упованием⁹⁶.

Л. В. подтверждает:

Все свои гимназические годы Марк был бессменным посетителем театров: и драматического, и оперного. В Иркутске тех лет был прекрасный театр, в последние годы своей жизни Марк Константинович много вспоминал о нем и хотел даже писать. Он ходил на все гастроли, которые имели тогда место в Иркутске⁹⁷.

Благодаря отцу Марк был очевидцем и современником многих театральных событий в старом Иркутске. Возможно, он даже помнил открытие нового (каменного) здания городского театра 30 августа 1897 г., в котором позднее не раз бывал с родителями или друзьями. Во всяком случае, в августе 1927 г., когда Иркутск отмечал 30-летний юбилей городского театра, Азадовский вошел в состав Юбилейной комиссии, представляя в ней (вместе с И. Г. Гольдбергом) литературную общественность города⁹⁸.

Написать о знакомом ему с детства иркутском театре М. К., к сожалению, не успел. Однако весной 1950 г. он набросал все же несколько страниц, из которых могла бы сложиться целая статья. К нему обратился известный впоследствии скрипач, композитор, музыкальный критик и мемуарист М. Э. Гольдштейн (1917–1989; Гамбург). Он сообщал Азадовскому 25 марта 1950 г.:

В настоящее время я собираю материал о музыкальной жизни Иркутска. Меня очень интересует творческая деятельность известного в свое время русского скрипача (первой половины 19 ст<олетия>) А. М. Редрова⁹⁹. Собираю также материалы о виолончелисте А. Ф. Вербове¹⁰⁰ и др<угих> музыкантах» (60–12; 1).

По поводу Редрова и Вербова М. К. отвечал:

О первом ничего не знаю, второго помню, но знаком не был. Неоднократно слышал его выступления в концертах и благотворительных вечерах. Как мне кажется, с ним был дружен Илья Сац во время своего пребывания в Иркутске¹⁰¹ <…> О Вербове коротко упоминает в своих «Воспоминаниях» И. И. Попов, бывший редактор иркутской газеты «Восточное обозрение». Полагаю, что есть еще немало лиц, которые могут помнить Вербова и, быть может, знать его биографию.

Называя себя «зрителем и частым посетителем спектаклей» в старом Иркутске, М. К. щедро делится со своим корреспондентом воспоминаниями о театрально-оперной жизни родного города в дореволюционный период; поражает при этом количество имен и названий, которые смогла сохранить его память:

Мальчиком и юношей я слышал таких певцов, как Камионский, Шевелев, Друзякина, Картавина, Куза, Мейчик и мн<огих> др<угих>. В течение двух сезонов служил в Иркутске Брагин, пел Томарс – позже известный педагог, Саянов – прекрасный лирический тенор, иркутский «Собинов», рано угасший в чахотке; Мейчик выступала в Иркутске с исполнением роли Демона, но это не имело успеха. Помню еще баса Дракули, тенора Кастаньяна, сопрано Брун¹⁰² – всех не упомнить.

Был очень разнообразен и богат репертуар. Это был период, когда еще не сошел со сцены целиком старый репертуар и уже пробивался новый. Мы слышали все основные оперы Верди, Гуно, Бизе, Сен-Санса, Мейербера (вплоть до «Африканки»¹⁰³), русских композиторов, в том числе такие оперы, как «Нерон», «Купец Калашников», «Маккавеи» Рубинштейна, «Черевички» Чайковского, «Садко» и «Снегурочка» и пр. Еще были в репертуаре «Марта»¹⁰⁴, «Фра-Дьяволо»¹⁰⁵. Однажды была поставлена одна опера Вагнера («Тангейзер»). Ставшая ныне снова модной «Галька»¹⁰⁶ была у нас одной из любимейших, и мы по пяти-шести раз заставляли повторять Саянова арию Ионтека «Меж горами…»¹⁰⁷ (88–32; 4–5)

В течение своей жизни М. К. не раз обращался к сценическому искусству (драме, опере и даже балету). В юности он старался не пропускать спектакли МХАТа. Как фольклорист, интересовался народным театром, стимулировал работы на эту тему. В 1920‑е гг., работая в Иркутске, регулярно посещал спектакли городского театра – точно так же, как позднее в Ленинграде. Обсуждая со студентами чеховских «Трех сестер», поставленных Иркутским областным театром в конце 1943 г., он сказал студентам: «Сегодня мне вспоминается Московский Художественный театр. В молодости посещал я его часто, чуть ли не все пьесы пересмотрел»¹⁰⁸.

До конца своих дней он оставался заядлым театралом, любителем оперы и балета; охотно посещал цирк и кинематограф. «Театру он придавал колоссальное значение, считая его второй школой…» – писала Лидия Владимировна¹⁰⁹. (Под «первой» подразумевается не обычная «средняя школа», а художественная литература.)

Помимо литературы и театра Марк Азадовский с юности увлекался искусством; со временем этот интерес обернется профессиональными занятиями. Правда, собственного художественного музея у Иркутска в ту пору не было. Единственная картинная галерея в городе была частной; ее владельцем был городской голова В. П. Сукачев (1849–1920), коренной иркутянин, выпускник Иркутской мужской гимназии, общественный деятель и страстный патриот родного города; начиная с 1885 г. он трижды переизбирался на эту должность и оставил ее лишь в 1898 г. За годы его правления Иркутск преобразился: открылось новое здание музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, были построены здания Промышленного училища и Общественного собрания (с большим театральным залом), был разбит городской парк (горожане называли его Сукачевский сквер), протянут понтонный мост через Ангару… Нам неизвестно, посещал ли Марк иркутский дом Сукачевых, где размещалось его собрание живописи, труднодоступное для посторонних¹¹⁰, однако впоследствии, уже будучи студентом, он встречался с ним в Петербурге–Петрограде. А. Н. Турунов спрашивал М. К. 1 ноября 1953 г.:

…кто такой был Владимир Платонович Сукачев (основатель Ирк<утской> карт<инной> галереи)? Купец, промышленник, чиновник? Я знаю, что он был городской голова, покровительствовал культурным предприятиям <…> Вообще, не знаете ли чего-нибудь об Иркут<ской> галерее? Меня запросили об этом из Иркутска, но я не имею точных данных, т<ак> к<ак> галерея до революции была законсервирована и в городе ее практически никто не знал. Я, кажется, в 1911 или 1912 г. прорвался однажды на ее осмотр и был весьма этим посещением взволнован¹¹¹.

М. К. с опозданием отвечает на этот вопрос 20 июля 1954 г.:

Вы как будто спрашивали, кто такой Сукачев.

Это Владимир Платонович Сукачев, один из первоклассных иркутских богачей, если не ошибаюсь, его отец разбогател на золотых приисках. В. П. Сукачев был одним из первых сибирских богачей-меценатов, – если опять-таки не ошибаюсь, он кончил университет. Он был первым выборным городским головой в Иркутске. Помимо своей прекрасной картинной галереи в Иркутске, которая ныне лежит в основе художественного музея¹¹², у него было прекрасное собрание картин в Петрограде, судьба которого после 1918 г. мне не известна. Он был попечителем Иркутской гимназии, и я видывал его, когда он иногда посещал нас¹¹³. <…> Сукачев же издал ряд книг по истории города Иркутска¹¹⁴.

Познакомиться с работами художников (как местных, так и всероссийски известных), можно было и на выставках. Так, в 1890 г. состоялась масштабная выставка живописи и графики из местных частных собраний; экспонировались полотна И. К. Айвазовского, К. П. Брюллова, П. К. Клодта, Л. Ф. Лагорио, В. М. Максимова, Г. Г. Мясоедова, И. Е. Репина, Г. И. Семирадского и других мастеров¹¹⁵.

О другой иркутской выставке, открывшейся 14 апреля 1900 г. в Общественном собрании, сообщает Н. С. Романов: «Картины даны для выставки иркутянами. <…> Были картины известных живописцев Айвазовского, Маковского, Клодта, Орловского, Вельца и др.»¹¹⁶.

Между 1899 и 1907 гг. такие выставки устраивались почти ежегодно¹¹⁷.

В частных иркутских собраниях скопилось к концу XIX в. немало первоклассных работ известных русских мастеров. Сообщая об иркутских собирателях картин и гравюр, М. К. особенно выделял В. Н. Баснина, собрание которого (впоследствии переданное Румянцевскому музею) насчитывало 7 тысяч гравюр¹¹⁸.

Живопись, наряду с литературой и театром, создавала ту насыщенную духовную атмосферу, в которой протекали детские годы Марка Азадовского.

Глава II. Гимназия. «Братство»

С осени 1898 г. Марк начинает учиться в Иркутской мужской гимназии, старейшей в Сибири (открыта в 1805 г.) и широко известной за ее пределами. Отдавая сына в лучшее учебное заведение Иркутска (почетным попечителем гимназии был В. П. Сукачев), родители, безусловно, думали о будущем своего одаренного отпрыска, тем более что выпускники гимназий имели преимущество при поступлении в российские университеты.

О первых гимназических годах Марка, его успеваемости, поведении, как и складе характера в ту раннюю пору, почти не сохранилось свидетельств. Правда, в конце 1940‑х – начале 1950‑х гг., наблюдая за сыном, М. К. неоднократно вспоминал о собственном детстве. Так, летом 1948 г., в одном из писем к матери и сестре Магдалине, отмечая неумение сына рисовать и аккуратно писать, М. К. добавляет: «…И в этом – повторяется вновь папа: у меня по чистописанию всегда была двойка, а по рисованию – 1. Поэтому я никогда и не был первым учеником». А другую черту своего сына, не склонного, к отцовскому неудовольствию, участвовать в мальчишеских драках («…предпочитает ретироваться в таких случаях на более спокойные позиции…»), М. К. комментирует следующим образом (письмо от 17 июля 1948 г.):

Впрочем, его папа был точно таким же: также не любил драться, также был очень застенчив. Но раньше, пожалуй, в школах были не такие нравы, да и учиться-то мы начинали не с семи, а с 9-ти лет. Это – существенная разница.

Портрет Азадовского-гимназиста помогают воссоздать также отдельные фрагменты его письма к родным от 3 марта 1950 г., где он снова жалуется на нерадивого сына:

…любит заниматься только тем, что интересно, а т<ак> к<ак> в классе пока ему еще скучно (ведь там много ребят, которые совсем не умеют читать даже достаточно хорошо), то он и зевает, болтает, вертится, получает замечания, двойки за поведение и проч. Непоседа он ужасный! Иногда начнет болтать – так просто пулемет. Вообще, я часто с огорчением вижу повторение самого себя, главным образом дурных сторон: полное неумение рисовать, грязное писание, отсутствие музыкального слуха, речь скороговоркой (я мальчишкой также говорил), непоседливость, отсутствие усидчивости – все эти мои черты, из которых только впоследствии кое-что сумел я преодолеть. Только, как я в детстве, необычайно быстро читает («глотает книги») и иногда пропускает целые страницы. Так же, как и у папы, средние способности к математике.

Чистописание и рисование давались, видимо, особенно тяжело. Сообщая в 1949 г. иркутскому писателю Г. Ф. Кунгурову о школьных успехах своего сына, М. К. писал:

Котька учится. По устному русскому и по устной арифметике имеет всегда пятерки, но зато письмо и рисование… Прямо страшновато. Впрочем, папа его такой же был – и никогда больше двоек по рисованию и чистописанию не имел. По рисованию я получал даже единицу с двумя минусами. Вот какой у нас был балл¹.

Ясно, что иркутский гимназист не был круглым отличником и не отличался примерным поведением.

К концу XIX в. Иркутская гимназия имела уже богатую историю. Ее директором в 1815–1821 гг. был сибирский краевед, публицист, поэт и просветитель П. А. Словцов (1767–1843), а преподавателями служили в разное время известные деятели сибирской культуры: исследователь Сибири и Дальнего Востока, учитель естественных наук, позднее – главный инспектор училищ Восточной Сибири Р. К. Маак (1825–1886); писатель, этнограф и краевед Н. С. Щукин (1792–1883); зоолог С. С. Щукин (1754–1828), директор Иркутской гимназии в 1832–1842 гг.; этнограф и поэт Д. П. Давыдов (1811–1888), автор песни «Славное море – священный Байкал…»); В. Ч. Дорогостайский (1879–1938, расстрелян), учитель природоведения в 1905–1910 гг., и др. Из стен гимназии вышло немало крупных ученых и деятелей культуры (Д. Н. Прянишников, А. Н. Турунов, В. Б. Шостакович); один из них – Марк Азадовский.

Спустя много лет, занимаясь культурной историей родного края, М. К. пытался отыскать сведения, относящиеся к Иркутской гимназии. Откликаясь на его запрос, иркутский историк Ф. А. Кудрявцев² сообщал 7 мая 1936 г.:

К сожалению, приходится отметить, что архив Иркутской гимназии погиб. Одна из старых работниц нашего архива Е. И. Полякова, теперь умершая, рассказывала, что в 1920 г. в Иркутском Губоно³ архивом гимназии топили печи. (Она служила тогда в Губоно.) (65–10; 6).

Истины ради заметим, что значительная часть архивных материалов (в том числе и по истории гимназии) погибла еще в иркутском пожаре 1879 г.

Иркутская мужская гимназия была передовым образовательным учреждением; высокий и вполне европейский уровень преподавания сочетался в ней с вольнолюбивыми настроениями – ими были заражены как отдельные преподаватели, так и гимназисты. Д. Н. Прянишников, поступивший в Иркутскую гимназию на 20 лет раньше Азадовского, вспоминает:

…преподавание древних языков в Иркутской гимназии стояло на гораздо большей высоте, чем, например, в 1‑й Московской гимназии, в которой потом учился мой брат. Нас совсем не донимали зазубриванием грамматических правил и исключений из них, но мы много читали в оригинале древних авторов, несравненно больше, чем это делалось в Москве, как я это мог потом наблюдать на моем брате. Также по алгебре и тригонометрии мы гораздо больше решали задачи, чем это делали московские гимназисты, подавленные зубрежкой всяких грамматик, от церковнославянской до греческой (так было, по крайней мере, в 1‑й Московской гимназии).

Весь режим нашей гимназии был совершенно другой. Так, в пансионе, которым я не пользовался, появился в 1879–1880 гг. только что окончивший университет очень молодой воспитатель, кажется, 21–22 лет, якутский уроженец Константин Гаврилович Неустроев⁴. Он собирал на своей квартире избранных учеников (я тогда был в пятом классе, мне минуло 14 лет). Неустроев читал с нами письма Миртова⁵ и по поводу прочитанного вел беседы за чаем. Со старшими учениками у него были и другие занятия, в которые мы, младшие, тогда не посвящались⁶. <…>

Помню историка Ивана Васильевича Щеглова⁷, отличного рассказчика, большого патриота – «сибирефила», как тогда выражались, который в годовщину 300-летия Сибири⁸ убеждал нас дать себе слово по окончании университета вернуться обратно в Сибирь и работать на ее пользу⁹.

Бунтарские настроения среди учеников Иркутской гимназии еще более усилились в начале ХХ в., когда в Восточной Сибири, как и во всей России, стала ощутимой грозовая общественная ситуация.

На рубеже столетий Иркутск был наводнен политическими ссыльными, в первую очередь народовольцами. «У нас были „старики“. Политические ссыльные, – вспоминал писатель Исаак Гольдберг (1884–1938; расстрелян), многолетний друг Марка. – Вокруг них мы, юные, начинающие жить, находили своеобразную атмосферу, отличную от той, к которой привыкли в повседневности»¹⁰.

В последние годы XIX в. в Иркутске жили (или временно останавливались) такие известные революционеры (бывшие народовольцы), как Д. А. Клеменц, Ф. Я. Кон, И. И. Майнов, М. А. Натансон, В. Г. Тан-Богораз, Н. С. Тютчев и др. В январе 1903 г. в Иркутск приезжал историк и публицист Н. И. Кулябко-Корецкий (1855–1924), участник «хождения в народ», прочитавший несколько лекций в музее Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества и зале Общественного собрания. И. И. Попов вспоминает:

Лекции нравились публике и производили на нее большое впечатление <…>. По окончании последней лекции произошла демонстрация: группа молодежи приблизилась к кафедре. Один из этой группы прочел адрес революционного содержания и при громких аплодисментах передал его Н<иколаю> И<вановичу>¹¹.

В марте 1902 г. в доме иркутской общественной деятельницы Марии Абрамовны Цукасовой останавливался Л. Д. Бронштейн (Троцкий), выступавший перед местными ссыльными. Среди них был и марксист К. К. Бауэр¹², чье имя М. К. упоминает в конце 1930‑х гг. при составлении «Жизнеописания» и других анкет:

Первоначальное и самое сильное воздействие оказал на меня известный К. К. Бауэр, под влиянием которого я впервые ознакомился с марксистской и вообще революционной литературой; но Бауэр скоро покинул Иркутск и в дальнейшем я развивался, главным образом, под влиянием ссыльных народовольцев. Однако влияние К. К. Бауэра очень долго оставалось действенным…¹³

В августе 1904 г. в Иркутске оказался проездом священник Г. С. Петров (впоследствии лишенный сана за свою публицистическую деятельность) – он также выступал перед иркутской публикой.

Иркутская молодежь жадно тянулась к этим ораторам, впитывала в себя их идеи и настроения. Александр Ельяшевич, старший товарищ Марка Азадовского по Иркутской гимназии, рассказывал в 1949 г. (на допросе в МВД) о революционных увлечениях своей юности:

В то время на молодежь, в том числе на меня, оказали сильное влияние, с одной стороны, находившиеся в Иркутске после отбытия наказания, оставленные затем на поселение бывшие народовольцы, которые потом стали эсерами, и, с другой стороны, находившиеся в ссылке социал-демократы, стоявшие на меньшевистских позициях¹⁴.

Общественное брожение, нараставшее в городах России в первые годы ХХ в., все более захватывало и сибирскую молодежь. Осведомленный исследователь сообщает, что в 1898–1904 гг. в Сибири действовало не менее 15 кружков учащейся молодежи (преимущественно старших классов); в качестве своей основной цели кружковцы выдвигали «саморазвитие», однако их настроения имели зачастую политическую окраску. Иркутская мужская гимназия не была исключением. В конце 1902 г. в ее стенах сформировался кружок, «в который входили Г. Левенсон, М. Файнберг, Э. Левенберг, еще несколько гимназистов и „посторонних лиц“»¹⁵. Воспоминания А. Б. Ельяшевича, а также архивные материалы, выявленные и опубликованные историком О. В. Ищенко, сообщают ряд дополнительных фактов, позволяющих восстановить картину событий, непосредственным участником или свидетелем которых был Марк Азадовский.

Кружок, о котором идет речь, состоял преимущественно из «гимназистов-евреев» (10–12 человек), собиравшихся «в синагоге и на частных квартирах» и живо обсуждавших «разные факты общественной жизни»¹⁶. Перечислим его участников, опираясь в первую очередь на сохранившуюся фотографию членов кружка (см. илл. 6): Моисей Прейсман («Моня»), Павел Файнберг («Пана»), Александр Ельяшевич («Шура»), Яков Винер («Яша»), Самуил Файнберг («Моня»), Марк Азадовский («Маркушка»), Гдалий Левенсон («Гдаля»), Моисей Файнберг («Мося»), Елена Левенсон («Леля»), «Лоля» (?), Эдуард Левенберг («Аркадий»).

На фотографии изображены не все участники «Братства». Отсутствует, например, Исаак Гольдберг, окончивший в 1903 г. пятиклассное городское училище (в будущем – известный писатель), который, по воспоминаниям А. Б. Ельяшевича, формально не входил в эту группу¹⁷. Отсутствует и Владимир (Вольф) Прусс, часовых дел мастер. В современных исследованиях, посвященных Исааку Гольдбергу, можно встретить фамилии других лиц, близких к «Братству»: Лейба Виник, ученик Иркутского промышленного училища, Леонтий Лонцих, купеческий сын, и Давид Воскобойников, сын виноторговца, окончивший Иркутское пятиклассное училище¹⁸.

Кружок окончательно сложился в 1903 г., когда Левенсон, Ельяшевич и другие учились в шестом классе (а Марк Азадовский, примкнувший к кружку в конце четвертого класса, – в пятом). Ведущую роль в кружке играли старшие по возрасту: братья Файнберги и Гдалий Левенсон.

О дружбе Марка с братьями Файнбергами свидетельствует сохранившийся экземпляр книги немецкого ученого И. Шерра «Комедия всемирной истории. Исторический очерк событий 1848 года» в русском переводе, подаренный Марку в день его пятнадцатилетия. На втором томе книги (СПб., 1899) – три надписи: «На долгую, долгую память славному пареньку Маркушке. Пана»; «(Не забывай, Маркушка, тех, кто искренно доброжелательствует тебе!) Моня»; «На добрую память славному товарищу (теперь уже не мальчику) Маркушке. Мося Файн<берг>».

Ближайшее отношение к кружку в конце 1902 – начале 1903 г. имел поначалу Эдуард Понтович¹⁹, ученик 7‑го класса, один из наиболее «непослушных» (иначе: политически зрелых) гимназистов. Исключенный из гимназии в апреле 1903 г., Понтович прославился тем, что публично дал пощечину инспектору Александровичу, которого считал виновником своего исключения²⁰.

После чего весь 7‑й класс был распущен. Тогда 6‑й класс и 5‑й класс объявили, что они тоже уйдут. «Мы требуем нас уравнять в правах с 7‑м классом», и началась забастовка дней на 5. Начальство растерялось (попечит<ель> округа), но вмешались влиятельные родители²¹, воздействуя и на детей, и на начальство. Было 2 собрания бастовавших на частных квартирах. Когда гимназисты вернулись, то они поблагодарили директора²². Всем поставили в 4‑й четверти за поведение – 2 и занесли в кондуит²³.

«Братство» существовало, видимо, около года. После исключения из гимназии Понтовича кружок возглавил Гдалий Левенсон, который, по наблюдению жандармов, «будучи весьма энергичным и подготовленным пропагандистом, повел дело кружка еще шире, начав издавать гектографированный журнал под заглавием „Братство“, в коем стали появляться статьи преступного характера»²⁴. Цели, которые ставили перед собой гимназисты при его создании, можно было бы обозначить словами «саморазвитие» и «самообразование»; в действительности же кружковцы проявляли интерес не к любым, а к весьма актуальным для того времени темам – таким, например, как сионизм, женское равноправие, история и теория революции. Его участники встречались друг с другом (в гимназии и частных квартирах), обменивались новостями и разного рода литературой, слушали и обсуждали рефераты. Известно об одной такой встрече – 17 апреля 1903 г., состоявшейся в квартире Б. А. Ельяшевича; присутствовали Л. Виник, Я. Винер, И. Гольдберг, Г. Левенсон, М. Азадовский, В. Прусс, а также редактор «Восточного обозрения» И. И. Попов, чей сын Александр обучался тогда в 7‑м классе гимназии. Собравшиеся говорили о М. Горьком, «обсудили надвигающуюся революционную бурю и приняли решение о необходимости действовать литературным словом и делом»²⁵.

В этой бурлящей предреволюционной атмосфере и возник журнал «Братство», лишенный, насколько можно судить, отчетливой политической программы, но с «общественным» уклоном. Представление об этом ученическом издании дает единственный сохранившийся выпуск, отпечатанный на пишущей машинке, – четвертый номер от 20 января 1903 г. Он открывается гимном «Свободному слову» и содержит ряд обзорных политических статей, художественный и публицистический разделы, стихотворный «Призыв», посвященный «настоящим сионистам», и статью о «падших женщинах» за подписью: Е. Ангарская²⁶.

Журнал издавался на протяжении 1903 г.; его редактировали три гимназиста: Г. Левенсон, А. Ельяшевич и М. Азадовский (воспоминания А. Б. Ельяшевича). Учитывая, что издание было объявлено еженедельным, а его единственный сохранившийся номер вышел 20 января 1903 г., нетрудно предположить дату выхода первого номера: 30 декабря 1902 г.²⁷ Редакция «Братства» была вынуждена прекратить свою деятельность в ноябре-декабре 1903 г., когда начались обыски и аресты.

Сколько всего номеров «Братства» было выпущено гимназистами? Предположительно восемь²⁸. Впрочем, А. Б. Ельяшевич в 1961 г. вспоминал лишь о пяти номерах: первые три были, по его словам, напечатаны на гектографе (братья Файнберги имели связь с типографией), четвертый и пятый – на пишущей машинке. А. Б. Ельяшевич припомнил даже тираж двух последних выпусков: 5 экземпляров.

Нуждаясь в поддержке старших товарищей, издатели «Братства» естественно тянулись к политическим ссыльным, находившимся в Иркутске. Одним из тех, кто оказывал им содействие, был Глеб Бокий²⁹, якобы написавший заметку для одного из номеров журнала³⁰. История Марка Азадовского свидетельствует, что были и другие связи. Неудивительно, что деятельность «Братства» (и кружка, и журнала) с самого начала оказалась под пристальным наблюдением охранки. 24 января 1903 г. иркутский полицейский департамент, отчитываясь о своей деятельности по учебным заведениям Иркутска, докладывал начальнику губернского жандармского управления:

В Департамент полиции поступили сведения о том, что среди воспитанников Иркутской гимназии существует несколько кружков, в том числе один, основанный почти 2 года тому назад и состоящий, видимо, из гимназистов-евреев, в него входят Прейсман и еще не менее 10 человек. Кружок решил издавать свободный гектографированный журнал «Братство», первый номер которого должен выйти 1 января 1903 г. Сотрудничать в этом журнале будут пока сами члены кружка. У них было несколько собраний, на которых выработана «целая программа действий. Они деятельно рассылают воззвания к гимназистам-сибирякам и предполагают посылать таковые же благонадежным товарищам в Петербург, Москву, Одессу и другие города. Дело решено вести крайне осторожно»³¹.

Похоже, что иркутская полиция имела свою агентуру даже среди гимназистов.

В течение последующих месяцев «Братство» остается под неусыпным контролем охранки, которой удается перехватить письма Гдалия Левенсона, отправленные за границу и содержащие ряд упоминаний о деятельности иркутских учащихся. Так, 2 августа 1903 г. Гдалий писал своей знакомой Фрусе Райхбаум (из Иркутска в Берлин): «Об открытии кружка уже было собрание, на котором утверждали программу, но еще не окончили»³². В письме к тому же адресату от 22 августа 1903 г. сообщалось, что «учащиеся выделились в самостоятельную группу для успешной работы. Взрослые тоже обособились отдельно, кружки будут им тесная связь» (речь шла о национальных еврейских кружках)³³. В письме к другой знакомой, Е. Левзон, от 11 сентября 1903 г. (из Иркутска в Берлин) Гдалий сообщал, что кружок чуть было не распался, поскольку «читать вслух публицистику и делать рефераты» никто не хотел; а издаваемый журнал, говорилось в письме, не достигает своей цели, так как служит для обмена мыслями 10–15 человек³⁴.

Собрав необходимые сведения о деятельности кружка, директор полицейского департамента Иркутска обратился 17 ноября 1903 г. в местную охранку с просьбой «принять меры педагогического воздействия в отношении воспитанников, занимающихся предосудительной деятельностью»³⁵. Охранное отделение не замедлило откликнуться на призыв полицейских. В ходе обысков, проведенных в ночь с 3 на 4 декабря у Воскобойникова, Гольдберга, Лонциха и Прусса, были обнаружены революционные прокламации, отдельные номера газеты «Искра», экземпляры журнала «Братство» и социал-демократические издания³⁶. Все четверо были задержаны и допрошены. У Гольдберга нашли при обыске № 5 «Братства» и открытку, написанную А. Ельяшевичем совместно с Г. Левенсоном; она начиналась словами: «Дорогой Саня, брат родился довольно толстым…». На допросе Гольдберг показал:

Кружок, к которому я принадлежу, преследовал цели самообразования и состоял из близких мне людей, товарищей… кроме того, он не имел никакой организации, а носил чисто случайный характер, т. е., собравшись у кого-нибудь из товарищей, мы менялись мыслями по поводу прочитанных книг… читали еврейскую историю и следили за сионистским движением. Товарищи мои Левенсон, Ельяшевич, Воскобойников, Прейсман и другие по своим убеждениям, как мне кажется, сионисты. Несколько месяцев тому назад старшеклассники гимназисты издавали вполне ученический журнал «Братство», содержание которого почти все заполнялось беллетристикой³⁷.

О дальнейших событиях можно узнать из донесения исполняющего должность прокурора Иркутской судебной палаты Малинина министру юстиции от 13 декабря 1903 г. Оказывается, в ночь на 11 декабря 1903 г. в Иркутске были проведены обыски в квартирах других гимназистов: Гдалия Левенсона, Моисея, Павла и Мони Файнбергов, Эдуарда Левенберга, Александра Ельяшевича, Моисея Прейсмана, Якова Винера и Марка Азадовского, а также ученика Иркутского промышленного училища Лейбы Виника³⁸.

У гимназистов, если верить донесению, ничего предосудительного обнаружено не было, зато у Виника изъяли 8‑й номер журнала «Братство» и дневник, свидетельствовавший о его «преступных связях с учеником Иркутского промышленного училища Абрамом Шнейдерманом, снабжавшим его «разными нелегальными изданиями», и с другими «политически неблагонадежными лицами»³⁹.

Павел и Моня Файнберги, Азадовский и Виник были подвергнуты обыску после допросов Гольдберга и Воскобойникова, указавших на них как на членов созданного в гимназии кружка. Кроме того, Гольдберг сообщил, что Виник является автором помещенной в «Братстве» статьи о сионизме.

По результатам обыска Самуил Файнберг и Гдалий Левенсон были привлечены к дознанию; оба обвинялись в совершении преступлений, предусмотренных ст. 318 и ст. 251 Уложения о наказаниях⁴⁰. К дознанию был привлечен также А. Ельяшевич.

В своих письмах в Будапешт от 17 декабря 1903 г. и 9 января 1904 г., также перехваченных охранкой, Гдалий сообщал, что он сам и еще три человека исключены из гимназии (обвиняются в участии «в каком-то „Братстве“, т. е. государственном преступлении») и что им всем грозит от трех недель до полутора лет ареста. Сознавая, что его письма могут попасть в руки жандармов, Гдалий заявлял, что ни в чем не виноват, а о «Братстве» якобы вообще ничего не знает⁴¹.

Что касается четырех исключенных, то можно с уверенностью назвать троих: самого Левенсона, Ельяшевича (у него при обыске, как вспоминал Александр Борисович в 1961 г., обнаружили «три револьвера») и Самуила Файнберга. Четвертым же был один из гимназистов, не принадлежавших к «Братству». В «Отчете о состоянии мужских гимназий и прогимназий Иркутского генерал-губернаторства на 1903 год» среди «уволенных за неодобрительное поведение» указаны семь человек (помимо Э. Понтовича и троих выше названных – Валерий Кондаков, Кирилл Кузнецов и Михаил Лесневский). Указано также, что «Кузнецов, Ельяшевич, Лесневский и Файнберг уволены вследствие дознания по обвинению в преступлении»⁴².

Какая же роль принадлежала в этих событиях четырнадцатилетнему Марку Азадовскому?

«Он был самый молодой в этом кружке, – вспоминал Александр Ельяшевич. – Но самый литерат<урно> образован<ный> и начитан<ный>». Среди отличительных качеств юного Марка он отмечал «огромный литер<атурный> вкус, талантливость, скромность, необычайную живость». И еще – «отношение к людям».

Литературная ориентация «Братства» не оставляет сомнений в том, что Марк Азадовский участвовал в этом журнале не только как редактор, но и как автор. «Первые три номера чисто литерат<урного> характера», – вспоминал А. Б. Ельяшевич, в то же время подчеркивая, что от номера к номеру журнал все более насыщался общественно-публицистическим содержанием. За отсутствием отдельных выпусков (кроме одного) невозможно определить конкретное участие Азадовского в «Братстве», тем более что и стихи, и статьи печатались в журнале под псевдонимом. Известно лишь (со слов Ельяшевича), что в гимназическом кружке уделялось внимание западноевропейской литературе (обсуждались «Ткачи» Гауптмана, «Углекопы» Золя)⁴³ и что Марк сделал однажды доклад «Тип „Скупого“ в литературе (Мольер и Пушкин)»⁴⁴. Возможно, одна из тем была представлена и на страницах «Братства». «У него <Марка> было несколько литер<атурно>-критич<еских> статей», – вспоминал Ельяшевич.

В «Жизнеописании» (1938) М. К. указал, что его «первый научный доклад», прочитанный «в нелегальном самообразовательном кружке учащихся», был посвящен книге Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства»⁴⁵.

Независимо от количества и содержания его статей и докладов для «Братства» важен тот факт, что научно-литературная деятельность Марка Азадовского началась в 1902–1903 гг. именно в рамках этого гимназического кружка. Уже в те годы, будучи еще подростком, он, должно быть, впервые почувствовал свое подлинное призвание. Очевидно, что уже тогда он проявлял интерес к марксизму, социальным учениям, истории и общественной мысли. Что же касается прочих гимназических предметов, то здесь юный Марк явно не блистал талантами (выше упоминалось о чистописании и рисовании). Однако приближалась революция, и такие предметы, как чистописание, вряд ли интересовали Марка и его товарищей по Иркутской гимназии. Их духовное формирование протекало на фоне бурных общественных событий и под непосредственным влиянием людей, причастных к революционному движению. Сострадание угнетенному народу, борьба за его освобождение, готовность «идти на подвиг» и приносить «жертву» – этими и подобными настроениями Марк Азадовский проникся уже в ранней юности⁴⁶.

Сохранилось воспоминание М. К. о чтении одной из книг, созвучной его юношеским переживаниям. В письме к фольклористке В. Ю. Крупянской (1897–1985) он рассказывал 12 мая 1949 г.:

Я помню, как юношей я зачитывался романом Сенкевича «Потоп»⁴⁷. Я очень любил эту романтическую эпопею и по сию пору живо представляю себе образы Кмицица, Володыевского, – «маленького рыцаря», особенно потому и пленившего мое воображение, ибо я ведь был очень малюсенький гимназистик; великолепного пана Заглобу, красавицу-патриотку Александру, пана Биллевича и т. д. Не знаю, как теперь показался бы мне этот роман, но тогда (сорок лет тому назад) я буквально бредил им. Да нет, больше сорока лет, – я был тогда еще, кажется, не то в 6‑м, не то в седьмом классе, стало быть, и все 45 лет будут. Я помню его (т. е. романа) великолепное оптимистическое заключение. «Нет такого тяжелого положения, из которого viribus unitis⁴⁸ нельзя было бы найти выход». Примерно так⁴⁹.

В те годы в Иркутске находились (или бывали проездом) известные народовольцы, землевольцы и другие политические ссыльные. С кем из революционеров старшего поколения был знаком и встречался Марк Азадовский?

Одним из его старших товарищей был И. И. Майнов (1861–1936), этнограф, антрополог, бывший народоволец, сосланный в Сибирь еще в начале 1880‑х гг., член редакции «Восточного обозрения» и активный сотрудник Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. В одной из своих статей 1930‑х гг. М. К. назовет его «крупнейшим представителем народнической этнографии»⁵⁰. Вместе с А. А. Крилем и другими Майнов был создателем «Сибирского союза социалистов-революционеров», а в 1904 г. вошел в ЦК партии эсеров.

Майнов был знаком с семьей Азадовских. Весной 1905 г. Давид Азадовский, совершая поездку в европейскую часть России, привлек к себе внимание охранки. 23 апреля 1905 г. ротмистр Модль докладывал в Департамент полиции о «выезде из Москвы в С.-Петербург иркутского цехового Давида Иосифова Азадовского, взятого наблюдением в Москве от видного деятеля партии социалистов-революционеров верхоленского мещанина Ивана Иванова Майнова». Сообщение о подозрительном лице пересылается – под грифом «совершенно секретно» – в варшавский Департамент полиции с просьбой обратить серьезное внимание на «иркутского цехового» и установить за ним наблюдение⁵¹.

О встречах Марка Азадовского с Майновым в те годы сведений не имеется. Однако, учитывая, что в 1902–1904 гг. Майнов служил инспектором Северного страхового общества в Иркутске, можно предположить, что именно он содействовал устройству родителей Марка в Хабаровске, где Вера Николаевна получила в начале 1900‑х гг. место страхового агента.

Майнов продолжал заниматься революционной работой вплоть до 1918 г. С 1911 г. он служил в Петербурге (статистик при Министерстве путей сообщения). Есть все основания полагать, что М. К., поступив в Петербургский университет, поддерживал с ним отношения. В 1917 г. Майнов был одним из кандидатов в Учредительное собрание (от Петрограда). Его адрес можно найти в записной книжке Азадовского за 1917–1922 гг. С именем Майнова связано, по-видимому, и участие М. К. в еженедельной газете «Вольная Сибирь» весной 1918 г. (Майнов был одним из редакторов).

Более тесные отношения связывали Марка с другим политическим ссыльным – Александром Александровичем Крилем (1843–1908), работавшим в начале 1900‑х гг. в управлении Забайкальской железной дороги. Криль был профессиональным революционером, прошедшим аресты, тюрьмы и ссылку. Попав в 1900 г. в Иркутск и будучи одной из наиболее ярких фигур в кругу ссыльных революционеров, он возглавил в 1905 г. (наряду с Г. М. Фриденсоном и В. А. Вознесенским) иркутскую группу социалистов-революционеров. Кроме того, был прекрасно образован, начитан, знал западноевропейские языки (им была переведена пьеса Шиллера «Вильгельм Телль», поставленная в его переводе на сцене иркутского театра⁵²). В 1860‑е гг. он переписывался с Н. П. Огаревым⁵³; был знаком также с В. Г. Короленко, с которым долгие годы дружила дочь Криля, писательница и переводчица Т. А. Богданович. Вероятно, именно широта кругозора, которой отличался Криль, его причастность к народничеству и демократическому крылу русской литературы второй половины XIX в. и привлекла к нему Марка Азадовского.

«М. К. был особенно связан с Крилем, и через него кружок („Братство“. – К. А.) познакомился с народовольцем», – свидетельствует А. Б. Ельяшевич.

Конечно, круг революционно настроенных деятелей, с которыми мог общаться юный гимназист, не ограничивается этими двумя фамилиями. В сентябре 1949 г., отвечая на вопрос следователя, А. Б. Ельяшевич сообщил:

В Иркутске в тот период я принимал активное участие в эсеровских кружках, которым много оказывали внимания бывшие народовольцы: Доллеро Софья Наумовна, Вознесенский Владимир Александрович, Майнов Иван Иванович, Тютчев Николай Сергеевич, Фриденсон Григорий Михайлович; из меньшевиков помню доктора Мандельберга⁵⁴, который был затем членом Государственной думы от меньшевиков, а позже эмигрировал в Палестину; Цукасову Марию Абрамовну, Шнейдермана Абрама⁵⁵.

«Преступная связь» А. Шнейдермана с членом «Братства» Я. Винником была, как мы помним, выявлена усилиями иркутской полиции. Нетрудно предположить, что и другие кружковцы, в частности Азадовский, были связаны с теми лицами, о которых спустя много лет вспоминал А. Б. Ельяшевич.

Каким же было конкретное участие Марка Азадовского в иркутских событиях того времени? Принадлежал ли он к какой-либо политической группировке? Выступал ли на сходках, маевках, митингах и других общественных мероприятиях? Достоверно известно лишь, что после обысков в конце 1903 г. и дальнейших иркутских событий встревоженные родители забирают сына из гимназии, а затем – пытаются удалить его из Иркутска. Пользуясь тем, что Константин Иннокентьевич был в 1900‑е гг. связан по службе с Хабаровском и другими восточносибирскими городами, они пытаются устроить его в Читинскую гимназию (полагаясь, возможно, и на читинских родственников). Сохранилось прошение В. Н. Азадовской, проживающей в Хабаровске «женой чиновника», на имя директора Читинской гимназии, следующего содержания:

Муж мой, Константин Иннокентьевич Азадовский, бывший по делам службы в Иркутске, взял обучавшегося в 6-ом классе Иркутской классической гимназии сына нашего Марка с целью перевести его в одну из ближайших гимназий по месту нашего местожительства, но по дороге сын наш заболел и прохворал до начала апреля, поэтому-то мужем моим не было подано прошение своевременно Вашему превосходительству о принятии его в 6-ой класс. Теперь же, по случаю отсутствия мужа моего из Хабаровска, представляя при сем 1) формулярный список моего мужа, 2) свидетельство о крещении сына, 3) свидетельство о привитии ему же оспы, 4) свидетельство из Иркутской гимназии о переходе сына в 6-ой класс и 5) срочную ведомость нашего сына, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о принятии сына моего без экзамена в 6-ой класс вверенной Вам гимназии⁵⁶.

31 июля 1904 г. директор Читинской гимназии сообщил Вере Николаевне, что вопрос о приеме будет решен 20 августа 1904 г. При этом, указывал директор, «ученики, переходящие из одной гимназии в другую, должны подвергнуться испытанию по всем предметам гимназического курса, если прошло более трех месяцев со времени выхода их из прежней гимназии»⁵⁷. В тот же день (31 июля) директор попросил своего иркутского коллегу прислать ему копию «кондуитного списка» бывшего воспитанника. Из присланного ответа можно узнать, что Марк Азадовский выбыл из Иркутской гимназии с 1 мая 1904 г. «по прошению отца по семейным обстоятельствам». Поведение Марка оценивалось отметкой 4, а в кондуите сообщалось о нескольких его дисциплинарных нарушениях. Первое относилось к весне 1903 г.: «Демонстративно ушел с урока французского языка 15 апреля и не являлся 16–18 апреля». Второе – к 16 октября 1903 г.: «Слишком плохо ведет себя на уроках Закона Божия». И третье – к 11 ноября 1903 г.: «Постоянно разговаривает и смеется на уроках немецкого языка». За каждое из этих нарушений гимназист понес наказание: «Был оставлен на один час»⁵⁸. О прочих проступках и тем более «настроениях» Марка в кондуитном списке не упоминалось.

Под этим документом стояла подпись тогдашнего директора Иркутской гимназии Н. Н. Бакая⁵⁹, не сочувствовавшего «левым» настроениям. Сознательно ли он умолчал о причастности Азадовского к группе революционно настроенной молодежи или же не был достаточно информирован, выяснить затруднительно.

В некрологе Н. Н. Бакая можно прочесть следующее:

Не без иронической улыбки, но зато с некоторой благодарностью вспоминают учившиеся в этих гимназиях своего строгого преподавателя и не менее строгого, но справедливого директора, всегда любившего ставить юношеству в пример свою скромную уединенную жизнь, а также свою любовь и рвение к науке⁶⁰.

Архивное дело о переводе Азадовского из Иркутской в Читинскую гимназию завершается копией (или черновиком) письма директора к В. Н. Азадовской, и это позволяет нам сделать вывод, что родители, по размышлении, предпочли отказаться от своего намерения. Что было дальше, не вполне ясно. Известно лишь, что в течение года он вообще не посещал гимназию, занимался дома. Возможно, это был 1904/05 учебный год. Непонятно также, где он находился в то время, – в Иркутске или Хабаровске.

Не подлежит сомнению лишь одно: активное участие Марка Азадовского, наряду с его родственниками и близкими товарищами, в бурных событиях того времени. «По заданию эсеровской организации я лично также выступал в качестве агитатора на ряде митингов и собраний», – свидетельствовал А. Б. Ельяшевич в 1949 г.⁶¹ Думается, что и Марк не слишком отставал от своего друга: посещал митинги и собрания, распространял агитационные материалы… Вероятно, был автором нескольких прокламаций. Он вполне разделял народническую платформу социалистов-революционеров, хотя, возможно, и не в радикальном его течении, как, например, Гольдберг, Ельяшевич, Гдалий и Михаил Левенсоны, Моисей Прейсман и братья Файнберги, ставшие в 1905 г. эсерами крайней (максималистской) ориентации; некоторые из них участвовали в террористических акциях. Можно также предположить, что, поддерживая революционные устремления своих сверстников, Марк с меньшим энтузиазмом разделял их увлечение «сионизмом» (если толковать это понятие как духовное возрождение еврейства).

Осенью 1905 г. в Иркутске произошли события, которые потрясли весь город. 17 октября, во время очередного столкновения революционно настроенной толпы с местными черносотенцами, погибли братья Исай и Яков Винеры; их похороны вылились в гражданскую манифестацию. С речами у могилы Винеров выступали Самуил Файнберг и Аарон Гольдберг (старший брат Исаака)⁶². На этом беспорядки не кончились. 22 октября 1905 г. одним из иркутских ультрапатриотов был убит (за отказ встать при исполнении гимна «Боже, царя храни») краевед и исследователь Восточной Сибири, талантливый лектор, преподаватель естествознания в Иркутской мужской гимназии Антон Михайлович Станиловский, исполнявший также с 1900 г. обязанности консерватора музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества⁶³.

Конечно, Марк Азадовский, если только он находился тогда в Иркутске, не мог не присутствовать на похоронах своего товарища по «Братству», как и своего гимназического педагога, популярного среди иркутской молодежи.

К тому времени в Иркутске уже сложилась боевая эсеровская дружина, которую возглавлял М. Прейсман; ее численность составляла в ноябре 1905 г. приблизительно 90 человек. Активными ее членами являлись И. Гольдберг, П. Казаринов, И. Соловьев⁶⁴, братья Файнберги⁶⁵ и другие товарищи Марка.

Мы достоверно не знаем, посещал ли он в том учебном году гимназию (и если посещал, то как часто): есть сведения, что ему пришлось пропустить целый учебный год, а затем «наверстывать». Учитывая заграничную поездку Марка в начале 1906 г. и пребывание родителей в Хабаровске, можно предположить, что это был именно 1905–1906 год. Весной 1907 г. он должен был закончить Иркутскую гимназию, однако, согласно свидетельству о полученном образовании от 28 мая 1907 г., представленному при его поступлении в Петербургский университет, числился ее учеником лишь до февраля 1907 г., что было связано с его арестом и привлечением к дознанию (см. далее).

Как сложились судьбы других участников «Братства» и близких к нему иркутских гимназистов?⁶⁶

Александр Ельяшевич (1888–1967) покинул Иркутск в сентябре 1905 г. и поступил на экономический факультет Политехнического института в Петербурге. Продолжал заниматься активной деятельностью как член партии эсеров (вышел из партии в 1919 г.). В 1908–1913 гг. учился в Мюнхене. В 1917 г. был избран депутатом Учредительного собрания (от партии эсеров). Впоследствии – крупный ученый-экономист, профессор. Неоднократно подвергался арестам и в советское время, последний раз – в 1950 г. (пятилетняя высылка в Канск).

Эдуард Левенберг (1886 – не ранее 1956) поступил в 1906 г. на юридический факультет Петербургского университета⁶⁷, но в декабре 1910 г. был арестован «по принадлежности к революционным студенческим фракциям», исключен из университета и подвернут административной высылке⁶⁸. В 1917 г. – председатель исполкома Юго-Западного фронта; член следственной комиссии по делу генерала Корнилова. Участник заседания Учредительного собрания 5 января 1918 г. Подвергался аресту в 1921 г. Жил и работал в Московской области. Репрессирован в 1938 г., освобожден в 1956 г.

Гдалий Левенсон (1886–1906), высланный летом 1906 г. за пределы Иркутской губернии, вскоре принял участие в вооруженном нападении на учетно-ссудный банк в Белой Церкви (под Киевом). Акция, в ходе которой были убиты городовой и один из посетителей банка, проводилась, следует думать, во имя высоких революционных целей. Преследуемый полицейскими, Гдалий не нашел иного выхода, как застрелиться⁶⁹.

Елена Левенсон (1884–1934), родная сестра Гдалия и двоюродная – Марка Азадовского, окончив Иркутскую женскую гимназию, уехала учиться в Германию, где получила медицинское образование. Своего сына от первого брака с М. С. Мильманом она назвала Гдалием – в память о погибшем брате. Вернувшись перед Первой мировой войной в Россию, работала врачом-педиатром, возглавляла отделение в московском Институте материнства и младенчества. Погибла случайно (попала под поезд, находясь на летнем отдыхе в Ессентуках).

Ее сын Гдалий Мильман (1907–1938), сторонник и почитатель Троцкого, подвергался начиная с 1929 г. репрессиям и погиб в ГУЛАГе⁷⁰.

Эдуард Понтович (1886–1941, репрессирован) получил аттестат зрелости в Красноярской губернской гимназии и в 1907 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета, который окончил в 1911 г. (Его фамилия, петербургский адрес и телефонный номер значатся в записной книжке Марка Азадовского за 1917–1922 гг.) Получил степень доктора в Дерптском университете. Работал с 1919 г. в Иваново-Вознесенском политехническом институте и Институте народного образования, с 1922 г. – в Москве (Плехановский институт, аппарат ВЦИК СССР). С 1935 г. – в Книжной палате. Арестован в 1936 г.; выслан в Магадан, где умер от туберкулеза. Написанная им в 1930‑е гг. книга «Диалектический метод Гегеля» опубликована в 1991 г.⁷¹

Моисей Прейсман (1886 или 1887 – 1912?) получил юридическое образование и стал присяжным поверенным. Умер в Иркутске и похоронен на лютеранском участке Иерусалимского кладбища.

Моисей Файнберг (даты жизни неизвестны) в 1904 г. уехал из Иркутска в Париж; вернулся в Россию не ранее 1914 г.

Павел Файнберг (1886–1906) поступил в 1905 г. в Томский университет. Осенью 1906 г. принимал участие в подготовке покушения на генерала П. К. Ренненкампфа; был арестован и заключен в иркутскую тюрьму. Вместе с другими заключенными организовал побег, во время которого был тяжело ранен и вскоре скончался⁷².

Самуил Файнберг (1885–1921) также поступил в 1905 г. в Томский университет, где проучился не более одного семестра. В 1906 г. уехал в Киев, где был избран в местный комитет партии эсеров. Участвовал в подготовке покушения на военного министра А. Ф. Редигера (1907), но был арестован и осужден на 15 лет. Освободился после Февральской революции. В октябре 1918 г. был кандидатом в члены Всесибирского комитета партии социалистов-революционеров; жил в Томске, где редактировал (вместе с иркутянином М. С. Фельдманом) эсеровскую газету «Голос народа» (см. главу XII). После прихода 5‑й армии РККА уехал в Дальневосточную республику. При попытке вернуться задержан большевиками в бурятском городе Мысовске (ныне Бабушкин) и расстрелян.

Сохранилась фотография Самуила Файнберга, подаренная им М. К. с выразительной надписью: «На память о днях прекрасной юности моему дорогому Марку, младшему брату. С. Файнберг. Томск, 5 октября <1918>».

В письме к своей возлюбленной Анне Кроль Исаак Гольдберг упоминает 26 июня 1925 г. о встрече с 17-летней Ольгой, дочерью «Мони» Файнберга, приехавшей из Москвы в Иркутск («…у ней уже слагается своя жизнь, она идет своей дорогой, вот-вот вступит в комсомол…»)⁷³. Дальнейшая ее судьба неизвестна.

«М. К. очень любил вспоминать этот период своей жизни, – писала Л. В., – и постоянно пытался засесть за свои воспоминания, да так руки и не дошли»⁷⁴. Не «дошли руки» и у Александра Борисовича Ельяшевича. Историю «Братства» и судьбы его участников пришлось восстанавливать по архивным и другим источникам нынешнему поколению российских историков.

Глава III. Хабаровск. Арест

В «Кратком жизнеописании» М. К. сообщает о переменах в жизни своей семьи, наступивших приблизительно в 1905 г.:

Положение семьи значительно изменилось с переездом родителей на Дальний Восток, где отец получил повышение по службе, а мать стала работать в качестве представителя фирмы по продаже пишущих и швейных машин, пианино и проч., а также в качестве страхового агента. Последние годы отец также оставил государственную службу и перешел на частную службу в Северное страховое общество. Все это позволило родителям значительно упрочить свое материальное положение, и в 1907 или 1908 г. им уже удалось приобрести в рассрочку дом¹, проданный в 1923 году Дальздраву².

По-видимому, Азадовские решили воспользоваться ситуацией, сложившейся в связи с реорганизацией горного ведомства, в котором служил тогда Константин Иннокентьевич, получивший в начале 1905 г. «за выслугу лет» чин губернского секретаря и награжденный (в апреле 1905 г.) орденом Станислава 3‑й степени. В феврале 1905 г. он был переведен на должность счетного чиновника Временной ревизионной комиссии «по поверке вызванных войною с Японией расходов»³. Но уже 30 мая 1905 г. приказом по Временной ревизионной комиссии он был «уволен от должности и службы в Комиссии, согласно прошению, по домашним обстоятельствам»⁴. Какими могли быть эти «обстоятельства»?

Окончательный переезд в Хабаровск (ранее Константин Иннокентьевич и Вера Николаевна бывали в этом городе неоднократно⁵) осуществлялся, видимо, в течение 1904‑го и в начале 1905 г.⁶ Марк, насколько можно судить, не принимал участия в этом «обустройстве», тем более что родители, напуганные, видимо, революционными настроениями своего отпрыска, почли за благо отправить юношу за границу. Молодой человек уезжает в Германию (через Екатеринбург⁷ и, возможно, Петербург). В Западной Европе он пробыл с марта по май 1906 г., посетив среди других городов Берлин и Вену⁸. Упоминая впоследствии в разного рода анкетах о своем первом пребывании за границей, М. К. неизменно указывал цель поездки: «лечебная». Насколько это соответствует действительности, можно только предполагать. Неизвестно также, с кем он встречался за границей и какой характер носили эти встречи.

Хабаровск, центр Приамурского генерал-губернаторства, был по сравнению с Иркутском молодым городом. Нынешнее его название появилось на географической карте лишь в 1893 г. (ранее он именовался Хабаровка). В последние десятилетия XIX в. город стремительно развивался: в него устремлялись торговцы, предприниматели, переселенцы; постепенно формировалась местная интеллигенция. В 1894 г. при поддержке приамурского генерал-губернатора Н. И. Гродекова в Хабаровске открылся Приамурский отдел Русского географического общества; тогда же были созданы музей (ныне Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова) и Николаевская публичная библиотека (ныне Дальневосточная государственная научная библиотека), одна из первых публичных библиотек на Дальнем Востоке. Начала выходить газета «Приамурские ведомости». В том же году начал работать драматический театр. А в 1901 г. по инициативе Н. И. Гродекова был открыт Художественный музей.

Особо следует отметить созданный в начале ХХ в. силами местной интеллигенции Народный дом имени А. С. Пушкина (его называли также Домом народных чтений), при котором возникло Общество содействия народному просвещению⁹. С этим Домом связана хабаровская жизнь Азадовских, и прежде всего Константина Иннокентьевича, принимавшего участие в деятельности любительского драматического кружка при Народном доме. Об этом свидетельствует, например, А. П. Косованов в своих письмах начала 1950‑х гг. к М. К. и его сестре Магдалине¹⁰.

«Вашу маму я мало знал, но Константин Иннокентьевич был нашим другом, часто посещал нас¹¹, – делился А. П. Косованов своими воспоминаниями с М. К. Крельштейн 10 июня 1952 г., – он выступал нередко в Народном Доме на литературных утренниках, приглашал нас на свои спектакли благотворительные в Собрании¹²…» (92–45; 3). О том же Косованов писал и М. К. 11 мая 1952 г.: «…Часто вместе семьями бывали в благотворительных спектаклях, которые он (Константин Иннокентьевич. – К. А.) организовывал и с удовольствием играл. Помню „Дядю Ваню“ Чехова». В другом, более позднем, письме (к М. К. Крельштейн) Косованов сообщает, что на воскресных утренниках в Народном доме К. И. Азадовский читал юмористические рассказы Тэффи (92–45; 8 об.). Это сообщение заслуживает доверия – оно подтверждается другими свидетельствами. Так, 9 декабря 1911 г. на одном из вечеров в Народном доме Азадовский-отец прочел рассказ Аверченко «Визитер». «Во время чтения, – сказано в газетном отчете, зал оглашался взрывом хохота. Публика долго аплодировала, вызывая на бис»¹³.

Бывший хабаровчанин (впоследствии собиратель музыкального фольклора) М. П. Сизых (1885–1948) вспоминал в недатированном письме к М. К. (видимо, вторая половина 1930‑х гг.): «Были знакомы мы в Иркутске, еще будучи юношами. Потом встречались в Хабаровске, куда Вы приезжали к своим родителям в 1910‑м или <19>11 году. С Вашим папашей мы подвизались на сцене Народного Дома имени Пушкина» (70–20; 1)¹⁴.

В последние годы жизни Константин Иннокентьевич принимал участие в работе хабаровского Литературно-музыкального драматического общества; в 1912 и 1913 гг. он значился членом комитета этого общества и даже товарищем председателя¹⁵.

Именно эта сторона «общественной деятельности» К. И. Азадовского была отмечена в посвященном ему некрологе:

Имея любовь к драматическому искусству, которому он отдал лучшие молодые годы, он здесь (в Хабаровске. – К. А.) неоднократно выступал и как исполнитель ответственных ролей, и как режиссер, и как инициатор благотворительных спектаклей. <…> Много им в этом отношении сделано было для Общества содействия народному просвещению, для Литературно-музыкально-драматического общества, где он не так давно состоял товарищем председателя¹⁶.

В своих письмах к Марку и Магдалине Азадовским начала 1950‑х гг. А. П. Косованов называет ряд лиц, с которыми он был связан в начале 1910‑х гг. общей работой в Народном доме и с которыми, судя по цитируемому письму, была знакома или дружна семья Азадовских. Первый в этом ряду – «Александр Борисович». Косованов не указывает его фамилию, убежденный в том, что М. К. памятно это имя. Речь идет о враче хабаровской переселенческой больницы А. Б. Моисееве (1882–1938; расстрелян), председателе Общества содействия народному просвещению при Народном доме. Моисеев придерживался народнических взглядов и, очевидно, был связан с местными социалистами-революционерами. После 1917 г. жил и работал во Владивостоке¹⁷, где и был арестован. В сфабрикованном против него деле упоминалось об участии в «антисоветской подпольной эсеровской террористической организации». Вместе с ним была расстреляна и его жена Зинаида (1891–1938).

В своем письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминает и о семье Тимофеевых («я у них прожил на квартире один год»), с которой у Азадовских сложились в Хабаровске дружественные отношения. Глава семьи, Михаил Акимович (Иоакимович) Тимофеев, в прошлом народоволец, отбывший в свое время ссылку в Минусинском крае, провел несколько лет в Томске, где издавал (вместе с С. П. Швецовым¹⁸ и др.) нелегальную газету «Отголоски борьбы»¹⁹. В начале 1900‑х гг., переехав в Хабаровск, получил место инспектора Северного страхового общества, в котором стала работать и Вера Азадовская.

М. А. Тимофеев был образованным человеком, знал и любил литературу и отдал немало сил просветительской деятельности. В доме на углу Муравьево-Амурской и Яковицкой улиц была открыта частная читальня и кабинет для чтения Тимофеевых²⁰. Михаил Акимович был действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, возглавлял правление Хабаровского общества содействия народному просвещению и входил в правление Народного дома, в работе которого принимал деятельное участие. Так, упоминавшийся выше вечер, на котором Константин Иннокентьевич читал рассказ Аверченко, открывался лекцией М. А. Тимофеева «Очерк истории новейшей русской литературы»²¹.

У Тимофеевых было два сына и две дочери. Старший сын Евгений (1885–1941; расстрелян) с юности посвятил себя революционному делу²²; младший, Юрий (1900–1976), стал дирижером (преподавал в Московской консерватории)²³. Одна из дочерей, Зинаида, стала женой А. Б. Моисеева (см. выше). Другая дочь, Муза (в замуж. Кюбар), дружила с Лидией и Магдалиной Азадовскими²⁴.

Осенью 1915 г. в хабаровском доме Тимофеевых останавливался известный народоволец писатель Н. А. Морозов, совершавший лекционную поездку по городам Сибири и Дальнего Востока. В дневниковых записях его жены К. А. Морозовой сохранились строки о «милейшей семье Тимофеевых, где не знаешь, кто больше нравится из членов семьи. За неделю совместной жизни я очень дружусь <так!> с Неониллой Григорьевной²⁵. Сын у них тоже политический, да и отец был в ссылке. Чувствуешь себя как в родной семье. Они живут в отдельном уютном домике с садом»²⁶.

М. А. Тимофеев принял активное участие в событиях 1917 г. Летом этого года он возглавил список кандидатов в члены Учредительного собрания от Приморской областной организации партии социалистов-революционеров. После 1917 г. продолжал жить в Хабаровске; его следы теряются на рубеже 1920‑х и 1930‑х гг.

В цитированном выше письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов спрашивает М. К.: «Не встретили ли Вы в Иркутске Куртеева? Что с ним? Он, наверно, теперь профессор? Я видел его доцентом в Минусинске, он приезжал в Музей».

Константин Константинович Куртеев (1882–1937; расстрелян), литератор, журналист, экономист, действительный член Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, принимавший живое участие в его работе. Он редактировал газеты «Приамурье» (1911–1913) и «Приамурские ведомости» (1914–1916) и, явно симпатизируя левым настроениям (в юности примыкал к эсерам), определял либерально независимый облик «Приамурья». Азадовские знали, возможно, и его отца, также Константина Константиновича (1853–1918). Бывший народоволец Куртеев-старший работал кассиром в городской управе Благовещенска и редактировал несколько местных газет. В советское время Куртеев-младший пытался устроиться в разных городах (в том числе и в Иркутске); волна Большого террора накрыла его, судя по официальным данным, в Горьком²⁷.

К числу знакомых принадлежал, видимо, и Исаак Леонтьевич Миллер (1884 – после 1940), редактор-издатель «Приамурской жизни», главной хабаровской газеты, составитель справочников. В общественной жизни Хабаровска 1910‑х гг. он играл заметную роль (член Хабаровского общественного собрания, Литературно-драматического общества, в котором участвовал Константин Иннокентьевич, и др.). После 1919 г. Миллер эмигрировал в Китай.

Что побудило К. И. и В. Н. Азадовских переехать на Дальний Восток? Среди причин, подтолкнувших их к этому шагу, не последней по важности была, видимо, ситуация вокруг их сына-гимназиста, оказавшегося в 1903–1904 гг. едва ли не в самой гуще иркутской общественной и политической жизни. Участие в сходках и митингах, причастность к агитационно-пропагандистской работе, наконец, просто общение с лицами, находившимися под постоянным наблюдением властей, – все это создавало для Марка реальную угрозу. Немаловажным было и другое обстоятельство – желание Константина Иннокентьевича упрочить материальное положение семьи. У родителей не было сомнений: их старший сын должен учиться дальше – получить университетское образование (это требовало определенных затрат).

К моменту окончательного переезда в Хабаровск Марк Азадовский уже вполне сформировался как убежденный революционер-народник; всеобщий освободительный порыв, захвативший его в начале столетия, как и пример его иркутских друзей и двоюродных братьев, полностью ушедших в революцию, вдохновлял юношу и стимулировал его убежденность в необходимости «реального дела», по крайней мере – агитационно-пропагандистской работы. Не удивительно, что, оказавшись в другом городе, он начинает искать знакомств и связей с единомышленниками.

В своем письме к Азадовскому от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминал: «Первое наше знакомство в Хабаровске в городском училище. Вы, юный гимназист, пришли ко мне с листовками и предложили организовать подпольную работу с молодежью».

Приведем и другое свидетельство, не вызывающее сомнений в своей подлинности.

30 января 1914 г., желая поступить на Одногодичные педагогические курсы в Петербурге (см. главу VII), М. К. обратился к приамурскому генерал-губернатору с просьбой выдать ему свидетельство о политической благонадежности. В ответ канцелярия генерал-губернатора сообщила, что

по агентурным сведениям жандармского надзора Азадовский в 1907 и 1908 гг. считался в Хабаровске организатором военной организации по с.-р. программе, причем под его редакцией будто бы были выпущены три прокламации к войскам; ему же приписывалось участие в устройстве побегов политических заключенных²⁸.

Подтверждением вышесказанному могут служить и материалы хабаровского розыскного пункта, оказавшиеся доступными после Февральской революции и опубликованные летом 1917 г. самим М. К. Речь в одной из этих публикаций идет о членах местной эсеровской организации (Окунев²⁹, Пирогов, Родионов, Рычков и др.), выданных предателем и приговоренных в начале 1908 г. к каторжным работам на срок от 15 лет («дело одиннадцати»). Эта группа занималась в Хабаровске устройством беглых «политических» и отправкой их «в Россию» (то есть в европейскую часть России), и нет сомнений, что М. К., причастный, если верить официальному документу, к организации побегов, был связан с ее участниками. Документы хабаровской охранки, попавшие в его руки в мае – июне 1917 г., позволили выяснить фамилию предателя (Федор Белоусов), – до этого в революционных кругах возникали на этот счет другие предположения.

Как же удалось Азадовскому, активному участнику хабаровского подполья, избежать ареста, суда и каторги? Ответ на этот вопрос дает примечание, сделанное им в конце публикации 1917 г.:

Чтобы уяснить значение и размеры Белоусовской провокации, достаточно указать, что из всего состава хабаровской организации (считая активных деятелей) уцелело человек 5–6. Одни потому, что случайно в свое время не познакомились с Белоусовым или, познакомившись, он не знал их настоящей фамилии, – других спасло отсутствие во время ликвидации в Хабаровске³⁰.

Одним из этих «пяти-шести» и был, по-видимому, Марк Азадовский. Другим, по нашему предположению, – местный художник-карикатурист В. В. Граженский (1883–1920), о судьбе которого известно главным образом из заметки о нем, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии»; ее автором был М. К. Из этой заметки можно узнать, что Граженский служил в почтовой конторе, был уволен за участие во всеобщей забастовке (1905), примкнул к партии эсеров; устроившись на службу в Амурском обществе пароходства и торговли, «оказывал содействие побегам полит. каторжан с Амурской колёсной дороги»³¹.

Позволительно думать, М. К. и Граженский были участниками одних и тех же событий.

К числу хабаровских знакомых Марка Азадовского принадлежал также Николай Николаевич Блудоров (1842–1907³²) – поэт³³, общественный деятель Забайкалья и Дальнего Востока, сотрудник читинских и владивостокских газет, подергавшийся в 1860‑е гг. арестам и тюремному заключению. Прослужив долгое время в провинции и на Сахалине, он провел последние годы своей жизни в Хабаровске, где и умер.

Блудоров был связан с революционно настроенной хабаровской молодежью. И. Н. Рычков, один из участников «дела одиннадцати», упоминает о нем в своей автобиографии, написанной в 1922 г.:

В конце 1905 года я ближе сошелся со своим одноклассником товарищем Никифоровым, уже зараженным революционными идеями и знакомым с некоторыми революционерами Дальнего Востока. Живя с ним в одной комнате, мы часто вели беседы на политические темы, читали нелегальные книги и брошюры, стали ходить к одному, уже старому, хорошо знающему революционное движение Запада и России, который охотно отвечал на наши вопросы и удивительно остроумно критиковал существовавший тогда царский строй (он был мировым судьей на острове Сахалин и с передачей его японцам выехал оттуда. Фамилия его Н. Н. Блудоров)³⁴.

Мы не располагаем достоверными сведениями о встречах М. К. с Блудоровым в 1907 г.³⁵ Заслуживает, однако, внимания следующий факт: на его смерть М. К. откликнулся стихами, которые, по всей видимости, были прочитаны на похоронах Блудорова летом 1907 г. в Хабаровске:

НА СМЕРТЬ Н. Н. БЛУДОРОВА

Слез не лейте, друзья,
Над могилой святой —
Здесь покоится старый боец!
Здесь нашел себе светлый и вечный покой
Слез народных и горя певец.

Над могилой твоей
Мы не будем рыдать,
Не возложим холодных венков,
Но клянемся тебе жизнь народу отдать,
Сбросить иго позорных оков.

Эти строки Вера Николаевна напомнила сыну в письме от 9 апреля 1946 г. (88–37; 40 об.). И благодаря ее письму мы располагаем одним из ярких свидетельств подлинных взглядов и настроений Марка Азадовского: едва вступивший в жизнь, он предстает убежденным последователем русских народников XIX в., готовым «служить народу» и «отдать жизнь» за его просвещение и свободу.

В отношении хабаровского периода остается один вопрос, не вполне проясненный до настоящего времени: о знакомстве М. К. в 1906–1907 гг. (или, возможно, позднее) с Александром Николаевичем Русановым (1881–1936), выпускником Петербургского университета, преподававшим физику в Хабаровском реальном училище. В 1909–1910 гг. Русанов возглавлял Гродековский музей, позднее был избран председателем Народного дома, где систематически читал лекции и одно время заведовал библиотекой³⁶. В своем письме к М. К. Крельштейн от 10 июня 1952 г., спрашивая о хабаровчанах, чья судьба ему неизвестна, А. П. Косованов называет и семейство Русановых (92–45; 3).

В 1906/07 учебном году М. К., сколько можно судить, находился частично в Хабаровске, а частично – в Иркутске, где продолжал посещать мужскую гимназию; шел его последний учебный год. Однако в самом начале 1907 г. произошли события, которые – при неблагоприятном развитии – могли изменить его будущую жизнь роковым образом. Уличенный в хранении антиправительственной литературы и обвиненный в принадлежности к партии социалистов-революционеров, Марк Азадовский оказывается под арестом и следствием.

В одной из своих университетских анкет 1930‑х гг. М. К., отвечая на вопрос: «Участвовал ли в революционном движении?», дал следующий ответ:

В 1907 г. за участие в Союзе учащихся средних школ³⁷ и хранение «нелегальной» литературы был арестован (около 2‑х месяцев)³⁸.

Обстоятельства этой истории раскрывает архивный документ – секретное «представление» прокурора Иркутского окружного суда министру юстиции от 17 февраля 1907 г.:

Имею честь донести Вашему Превосходительству, что помощник начальника иркутского и губернского жандармского управления ротмистр Карпов, вследствие отдельного требования жандармского ротмистра Буленкова, отправился 2 сего февраля на квартиру проживающего в г. Иркутске б<ывшего> воспитанника Иркутской гимназии Иннокентия Соловьева³⁹ для производства у него обыска. Иннокентия Соловьева не оказалось дома, так как он, как выяснилось, в начале января уехал из Иркутска в г. Верхоленск. Бывшую его квартиру занимали ученики гимназии: брат Иннокентия – Петр Соловьев и ученик 8 класса Марк Азадовский. При обыске, произведенном в занимаемой ими комнате, было обнаружено 19 различного содержания воззваний и других изданий партии социалистов-революционеров, из коих некоторые в количестве нескольких экземпляров. В ватерклозете при квартире, в мешке для клозетной бумаги, было равным образом найдено несколько воззваний партии социалистов-революционеров. По агентурным сведениям, Марк Азадовский и Иннокентий Соловьев принадлежат к местной организации партии социалистов-революционеров. Вследствие изложенных результатов обыска ротмистр Карпов приступил 9 февраля сего года к производству дознания в порядке 1035 ст<атьи> Уст<ава> угол<овного> суд<опроизводства> по признакам преступлений, предусмотренных 102 и 132 статьями Угол<овного> улож<ения>. Привлеченный в качестве обвиняемого по названным статьям Уголовного уложения и допрошенный Марк Азадовский не признал себя виновным в приписываемых ему преступлениях и объяснил, что не знает, каким образом к нему попали упомянутые издания партии социалистов-революционеров. Азадовский содержится в Иркутской тюрьме⁴⁰.

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. упоминает о том, что при обыске в 1907 г. у него были обнаружены «кипы революционной литературы», в том числе – «Письмо крестьян к Николаю II», издание ЦК РСДРП⁴¹.

Дознание продолжалось более двух месяцев, причем одна из статей (102) в ходе следственных действий отпала. 12 апреля 1907 г. тот же прокурор Иркутского окружного суда «секретно» извещает министра юстиции, что «дело о бывшем ученике Иркутской гимназии Марке Азадовском предложено <…> иркутскому Окружному суду с обвинительным актом по 2<-й> ч<асти> 132<-й> ст<атьи> Угол<овного> улож<ения> 11 сего апреля за № 9»⁴².

Обе статьи, по которым Азадовский был помещен под арест, считались «политическими». Статья 102 предусматривала наказание (ссылку на поселение или каторгу) за «участие в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления», каковым в данном случае считалось насильственное посягательство на установленный в России образ правления⁴³. Статья 132 была более мягкой: ее вторая часть устанавливала ответственность за «размножение, хранение или провоз из‑за границы» антиправительственных сочинений при условии, что «распространение или публичное выставление» оных не последовало. Виновному в совершении такого рода преступления грозило тюремное заключение на срок не более чем три года⁴⁴.

Судя по вышеприведенным свидетельствам, М. К. находился в заключении около двух месяцев, то есть до начала апреля 1907 г. Причиной столь скорого освобождения послужило, вероятно, то обстоятельство, что решено было не предъявлять ему «тяжелую» 102‑ю статью (то ли следствие не получило требуемых доказательств, то ли в дело вмешался кто-либо из «влиятельных» иркутских знакомых). Освободившись, Марк начинает держать выпускные экзамены – необходимо было закончить гимназию, из которой он был исключен «по распоряжению иркутского генерал-губернатора» еще в феврале (в связи с арестом). Директор (Н. Н. Бакай) не стал, видимо, чинить препятствий, так что в течение апреля и мая 1907 г. М. К. сдает – один за другим – одиннадцать экзаменов и, окончив гимназию экстерном, получает 28 мая свидетельство, необходимое для продолжения образования. В стенах Иркутской гимназии он пробыл, как и сам позднее указывал⁴⁵, неполных восемь лет.

А через неделю завершилось продолжавшееся четыре месяца уголовное дело «по обвинению бывшего воспитанника местной гимназии Марка Азадовского в хранении, с целью распространения, нелегальной литературы». Судебное заседание состоялось 6 июня 1907 г., и после непродолжительного совещания Иркутский окружной суд вынес Азадовскому оправдательный приговор. Защитником выступал присяжный поверенный Г. Б. Патушинский⁴⁶.

Остается ответить на последний вопрос: в какой мере заблуждались (и заблуждались ли) восточносибирские жандармы, полагавшие, что Марк Азадовский принадлежит к партии социалистов-революционеров?

В своих анкетах и опросных листах (и до, и после 1917 г.) М. К. не упоминает, естественно, о своей близости к эсерам и неизменно называет себя «б/п» (беспартийным). А в действительности?

Не подлежит сомнению, что по своим настроениям Азадовский в годы юности тяготел к эсерам и принадлежал к ним организационно – об этом красноречиво свидетельствует круг его иркутских и хабаровских знакомств и связей в начале девятисотых годов. Он вполне разделял народническую программу эсеров, их революционный пафос и ненависть к царизму; его нелегальная деятельность протекала в их среде и под их лозунгами. Не исключено, что в 1905–1907 гг. он считался членом Иркутской организации. Думается, впрочем, что он принадлежал скорее к умеренному крылу, не разделял максималистские устремления левых эсеров и, во всяком случае, не сочувствовал «боевым дружинам» и «актам», в которых принимали участие его знакомые, друзья и родственники. Своим основным оружием в борьбе с царизмом Марк Азадовский считал слово: составлял воззвания, обращения к солдатам, писал (и наверняка распространял) листовки… Призывал ли он к вооруженному сопротивлению и насилию? Сомнительно. Не случайно при обыске в феврале 1907 г. у него были обнаружены не бомбы и пистолеты, а лишь воззвания и прокламации (возможно, им самим и составленные), а также ряд нелегальных печатных изданий.

Во всяком случае, несомненно, что в юности, да и в более поздние годы, М. К. оставался убежденным народником и «социалистом», приверженным духу русского освободительного движения XIX в., то есть был эсером скорее «по настроениям», нежели по партийной принадлежности. Его, как и многих, вдохновляли не «программы», а «идеалы»: Свобода, Революция, Народ… Узкопартийное доктринерство было ему чуждо. В обширном кругу его связей 1900‑х гг. мы видим не только эсеров, но и социал-демократов. Один из них известен – это Виктор Ильич Бик (1888–1952), выпускник Иркутской мужской гимназии, член Иркутской организации РСДРП, осужденный в сентябре 1909 г. и высланный в 1910 г. в Якутскую губернию «с лишением всех прав состояния» (определен на поселение в с. Амга)⁴⁷. Подвергался высылке и аресту в колчаковский период; в 1920–1930‑е гг. занимался журналистско-партийной и библиотечной работой⁴⁸. Позднее писал о В. Г. Короленко и обращался в этой связи к М. К.⁴⁹

Подобно многим людям его поколения, увлеченным в начале ХХ в. потоком событий, М. К. был и оставался идеалистом, сохранившим в себе на долгие годы благородные помыслы и порывы революционной эпохи, прежде всего – веру в «народ», его духовные силы, необходимость его «раскрепощения» и т. д. «Мы в то время были переполнены идеалами, стремлениями к светлому, чистому, – вспоминал в 1968 г. Михаил Бенцианов (брат Р. М. Бенцианова), знакомый Марка по Иркутской гимназии, в письме к Л. В. – Марк, по-моему, до конца дней сохранил душевную чистоту, бескомпромиссность» (91–5; 2).

Идеалы революционного народничества, вдохновлявшие М. К. в годы юности, вера в творческие возможности «народа», живой интерес к народной жизни – все это определит его мировоззрение, выбор профессии, направление научной деятельности и, в конечном счете, формирование взглядов на развитие русской национальной культуры.

Глава IV. Петербургский университет

Получив в конце мая 1907 г. свидетельство об успешно выдержанном в Иркутской мужской гимназии «испытании зрелости», М. К. получает право поступления в один из российских университетов. И уже через месяц, 1 июля 1907 г., он направляет из Хабаровска прошение ректору Санкт-Петербургского университета – о зачислении его на словесное (славяно-русское) отделение при историко-филологическом факультете. Ясно, что уже в середине 1907 г. он не сомневался в выборе будущей профессии.

Петербургский университет, вновь открывшийся осенью 1907 г. (после закрытия его в 1905–1906 гг. в связи с революционной ситуацией), состоял в то время из четырех факультетов – юридического, физико-математического, историко-филологического и факультета восточных языков. Строгих рамок между факультетами не существовало, и студенты одного факультета могли посещать – по собственному выбору – лекции и занятия на других факультетах, тем более что с 1906 г. в российских университетах была введена предметная система: каждый студент имел право выбирать – разумеется, в рамках университетской программы – как предметы, которые его интересовали, так и профессоров, чьи курсы ему хотелось слушать. Неудивительно, что многие студенты-юристы, а также студенты других факультетов охотно посещали лекции на историко-филологическом факультете или занимались там в кружках и объединениях. Обычной процедурой, не вызывавшей особой сложности, был и переход с одного факультета на другой.

Поступить на юридический факультет (самый большой по численности студентов) было в то время легче. Учитывая эти обстоятельства, М. К. завершил свое прошение оговоркой: «В случае же невозможности принять на последний (т. е. филологический. – К. А.), то на юридический факультет»¹. Так и случилось. И осенью 1907 г., зачисленный на юридический факультет, он становится петербургским студентом.

К прошению, поданному на имя ректора, было приложено, среди прочих бумаг, свидетельство о политической благонадежности, необходимое при поступлении в высшее учебное заведение; оно было выдано Управлением хабаровского военного губернатора 11 июля 1907 г.:

Дано настоящее удостоверение сыну отставного губернского секретаря <…> Марку Азадовскому на предмет представления в Университет в том, что за время проживания его в г. Хабаровске под судом и следствием не состоял и не состоит и в политическом отношении благонадежен².

В свете событий, о которых шла речь в предыдущих главах, этот документ не может не вызвать удивления. Как появилась на свет эта справка, содержание которой опровергается совокупностью прочих фактов? Сегодня, спустя более чем сто лет, об этом можно только догадываться. Вероятно, Константину Иннокентьевичу или другим родственникам Марка, чтобы получить документ такого содержания, пришлось пустить в ход свои знакомства и связи в Хабаровске и Владивостоке. А возможно, и проще: ведь формально Азадовский, находясь в Хабаровске, действительно не привлекался ни к суду, ни к следствию…

О почти шестилетнем периоде пребывания М. К. в Петербургском университете (1907–1913) сохранилось ограниченное число свидетельств. Л. В. сообщает:

Первый год он проводит на юридическом факультете, потом уже переходит на филологический. Но и тут он колеблется. Его влечет к себе искусство. Каждое воскресенье он часами бродит в полном одиночестве по пустынным тогда залам Эрмитажа³.

Слова Л. В. подтверждаются сохранившимся экземпляром эрмитажного каталога⁴, страницы которого густо испещрены пометами, ремарками и маргиналиями М. К. – дополнительными сведениями о тех или иных мастерах либо его собственными оценками и суждениями. Любовь к живописи, тонкое ее понимание, желание сочетать историко-литературную работу с искусствоведением – все это восходит не в последнюю очередь к одиноким воскресным часам в пустынных залах Эрмитажа. Разумеется, он посещает и выставки – «Товарищества передвижных выставок»⁵, «Союза русских художников» и, конечно же, «Мира искусства» и художников-модернистов.

Об интересе к искусству, пробудившемся у М. К. еще в гимназические годы, свидетельствует его письмо к А. Н. Бенуа от 24 сентября 1916 г. Посылая свою книгу о П. А. Федотове, М. К. вспоминает о том времени, когда он, «еще мальчиком, учеником последнего класса одной из гимназий в Сибири», впервые взял в руки «Русскую живопись» Бенуа и, «весь во власти определенных настроений», читал ее «не отрываясь, запоем, но и не переставая негодовать и волноваться». С тех пор, продолжает М. К., прошло десять лет, и Бенуа из «противника» стал для него «учителем». «Именно благодаря Вам, – пишет М. К., – стало крепнуть мое художественное понимание: с Вами я научился понимать то, что прежде любил только инстинктом». Письмо завершается словами о «безграничной благодарности», которую молодой автор испытывает по отношению к А. Бенуа⁶.

В те же ранние годы (еще в Иркутске) М. К. изучал и другой катехизис современного искусства – книгу немецкого историка искусства Рихарда Мутера «История живописи в XIX веке» (русский перевод: СПб., 1902). 18 января 1954 г. он признается в письме к И. С. Зильберштейну: «Когда-то Мутер был моей любимой книгой. Впрочем, это было примерно 50 лет тому назад».

Увлечение трудами Р. Мутера и А. Бенуа говорит о художественных вкусах М. К. того времени и его приверженности «новому» искусству.

Студентом третьего курса М. К. предпринимает в 1910 г. второе (и последнее в своей жизни) заграничное путешествие, оказавшееся более долгим, чем «лечебная поездка» в 1906 г.: начавшись в мае, оно завершилось лишь в октябре. Все летние месяцы Марк проводит в Мюнхене, снимая комнату в частной квартире на Изабеллаштрассе. Оттуда он совершает поездки в соседний Нюрнберг и другие германские города, а также в Швейцарию (Берн, Люцерн) и Австрию; в сентябре добирается (через Страсбург) до Парижа. В каждом городе петербургский студент осматривает достопримечательности, бродит по книжным магазинам⁷ и, разумеется, посещает музеи. Особенно много времени он провел в мюнхенской Пинакотеке. Л. В. пишет:

Его влечение к искусству достигает в этот период своего апогея. Он всерьез задумывается над тем, кем он должен стать в будущем, и даже мучается сомнениями: не расстаться ли с историко-филологическим факультетом, чтобы всецело отдаться искусству? Однако любовь к литературе, к художественному слову, оказалась, в конце концов, сильнее, чем увлеченность живописью⁸.

Немало времени пришлось уделить в те годы изучению иностранных языков. Впоследствии М. К. рассказывал, что на протяжении многих лет первый час после пробуждения (а вставал он всегда рано) «он посвящал изучению иностранных языков – день немецкому, день английскому, день французскому; овладел он и некоторыми славянскими языками»⁹. К тому же в 1907/08 учебном году ему пришлось усиленно заняться древнегреческим – обязательным для выпускника российской гимназии, желавшего получить университетское образование (в свидетельстве об окончании Иркутской гимназии этот предмет отсутствовал). Где и как учил или совершенствовал Марк Азадовский язык древних эллинов, неизвестно, однако в мае 1908 г. он обратился (видимо, из Хабаровска, куда прибыл на пасхальные каникулы) к директору Владивостокской мужской гимназии с просьбой подвергнуть его испытанию в греческом языке «из курса мужских гимназий». Экзамен состоялся во Владивостоке 30 мая 1908 г., причем испытуемый обнаружил «познания отличные»¹⁰. Отправленное в Петербург свидетельство было приобщено к документам личного дела, и тем самым устранилось последнее препятствие к переводу студента юридического факультета на историко-филологический. Прошение о переводе М. К. подал 25 августа 1908 г.¹¹ и в сентябре приступил к занятиям уже в качестве студента словесного отделения.

Перейдя на историко-филологический факультет, М. К. начинает глубоко и всерьез готовить себя к будущей профессии. Факультет состоял в то время из четырех отделений – словесного, классического, романо-германского и исторического. Марк Азадовский оказался, естественно, на словесном (полное название: отделение русской словесности). Он посещает лекции и семинарские занятия известных ученых: слушает лекции Н. О. Лосского по логике, курс «Введение в языкознание» И. А. Бодуэна де Куртенэ, курсы по истории немецкой литературы Ф. А. Брауна и по истории романских литератур, который читал К. Д. Петров, и записывается на «просеминарий» И. И. Толстого по греческому языку. На последних курсах он прослушает лекции Ф. Ф. Зелинского по истории античной литературы¹², А. А. Шахматова – по истории русского языка, С. Ф. Платонова – по русской истории, И. И. Лапшина – по психологии, А. И. Введенского – по истории философии и т. д. Именно эти приват-доценты, профессора и академики определяли в то время высочайший уровень гуманитарной науки в Петербургском университете.

Уже в первый год своего пребывания на словесном отделении М. К. знакомится с Ильей Александровичем Шляпкиным (1858–1918), историком литературы, архивистом, палеографом, медиевистом. В течение обоих семестров 1908/09 г. ученый вел на историко-филологическом факультете просеминарий по русской литературе. Занятия у Шляпкина (семинарий по русской словесности) продолжались и на следующий учебный год. Затем, в течение 7‑го и 8‑го семестров, профессор читал курс «Русская народная словесность»¹³. Благодаря Шляпкину М. К. увлекся русским народным творчеством. И возможно, именно Шляпкин станет для него образцом ученого, успешно сочетающего в своей научной работе различные темы и направления: архивные изыскания, древнерусскую литературу, русский фольклор, историю литературы XIX в. и др.

В апреле 1912 г., когда в Петербургском университете отмечалось 35-летие преподавательской деятельности И. А. Шляпкина¹⁴, М. К. написал ему письмо, в котором выразил свои чувства:

Благодарность ученика учителю. Благодарность за все то, что получил я от Вас в часы лекций и общих занятий, и особенно в личной беседе.

Много неясных вопросов осветили Вы совершенно для меня новым светом, и подчас неожиданным; направили внимание мое на многие факты, бывшие до той поры мне чуждыми. Занимаясь у Вас, впервые я познал сущность научной работы. И особенно благодарю я Вас за то теплое внимание, с которым Вы выслушивали иные мои сомнения и разрешали их тем или иным указанием. Такое сердечное отношение остается памятным на всю жизнь¹⁵.

Действительно, даже в послевоенные годы М. К., занимаясь с аспирантами Ленинградского университета, нередко вспоминал о Шляпкине «с благодарностью и тепло»¹⁶.

Занятия Марка не ограничивались историей литературы. Стремясь посвятить себя родной Сибири, он не мог не увлечься этнографией¹⁷. Эта дисциплина, не лишенная в то время гражданского, подчас революционного, содержания¹⁸, была представлена в Петербургском университете весьма скупо: созданной в 1887 г. на естественном факультете кафедрой географии и этнографии первоначально руководил Э. Ю. Петри (1854–1899), первый в России профессор этой кафедры; он же возглавлял (с 1894 г.) учрежденное в 1888 г. при факультете Русское антропологическое общество. Однако курс общей этнографии не читался, и М. К. пришлось расширять свое образование вне университетских стен. Его первым учителем и наставником в этой области стал выдающийся русский этнограф Лев Яковлевич Штернберг (1861–1927), в прошлом – политический ссыльный. Оказавшись на Сахалине, Штернберг посвятил несколько лет жизни изучению малых сибирских народностей – нивхов, айнов, гольдов, гиляков. Вернувшись из ссылки, он работал (с 1901 г.) в Музее этнографии и антропологии, занимая должность старшего этнографа; одновременно, начиная примерно с 1906–1907 гг., читал лекции по этнографии для университетского географического кружка, а с 1909 г. – группе студентов-сибиряков, желающих заниматься сибирской этнографией. Эта группа собиралась по воскресеньям в помещении Этнографического музея¹⁹ и слушала лекции Льва Яковлевича, который одновременно знакомил своих питомцев с коллекциями музея. В одном из отчетов о работе Сибирского научного кружка при Петербургском университете сообщалось, что «группа членов кружка, изучающая сибирскую этнографию, для продуктивности своей работы вошла в сношение с представителями Этнографического музея и, урывая свободные воскресные дни, слушает лекции по сибирской этнографии, которые ведет в помещении Этнографического музея Л. Я. Штернберг»²⁰. Среди энтузиастов, готовых «урвать» свободное воскресное время для лекций в Этнографическом музее, был и Марк Азадовский. Регулярные занятия, начавшись в 1909 г., продолжились на следующий год. В отчете о деятельности Сибирского научного кружка за 1910/11 учебный год отмечалось, что его этнографическая секция, состоящая из 12 человек, посещала воскресные лекции Штернберга, который, кроме того, «руководил обозрением коллекций Музея»²¹.

Летом, уезжая на каникулы, студенты-сибиряки занимались, по указаниям Штернберга, сбором этнографических материалов, которые, вернувшись осенью в Петербург, они передавали в Этнографический музей, обогащая его коллекции.

Личные отношения, завязавшиеся между Азадовским и Штернбергом в стенах музея, продолжатся до смерти Льва Яковлевича. В одном из писем к нему М. К. вспомнит об этих занятиях и назовет их «дорогие и памятные часы»²². А в письме к С. А. Штернберг, вдове ученого, М. К. подчеркивал: «Для меня, как и для Виноградова²³, лекции Л<ьва> Я<ковлевича> значили чрезвычайно много и в значительной степени определили ход и направление дальнейшей работы»²⁴. О том же М. К. счел нужным упомянуть и в своем некрологе «Памяти Штернберга»:

С редкой отзывчивостью и охотой откликнулся Л<ев> Я<ковлевич> на просьбу молодежи о чтении для них ряда лекций по этнографии и практике собирания. Этим лекциям, прочитанным небольшой группе молодежи, значительно обязано современное сибирское краеведение и сибирская этнография²⁵.

Сообщая о студентах-сибиряках, первых и самых верных учениках Штернберга «во всю предреволюционную эпоху», его современный биограф упоминает также М. К.:

Под влиянием Штернберга он <Азадовский> в дни летних каникул участвовал в этнографических экспедициях в Иркутской губернии (1910–1912). Изначально Азадовский собирался пойти по стопам своего учителя и заняться этнографией коренных народов Сибири. Однако поняв, что ему не очень даются местные языки, и вспомнив наставление Штернберга, что без знания языков хорошим этнографом не станешь, он переключился на русский фольклор²⁶. <…> В конце 1920‑х он вспоминал, что Штернберг сильно помог ему на раннем этапе карьеры²⁷.

Желание учиться не охладило общественный темперамент М. К., и, будучи уже студентом, он принимает участие в работе студенческих организаций, прежде всего землячеств. Возникшие в России еще во второй половине XIX в. и легализованные рядом законов и правил 1905–1907 гг., землячества разворачивали тогда свою деятельность почти во всех российских университетах, тем более в стенах главного университета страны. Студенческие объединения создавались либо по национальному принципу (литовское, грузинское и т. д.), либо по региональному (по названию региона или города). Среди ряда землячеств, возникших в Петербургском университете²⁸, было и хабаровское, объединявшее студентов-хабаровчан; Марк Азадовский стал активным его участником²⁹. Его подпись как представителя хабаровского землячества стояла на адресе, поднесенном 25 октября 1909 г. на юбилейном общем собрании членов Общества содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам³⁰ (собрание проходило в помещении Русского географического общества).

Хабаровское землячество пользовалось поддержкой со стороны хабаровчан. Одним из «спонсоров» был Константин Иннокентьевич, считавший своим долгом помогать сыну-студенту. В некрологе, посвященном К. И. Азадовскому, упоминается о хабаровском землячестве в Петербурге, которое, «особенно в первый год, существовало почти исключительно на средства, собираемые покойным»³¹. Хабаровское землячество тесно взаимодействовало со студентами-иркутянами, образовавшими иркутско-якутское землячество; его председателем в 1908 г. был избран Эдуард Левенберг³².

Как видно, уже в самом начале своего жизненного пути М. К. ощущал себя сыном Сибири, призванным изучать ее историю, культуру и быт. Л. В. вспоминала:

Многие сибиряки, приехав в Петербург, быстро ассимилировались там и очень скоро теряли всякие связи с Сибирью. Это мне говорили сами сибиряки. Не то было с Азадовским. Не говоря уже о том, что он состоял в Сибирском землячестве и играл там видную роль, он был связан тысячью всяких отношений со своей родиной.

Еще будучи студентом, он твердо говорил своим друзьям: «Я вовсе не собираюсь жить всегда в столице. Я вернусь в Сибирь и буду работать в Сибири»³³.

«Помню его <М. К.> еще в Питере, в „Сибирском землячестве“, на наших замечательных вечерах и вылазках в Финляндию, с традиционными сибирскими пельменями, пением „Славное море – священный Байкал“, „Gaudeamus“ и т. п.», – вспоминала М. М. Богданова³⁴ (письмо к Л. В. от 15 декабря 1954 г.).

Одновременно в российских университетах возникали и множились – по согласованию с администрацией – разного рода студенческие научные общества. Одним из них был Сибирский научный кружок при Петербургском университете, возникший в ноябре 1907 г.; его цели, обозначенные в первом параграфе Устава, формулировались таким образом: «…всестороннее изучение Сибири, освещение ее нужд и потребностей, ознакомление с нею русского общества…»³⁵. Руководил кружком приват-доцент М. А. Рейснер, правовед, психолог, историк, публицист (отец Ларисы Рейснер). Сибирь не была главной областью его научных интересов, однако в 1898–1903 гг., будучи профессором Томского университета, он неплохо изучил Западную Сибирь. Видимо, по этой причине он и согласился взять на себя руководство кружком. В 1912 г. его сменил А. Д. Руднев³⁶.

Деятельность Сибирского научного кружка регулировалась возглавлявшим его правлением, состоявшим из пяти человек; заседания проходили ежемесячно. Работала также Ревизионная комиссия. Общее число кружковцев составляло в 1911 г. 73 человека, но к концу 1912 г. превысило 100. Не реже чем раз в два месяца проходили и общие собрания, на которых обсуждались неотложные дела и заслушивались доклады членов объединения. При кружке сформировался ряд секций: экономико-юридическая, городская, естественно-историческая, этнографическая и экскурсионная; позже к ним прибавилась библиографическая. И наконец, была создана постоянная пополняемая библиотека.

Летом 1908 г. состоялась первая студенческая экскурсия в Сибирь. В первом семестре 1908/09 учебного года кружок работал вяло (вследствие забастовки в университете), во второй половине того же года проводились собрания, «на которых члены кружка разбились по специальности на секции и выработали программу и обращение к сибирской молодежи, помещенное в № 20 журнала „Сибирские вопросы“»³⁷.

В октябре 1909 г. в состав правления избирается Марк Азадовский³⁸. В одной из автобиографий М. К. указывает, что состоял членом правления Сибирского научного кружка в течение двух лет, исполняя также обязанности секретаря, библиотекаря и товарища председателя³⁹. Известно, что на должность библиотекаря он был избран в марте 1912 г., будучи в то время членом правления⁴⁰. Таким образом, его активная деятельность в Сибирском научном кружке охватывает хотя и не весь, но весьма значительный период его пребывания в университете: 1909–1913 гг.

В недрах этого кружка и начиналась работа М. К. в области сибиреведения, прежде всего – сибирской библиографии. В 1910 г. один из членов библиографической секции Сибирского научного кружка, студент-иркутянин Гинтовт-Дзевалтовский⁴¹ предложил «на усмотрение кружка» план сибирской библиографии за период 1892–1910 гг. Предполагалось, что эта работа продолжит классический труд В. И. Межова⁴². В рамках библиографической секции решено было создать отдельную группу, которая занялась бы сбором сибирских материалов⁴³. Разумеется, М. К. не мог остаться в стороне от этого начинания.

Кто еще входил в Сибирский научный кружок? 9 сентября 1947 г., откликаясь на просьбу А. Н. Турунова, М. К. отвечал:

Писать Вам историю своих библиографических романов не собираюсь – а вот приезжайте и расспрашивайте, пока еще я жив и в уме (хотя и не очень здравом) и (не в очень твердой) памяти. Могу рассказать о истории сиб<ирско>го петербургского кружка, но уже всех имен не смогу вспомнить. Кажется, в живых я единственный и остался (умерли Гинтовт, Вишневский, Кычаков, Малых (?), Сабуров и др.; кое-кто в нетях) (88–31; 51)⁴⁴.

О библиографических занятиях Сибирского кружка М. К. рассказывал (не называя фамилий) в 1918 г.:

В Петрограде за эту работу принимается в 1910 году Сибирский Научный Кружок при Петроградском Университете. Кружок вошел в сношение с обществом изучения Сибири, с петроградским Библиологическим обществом, с Академией Наук. Был устроен ряд библиографических бесед, выработаны инструкции и общий план работы. Решено было для первого опыта собрать все материалы о Сибири за один год, именно истекающий 1910‑й. Но 1910/11 уч<ебный> год, как понятно, был годом весьма тяжелым для русского студенчества. Манифестации, вызванные смертью Л. Н. Толстого, забастовка – протест против Акатуйских событий⁴⁵, арест и высылка руководителей студенческого движения и ответная забастовка, кончившая массовыми исключениями со сдачей в солдаты – все это в корне нарушало академическую жизнь. Часть участников библиографического кружка ушла по горло в политическую работу, стала жертвой массовых исключений, часть просто разъехалась по домам во время забастовки – работа оборвалась на полуслове и уже более не возобновлялась⁴⁶.

В архиве Азадовского сохранилась рукопись обширной (230 страниц) библиографической работы «Сибирь в периодической печати. 1891–1900», выполненной разными почерками, в том числе и рукой самого М. К., пометившего на обороте папки: «Студенческая работа» (41–1). По-видимому, эта работа была продолжена и в дальнейшем (между 1914 и 1918 гг.). В списке своих работ, отправленном весной 1918 г. в Томск в качестве приложения к своему «Curriculum vitae», М. К. указал (в разделе «Готовится к печати»): «Материалы по библиографии Сибири за десятилетие от Межова и до конца XIX в. В<ып>. I. Журнальная литература. С предисловием и предм<етным> указ<ателем>»⁴⁷. Публикация (в данном формате) не состоялась.

М. К., насколько можно судить, был одним из наиболее деятельных членов Сибирского научного кружка. Страстный библиофил, он уже в те годы увлеченно занимался комплектованием книжных собраний (в том числе и своего собственного). Ясное представление об этой стороне его деятельности дает «Отчет библиотеки», включенный в Отчет правления за период с 14 февраля по 10 декабря 1912 г. (составленный, возможно, самим М. К.):

Доверяя лично библиотекарю М. К. Азадовскому и не устанавливая этим прецедента на будущее время, Правление поручает М. К. покупать книги по его усмотрению, с тем, однако, что книга, до поступления ее в собственность Кружка, должна получить одобрение Правления, в противном же случае все расходы по покупке несет М. К. Азадовский⁴⁸.

Далее сообщается об инициативе студента-библиотекаря и тех критериях, коими он руководствовался, приобретая книги:

…библиотека стремилась приобрести сочинения всех выдающихся сибирских писателей, как Ядринцева, Потанина, Шашкова⁴⁹ и др., и, наконец, особенно старалась библиотека собрать библиографические редкости книжного рынка, касающиеся Сибири. Для этой цели библиотекарь ежемесячно обходил лавки букинистов, но, к сожалению, недостаток средств мешал успешно выполнить эту задачу. <…> Главным же образом внимание было обращено на обращения к частным лицам, издательствам и учреждениям с просьбами о пожертвовании. И с глубоким чувством благодарности нужно отметить, что в значительном числе случаев просьбы бывали охотно удовлетворяемы⁵⁰.

Перечисляя основные книги и периодические издания, пополнившие библиотеку за отчетный период (некоторые из них уже и в то время могли считаться раритетами), автор отчетной заметки приводит список «жертвователей» (как учреждений, так и отдельных лиц), число которых приближалось в 1912 г. к тридцати. Среди них (в алфавитном порядке): А. А. Кауфман (приват-доцент Санкт-Петербургского университета), И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, А. Д. Руднев, В. П. Сукачев (подаривший кружку комплект журнала «Сибирские вопросы»), Л. Я. Штернберг и др. Не приходится сомневаться, что с каждым из названных лиц «библиотекарь» встречался и вел переговоры.

Упомянуто в печатном перечне и несколько студентов. Один из них – Марк Азадовский, пожертвовавший в библиотеку Сибирского научного кружка два издания (возможно, из личной библиотеки)⁵¹. Много лет спустя, обращаясь к своей ученице, иркутянке А. А. Богдановой, М. К. писал:

Письмо же Ваше меня очень порадовало. Меня порадовала Ваша бодрость, энергия, любовь к литературе и к Сибири. Я вспомнил и свои студенческие годы, и то увлечение, с каким мы работали в Сибирском научном кружке и сибирских землячествах. В свое время я развил огромную энергию по добыванию книг для библиотеки Кружка, и мы скопили очень ценную библиотеку. Все это хранилось в Университете в помещении Сибирского научного кружка, около VIII аудитории. Вам следовало бы разузнать, куда это девалось⁵².

К студенческому периоду относятся и первые выступления М. К. в печати. Колыбелью его научно-литературной деятельности следует считать ежедневную хабаровскую газету «Приамурье», возникшую в 1906 г. Когда М. К. установил отношения с редакцией «Приамурья» и с кем именно он был связан, мы не знаем. Первое его выступление в этой газете, считавшейся весьма либеральной, датируется апрелем 1911 г. и представляет собой публицистическую заметку, посвященную… кинематографу. Посмотрев в местном «Иллюзионе» картину под названием «Падение Трои»⁵³, начинающий филолог возмутился «печатью пошлости», обезобразившей одно из прекраснейших творений мировой литературы – поэму Гомера. Размышляя над особенностями и «опасностями» нового явления массовой культуры, каким был тогда кинематограф, М. К. писал:

Далеко уйдя от тех задач, которыми руководствовались изобретатели (роль научного пособия), кинематографы постепенно обратились в особого рода театры с своеобразной поэзией, трагедией, комедией, моралью. Его драма – похождения воров, фальшивомонетчиков, сыщиков; его комедия – издевательство над чьими-нибудь страданиями: кого-нибудь за что-нибудь бьют… его юмор не идет дальше какой-нибудь женщины в трико, бесстыдно танцующей среди цветов или волн…⁵⁴

Все это, по мнению автора заметки, способно лишь растлевать «не только вкус, но и душу». Особенно возмутило М. К. высказанное в те дни на страницах «интеллигентной газеты» (т. е. «Приамурья») суждение о том, что изучать произведение Гомера можно и по переделке оффенбаховской «Прекрасной Елены».

Поместив этот негодующий полемический текст, редакция сочла нужным сопроводить его следующим «врезом»:

Каких только писем не поступает в редакцию!

В интересах беспристрастия мы все-таки дали место и письму г. Азадовского. Отчасти разделяя содержание письма и настроения автора, вылившиеся в первой вступительной части его письма, мы совершенно не принимаем ни брошенного нам упрека, ни прочих соображений автора, касающихся картины «Разрушение Трои» <так!>. Вообще, вся вторая часть дышит непродуманностью и самоуверенностью. Отвечать автору по существу мы считаем бесполезным⁵⁵.

Таким был литературный дебют М. К.⁵⁶; с ним же связана примечательная и отчасти загадочная библиофильская история.

В личной библиотеке М. К. хранилось Полное собрание сочинений Ф. И. Тютчева в одном томе⁵⁷, на шмутцтитуле которого сделана запись рукой М. К.: «Куплено на первый литературный гонорар. Лето. 1911». Связана ли эта запись с заметкой в «Приамурье»? Была ли еще какая-то другая публикация 1911 г., до сих пор не выявленная? Или эта владельческая запись сделана позднее, по памяти? Как разрешить противоречие между годом издания книги и датой «Лето. 1911»? Разобраться в этом вопросе до настоящего времени не удалось⁵⁸.

Сотрудничество Марка Азадовского в хабаровских газетах («Приамурье», «Приамурская жизнь») продолжалось и в 1912–1914 гг.; общее число выявленных публикаций составляет на сегодняшний день десять названий. Тогда же, весной 1911 г., начинается и его лекторская деятельность. Первая публичная лекция состоялась в Хабаровске 30 мая 1911 г. в Народном доме и называлась «Личность Белинского»⁵⁹ (в связи со столетием со дня рождения); об этом событии свидетельствует владельческая надпись на книге «Фауст»⁶⁰: «В память о моей первой публичной лекции 30 мая 1911 года. Хабаровск. М. Азадовский». Одновременно с М. К. выступал и А. П. Косованов; его лекция называлась «Белинский умер, Белинский жив». Газетная хроника, появившаяся на другой день, сообщает, что «народу было много и лекции очень понравились»⁶¹.

Отдельно следует сказать об Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка, в работе которой «кандидат от Хабаровска» также принимал деятельное участие⁶². «Экскурсанты» пользовались поддержкой другого объединения, возникшего на грани 1907 и 1908 гг., – Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. Возглавляемое академиком В. В. Радловым Общество развернуло в последующие годы масштабную работу: отделения были созданы в разных сибирских городах (Омске, Иркутске, Чите, Благовещенске, Якутске и др.). Особой активностью отличалось иркутское отделение, председателем которого в 1912 г. стал этнограф и юрист (бывший народоволец, позднее – эсер) М. А. Кроль (1862–1942)⁶³, секретарем – Исаак Гольдберг, активным участником – этнограф и историк И. И. Серебренников (1882 – после 1940). Общество всячески поддерживало экскурсионную работу кружка⁶⁴; с его помощью и совместно с сибирскими землячествами Петербурга удалось осуществить несколько экскурсий в Сибирь (разумеется, в летнее каникулярное время) – «с научными целями». В числе «эксурсантов» был и Марк Азадовский, уже в те годы связанный с Обществом. «…Принимал участие в экскурсиях сибирской учащейся молодежи в Сибирь, организованных О<бщество>м изучения Сибири, – напишет он в автобиографии 1918 г. – Добытые мною совместно с другими товарищами коллекции по этнографии и археологии Примор<ской> обл<асти> хранятся в Музее Этнографии и Антропологии имени Петра I при Акад<емии> Наук»⁶⁵.

Особенно удачной оказалась студенческая экскурсия, проведенная летом 1911 г. под руководством М. А. Рейснера. «Экскурсантами собраны и привезены обильные материалы по энтомологии, этнографии (между прочим, костюм шамана) и статистике. Для разбора всех собранных материалов Академия наук отвела экскурсантам особое помещение», – сообщалось в печати⁶⁶. Именно тогда, осенью 1911 г., возникла мысль о выставке собранных работ, которая открылась через несколько месяцев 16 февраля 1912 г. в здании Российской академии наук. Это был своего рода публичный отчет о работе, проделанной за четыре летних сезона: 1908–1912. Открытию выставки предшествовало заседание совета Общества, субсидировавшего ежегодные экспедиции⁶⁷. Зал Академии был переполнен; присутствовали известные исследователи Сибири и Русского Севера (А. А. Макаренко, Э. К. Пекарский, академик В. В. Радлов, И. П. Толмачев, С. П. Швецов); приехал также В. П. Сукачев. Одним из участников собрания был Марк Азадовский, который и сообщил об этом событии в статье, написанной на другой день. Опираясь на его публикацию, можно воссоздать происходившее 16 февраля в Большом актовом зале Академии наук.

На заседании совета Общества изучения Сибири, где председательствовал академик Ф. Н. Чернышев⁶⁸, было произнесено два доклада. Первым выступал А. С. Гинтовт-Дзевалтовский; он рассказал присутствующим об истории возникновения экскурсий, о Сибирском научном кружке при Петербургском университете и привел цифры, свидетельствующие о результативности экскурсионной работы. Благодаря находкам, доставленным экскурсантами в Петербург, сказал докладчик, Этнографический музей при Академии наук пополнился более чем на двести экспонатов.

Другой доклад, озаглавленный «Организация общественных сил в целях изучения Сибири», сделал Н. Л. Скалозубов⁶⁹. Говоря о задачах сибиреведения, докладчик привел пример Финляндии, «где изучение родины поставлено на недосягаемую высоту»⁷⁰.

Статья завершалась обещанием «в следующем письме рассказать подробно о самой выставке, о привезенных материалах и оценке их авторитетными лицами». (Обещание осталось невыполненным⁷¹.)

Об участии самого М. К. в студенческих экспедициях 1908–1912 гг. известно относительно мало. По-видимому, он совмещал «экскурсионную» деятельность со своим пребыванием в Хабаровске, куда ездил почти ежегодно⁷². Нет ясности и в отношении сложившихся в те годы связей между Азадовским-студентом и ведущими деятелями Общества изучения Сибири, полноправным членом которого он станет в марте 1913 г.⁷³, а 9 мая того же года на годичном общем собрании будет избран кандидатом в члены правления⁷⁴. Летом того же года М. К., находясь в Хабаровске, получает подписанное В. В. Радловым удостоверение в том, что ему доверяется «собирание материалов по этнографии и фольклору в Сибири и Приамурском генерал-губернаторстве, в частности, в Приморском крае» и, кроме того, предоставляется «право организовывать научные местные экскурсии» (55–7; 8; дата удостоверения – 21 июня 1913 г.).

Отсутствуют сведения и об участии М. К. в работе другого объединения, возникшего весной 1910 г. на волне всеобщего интереса к Сибири, – Санкт-Петербургского сибирского собрания, призванного «сближать сибиряков между собою» и «содействовать возможно большому их культурному развитию и экономическому преуспеянию Сибири»⁷⁵. Это был своего рода столичный Сибирский клуб. В него избирались крупные общественные деятели, члены Государственной думы, ученые и писатели, в том числе – бывшие народовольцы, отбывавшие ссылку в Сибири (И. И. Майнов, С. П. Швецов), социалисты (П. А. Красиков) и др.⁷⁶ На общем годичном заседании в ноябре 1911 г. присутствовал патриарх сибиреведения Г. Н. Потанин; всемерную поддержку оказывал В. П. Сукачев. В помещении Собрания читались посвященные Сибири доклады, проводились литературные и музыкальные вечера; число посетителей доходило до нескольких сот человек. В работе Сибирского собрания принимали участие и учащиеся высших учебных заведений, что вызывало недовольство со стороны петербургского градоначальника – для вступления в какое-либо «общество» студент должен был заручиться особым разрешением⁷⁷. Вероятно, именно по этой причине Марк Азадовский не оказался «сотрудником» Сибирского собрания, но трудно предположить, что он – при его исключительном интересе ко всему, что касалось Сибири, – мог пропустить выступления и лекции Г. Д. Гребенщикова, А. А. Кауфмана, А. А. Макаренко, Э. К. Пекарского, С. П. Швецова и др.

И наконец, еще одно объединение, с которым М. К. довелось сотрудничать в ранние петербургские годы: Общество содействия учащимся в Петербурге сибирякам, созданное в 1884 г. Его председателем в те годы был В. П. Сукачев, и студент Азадовский не раз посещал (например, по делам хабаровского землячества) его квартиру на Сергиевской улице. «В качестве представителя одного из землячеств в Петербурге, – рассказывал М. К. 20 июля 1954 г. в письме к А. Н. Турунову, – я раза 3–4 в году бывал у Сукачева на квартире и любовался его картинами». Бессменным казначеем этого Общества был в то время инженер-химик Д. Б. Шостакович (отец композитора) – о его личном знакомстве с М. К. сведений не имеется.

С кем познакомился или сблизился М. К. в Петербургском университете? Каков был круг его общения в 1908–1912 гг.?

Старшим по возрасту товарищем Марка Азадовского был (видимо, уже в начале 1910‑х гг.) Лев Валентинович Бианки (1884–1936), старший брат известного впоследствии писателя В. В. Бианки. Избравший поначалу физико-математический факультет, Лев Бианки перевелся в 1909 г. на славяно-русское отделение историко-филологического факультета⁷⁸. Его ближайшей специальностью стала русская диалектология, занимаясь которой у академика А. А. Шахматова, он неоднократно ездил в диалектологические экспедиции. Был также участником Пушкинского семинария С. А. Венгерова. Окончил университет в 1916 г.⁷⁹

Сближению Азадовского с Л. В. Бианки способствовали, должно быть, их общественные настроения. Биографы Льва Бианки сообщают, что во время революционного подъема 1904–1905 гг. он «придерживался программы социалистов-революционеров⁸⁰. Позже отошел от политических партий»⁸¹.

Одновременно с М. К. на историко-филологическом факультете обучался Леонид Сергеевич Троицкий (1892–1942), выпускник петербургской гимназии Александра I, в стенах которой он проявил «выдающуюся любознательность в русской литературе и древних языках»⁸², а по ее окончании был награжден золотой медалью. Поступив на историко-филологический факультет в тот же год, что и Марк Азадовский, Троицкий возглавлял бюро Студенческого издательского комитета, готовившего к печати лекции университетских профессоров (в частности, И. А. Шляпкина). С Азадовским его связывали в 1910‑е гг., безусловно, дружеские отношения; Троицкому посвящена книга М. К. «Из старых альманахов» (СПб., 1918)⁸³.

К числу знакомых Азадовского в 1911–1912 гг. принадлежал также Николай Николаевич Бортвин (1892–1943), выходец из крестьян Тобольской губернии, с 1911 г. – студент историко-филологического факультета. В студенческие годы Бортвин давал частные уроки, работал экскурсоводом в Российском археологическом обществе; летом принимал участие в научных экспедициях. Был активным участником Сибирского научного кружка, исполняя в нем одно время должность библиотекаря; был также членом Экскурсионной комиссии. В 1916 г. Азадовский и Бортвин, еще числившийся тогда студентом, подготовили краеведческую публикацию, состоявшую из двух сюжетов и опубликованную за двумя фамилиями⁸⁴. В апреле 1917 г. признанный в армию Бортвин покидает Петроградский университет (без сдачи государственных экзаменов)⁸⁵.

Активным членом Сибирского научного кружка (в 1912 г. – товарищ председателя правления) был иркутянин Семен Яковлевич Сизых (1890— после 1939), окончивший, как и М. К., Иркутскую мужскую гимназию. В 1909 г. он поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, однако курса не кончил: был отчислен в 1915 г. за неуплату. Собирался поступить в военное училище⁸⁶. Будучи студентом, Сизых неоднократно ездил в Сибирь как участник научных экспедиций. В 1924–1937 гг. работал (с перерывами) в Хабаровском краевом музее. Неоднократно подвергался арестам (в 1932 и 1938 гг.)⁸⁷.

Будучи членами Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка, Н. Н. Бортвин, А. С. Гинтовт (Дзевятовский-Гинтовт) и С. Я. Сизых составили «Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь», изданный Обществом изучения Сибири в 1912 г. Через два года появилось расширенное издание. «Факт выхода в свет второго издания настоящего сборника, – говорилось в предисловии к этому изданию, – является одним из показателей жизненности начатого сибирской молодежью дела изучения своей родины»⁸⁸.

В этом же ряду стоит и Николай Петрович Кычаков (1880–1921), член Сибирского научного кружка⁸⁹ и представитель забайкальского землячества, увлеченно посещавший занятия Л. Я. Штернберга в Этнографическом музее. «Один из первых и неизменных Ваших учеников», – напомнит о нем М. К. в письме к Штернбергу от 22 августа 1922 г.⁹⁰ О личных отношениях Азадовского с Кычаковым сведений не сохранилось, однако заслуживает внимания тот факт, что, узнав о смерти своего университетского товарища, ставшего жертвой сыпного тифа, М. К. пытается (в Чите, а затем в Иркутске) составить и издать посвященный ему сборник (издание не состоялось). «Один из организаторов известных студенческих родиноведческих экскурсий в Сибирь», совершившим «ряд поездок к нерчинским тунгусам», – сообщается в написанной М. К. о нем некрологической заметке⁹¹, и это едва ли не все, что ныне известно об этой «одной из наиболее ярких, хотя и не блестящих, быть может, фигур»⁹² родиноведческого движения 1910‑х гг.

Впрочем, не все университетские товарищи Марка увлекались «родиноведением» – некоторые тяготели к истории литературы. Среди них – Владимир Александрович Сидоров (1888–1920?), одногодок Азадовского, сын петербургского цехового «булочного ремесла». Окончив в 1907 г. петербургскую Первую гимназию, Сидоров в том же году поступил на юридический факультет, затем перевелся на естественное отделение физико-математического факультета, а в феврале 1908 г. – на историко-филологический, который окончил одновременно с М. К. весной 1913 г.⁹³ Входил в студенческий редакционно-издательский комитет. С 1908 г. посещал Пушкинский семинарий С. А. Венгерова. Был оставлен при университете по кафедре истории русской литературы; продолжал заниматься в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова, где выступал с докладами и сообщениями, участвовал в комиссии по составлению «Словаря поэтического языка Пушкина» (в нее входили также В. А. Краснов, М. Л. Лозинский и А. Г. Фомин)⁹⁴. Преждевременная смерть помешала ему завершить «интересную работу о поэтическом языке „Кавказского пленника“ (из наблюдений над эпитетами, синтаксисом и пр.)»⁹⁵.

Завершая главу об университетских годах М. К., нельзя обойти стороной важнейший вопрос: сохранил ли петербургский студент, с головой погруженный в научные занятия и проявивший себя в газетно-публицистическом жанре, бунтарские устремления своей юности? Ответ может быть только утвердительным. «В Университет я ехал, – сказано в „Жизнеописании“ 1938 г., – с мыслями о революционной работе, но сразу же был охвачен новыми интересами, став совершенно вне политического движения, хотя и принимал участие во всех массовых движениях студенчества, руководимых революционными партиями»⁹⁶.

Иначе и не могло быть. Столичное студенчество как до, так и после революционной поры отличалось вольнолюбием, неприятием самодержавия, стремлением к «улучшению», то есть реформированию России. «…Сибирский научный кружок не был лишен связей с радикальными движениями», – отмечает Д. А. Баринов⁹⁷. Рядом с Азадовским мы видим не только молодых энтузиастов, объединенных жаждой научных открытий, но и его политических единомышленников (Э. Левенберг, Л. Бианки). Как и прежде, он поддерживает отношения с революционно настроенными сибиряками.

А. П. Косованов пишет М. К. 11 мая 1952 г.:

Вспомним опять наше прошлое <…>. Петроград, сибирское землячество, поездка в Сестрорецк студентов, адмиральская дача, полиция нас накрыла и распустила. Земляческое собрание мы провели в Петрограде на квартире Парахина⁹⁸ на Широкой улице, в том доме, где в 1917 г. скрывался Ленин⁹⁹.

Косованов приехал в Петербург осенью 1913 г. (М. К. находился в это время в Хабаровске), и поскольку в письме Косованова упоминается именно Петроград, то упомянутое им собрание студентов-сибиряков правильней всего отнести к 1914–1916 гг. Впрочем, такое «земляческое собрание» могло состояться и в другом месте, например, в одном из селений Карельского перешейка. М. К. не раз бывал и подолгу жил в финских поселках, где традиционно селилась революционно настроенная молодежь: Мустамяки, Териоки, Уусикирко… Вероятно, на одной из таких дач он и встретил в кругу друзей 1913 г.

Наступил переломный этап его жизни. 2 января 1913 г., прослушав в течение восьми семестров полный курс наук, определенный для историко-филологического факультета, М. К. подает прошение о выдаче ему соответствующего свидетельства. В прошении он указывает свой адрес (временный): «с<танция> Териоки. Дача Матвея Хо́нконен на 5-ой версте»¹⁰⁰. Здесь, как явствует из его (несохранившегося) письма к отцу¹⁰¹, он «поправлял здоровье», работал над выпускным сочинением и готовился к государственным испытаниям.

Профессором (по-нынешнему – научным руководителем) М. К. был И. А. Шляпкин, выбравший для своего подопечного тему для дипломного сочинения: «К вопросу об изучении русских былин. Былины о Тугарине и Идолище». В феврале – марте 1913 г. дипломант старательно (если судить по приложенному к «сочинению» списку использованной литературы) трудился над предложенной ему темой, после чего работа на 25 листах была представлена профессору. Ознакомившись с ней, Шляпкин дал следующее заключение:

Работа очень серьезная и дельная. Автор обратил особенное внимание на методы исследования былин. Поэтому сочинение его разбиралось также и в просеминарии. Начитанность и талант автора, несмотря на некоторую неопытность и неравномерность работы, несомненны. Весьма удовлетворительно¹⁰².

Итак, дипломное сочинение написано и одобрено. Для получения свидетельства об окончании университетского курса М. К. оставалось сдать государственные экзамены. А также решить непростой для него вопрос, что делать дальше. Он колебался: вернуться ли в родную Сибирь и, устроившись учителем в среднюю школу, трудиться на ниве просвещения или остаться в Петербурге ради научной деятельности? Этот вопрос живо обсуждается на рубеже 1912 и 1913 гг. в его переписке с отцом. Мечтавший о том, что сын его станет крупным ученым, Константин Иннокентьевич с пониманием относился к нежеланию Марка расставаться с Петербургом. С другой стороны, ему – и тем более Вере Николаевне – хотелось видеть сына поблизости – в Хабаровске или другом городе Восточной Сибири. Для этого следовало найти «службу». Используя свои связи в Хабаровске и Благовещенске, Константин Иннокентьевич предпринимает даже некоторые шаги. 13 декабря 1912 г. (через месяц после смерти Виктора, младшего брата Марка) он пишет сыну из Хабаровска:

Пожалуйста, дорогой, старайся всеми силами попасть на службу сюда, подал ли ты прошение согласно моей телеграммы? Было бы очень хорошо, помимо подачи прошения в Реальное, если бы ты за этим же обратился бы лично к Гондати <так!>, который будет в Петербурге, когда, об этом тебе напишет мама, а здесь ему о тебе также будет замолвлено словечко. Я думаю, только твое присутствие успокоит маму, а поэтому нужно об этом стараться вовсю (90–38; 2).

Фамилия Гондатти, упомянутая в этом письме, привлекает внимание. Николай Львович Гондатти (1860–1946), крупный царский чиновник и одновременно ученый-этнограф, исследователь Северной и Северо-Восточной Сибири, был тобольским губернатором (1906–1908), затем – томским (1908–1911), а с 1911 г. – генерал-губернатором Приамурского края. С его именем связаны крупнейшие начинания того времени, способствовавшие процветанию Приамурья: возведение моста через Амур, строительство железной дороги, организация Приамурской выставки летом 1913 г. (к 300-летию дома Романовых) и др. В 1910–1911 гг. Гондатти возглавил знаменитую Амурскую экспедицию, результаты которой публиковались затем в Петербурге (вышло 40 томов).

Много лет спустя, в октябре 1948 г., в письме к Н. Е. Кабанову¹⁰³ М. К. даст следующую характеристику Гондатти:

Не забудьте, что Гондатти – питомец Московского университета, один из любимых учеников Д. Н. Анучина¹⁰⁴, автор ряда работ по этнографии, пользовавшийся репутацией исключительного знатока Дальнего Востока. От его приезда на Дальний Восток в качестве генерал-губернатора местное общество многого ожидало, и первое время Гондатти старался изо всех сил оправдать репутацию просвещенного генерал-губернатора, покровителя наук и пр.¹⁰⁵

Размышлениям о служебной карьере сына посвящено и отцовское письмо от 6 февраля 1913 г. (из Благовещенска):

Теперь поговорим относительно дальнейшего после сдачи государственных.

Собственно, мое искреннее желание ты давно знаешь, и я вновь его повторяю: это чтобы ты мог остаться работать при университете, но раз ты против этого и думаешь посвятить себя службе, то тогда уже надо считаться с обстоятельствами. Ты пишешь, что ты бы хотел попасть в Читу или в Благовещенск преподавателем; я с тобой вполне согласен, «что хорошо быть знакомым с начальством, но еще лучше, когда его совсем не знаешь», но здесь нужно сделать исключение, исключение потому, что это желание мамы, ведь она спит и видит, когда ты будешь вместе с ней, теперь после смерти Вити, она иначе как жить вместе с тобой ни о чем и не думает, уже теперь идет там чистка и уборка комнаты исключительно для педагога, и обштукатуривают ее и все остальное проч.; о твоем намерении попасть куда-нибудь, а не в Хабаровск, я боюсь даже ей и писать, но все же, по твоей просьбе, я здесь раскинул удочку; сегодня разговаривал с начальницей женской гимназии¹⁰⁶, у них словесник уходит, некто Щелкин¹⁰⁷, в контроль и будет вакансия, но не раньше, как с начала учебного года, это она мне сказала частно и советует тебе переговорить в Питере с Гондатти и подать сюда прошение о предоставлении тебе кафедры словесника в случае открытия вакансии <…>. Прошение подать на имя председателя Педагогического совета Алексеевской женской гимназии в г. Благовещенске и, когда подашь прошение, то и мне об этом напиши, я здесь совместно с начальницей будем воздействовать на Председателя¹⁰⁸; но только предварительно повидайся с Гондатти и переговори с ним (мне начальница сказала, что и Гондатти начал свою карьеру с учителя женской гимназии). Относительно Читы, у меня там нет ни одного знакомого, несмотря на то что я там родился…

А в конце письма Константин Иннокентьевич добавляет, что «самое лучшее, даже, пожалуй, необходимое, это устроиться в Хабаровске, вот об этом и переговори с Гондатти, а уж если не в Хабаровске, то лучше в Петербурге при университете, и если согласишься на последнее, то я уж похлопочу перед мамой за тебя».

Сведениями о личных встречах М. К. с Гондатти мы не располагаем. Да и что могло связывать в начале 1913 г. петербургского студента, критически воспринимавшего самодержавие, с крупным царским чиновником? Разве что формальное общение на почве сибиреведения…

Хабаровск не казался Марку идеальным решением ситуации: он стремился к самостоятельности и, конечно, опасался чрезмерной опеки Веры Николаевны. С другой стороны, ему не хотелось расставаться с петербургской научной средой. Почувствовав, видимо, настроение своего сына, Константин Иннокентьевич пишет ему 4 апреля 1913 г.:

Твое желание после университета работать не в провинции, пожалуйста, исполняй, я говорю и за себя, и за маму, мы не из тех родителей, которые в силу своего эгоизма могут что-либо требовать от детей, пожалуйста, раз будет хорошо тебе – то, значит, и нам хорошо, вся наша жизнь была посвящена и сейчас еще посвящается только вам – детям, а следовательно, может ли быть какой-либо разговор, чтобы тебе остаться там, где живем мы, напротив, устраивайся там, где хочешь, где находишь для себя лучше. Хочешь в Сибири, устраивайся в Сибири, в Питере – в Питере, повторяю, пожалуйста. <…> Словом, повторяю, устраивайся, как тебе будет лучше. Только будь здоров и счастлив, и мы твоим счастьем будем также счастливы (90–38; 3–4).

Государственные экзамены (числом шесть) М. К. держал в апреле – мае 1913 г. Два из них (по истории литературы и языковедению) были письменными, остальные (по русскому языку с диалектикой, по старославянскому языку с палеографией, истории русской словесности, сербскому и польскому языкам) – устные. Все экзамены были сданы успешно (т. е. «весьма удовлетворительно»), и 30 мая 1913 г. университетская испытательная комиссия удостаивает выпускника-филолога дипломом первой степени¹⁰⁹.

Благополучно завершив испытания, М. К. сразу же отправился в Хабаровск, где в начале июня 1913 г. ожидалось семейное торжество: 18-летняя Лидия заканчивала учебный год в Хабаровской женской гимназии¹¹⁰. Лидия, как и Марк, была гордостью родителей. Окончив в 1911 году 7 классов в Алексеевской женской гимназии Благовещенска и получив одобрительный аттестат, она была принята в 8‑й дополнительный класс при гимназии и, как сказано в полученном ею свидетельстве, «исполняла все как теоретические, так и практические занятия в предметах общего курса»¹¹¹. Подобно старшему брату (и, возможно, под его влиянием), Лидия рано обнаружила склонность к литературе. В дополнительном классе она занималась на словесном отделении, уделяя особое внимание русскому языку, «по которому оказала успехи отличные». Успешно проведя пробные уроки по русскому языку и сдав экзамены, она получает звание домашней учительницы с правом преподавать русский язык¹¹².

Лето 1913 г. М. К. проводит в Хабаровске, а осенью получает из Петербурга уведомление о том, что решением Совета Санкт-Петербургского университета он оставлен при кафедре русской словесности «для приготовления» к профессорскому званию и преподавательской деятельности сроком на два года (без стипендии): с 1 сентября 1913 по 1 сентября 1915 г. Инициатором этого предложения выступил И. А. Шляпкин, поддержанный А. А. Шахматовым, председателем Отделения языка и словесности Академии наук. Откликаясь на полученное известие, М. К. писал Шахматову:

Я столько же глубоко благодарен Вам и Отделению, сколько и смущен тем вниманием, которые мне оказаны. Не нужно повторять, что я приложу все силы оказаться достойным их. Вас же, глубокоуважаемый Алексей Александрович, разрешите особенно горячо поблагодарить за Ваше сердечное участие¹¹³.

Для оформления нового статуса требовался ряд документов, в частности – новое свидетельство о политической благонадежности. В связи с этим М. К. обращается с прошением в канцелярию приамурского генерал-губернатора, откуда 20 января 1914 г. декану историко-филологического факультета направляется секретный документ, упоминавшийся нами в главе III. Приводим его полностью:

Канцелярия, по приказанию Главного Начальника Края, сообщает Вашему Превосходительству, что, по агентурным сведениям жандармского надзора, Азадовский в 1907 и 1908 гг. считался в Хабаровске организатором военной организации по С-Р <эсеровской> программе, причем под его редакцией будто бы были выпущены три прокламации к войскам; ему же приписывалось участие в устройстве побегов политических заключенных.

В настоящее же время, по сведениям, полученным от Начальника С.-Петербургского Охранного отделения и Начальника Иркутского Губернского Жандармского Управления, сведений за время проживания Азадовского в С.-Петербурге и Иркутске к ним не поступало, равным образом нет никаких компрометирующих Азадовского данных за последнее время пребывания его в Приамурском Крае¹¹⁴.

Несмотря на очевидную двойственность этого документа, он все же удовлетворил университетское начальство, как затем и руководство Одногодичных педагогических курсов. Никаких препятствий к дальнейшей учебе и научной деятельности в Петербурге не возникло.

Таким образом, в конце 1913 г. М. К. имел все основания полагать, что обстоятельства складываются благоприятно: он был оставлен при университете и мог в течение ближайших лет жить – на легальном основании – в Петербурге. Однако в те самые дни, когда в Петербурге решался вопрос о будущем М. К., случилось непоправимое: в ночь на 1 декабря скончался Константин Иннокентьевич. В последние годы жизни, поступив на службу в Северное страховое общество и разъезжая по Приамурью, он часто жаловался на здоровье. «Здоровьишко мое не особенно важное, – писал он жене 25 октября 1911 г., – вот сейчас ощущаю какую-то боль в горле, больно глотать, голова болит. <…> Сердчишко тоже неважное, словом, твой старик расхлябался…» (90–37; 4 об.).

Константин Иннокентьевич умер в Благовещенске, где в основном и жил в 1911–1913 гг. (этого требовала его служба в Северном страховом обществе). Он постоянно навещал свою семью, чему способствовало хорошо налаженное пароходное сообщение между Хабаровском и Благовещенском (по Амуру). Летом 1913 г. на пароходе, ходившем по Амуру, Константин Иннокентьевич, вдохновленный фольклористическими увлечениями своего сына, даже записал от случайных спутников забайкальскую песню «Ундою, грязною порой, / Неслася тройка чуть живая…». Впоследствии, публикуя текст этой песни, М. К. сообщил:

Отец мой отнюдь не был фольклористом; но в то время начал заниматься собиранием памятников народной поэзии я, и он очень заинтересовался моими записями. Как-то, плывя на пароходе по Амуру, он разговорился со своими случайными спутниками, рассказал им о моих записях, и те сообщили ему песню, сложенную в конце 80‑х годов в Ундинской станице и бывшую очень популярной у забайкальских ямщиков¹¹⁵.

С Благовещенском Азадовские были связаны еще и потому, что там обосновалась семья Наума Теймана, а в 1911/12 учебном году училась Лидия Азадовская. Впрочем, в те траурные декабрьские дни 1913 г. ее не было в Хабаровске (осенью она отправилась в Петербург, пытаясь устроиться на курсы), и М. К. пережил постигшее семью несчастье рядом с Верой Николаевной, Магдалиной и Линой Волыновой.

Спустя два дня в газете «Приамурская жизнь» появился некролог, посвященный Константину Иннокентьевичу. В нем говорилось об «отзывчивом» общественном деятеле, любителе театра и устроителе благотворительных спектаклей, в которых он исполнял «ответственные роли» (см. об этом в предыдущих главах). Кто был автором, неизвестно (некролог не подписан), но нетрудно предположить, что М. К. участвовал в подготовке текста.

Многозначительна заключительная фраза – о том, что «образовавшееся в Петербурге хабаровское землячество, особенно в первый год, существовало почти исключительно на средства, собираемые покойным»¹¹⁶. Эта фраза определенно свидетельствует: университетское образование Марка состоялось не в последнюю очередь благодаря отцовским усилиям.

Похороны Константина Иннокентьевича проходили в Благовещенске утром 5 декабря. После отпевания в Никольской церкви он был погребен на местном кладбище. Вера Николаевна, Марк, Магдалина и Лина Волынова не успели приехать; все хлопоты по организации похорон взяли на себя Наум Тейман, его жена Лидия и сослуживцы покойного. Один из них, Ф. В. Косицын, агент Северного страхового общества, пытаясь утешить вдову, писал ей 21 декабря 1913 г.:

…Вы лично вполне обеспечены материально, одарены превосходными способностями коммерсанта, переполнены энергией к труду и имеете удовлетворительный источник доходности, значит, Марк и Вы, при наличности сказанных условий, легко и очень даже легко довоспитаете Ваших любимых дочерей, и вот, исходя из вышеизложенного, ясно, что Бог весьма даже милостиво поступил с Вами лично, мой Друг, взявши от Вас мужа тогда, когда Вы вполне без его помощи сможете безбедно прожить, но хотя все это и так, все ж вполне понимаю Вас, Вера Николаевна, Вам действительно тяжело, а тяжело именно потому, что <Вы> невозвратно потеряли Вашего друга (92–44; 4).

Слова не могли облегчить утрату. Всеобщий любимец, живой и обаятельный человек, самоотверженный семьянин, Константин Иннокентьевич действительно оставил по себе добрую память, и скорбь о нем в семейном и близком кругу была глубокой и искренней.

Так завершились университетские годы Марка. Оставшись единственным мужчиной в семье и вполне сознавая свою ответственность, он готовился начать трудовую и научную жизнь.

Глава V. Амурские экспедиции

Марк Азадовский стал готовить себя к преподавательской деятельности сразу же по окончании университета. Он хотел стать гимназическим учителем. Для этого, по условиям того времени, желательно было получить дополнительное – педагогическое – образование. Рассчитывая, что он вернется в Петербург осенью, М. К. обращается 20 июля 1913 г. к попечителю Санкт-Петербургского учебного округа с прошением о приеме на Одногодичные педагогические курсы. (Открывшиеся в 1911 г., эти курсы и были созданы для того, чтобы повысить уровень преподавания в средних учебных заведениях.)

Свою будущую учительскую деятельность М. К. предполагал совмещать с научной работой, тем более что осенью 1913 г. ему открылась, благодаря А. А. Шахматову и И. А. Шляпкину, возможность продолжать занятия в университетских стенах.

С чего начать самостоятельную научную жизнь? В 1918 г. М. К. рассказывал:

После долгих колебаний и сомнений я решил посвятить себя изучению народной словесности и поехал изучать быт амурских казаков. Вот река Амур, вот город, где живут мои родные, где я жил после окончания университета. Здесь на протяжении 500 верст на лошадях и пароходе я несколько раз проезжал. Эти пустынные места очень интересны и богаты. Нужно было колонизовать эти пространства, и граф Муравьев, губернатор края, двинул из Забайкалья целые отряды казаков, причем переселение производилось таким образом: кидался жребий, и тот, кто жребий вытягивал, должен был бросать насиженные места, хозяйства, расставаться с родными и отправляться в неведомый, неизвестный Амур.

Мне было важно пробраться к ним для того, чтобы посмотреть, как эти люди, много пережившие и долго не подвергавшиеся никаким влияниям, как они донесли богатство народной словесности¹.

Будучи местным жителем, М. К. знал, что в старожильческих поселениях и казачьих станицах Приамурского края сохранились яркие образцы народной словесной культуры. Он надеялся, что ему удастся опровергнуть впечатление известного писателя-этнографа С. В. Максимова, посетившего берега Амура в 1860 г. и не обнаружившего там даже следов фольклора: «Забайкальские казаки – как известно – что рыбы: песен не поют и не знают. Казаки и топором машут, и сено косят, и веслами гребут сосредоточенно-молча, ни слова между собою. Ни прибаутки, ни присказки»².

Летом 1913 г. М. К. отправляется – «по собственному почину»³ – в свою первую этнографическую экспедицию. О том, как она протекала, о ее целях и результатах дает представление подробное письмо М. К., обращенное к А. А. Шахматову как председателю Отделения русского языка и словесности Академии наук:

Летом 1913 года я посетил ряд деревень Михайло-Семеновского станичного округа⁴. Казачье поселение Амурского края представляет собой коренное сибирское население (забайкальцы, поселенные на Амуре приказом Муравьева-Амурского в 1858–1863 годах), и я предпринял поездку по казачьим деревням с целью отыскать следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые и изучить говор местного населения. К сожалению, эти поездки не были вполне планомерны, было не особенно удобное время, и сам я не имел возможности провести более продолжительное время в намеченных мною деревнях. Мне удалось записать около 100 исторических, разбойничьих и военных песен, около 200 лирических («проголосных», игровых и плясовых) и 90 свадебных, а также довольно большое количество частушек.

Былин не удалось записать ни одной, едва ли их когда и пели на Амуре.

Но имею основание думать, по некоторым воспоминаниям и рассказам стариков, с которыми мне приходилось беседовать, что в Забайкалье существовали некоторые следы эпической поэзии и еще теперь, вероятно, возможно найти в глухих казачьих деревнях стариков, помнящих былины, хотя бы в отрывках. Некоторые из записанных и слышанных мною песен отчасти подтверждают эту надежду. Такова песня о татарском полоне («Досталась зятю теща…»). Это песня сохранилась хорошо, но большинство песен подобного рода является в значительно разрушенном виде, хотя воспоминания о них более или менее живы, и певцы или певицы рассказывали мне содержание своими словами, забыв уже «склон и стих».

Исторические песни, записанные мною, главным образом военного характера и тесно связаны с казачьими строевыми песнями. Некоторые из них даже пелись лет 25 тому назад во время поездок.

Из обрядовых песен я записал только свадебные. Это, кажется, единственные, которые сохранились. Песни эти поражают своей художественностью и глубиной чувства.

Забайкальские свадебные песни были записаны г. Логиновским (Зап<иски> Пр<иамурского> О<тдела> И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества>. Т. 5. Вып. 2)⁵. Записанные мной песни, совпадая отчасти с материалом г. Логиновского, дают в то же время некоторые новые мотивы.

В настоящее время старинные свадебные песни с каждым годом все более и более забываются.

Старый свадебный ритуал вымирает. Подробности его я смог выяснить только из многочисленных расспросов людей старшего поколения. Кроме отдельных, отрывочных сведений, мною записано несколько подробных рассказов о старом свадебном ритуале. Иногда и теперь «правят свадьбы по старинке», но эта «старинка» выражается только в организации свадебного поезда да некоторых случайно уцелевших обрядах: косокрашенье, приготовление особого кушанья и нек<оторых> др<угих>.

Старинные же девичники, продолжавшиеся по неделям, поездки на кладбище и т. п. совершенно исчезли.

Старые лирические песни также забываются. На вечорках и игранчиках их уже мало поют. Лучше сохранились старые плясовые песни. Это понятно, так как старухи, напившись пьяными, неизменно поют их на всех «гулянках». А от них перенимает и молодежь.

Исчезают также и луговые песни, некоторые из них стали просто игровыми и поются на игранчиках и вечорках, в играх.

Песни колядовые совершенно неизвестны.

Любопытно отметить, что иногда старинные песни переделываются на новый лад и старые «проголосные» поются по образу и подобию частушек.

Кроме собирания песенного материала, занимался я также изучением местного говора. Прежде всего должно указать сильное влияние города. В посещенных мною деревнях это особенно сильно заметно. Изучение говора более дальних деревень представляло бы более интереса. Казаки очень часто посещают город по всевозможным делам, многим приходится отбывать в городе военную службу, казачки живут зимой в городе «в прислугах» и т. д. Как на характерный показатель проникновения городской культуры укажу, что в амурской деревне широко известны и очень популярны (среди молодежи) почти все песни, которые можно услышать на улицах города в качестве «самых модных» («Ах, зачем эта ночь…», «Последний нонешний денечек…», «Пускай могила меня накажет…», «Маруся отравилась, Маруся умерла…» и др.).

Причем перенимают не только слова, но и городскую манеру петь, и городское произношение.

Затем нужно указать на существование в говоре некоторых противоположных черт (например, «жона», «жана», «жэна», «жена»). Может быть, это объясняется тем, что современные амурцы происходят и от забайкальцев-аргунцев, и от забайкальцев-ундинцев и т д.

Академик А. И. Соболевский в «Опыте русской диалектологии»⁶ замечает, что говор Восточной Сибири один и тот же: в Иркутске, в низовьях Ангары, у Охотского моря, по Шилке и Амуру. Мне кажется, поскольку я могу судить по собранному мной материалу, это утверждение должно ограничить. Так, напр<имер>, ак<адемик> Соболевский указывает на повсеместную мену «в» на «л», «к» на «г». Я ни разу не встретил ни того, ни другого явления, не замечали его и другие лица, с которыми мне приходилось беседовать на эту тему (только «ослобонить»). Мена «ѣ» на «и» в корнях под ударением не встречается. У ак<адемика> Соболевского указано «хлиб», «переихал». Также не отмечено мною «х» вм<есто> «ф» в формах родит<ельного> пад<ежа>. Значительная разница и в словарном материале.

Кратковременность наблюдений не позволяет мне еще подробно характеризовать говор, так как многое в собранном материале мне еще не совсем ясно. <…>

Словарный материал я начал собирать, еще будучи студентом. В настоящее время я располагаю 750–800 карточек <так!> с отдельными словами (из них более пятисот собрано за последнюю поездку).

Слова, служащие названиями различных принадлежностей ремесла и одежды, принадлежностей охоты и т. п., иллюстрируются фотографическими снимками⁷.

Молодой ученый уделял сибирской диалектологии особое внимание. На рубеже 1916–1917 гг., рекомендуя Русскому географическому обществу издать работу А. В. Пруссак⁸, проводившей исследования в Иркутской области, он писал в своем кратком отзыве:

До сих пор в области диалектологии Сибири, особенно восточной части ее, сделано крайне мало, почти ничего. Все основывается на случайных заметках путешественников прошлого и предыдущих столетий. Вся же научная литература исчерпывается несколькими (две-три) страничками в труде ак<адемика> А. И. Соболевского, в настоящее время уже устаревшими и неоправдываемыми наблюдениями последних годов…⁹

Важно отметить, что уже в первой своей экспедиции М. К., безусловно знакомый с практикой собирания русского фольклора в начале ХХ в. (А. Григорьев, А. Марков, Н. Ончуков, братья Соколовы), проявляет известную самостоятельность. Он объединяет, например, чисто фольклористическую задачу (запись текстов) с лингвистической (фиксация особенностей местного говора). Именно такой подход предлагал А. А. Шахматов, работавший как фольклорист-собиратель в Прионежье в 1884 г. Много лет спустя в статье, посвященной своему учителю, М. К. отметит эту особенность его научного метода:

Как фольклорист-собиратель Шахматов занимает особое место. Его можно назвать фольклористом-диалектологом. Конечно, каждый фольклорист, если он работает вполне научно, является в какой-то степени и диалектологом. С другой стороны, многие диалектологи охотнее всего записывали фольклорные тексты, видя в них особо важный материал для изучения говора. Но для тех и других имела значение только интересующая их сторона: фольклорист дорожил особенностями говора как одним из существеннейших элементов фольклорного текста, неразрывно связанного с народной речью; для диалектолога – фольклор один из многих источников изучения народной речи. Для Шахматова же это были две стороны единого явления¹⁰.

Прилагая к своему письму списки собранных песен и частушки, М. К. добавляет к ним также «Материалы для словаря» (толковый словарь необычных слов), «Образцы речи амурских казаков» и раздел под названием «Говора́ амурских казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (слова с расставленными ударениями)¹¹.

Обращает на себя внимание метод обработки лексического материала, сочетающий в себе лингвистический и этнографический подходы. Неизменно указываются точные данные жителей, от которых сделаны записи (имя, отчество, фамилия, возраст, местожительство и т. д.), отмечаются особенности произношения того или иного имени собственного, как и другие особенности местной речи (в отдельных случаях проставлены ударения)¹².

Первая экспедиция М. К., несмотря на ее несомненно богатый научный результат, была как бы «пробой сил». Ясно сознавая, что экспедиция, предпринятая на собственный счет, не может быть полноценной, М. К. поднимает в своем отчете вопрос о том, как продолжить работу на более надежной основе, придать ей официальный характер. Этому посвящена заключительная часть его обращения в Отделение русского языка и словесности (на имя А. А. Шахматова):

Предпринимая свою поездку, я предполагал посетить весь большой Михайло-Семеновский станичный округ (20 стан<иц>) и пробыть в каждой более или менее продолжительное время. Но план этот я не мог привести в исполнение, так как в первой же посещенной мной деревне, пробыв там три дня, я заболел и вынужден был вернуться обратно в город (Хабаровск). И только через три недели, израсходовав так непроизводительно время и деньги, мог я снова выехать, но уже на этот раз не располагая деньгами и вынужденный обязательно вернуться к определенному сроку в город, смог я посетить только пять станиц, оставаясь в каждой не более 2‑х дней. (Должен оговориться, что и время было не совсем удобное, так как еще спешно заканчивались некоторые крестьянские работы.)

На эти поездки израсходовано мною около ста рублей своих личных средств, и в настоящее время средствами для дальнейших работ я не располагаю.

Вследствие чего и имею честь обратиться с просьбой в Отделение Русского языка и Словесности Императорской Академии наук об оказании мне материальной поддержки для продолжения моих занятий по собиранию материалов по народной словесности и диалектологии.

Весь собранный мной материал поступит, конечно, в распоряжение Отделения.

Поездку я предполагаю совершить по следующему маршруту:

Посетить все казачьи станицы, начиная со ст<аницы> Надеждинской¹³, в которой я уже был, и до ст<аницы> Радде¹⁴ (500 в<ерст> от Хабаровска).

По дороге предполагаю остановиться в некоторых казачьих деревнях, напр<имер>, в Чурках, Улановке и др., так как в них живут в качестве торговцев, содержателей почтовых станков <так!> и т. д. некоторые казаки, рекомендованные мне как отличные певцы и знатоки народной поэзии. Расходы на поездку вычисляю я следующим образом: путь от Хабаровска до ст. Радде и обратно (1000 в<ерст>) почтовым зимним трактом по 6 к<опеек> с версты – 60 р<ублей>.

Кроме того, придется делать заезды в сторону от тракта, пользуясь междудворными и вольными лошадьми. Высчитать точно прогоны невозможно, так как плата зависит от соглашения в каждом отдельном случае.

Но так как благодаря этим отклонениям в сторону явится возможность миновать некоторые станки прямого тракта, то я полагаю, что 100 р<ублей> вполне хватит на весь путь. (Основываю эту цифру на сведениях, собранных за последнюю поездку и пополненных в городе.)

Пробыть в пути предполагаю 2½–3 месяца: декабрь, январь и февраль.

По словам казаков, это время – самое удобное для моей цели, так как именно в это время население наиболее свободно и тогда же устраиваются вечорки, игранчики и др<угие> формы гулянок. В феврале преимущественно бывают и свадьбы.

Расход на продовольствие и ночлег, считая приблизительно 1 р<убль> в сутки, также 100 р<ублей>.

Наконец нужно еще иметь в виду необходимые издержки на угощение (без этого очень трудно обойтись), подарки. Иногда придется, б<ыть> м<ожет>, созвать самому и оплатить вечорку.

На эти расходы, я полагаю, будет достаточно рублей 40–50.

Все остальные расходы, связанные с поездкой (фотографические пластинки, специальная одежда для зимних поездок и т. п.), я буду иметь возможность произвести собственными средствами.

Кроме денежной помощи ходатайствую я перед Отделением Рус<ского> яз<ыка> и Сл<овесности> Императорской Академии Наук о снабжении меня фонографом для записи образцов говора и песенных мотивов.

М. Азадовский

г. Хабаровск, Хабаровская ул. 55

1 ноября 1913 г.¹⁵

Из письма М. К. следует, что его первая экспедиция протекала в летние месяцы 1913 г., захватывая, возможно, и часть сентября. В Петербург он так и не поехал. В прошении, отправленном 30 апреля 1914 г. заведующему Одногодичными педагогическими курсами, М. К. называет причины, по которым он не смог вернуться к началу занятий на курсах (т. е. осенью 1913 г.): «…Вскоре после подачи прошения¹⁶ я заболел, а потом должен был отбывать учебный сбор в г. Хабаровске в качестве ратника I разряда, который и закончил в середине декабря 1913 года»¹⁷. О своей поездке по Приамурью М. К., естественно, не упоминает.

Никакими сведениями о военной учебе М. К. «в качестве ратника» мы не располагаем. Думается, этот «учебный сбор» если и состоялся, то обернулся для него простой формальностью, поскольку в октябре он уже занимался составлением подробного послания в Академию наук.

Куда и кому именно было отправлено это послание, не вполне ясно: то ли непосредственно в Академию наук, то ли Л. В. Бианки с просьбой передать лично А. А. Шахматову (под руководством которого занимался Бианки). Тем более что Лев Валентинович еще ранее пытался обратить внимание академика на своего товарища и многообещающего молодого ученого. 29 ноября 1913 г. Бианки писал Шахматову:

Глубокоуважаемый Алексей Александрович, как-то я и мой товарищ по факультету В. А. Сидоров обратились к Вам с просьбою о том, не найдете ли Вы возможным возбудить перед Вторым Отделением Ак<адемии> Н<аук> ходатайство о пособии кандидату нашего Университета¹⁸ М. К. Азадовскому на поездку по станицам Амурского края. Теперь я имею возможность передать Вам прошение М. К. Азадовского и некоторые материалы его и, совместно с товарищами В. А. Сидоровым и Л. С. Троицким, очень прошу Вас ознакомиться с этими материалами.

Не могу взять на себя смелости оценивать присланные М<арком> К<онстантиновичем> материалы и вообще судить о своевременности его планов. Разрешу себе только несколько слов о самом М. К. Азадовском на основании моего личного знакомства с ним.

Если вообще имеют ценность наблюдения над литературным и языковым творчеством населения Восточной Сибири, если важно спасти от полного забвения остатки древних элементов в языке и фольклоре сибирских переселенцев, то, по моему искреннему мнению, Ак<адемия> Н<аук> не пожалеет, оказав в этих целях поддержку именно М<арку> К<онстантинович>у. Присланные М<арком> К<онстантинович>ем материалы не дадут, я боюсь, правильного представления даже о подготовке М<арка> К<онстантиновича> к наблюдениям, т<ак> к<ак> эти материалы изложены наспех и вообще при оч<ень> неблагоприятных условиях (отсутствие необходимых справочников и т. д.). Но как бы то ни было, я могу, по моему глубокому убеждению, обратить В<аше> внимание на то, что М<арк> К<онстантинович> – человек редкой преданности делу изучения Сибири и полон энтузиазма к той области знания, в которой он начал работать. Я нисколько не сомневаюсь, что знания и подготовка М<арка> К<онстантиновича> будут неуклонно расти, так как его влечет к поездке с ист<орико>-лит<ературными> и лингв<истическими> целями отнюдь не голое стремление к продвижению, но научный интерес.

Не сомневаюсь также, что М<арк> К<онстантинович> с благодарностью примет все указания, какие Вы нашли бы нужным сделать ему в целях большей продуктивности его наблюдений (сократить, напр<имер>, свой маршрут, обратив внимание на те или иные явления в языке, и т. п.).

Очень извиняюсь, что затрудняю Вас чтением этого пространного письма, но прошу верить, что мною руководит самое искреннее желание помочь Вам приобрести для науки очень полезного работника, воодушевленного прекрасными общественными стремлениями и, мне кажется, обладающего многими данными для того, чтобы оправдать надежды, которые на него были бы возложены.

С искренним уважением и преданностию

Л. В. Бианки¹⁹.

Это свое письмо Бианки, по-видимому, отдал, вместе с ходатайством М. К., прямо в руки академика, поскольку уже на другой день, 30 ноября, возглавляемое Шахматовом Отделение русского языка и словесности на своем очередном заседании принимает решение:

…выслать по телеграфу Марку Константиновичу Азадовскому <…> двести пятьдесят рублей на поездку в Сибирь для собирания материалов по народной словесности и диалектологии в Амурском крае, о чем и просить Правление А<кадемии> Н<аук> выпискою из протокола²⁰.

4 декабря отделение официально информирует Азадовского о принятом решении²¹. А 8 или 9 декабря М. К. откликается телеграммой: «Глубоко благодарен за оказанное доверие выеду по получении денег командировочного листа Азадовский»²².

Переписка с Петербургом продолжалась. Вероятно, в декабре М. К. заканчивает статью «Амурская „частушка“»²³, написанную по материалам его летней поездки и содержащую приблизительно 40 текстов. «Все частушки записаны в станицах по ср<еднему> Амуру и приведены с особенностями местного говора», – указано в примечании. При всей свой краткости, газетная статья содержит ряд общих наблюдений и выводов (о природе частушки, ее бытовании в данный исторический момент, соотнесенности «сибирской» и «российской» частушки, вытеснении старой народной песни за счет частушек и др.)²⁴.

Именно эту статью М. К. считал началом своей научной деятельности, своего рода «точкой отсчета». С «Амурской „частушки“» начинается перечень опубликованных работ в его первой библиографии²⁵.

Задержавшись в Хабаровске до осени 1914 г., М. К. продолжает сотрудничество с «Приамурьем», причем некоторые его публикации появляются под псевдонимом или вообще без подписи. Выявить их пыталась в свое время Л. В., внимательно изучившая комплект «Приамурья» и предположившая, в частности, авторство М. К. в отношении статьи «Поэзия Огарева», появившейся – в связи со столетним юбилеем – под псевдонимом Д. Карамазовский²⁶.

Получив из Петербурга необходимые бумаги, удостоверяющие его статус²⁷, М. К. продолжил свою собирательскую работу. «В начале января 1914 года, укутанный в шубу, я отправился частью на лошадях по льду Амура, частью через тайгу. Знакомые у меня были, дорога была известна…» – вспоминал он через несколько лет²⁸. Поездка оказалась на этот раз более продолжительной (она продлится два с половиной месяца). Вооруженный фонографом и фотоаппаратом, М. К. проехал от Хабаровска до Радде, останавливаясь, по его собственным словам, «почти во всех казачьих станицах»²⁹, где жили переселенцы из Забайкалья. Его задача, как и в первую поездку, заключалась в том, чтобы отыскать среди казачьего населения Амурского края «следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые, произвести диалектологические наблюдения и собрать словарный материал»³⁰.

Впоследствии, упоминая в своих лекциях и печатных трудах об Амурских экспедициях 1913 и 1914 гг. (их можно рассматривать как одну экспедицию, протекавшую в два этапа), М. К. приводил интересные подробности о людях, с которыми ему довелось встретиться и которые помогали ему словом и делом. Его «Доклад в Лесном», например, содержит портрет «бабушки Болтанисихи», у которой он записал песню, «великолепную по своему складу» («Как во городе во Астрахани…»), а также другую песню, «столь же древнюю и интересную» (о Стеньке Разине); или, например, характеристику местного богача А. Бочкарева, «человека весьма почетного, уважаемого», который взял молодого исследователя под свое покровительство и помог ему «рекомендациями»³¹. Особо следует назвать казака Семена Ивановича Раздобреева, бывшего станичного атамана, жителя Биджанского хутора, который тут же понял, как и чем он может помочь молодому исследователю. «Я никогда бы не мог найти таких слов и аргументов (да и не обладал таким остроумием), которые неисчерпимо <так!> лились из уст моего спутника для того, чтобы сделать понятной каждому цель моего приезда и моей работы»³². Благодаря содействию Раздобреева работа М. К. в этом поселении оказалась особенно плодотворной. М. К. уговорил Раздобреева написать воспоминания, и к лету 1914 г. рукопись была готова. Сохранился ее экземпляр с надписью: «На добрую память Марку Константиновичу Азадовскому от С. И. Раздобреева. 1914‑го мая 30-го». На обложке тетради значится (рукою самого автора): «Рукопись Семена Ивановича Раздобреева с 1858 по 1914 год, на 64‑м году»; концовка гласит: «На добрую память тем, кто будет сочувствовать ко мне» (99–11). Рассказывая о Раздобрееве в «Беседах собирателя», М. К. также сообщает (в примечании): «По моей просьбе он написал, м<ежду> прочим, свою автобиографию, которая, надеюсь, скоро будет опубликована»³³.

М. К. встретится с Раздобреевым еще раз летом 1917 г. в Хабаровске.

Считая воспоминания Раздобреева ценным источником по истории заселения Приамурья, М. К. приготовил в 1922 г. эту рукопись к печати, написал предисловие³⁴, а кроме того, произвел литературную обработку раздобреевского текста – с максимальным приближением к лексике автора и сохранением, где возможно, его подлинных слов, выражений и т. п. Работа, однако, не была им завершена.

В 1970 г. Л. В. предприняла попытку опубликовать рукопись Раздобреева и обратилась по этому поводу к Н. М. Рогалю, главному редактору хабаровского журнала «Дальний Восток». Сообщив историю возникновения воспоминаний, Л. В. остановилась на их содержании:

Это описание переселения крестьян из Забайкалья в Амурскую область весной 1860 г.: река Амур, плавание на плотах в сопровождении солдат и казаков, река Аргунь, Албазин, Благовещенск, Зея, китайский город Айгун, Хинганские горы, место назначения – станица Поливанова, устройство там на жительство, затем переезд в Новую Забеллову³⁵ и т. д. <…>

Быт крестьян-переселенцев дан ярко и непосредственно. Это и полное бесправие, и тяжкий труд, постоянная нужда, всяческие лишения, борьба со стихиями (наводнения и проч.), произвол и тирания начальства, телесные наказания, розги (до 700 ударов за один раз), судебные дела и разбирательства. С. И. Раздобреев говорит также и о семейных взаимоотношениях, об обучении детей в деревне, о поездках в село Хабаровку и проч.

Что меня особенно поразило в этих записках – это острое классовое чутье. В 1913 г. он пишет о кулаках и богатеях, о бедняках и неимущих, о средних «справных» крестьянах. Какой-то инстинктивный, бессознательный, стихийный классовый подход, вскрывающий «правду» и «зло» в деревне.

Теперь о форме, в какой изложена эта рукопись. Нечего и говорить – форма просто ужасна и совершенно нечитабельна. Написано чернилом <так!>, но корявым неразборчивым почерком. Орфография и синтаксис отсутствуют полностью, слова сливаются одно с другим, деления на фразы и предложения нет. Приходится не читать, а разбирать, соображать, думать и догадываться, что хотел сказать автор.

М. К. проделал эту работу: имеется машинописный экземпляр рукописи, представляющий собой литературную обработку текста Раздобреева. Я сверяла этот текст с рукописью – сделано очень хорошо, с максимальным приближением к лексике Раздобреева, с сохранением в ряде случаев (где возможно) его подлинных слов, выражений и т. д.

Но есть еще третий экземпляр, писанный профессиональным писарским почерком, также имеющий поправки, вставки и целые абзацы на полях М. К. Текст его несколько отличается от машинописного экземпляра и от тетрадки самого Раздобреева. Таким образом, налицо три редакции одного текста.

Если предавать все это тиснению, то необходимо выработать единый сводный текст, обобщенный на основании этих трех редакций. Но самая трудная часть работы – довести литературную обработку писаний Раздобреева до конца, т<ак> к<ак> у М. К. это не закончено. Об этом думаю с содроганием.

Затем надо сделать примечания. Обязательно! Там много областных слов, много архаизмов, во многом еще самой надо разобраться.

Надо написать маленькое предисловие. Рассказать об истории этой рукописи, взяв за основу настоящее письмо. К сожалению, я ничего не могу вспомнить со слов М. К. Не помню, чтобы он мне рассказывал о Раздобрееве. Я нашла эту рукопись, разбирая архив уже после его смерти³⁶.

Ответа на это письмо не последовало. «Воспоминания Амурского казака» до настоящего времени не опубликованы и хранятся в архиве М. К.

О результатах Амурских экспедиций 1913 и 1914 гг. позволяет судить краткий, но весьма содержательный отчет, в котором исследователь не только описывает свою поездку, но и формулирует ряд научных положений:

Мне удалось записать более 1000 различных песен, среди которых первое место по количеству занимают лирические («проголосные», «плясовые» и «игровые»), затем следуют свадебные, исторические, разбойничьи, «военные», рекрутские и особенно популярные среди сибиряков «тюрёмные»). Записал я также около 1000 частушек, несколько десятков похоронных причитаний и около 50 заговоров.

Былин же удалось записать только две целиком и несколько былинных отрывков³⁷.

Ученый приходит к выводу, что «эпическая традиция была весьма слаба уже в Забайкалье и совсем заглохла на Амуре». Что же касается лирической песни, то и эта традиция все более затухает и «над всем царит „частушка“ („прибаутка“, „припевка“), и любопытно, что даже иногда старинные песни переделываются на новый лад и поются по образу и подобию частушек»³⁸.

Как и во время первой поездки летом 1913 г., молодой этнограф, ученик А. А. Шахматова, внимательно вслушивался в местные говоры, отмечая особенности речи амурских жителей. В его официальном отчете упоминается о «специальном очерке», посвященном языку амурских казаков-переселенцев. Очерк был задуман и предполагался к печати, однако не осуществился³⁹.

В добавление к печатному отчету М. К., обращаясь непосредственно к А. А. Шахматову, сообщал:

1. …собранные мною материалы по народной словесности и диалектологии я предполагаю использовать следующим образом:

2. Составить диалект<ологический> очерк говора старожильческого казачьего населения Амурск<ой> области,

Составить словарь говора, который предполагаю сравнить с академич<еским> словарем и словарями северных губерний,

3. Приготовить к печати записанные мной песенные тексты, предпослав им очерк современного состояния песенной и обрядной традиции в казачьих селах Амурск<ой> области. Записанные мною варианты будут сличены с аналогичными сибирскими записями Богороза, Костюриной, Макаренко и др., а также и с великорусскими записями⁴⁰, и, наконец,

в 4‑х, если позволит количество и качество материала, попытаюсь проследить развитие песенного творчества в Сибири, проследить как бы историю песенного пути, выяснить вопрос о существовании и устойчивости историко-эпической традиции в Сибири и т<ому> п<одобный> ряд связанных с этим вопросов⁴¹.

Позднее в «Беседах собирателя» М. К. упоминал про записанный им на Амуре в 1914 г. «интереснейший обряд празднования масленицы. Это обрядовое празднование резко выделялось среди других аналогичных обрядов своим явно кощунственным характером. Оно сопровождается действиями и песнями пародийного значения: пародии на отдельные моменты церковной службы и литургические песнопения»⁴².

К сожалению, судьба этой записи, как и большинства материалов, собранных во время обеих Амурских экспедиций, оказалась печальной; реализовать из намеченного удалось лишь малую часть, отразившуюся в статье «Амурская частушка» и двух небольших работах⁴³. Подавляющее большинство записей погибло. Уезжая в мае 1918 г. из Петрограда в Томск, М. К. поместил их на хранение в сейф Государственного банка, однако вскоре все российские банки были национализированы, и, несмотря на предпринятые позднее усилия, ему так и не удалось отыскать столь ценные для него бумаги.

Менее значительная часть материалов экспедиции 1913 г. оставалась долгое время в архиве ученого. В конце 1938 г. он передал в Фольклорный архив при Фольклорной комиссии Института этнографии⁴⁴ сохранившиеся у него отдельные валики с записями экспедиции 1913 г. («заговоры, песни обрядовые и не обрядовые, частушки» (8 единиц хранения)⁴⁵; позднее они поступили в Фонограммархив Пушкинского Дома. «Записи на фонограф, – сообщает С. И. Красноштанов, специально изучавший эти материалы, – сделаны в хуторах Бабстовском, Биджан, Венцелево, Кукелево, станице Екатерино-Никольской. В графе „Содержание записи“ пять раз названо „песня“, далее – „текст шуточной песни“, „Песь <так!> о переселении на Амур“, два раза – „Песня свадебная“, один – „Прибаутки свадебные“, четыре раза – „Рассказ“, затем – „Рассказ об охоте“, „Рассказ о первых днях жизни на Амуре“. В конце стоят – „Причеть“ и „Былина“. Текстов фонограмм нет. Валики законсервированы, и в ближайшее время нет возможности их прослушать»⁴⁶.

Более счастливой оказалась судьба диалектологического материала. Картотека, начатая М. К. в 1913–1914 гг., в дальнейшем эпизодически пополнялась. Долгое время она оставалась в его личном архиве, уцелела и в блокаду, а в 1951 г. ученый передал ее в ленинградский Институт языкознания Академии наук (ныне – Институт лингвистических исследований РАН); к тому времени картотека составляла 2200 карточек⁴⁷. Современная исследовательница, отыскивая ее следы, установила, что, «согласно описи, около 2000 карточек с диалектной лексикой, собранной на Амуре М. К. Азадовским, влиты в картотеку „Словаря русских народных говоров“, но они „растворились“ в огромной картотеке, оказавшись на своем алфавитном месте»⁴⁸. Действительно, в первом выпуске «Словаря» в разделе «Источники» указано: «Азадовский М. К. Материалы для словаря говора амурских казаков. 1913–1914. Около 2000 карточек»⁴⁹.

Оглядываясь назад, можно утверждать, что работа М. К. по собирательству устной культуры амурских казаков была воистину пионерской. Более поздние попытки местных краеведов повторить маршрут Азадовского и запечатлеть сохранившиеся песни или обряды русского населения Приамурья не могут – даже отдаленно – сравниться с результатами его экспедиций в 1913–1914 гг. Не удивительно: социальная среда, с которой молодой этнограф соприкоснулся в амурских деревнях накануне Первой мировой войны, оказалась в последующие годы размытой и со временем совершенно исчезла или неузнаваемо изменила свой первозданный облик.

Подлинная оценка Амурской экспедиции и того огромного труда, на который ушло в общей сложности несколько лет (сбор материала и последующая его обработка), состоялась лишь спустя десятилетия после смерти ученого. Значение собирательской работы М. К. отметила, например, Г. Г. Ермак в своем обстоятельном историко-этнографическом обзоре⁵⁰. А в частном письме исследовательница подытоживает: «Материалы М. К. Азадовского, собранные в экспедициях по Амуру, уникальны! Они бесценны для исследователей культуры, фольклорного наследия казачества как локальной группы восточнославянского населения Дальнего Востока России»⁵¹.

Другая дальневосточная исследовательница, Л. Е. Фетисова, изучавшая материалы Амурской экспедиции М. К., отложившиеся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, делает вывод о том, что «именно этот ученый положил начало серьезным исследованиям русского фольклора южной части российского Дальнего Востока»⁵².

Две Амурские экспедиции, предпринятые М. К., знаменуют его вступление в русскую науку и успешное начало пути, оказавшегося, однако, иным, чем виделось, вероятно, ему самому в те весенние месяцы 1914 г., когда, вдохновляясь своей благородной научной задачей, он с энтузиазмом передвигался на лошадях по Амурскому краю – от одной казачьей станицы к другой.

Глава VI. «Ближайший друг»

Приезжая в Хабаровск к семье, Марк жил в доме, принадлежащем Вере Николаевне, по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. Круг его общения был достаточно широк. Разглядывая старые хабаровские фотографии той поры, сохранившиеся в архиве М. К., и читая надписи на их обороте, мы видим немало имен и лиц, идентифицировать которые не удается.

Где и при каких обстоятельствах состоялась первая встреча Владимира Клавдиевича с Азадовским? Зимой 1910/11 г. Арсеньев находился в Петербурге и неоднократно выступал в Русском географическом обществе; среди его слушателей мог оказаться и М. К. Кроме того, в залах Русского музея была тогда развернута Общероссийская этнографическая выставка, на которой демонстрировались коллекции Арсеньева и которую посетил Николай II, вступивший в разговор с Арсеньевым (об этой встрече он впоследствии рассказывал М. К.¹). Весной 1911 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск. 31 мая 1911 г. (на другой день после лекции М. К. о Белинском в хабаровском Народном доме) Арсеньев выступал в Общественном собрании с докладом «Желтые в Уссурийском крае»; в заседании принял участие и Н. Л. Гондатти². А 9 июня он выступил (там же) с сообщением «Орочи». В извещении о предстоящей лекции отмечалось, что «имя лектора хорошо известно нашей интеллигентной публике»³.

Впрочем, сам М. К. утверждал, что «знакомство состоялось лишь в 1913 г.»⁴. Видимо, эту дату и следует признать достоверной. С уверенностью можно утверждать, что первые встречи М. К. с Арсеньевым происходили в помещении Гродековского музея (Арсеньев был с 1910 г. его директором), где устраивались разного рода собрания, заседания, доклады и т. д. Впрочем, их знакомство быстро переросло в дружественные и даже семейственные отношения. Они и жили недалеко друг от друга – на одной улице: Азадовские в доме 55, Арсеньевы – в доме 133. М. К. познакомился с Анной Константиновной (урожд. Кадашевич; 1879–1963), первой женой Арсеньева (супруги развелись в 1919 г.), Арсеньев же – с В. Н. Азадовской. «Я очень был обрадован Вашим письмом, – писал Арсеньев 15 января 1916 г. М. К. (из Хабаровска в Петербург). – Раза два видел Веру Николаевну, она передавала мне Ваши поклоны. Таким-то образом я имел сведения, где Вы и что с Вами»⁵.

У Азадовских и Арсеньевых были в Хабаровске общие знакомые, – так, например, Арсеньев часто бывал в семье Косовановых, о чем Александр Петрович рассказывал позднее М. М. Богдановой, с которой был дружен в послевоенные годы⁶.

Тесное общение Азадовского и Арсеньева приходится на вторую половину 1913 г. (начиная с мая-июня) и бо́льшую часть 1914 г. – до отъезда М. К. из Хабаровска в Петроград. Именно в эти месяцы вокруг Арсеньева формируется небольшой кружок единомышленников, собиравшийся еженедельно по средам. Помимо М. К. и Арсеньева к нему принадлежали гидролог-географ К. А. Гомоюнов (1889–1955), в то время преподаватель истории и географии Хабаровского кадетского корпуса; этнограф И. А. Лопатин (1888–1970; Лондон), выпускник Казанского университета (1912), преподаватель естествознания и географии в Хабаровском реальном училище⁷; чиновник А. Н. Свирин (1886–1976), в те годы сотрудник канцелярии генерал-губернатора (позднее – известный искусствовед, исследователь древнерусского зодчества), и, видимо, химик И. Н. Сафонов⁸. Писатель Г. Г. Пермяков, опираясь на воспоминания первой жены Арсеньева и его родственников, называет и других знакомых Арсеньева, якобы принадлежавших к его этнографическому кружку: ботаник Н. А. Десулави, биолог В. А. Котов, охотовед И. А. Дзюль, топограф А. Ф. Ахмаметьев, краевед Н. А. Михельсон и еще один «неизменный участник»: «умный и неразговорчивый офицер, прозванный „Великим Немым“»⁹. (Пермяков именует их «средовцами» или «занятовцами»¹⁰.)

Возможно, кто-то из этих лиц действительно посещал заседания кружка. Тем не менее общее число «средовцев», приведенное Г. Пермяковым (одиннадцать человек), представляется преувеличенным. В одном из писем к Л. Я. Штернбергу начала 1914 г. сам Арсеньев называл другую цифру: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца»¹¹.

Г. Г. Пермяков сообщает, что «среды» Арсеньева начались в 1913 г. и закончились в 1916 г., то есть продолжались как минимум три сезона (первая «среда» была осенью, последняя – в мае). Занятия проходили на квартире Арсеньева на Хабаровской улице и позднее в Портовом переулке (а не в Гродековском музее)¹².

Не ограничиваясь докладами и дискуссиями на общенаучные и профессиональные темы, участники кружка встречались и для дружеского общения. Вот как выглядели эти встречи в реконструкции Г. Г. Пермякова, источником для которой послужили воспоминания А. К. Арсеньевой:

«Занятовцы» собирались точно к семи часам. Владимир Клавдиевич не терпел задержек и за минуту опоздания делал замечание. Среда начиналась в гостиной с краеведческого сообщения очередного докладчика. Далее гости рассказывали о новом в науке или предлагали тему для обсуждения и спора. Показывались новые фотографии, карты, книги и рисунки. Это были краеведческие среды с непременной дальневосточной темой. Каждое выступление тут же анализировалось и нередко критиковалось. Самым горячим и неутомимым докладчиком, спорщиком и критиком был Арсеньев. После пяти часов научного шума, как говорила о занятиях Анна Константиновна, ровно в полночь хозяин бил в гонг, и затем следовал ужин до трех и четырех часов ночи. О науке теперь не было и речи. Краеведы меняли амплуа и пели хором, послушные дирижеру Арсеньеву. Иногда, по просьбе собравшихся, Владимир Клавдиевич пел под гитару¹³.

В письме к Л. В. от 8 ноября 1959 г. Г. Г. Пермяков добавляет еще ряд деталей:

Анна Константиновна Арсеньева, жена Владимира Клавдиевича, много рассказывала мне о Вашем покойном супруге Марке Константиновиче. Рассказывала, как он бывал у них в Хабаровске в 1913 году на зимних вечерах, как любил пирожные, как выглядел, как хорошо говорил, как одевался (94–47; 1).

Эти живые штрихи отчасти перекликаются с другими дошедшими до нас свидетельствами. «Раз в неделю они собирались друг у друга, – писал, например, Ф. Ф. Аристов, один из биографов Арсеньева, опираясь на воспоминания последнего (ныне утраченные), – перечитывали новейшие журнальные статьи и вели дружеские беседы, которые иногда затягивались до рассвета»¹⁴. Владимир Клавдиевич любил рассказывать о своих путешествиях по уссурийской тайге и, в частности, о своем знакомстве с Дерсу Узала, читал гостям первые главы будущей книги. Именно в этой дружеской атмосфере и сложился Арсеньев-писатель. В книге Пермякова читаем:

«Шумная десятка» бурно приветствовала введение в книгу Дерсу Узала. Более других это понравилось Лопатину, автору знаменитых «Гольдов»¹⁵.

Арсеньев показал свою работу многим знатокам Дальнего Востока, спрашивая их: «Что неверно? Что непонятно? Что добавить?»

Бывшего «средовца» М. К. Азадовского, сказано далее, Владимир Клавдиевич выделял особо и всегда советовался с ним¹⁶.

Воспоминания самого М. К. уточняют эту картину:

Я буквально почти всю эту будущую книгу прослушал сначала в замечательно увлекательных рассказах В<ладимира> К<лавдиеви>ча. Я слышал отдельные рассказы у него в кабинете, за чайным столом у меня, в палатке на раскопках и т. д. и т. д. Мне кажется, что в рассказывании они были еще более замечательны; во всяком случае, многих характерных и ярких деталей я потом не нашел в печатном тексте¹⁷.

Сохранилась фотография членов хабаровского кружка, на которой изображены, помимо Арсеньева и М. К., К. А. Гомоюнов, А. Н. Спирин и И. А. Лопатин с женой (см. илл. 17).

В монографии, посвященной Арсеньеву, А. И. Тарасова сообщает, что кружок просуществовал один год, а затем «влился во вновь созданное по инициативе Арсеньева Отделение археологии, истории и этнографии при Приамурском отделе РГО»¹⁸. Отделение возникло в конце 1913 г.; председателем его был В. К. Арсеньев, секретарем – А. Н. Свирин. На одном из заседаний М. К. выступил с сообщением «Археологические древности по р. Амуру (От Хабаровска до Радде)»¹⁹ и рассказал о своих «путевых впечатлениях», связанных с находками в бассейне Амура. В этом выступлении («единственный в моей жизни доклад на археологическую тему», – вспоминал М. К.²⁰) сказалось «прямое влияние» Арсеньева²¹. Видимо, тогда же (т. е. в конце 1913 – начале 1914 г.) по инициативе Арсеньева М. К. избирается действительным членом Приамурского отдела Русского географического общества²².

О дальнейших связях М. К. с участниками кружка сведений почти не имеется, что, впрочем, не вызывает удивления: осенью 1914 г. М. К. надолго покидает Хабаровск. Правда, в его поздних письмах к Арсеньеву не раз упоминается И. А. Лопатин, перебравшийся в 1920 г. во Владивосток, где преподавал (в должности приват-доцента) курс этнографии в местном университете; там же был издан его капитальный труд «Гольды». В письме из Читы от 7 апреля 1922 г. М. К. просит Арсеньева передать Лопатину привет²³. А из письма от 4 августа 1926 г. выясняется, что М. К. способствовал первой научной публикации Лопатина²⁴. Обращаясь к Арсеньеву с просьбой прислать ему книгу «Гольды», М. К. пишет: «Рассчитывать на любезность автора мне, увы, не приходится. (Забыл он, как когда-то я устраивал ему печатание „Сказок“ в „Живой Старине“)»²⁵.

Лопатин к тому времени уже покинул Владивосток, где преподавал с 1920 по 1925 г., и перебрался в Харбин (оттуда – в США). Что именно осложнило отношения М. К. с прежним товарищем по хабаровскому кружку, неясно.

М. К. знал также И. А. Дзюля, начальника станции Корфовская, спутника Владимира Клавдиевича в экспедиции 1908 г. Работая над книгой об Арсеньеве, М. К. 6 июня 1952 г. спрашивал М. К. Крельштейн:

…помнишь ли ты <…> товарища и друга Ринальда Лукича²⁶ – начальника станции Корфовская, Дзюля? Как его звали, Иосиф Александрович или Иосиф Антонович? И какова его судьба? Когда он умер? (Хотя бы приблизительно.)²⁷

Я с ним был хорошо знаком, и мне помнится, что его звали Иосиф Антонович. Но вот недавно в одном журнале я встретил указание, что его звали Иосиф Александрович. Мне он нужен, потому что он был спутником Арсеньева в экспедиции 1908 года. Арсеньев о нем неоднократно упоминает; на Корфовской Арсеньев подолгу живал²⁸ – в частности, там он и писал свои первые книги. Жил же Дзюль постоянно на Корфовской, п<отому> что там была охота на тигров. К стыду своему, я до недавнего времени не знал, что Дзюль был и писателем – в журнале «Наша охота» он напечатал замечательно интересный очерк о совместном путешествии с Арсеньевым²⁹ (88–16; 4–4 об.).

В письме к библиографу, литературоведу и деятелю отечественной культуры Е. Д. Петряеву (1913–1987) от 12 августа 1951 г. М. К. вспоминал, что на одном из заседаний Приамурского отдела Географического общества Арсеньев познакомил его с врачом Н. В. Кириловым (1860–1921), этнографом, публицистом, исследователем Забайкалья³⁰.

В середине 1914 г. в Хабаровске был издан очерк Арсеньева «Китайцы в Уссурийском крае»³¹. Один из первых экземпляров автор подарил своему младшему товарищу с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому от глубокоуважающего его автора В. Арсеньев»³². Указаны дата и место дарения: «8/VIII 1914 г. Хабаровск». Азадовский откликнулся на это издание небольшой рецензией, написанной, по всей видимости, осенью 1914 г. – вскоре после его возвращения в Петроград. Рецензия появилась без подписи в ежемесячном журнале «Русская старина», хорошо известном в дореволюционной России, в разделе «Библиографический листок»³³.

Что касается книги Арсеньева «Лесные люди удехейцы» (Владивосток, 1926) с дарственной надписью Азадовскому, то после смерти ученого она перешла к Б. Н. Путилову. Местонахождение других книг с автографами писателя-путешественника, подаренных им некогда М. К., неизвестно.

Находясь в 1915–1917 гг. в Хабаровске, Арсеньев поддерживал связь с семьей М. К. В цитированном выше письме Л. Я. Штернберга от 31 марта 1914 г. упоминается Азадовская, у которой осталась «инструкция» для этнографической работы с орочами. Речь идет предположительно о Лидии Константиновне, которая находилась тогда в Петербурге и по просьбе брата заходила к Л. Я. Штернбергу, передавшему ей некую «таблицу». После отъезда М. К. из Хабаровска Арсеньев навещал (и, видимо, неоднократно) мать Азадовского. «…С согласия Веры Николаевны я познакомился с Вашей библиотекой», – писал ему Арсеньев 22 марта 1915 г.³⁴ А в октябре 1916 г. Арсеньев читал лекцию «Климат Приамурского края» в Алексеевской женской гимназии Хабаровска³⁵. Лекция состоялась по инициативе родительского комитета, членом которого была в то время В. Н. Азадовская (а в шестом классе той же гимназии училась младшая сестра Марка – Магдалина³⁶).

Свидетельством многолетних дружеских отношений Азадовского и Арсеньева служит их переписка, начавшаяся в 1915 г. и длившаяся до последних дней жизни Владимира Клавдиевича. Сохранилось восемь писем Арсеньева и четыре письма Азадовского; в действительности их было больше. В письме к Н. Е. Кабанову (октябрь 1948 г.) М. К. упоминает о погибшем у него во время ленинградской блокады «замечательном» письме Арсеньева 1915 или 1916 г., в котором тот описывает свое «невыносимое» положение в Географическом обществе и разрыв с Гондатти³⁷. Кроме того, Арсеньев и Азадовский регулярно обменивались своими печатными трудами. В библиотеке М. К. находилось около десяти прижизненных изданий Арсеньева (большинство из них – с надписью автора); первые по времени – хабаровские издания 1914 г.: «Вымирание инородцев Амурского края» и упомянутый выше очерк «Китайцы в Уссурийском крае»³⁸.

Арсеньев был хорошо знаком с результатами Амурской экспедиции Азадовского и его публикациями в «Приамурье». Нет сомнений, что, встречаясь в Хабаровске в 1913–1914 гг., они живо обсуждали этнографические, лингвистические и иные аспекты этой работы, целиком занимавшей тогда М. К. А после его отъезда в Петроград Арсеньев пытался помочь с публикацией собранных материалов, намереваясь отвести для них отдельный выпуск «Записок Приамурского отдела Русского географического общества», и настойчиво предлагал свое содействие. 15 января 1916 г. он писал Азадовскому:

Ваши работы об изучении народной словесности и диалектологических особенностей в Амурском крае оригинальны и единственны. Я не знаю, кто бы еще когда-либо работал в этой области. <…> думаю, что мне удастся провести Вашу интересную работу в печать, если она не будет превышать 300 страниц. Иначе ее придется разделить на два выпуска. <…> Погодите, я поговорю в Совете и результаты переговоров Вам напишу или протелеграфирую. Мне кажется, что работа Ваша пройдет! Во всяком случае, я постараюсь ее провести. Я напишу по этому особый доклад – телеграфируйте мне только данные: число страниц, будут ли фотографии, карты и т. д. <…> Все, что Вы пишете, я исполню и в Совете докажу о необходимости печатать Вашу работу, ибо она, как я понимаю, глубоко научно интересна. <…> О результатах переговоров буду телеграфировать. Я мог бы на себя взять корректуру Вашей работы при условии, если она будет напечатана на машинке и тщательно Вами самим прокорректирована. Соглашайтесь, Марк Константинович, – это единственный, по моему мнению, выход! Вот Вам уравнение с одним неизвестным, а Вы его обдумайте и сообщите Ваше окончательное решение…³⁹

Мы не знаем, какое именно решение принял М. К., прочитав это письмо. Увлеченный в Петербурге иными планами и обогащенный после Ленской экспедиции 1915 г. новыми фольклорными материалами, он явно медлил с обработкой «амурской» части своего исследования. К тому же условия военного времени не слишком способствовали научно-издательским возможностям Русского географического общества, тем более на Дальнем Востоке. Неизвестен и «доклад» Арсеньева, посвященный этой теме; возможно, он и не был подготовлен. А революционная ситуация в начале 1917 г. и последующие события сделали арсеньевский замысел и вовсе неисполнимым.

События 1917 г. и Гражданской войны надолго разъединили друзей. Общение возобновляется лишь в читинский период М. К. Весной 1922 г. он посылает Арсеньеву свои работы, а в ноябре получает от него книгу «По Уссурийскому краю» (Владивосток, 1921) с надписью: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от искренно расположенного к нему автора. В. Арсеньев»; дата надписи – 29 октября 1922 г.⁴⁰ Сопровождался ли этот доставленный из Владивостока подарок письмом или хотя бы устным приветствием, неизвестно. В письме к Л. Я. Штернбергу от 5 декабря 1922 г. М. К. между прочим упоминает: «Была недавно весточка и от Арсеньева»⁴¹.

Теплое, дружеское отношение к М. К. сквозит почти во всех письмах Арсеньева. «Я Ваш сторонник и доброжелатель», – пишет он, например, в цитированном письме от 15 января 1916 г.⁴² «Я часто Вас вспоминаю», – признается Арсеньев в другом письме (21 ноября 1926 г.)⁴³. «Я давненько Вас не видел, – сказано в письме от 12 октября 1924 г. – Друзей становится все меньше и меньше, а сходиться с новыми людьми все труднее и труднее» (57–53; 7 об.). И наконец, в письме от 14 июня 1928 г.: «Я соскучился о Вас, давно не видал, и хотелось бы поговорить»⁴⁴.

В середине 1923 г., составляя для первого выпуска журнала «Сибирская живая старина» «Библиографические заметки» (см. главу XIV), М. К. счел нужным отметить последние книги Арсеньева, посвященные его путешествиям по Уссурийскому краю (Владивосток, 1921 и 1923): «Обе книги, – сказано в аннотации, – представляют собой ярко написанные научно-популярные очерки, составленные на основании дневников, которые автор вел во время своих путешествий»⁴⁵.

Из переписки Азадовского и Арсеньева, опубликованной к настоящему времени почти полностью, можно составить ясное представление о круге их общих знакомых, о близких обоим ученых-этнографах. Так, 22 марта 1915 г. Арсеньев просит М. К. передать привет А. А. Макаренко, С. И. Руденко и Л. Я. Штернбергу⁴⁶. А в письме к Арсеньеву, написанном после долгого перерыва, вызванного революцией и Гражданской войной, М. К. упоминает Д. Н. Анучина, А. А. Макаренко, Ф. В. Волкова, Н. М. Могилянского, В. В. Радлова, А. Н. Самойловича, С. П. Швецова и других и просит передать привет И. П. Толмачеву и И. А. Лопатину⁴⁷.

В конце 1920‑х гг. с Арсеньевым встречалась в Хабаровске Г. К. Кислинская (урожд. Брун; 1906 – 1990‑е), кузина Л. В. Она вспоминала:

Живя на Дальнем Востоке в Хабаровске, я работала в Крайплане, где в 1920<-х> гг. мне довелось познакомиться с удивительным человеком – В. К. Арсеньевым. Он часто приезжал из Владивостока, принимая активное участие в составлении плана первой пятилетки по Дальнему Востоку. Иногда, прерывая работу, он рассказывал о своих былых экспедициях. Рассказчик он был необыкновенный. Вспоминая о прошлом Хабаровского края, он часто упоминал о молодом талантливом ученом М. К. Азадовском, с которым еще до революции был знаком и тесно сотрудничал⁴⁸.

Когда состоялась последняя встреча Арсеньева с М. К.? Возможно, в сентябре 1925 г. в Москве – в дни празднования 200-летия Академии наук.

Арсеньев был делегирован на юбилейное торжество от Дальревкома (точнее, от дальневосточных краеведческих организаций), Азадовский – от Иркутского университета и Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Правда, Арсеньев присутствовал лишь на московской части торжеств (13–15 сентября 1925 г.), М. К. же находился вместе с женой в Ленинграде; ездил ли он на эти дни в Москву, неизвестно.

Мечтавший всю жизнь написать об Арсеньеве, М. К. смог обратиться к этому замыслу лишь в конце своей жизни. Этому способствовало заметное оживление интереса к Арсеньеву, наступившее после войны и вызвавшее к жизни ряд изданий, прежде всего – шеститомное издание его сочинений⁴⁹. Так, в 1947 г. дальневосточный прозаик и литературный критик Н. М. Рогаль (1909–1977) выпускает в Хабаровске критико-биографический очерк об Арсеньеве, а позднее – два тома его сочинений (Хабаровск, 1948, 1949). Тогда же выходит книга Н. Е. Кабанова «Владимир Клавдиевич Арсеньев. Путешественник и натуралист. 1872–1930» (М., 1947). Ознакомившись с ней, М. К. пожелал связаться с незнакомым автором и сообщить ему свои замечания.

В качестве посредника выступил М. А. Сергеев (1888–1965), ученый-сибиревед, исследователь Дальнего Востока. М. К. знал его еще в 1930‑е гг., но в послевоенные годы (и особенно после событий 1949 г.) их общение становится более тесным. Узнав об интересе, проявленном М. К. к автору очерка об Арсеньеве, Сергеев, знакомый Кабанова, написал во Владивосток. Кабанов ответил:

…в одном из Ваших писем Вы писали о М. К. Азадовском. Я лично его знаю по Чите, когда он там начинал свою педагогическую деятельность в Институте Народного Образования (я тогда начинал свою студенческую жизнь), но не был с ним лично знаком. И вот в связи с разработкой материалов об Арсеньеве и Вашим указанием, что М. К. Азадовский был знаком с ним и имеет какие-то замечания по моей книжке, я хочу просить Вас при случае сделать следующее:

Попросить М. К. Азадовского написать мне письмо с указанием всех недочетов, погрешностей и всего остального, что есть в моей книжке.

Я предполагаю готовить 2-ое издание книжки, и мне все замечания – особые указания и советы будут весьма ценны. <…>

Писать письмо М. К. Азадовскому – и можно было бы, но я не знаком лично с ним, не знаю адреса и т. п.⁵⁰

В письме от 17 октября 1948 г. Сергеев предлагает М. К. связаться с Кабановым напрямую. Согласившись, М. К. отправляет во Владивосток многостраничное письмо, содержащее подробный разбор его книги, которую он оценил в целом как «интересную и хорошую»⁵¹. Л. В. Азадовская, опубликовавшая это письмо по машинописной копии, датирует его октябрем 1948 г. и характеризует словами: «По существу, это обстоятельная рецензия»⁵².

Эпистолярное общение между М. К. и Кабановым продолжится через несколько месяцев (в то время Кабанов был занят переездом в Москву). «Я также виновен и перед М. К. Азадовским, – признавался он в письме к М. А. Сергееву от 10 февраля 1949 г. – Он мне прислал большое обстоятельное письмо, но оно у меня осталось в вещах, которые идут багажом. А я, к сожалению, не записал его адреса»⁵³.

Первое письмо Кабанова, обращенное непосредственно к М. К., датировано 8 марта 1949 г.

Письмо Ваше было для меня исключительно ценным и важным. По существу отдельных замечаний моей книги об Арсеньеве я весьма Вам благодарен. Если мне случится готовить 2-ое издание, то я непременно внесу все изменения и дополнения, которые Вы мне указали.

Некоторые из этих замечаний мне были известны уже после сдачи книги в набор, но исправить вся это я не мог. С другой стороны, Вы сообщили ряд новых дополнительных замечаний, которые я постараюсь использовать при более удобном случае. <…>

Я не оставляю надежды как-нибудь с Вами встретиться и, если Вы разрешите, ознакомиться с письмами Арсеньева, чтобы совместно с Вами решить вопрос об их опубликовании (62–39; 13 об. – 14).

В это же время (март 1949 г.) во Владивостоке выходит в свет шестой (и последний) том собрания сочинений Арсеньева, редактором и составителем которого был также Н. Е. Кабанов. Получив в мае 1949 г. (видимо, при посредничестве Кабанова) все тома этого издания, М. К. делится своими впечатлениями с В. Ю. Крупянской:

Мне было страшно приятно перелистать эти томики, вспоминая давно читанное и кое-что совершенно впервые. Приятно было в напечатанном письме к В<ладимиру> К<лавдиевичу> Штернберга прочесть «поклон г. Азадовскому»⁵⁴. Было это ровно 35 лет тому назад. Вы ведь знаете, что мы с В. К. Арсеньевым были большими друзьями.

Но эти томики возбудили во мне и новый прилив бодрости и энергии. Я не мог не вспомнить, как в середине (или в конце?) 20‑х годов В<ладимир> К<лавдиевич> был одно время совершенно затравлен: его сняли со всех мест, обвинили в продаже коллекций за границу и т. д. – вплоть до обвинения в шпионаже. Правда, не только он сам энергично боролся за восстановление своей чести и своего доброго имени, но за него встал горой ряд друзей (посильную лепту внес и я из Иркутска)…⁵⁵

На шеститомник, изданный во Владивостоке, М. К. откликнулся печатной и далеко не благодушной рецензией (ее можно назвать статьей)⁵⁶, появившейся, как он сообщал Ю. Г. Оксману, «после больших мытарств»⁵⁷. В этой рецензии М. К. дает оценку книгам Н. Е. Кабанова и Н. М. Рогаля, изданным в 1947 г.

В июле 1950 г. он посещает в Москве (совместно с Н. Е. Кабановым) редакцию Географгиза; ученые знакомят руководство издательства со своими замыслами⁵⁸. М. К. просит пригласить в качестве титульного редактора своей будущей книги известного геолога С. В. Обручева⁵⁹. Издательство соглашается и официально обращается к Обручеву (67–39; 1). «Очень рад, что Ваше предложение принято Географгизом и что Вы получите возможность реализовать давно задуманный план», – пишет Кабанов 11 августа 1950 г. (62–39; 10 об.). И спустя месяц:

От Географического издательства я никаких извещений не получил, поэтому и считаю, что предложение о выпуске работы о В. К. Арсеньеве и его материалов будет ограничено только тем, что Вы им предложили.

Когда я был вместе с Вами в Географ<ическом> Издательстве, я составил себе впечатление, что их вполне устраивают именно те работы, которые Вы им назвали (62–39; 7–7 об.).

Работа началась, и, судя по сохранившимся письмам С. В. Обручева к М. К. (67–39), успешно продолжалась в течение второй половины 1950 г. М. К. увлеченно готовит книгу об Арсеньеве. Погрузившись в изучение материала, он обнаруживает в газете «Приамурье» публикации путевого дневника Арсеньева периода его Сихотэ-Алиньской экспедиции 1908–1910 гг. Первоначально эти дневниковые записи печатались в виде отдельных газетных очерков в 1908–1912 гг., а впоследствии Арсеньев включил их в составленную им незадолго до смерти книгу «В горах Сихотэ-Алиня» (1‑е изд.: 1937). При этом, как и в некоторых других работах, Арсеньев использовал свои прежние записи односторонне и выборочно. Сопоставляя их с тем, что было опубликовано в «Приамурье», М. К. выявил ряд несовпадений, сокращений, исправлений и т. п. Убежденный в том, что при переиздании дневниковые записи утратили свою «особую прелесть и неповторимое своеобразие»⁶⁰ и рассматривая их в совокупности как первую книгу Арсеньева, М. К. приходит к мысли о необходимости переиздать этот материал полностью. Однако возникшие разногласия с Географгизом побудили М. К. перенести издание книги в Иркутское областное издательство. 14 января 1951 г. М. К. подробно информирует иркутского писателя Г. Ф. Кунгурова⁶¹ о сложившейся ситуации и причинах отказа от сотрудничества с Географгизом:

В прошлом году, занимаясь разными вещами, я обнаружил в старых газетах одно целостное произведение В. К. Арсеньева: первый, совершенно самостоятельный – и никому не известный – вариант книги о путешествии 1909 г. Я предложил это переиздать Географгизу, – последний выразил согласие, но меня мало устраивает та форма, в которой он хочет реализовать мое предложение. Географгиз выпустил два тома Арсеньева, теперь он собирается выпустить и третий⁶² и в него включить в качестве приложения или особой части найденный мною текст. Том в целом они предполагают издать, правда, под совместной редакцией Н. Е. Кабанова и моей, но место, уделенное мне для статьи и комментария, меня не удовлетворяет⁶³.

Далее М. К. развертывает в письме к Кунгурову (в то время работнику Иркутского областного издательства) план своей книги, подчеркивая, что хотел бы видеть ее редактором С. В. Обручева:

Издание я мыслил бы следующим образом. Текст Арсеньева, мое предисловие и комментарии. В статье и комментариях будет указано значение этой редакции в общей литературной деятельности Арсеньева, значение ее для выяснения самого метода Арсеньева, который в этой работе при сравнении с позднейшим текстом очень наглядно обнаруживается. Обнаруженный мною текст является непосредственно первичными впечатлениями, записываемыми сразу же за самими событиями, и порой точными выписками из дневника. Все это посылалось Арсеньевым непосредственно из тайги в газеты и печаталось. Опубликованный же текст во многом уже переработка данного, – но кроме того, – и это очень важно, – в первоначальном тексте очень много моментов, отсутствующих в окончательном тексте.

Заглавие: «Из путевого дневника. 1908–1909». Листаж – примерно 12 листов. Моя статья – 1–½ листа и комментарий – около 2‑х листов, в общем выйдет книга листов в 16»⁶⁴.

27 декабря 1951 г. между М. К. и Иркутским облиздатом был подписан договор на книгу под названием «Арсеньев. Из путевого дневника». Согласно условиям договора, книга объемом в 10 листов должна была включать в себя статью (до 6 листов), тексты (до 2 листов) и комментарий (до 2 листов). Установлен был и срок сдачи: 1 марта 1952 г. (56–7; 20–21). М. К. был обескуражен, но продолжал работу над текстом вступительной статьи и примечаниями. 4 июня 1952 г. ученый сообщает Кунгурову о новой находке («Замечательный материал!») – письмах Арсеньева к Л. Я. Штернбергу, которые он собирается напечатать в виде «вкусного дополнения» к основному тексту⁶⁵. «Кончили ли Арсеньева?» – спрашивает М. А. Сергеев у М. К. 13 июня 1952 г. (96–27; 39 об.). Однако работа все еще продолжалась («Замучил проклятый „Арсеньев“»⁶⁶), при том что статья была уже в целом завершена и отправлена на просмотр С. В. Обручеву.

Летом, будучи по делам в Иркутске, Сергей Владимирович встречался с новым директором издательства А. А. Ровинским. Обручев выяснил, что книга М. К. стоит в плане 1953 г., однако издательство, как сообщил он в письме к М. К. от 18 июля 1952 г., требует сокращений и отказывается поместить портрет (67–39; 14–15 об.). А в сентябре-октябре 1952 г. М. К. узнает, что в московском Росполиграфиздате⁶⁷, куда иркутское издательство отправило план будущего года «на согласование», в отношении его книги об Арсеньеве было принято решение: «Исключить из плана»⁶⁸.

После 1952 г. М. К. не возвращался к Арсеньеву. Дальнейшие месяцы и годы уйдут на утомительные переговоры и переписку. Так, в поисках нового издательства он обращается в серию научно-популярных изданий при АН СССР, которой предлагает уже не том материалов Арсеньева со своей статьей и комментариями, но авторскую книгу под названием «В. К. Арсеньев. Путешественник и писатель» (расширенный вариант уже написанного очерка). Сохранившаяся машинопись заявки, умело выдержанной в стилистике 1950‑х гг., представляет собой краткое резюме будущей книги. Приводим ее основную часть:

Данная книга задумана примерно в том же плане, как изданная в той же серии книга академика В. А. Обручева о Потанине⁶⁹, т. е. как очерк жизни и научно-литературной деятельности знаменитого русского путешественника. В ней будут охвачены следующие основные темы: обзор путешествий в Уссурийском крае до Арсеньева; жизненный путь Арсеньева, обзор его экспедиций и книг и их научное значение, – особенно будут выделены этнографические и историко-археологические исследования как работы, которые он сам считал основными в <своей> деятельности. Особая глава будет посвящена анализу стиля и художественного метода В. К. Арсеньева.

Большое внимание уделяется в книге сравнению Арсеньева и Пржевальского. Это сравнение или, вернее, сопоставление дало возможность уловить самые существенные черты научного облика Арсеньева. Деятельность В. К. Арсеньева нельзя рассматривать изолированно, но лишь в связи с общим развитием русской науки и, в частности, в связи с Пржевальским, с одной стороны, и Миклухо-Маклаем, с другой. Сближение имен Арсеньева и Пржевальского обусловлено не только тем, что Пржевальский был предшественником Арсеньева в изучении Уссурийского края, но они сближаются многими чертами личного характера и научного метода. Пржевальский создал целую школу путешественников, составляющих гордость и славу русской науки – и к той же традиции, созданной великим русским путешественником, примыкает Арсеньев, всегда сам считавший себя «учеником и последователем» Пржевальского. <…>

Одной из характернейших особенностей Арсеньевских путешествий был их резко подчеркнутый краеведческий характер. В. К. Арсеньев был не только путешественником по Дальнему Востоку, но он был его постоянным жителем и практическим работником, и потому для него на первом плане всегда стояли местные задачи, с которыми его исследования были связаны неразрывно и органически. Этот момент особо выделяется в предлагаемой к изданию книге. Арсеньев прокладывал и описывал новые пути, изучал рельефы гор и описания берегов, устанавливал состав и характер местных лесов, изучал местную флору и фауну, с особой тщательностью изучал быт коренных насельников края и его историческое прошлое и вместе с тем он разрешал важнейшие задачи, связанные с общегосударственными проблемами, главным образом с вопросами обороны края. В тесной связи с этой проблемой разрешал он и вопросы о формах более тесной связи Уссурийского края с жизнью всей страны в целом и вопросы о мерах для поднятия благосостояния края. Но краеведческое значение работ Арсеньева ни в коем случае не лишает их значения общенаучного, но наоборот придает им особый смысл и интерес, что также будет, по мере сил автора, освещено в прилагаемой⁷⁰ книге.

Особое место в книге займет вопрос об этнографических трудах Арсеньева. Этот вопрос представляется особо важным при рассмотрении и анализе научного творчества Арсеньева, т<ак> к<ак> он считал себя прежде всего этнографом. В посвященной этому вопросу главе будет показано, что Арсеньев является типичным представителем русской этнографической школы. В отличие от западноевропейских и американских этнографов русские ученые-этнографы всегда были тесно связаны с общественными течениями своего времени, отражая прогрессивные демократические идеи. Характерными представителями русской этнографической науки являются Потанин, Ядринцев, Штернберг и многие другие. Этот ряд имен этнографов-гуманистов, этнографов – друзей изучаемых ими народов возглавляется именем Миклухо-Маклая, и в этот же ряд имен включается имя В. К. Арсеньева. Особо будет подчеркнуто, что Арсеньев никогда не был бесстрастным наблюдателем быта изучаемых им народностей; с первой же встречи с ними он проникся глубоким сочувствием к ним и стал на всю жизнь их другом, защитником и представителем их интересов. В связи с этим будет освещена и практическая деятельность Арсеньева в области устройства быта малых народностей Дальнего Востока. <…>

Важное место уделяется в книге вопросу об Арсеньеве как писателе. Этот вопрос чрезвычайно запутан в существующей литературе, в которой господствует ложное представление о характере и природе основных сочинений В. К. Арсеньева и об их месте в географической литературе. Его книги рассматриваются исключительно лишь как «литературно-художественные произведения», даже автор лучшей работы об Арсеньеве Н. Е. Кабанов противопоставляет в этом отношении Арсеньева и Пржевальского. Это противопоставление принимается и другими критиками и биографами Арсеньева. Пржевальский в представлении этих авторов был ученым, исследователем, географом, путешественником – Арсеньев же в своих основных сочинениях выступает якобы главным образом как писатель, – а по утверждению некоторых, даже как беллетрист. В книге дается подробное опровержение подобных взглядов, искажающих характер творчества не только Арсеньева, но и Пржевальского. Такого рода воззрения приводят невольно к тому, что произведения Арсеньева как бы выпадают из науки. Подвергаются критике также всякого рода попытки романтической идеализации и стилизации образа Арсеньева, а вместе с ним и образа Дерсу Узала, чему посвящается ряд страниц.

В книге будет дан подробный анализ художественной манеры В. К. Арсеньева, исходным пунктом для которого послужит известная оценка А. М. Горького⁷¹: изображения природы, мира животных и птиц, методы характеристики людей и т. д. Целью этих страниц является: показать, как органически сочетались в творчестве В. К. Арсеньева ученый-натуралист и художник. Выдающийся писатель, мастер художественного слова, Арсеньев прежде всего – превосходный и тонкий наблюдатель, естествоиспытатель, сочетающий внимательность и зоркость ученого с чуткостью художника.

Последняя глава выясняет значение деятельности Арсеньева на фоне современности и вместе с тем посвящена анализу слабых сторон его и прямых ошибок, обусловленных и состоянием науки того времени, и общественного положения Арсеньева, и в первую очередь неизбежной ограниченностью его общественного мировоззрения. Особенно неправильными являются его рассуждения по вопросам социально-экономического характера, вследствие чего он ошибочно решал многие вопросы, касающиеся устройства края. В частности, он неправильно решал вопрос о колонизационных возможностях края, ибо исходил из организационных возможностей и способностей царского правительственного аппарата и совершенно упуская из вида творческую мощь народного характера. В заключение же подчеркнуто, что каковы бы ни были отдельные ошибки в трудах Арсеньева, в целом они входят в золотой фонд литературы о народностях Приморья. Особенно подчеркивается то обстоятельство, что во всех своих книгах В. К. Арсеньев неустанно выступал горячим пропагандистом высоких нравственных качеств «лесных людей» Приморья. Именно он первый открыл, какие богатые творческие силы таят они в себе, что так блестяще подтвердилось во время Великой Отечественной войны и повседневно подтверждается участием их в великой социалистической стройке нашего времени.

В качестве материала использованы, помимо сочинений Арсеньева и литературы о них, статьи и дневники его спутников, архивные материалы Академии Наук и Географического Общества и др. В частности, письма к В. Л. Комарову и Л. Я. Штернбергу хотелось бы поместить полностью в виде особого приложения, точно так же, как и письма Арсеньева к Горькому, если будет получено разрешение на их опубликование от Института Мировой Литературы.

Позволю себе добавить, что автор предлагаемой книги был связан с Арсеньевым и личными дружескими отношениями, о чем неоднократно упоминал Арсеньев в письмах (опубликованных в VI-м томе владивостокского издания) и в своем автобиографическом очерке, – поэтому могут быть привлечены и различные материалы из личного архива автора.

Общий листаж – примерно листов 14–15.

Срок представления – в зависимости от того, когда произойдет заключение договора. Для завершения книги мне понадобится приблизительно месяца четыре.

В случае, если книга будет принята к печати, я хотел бы иметь авторитетного редактора – географа. Наиболее желательным лицом явился бы лауреат Сталинской премии, профессор Сергей Владимирович Обручев, известный географ-геолог и выдающийся знаток Сибири и Дальнего Востока, выступавший неоднократно вместе с тем и со статьями историко-литературного содержания.

Ленинград. 14 ноября 1952 г. (57–6; 1–6).

Заявка рассматривалась в течение многих месяцев; ответ, подписанный Д. В. Ознобишиным (ученым секретарем редколлегии научно-популярной серии), был получен лишь в октябре следующего года. Издательство предлагало М. К. объединить свои усилия «с географом-натуралистом на правах соавторства». М. К. согласился – при условии, что соавтором будет С. В. Обручев (57–6; 7; дата письма М. К.: 29 ноября 1953 г.).

Эта работа («В. К. Арсеньев – путешественник и писатель: Опыт характеристики»), с коротким предисловием Е. Д. Петряева, увидит свет уже после смерти ученого и будет переиздана год спустя – в сокращенном варианте – московским Детгизом (см. главу «Post mortem»).

Не теряя надежды увидеть свой труд об Арсеньеве полностью напечатанным, М. К. вновь обращается в Географгиз. 18 января 1954 г. он сообщает директору издательства о том, что, во-первых, заканчивает научно-популярный очерк жизни и деятельности Арсеньева (проектируемый объем – 15–18 листов) и предполагает издать его в будущем году, к 25-летию со дня смерти писателя-путешественника; а во-вторых – о составленном им томе под предварительным названием «Из литературного наследия В. К. Арсеньева». «Книга является почти совершенно законченной, – уточняет М. К., – тексты с приложениями 23 лл., вступительная статья – 5 лл., комментарии – 2 лл.» (57–7). В те же дни он просит М. А. Сергеева поддержать его заявку обращением в издательство и даже подсказывает ему текст:

…мне известно, что профессор имярек в течение последних лет работает над книгой о деятельности В. К. Арсеньева. Им же найдено и совершенно подготовлено к печати одно большое затерянное произведение Арсеньева, относящееся к раннему периоду его литературной деятельности. В связи с тем, что в будущем году исполняется 25 лет со дня смерти В. К. Арсеньева, мне думается, что эти работы должны представить большой интерес для издательства, тем более что означенный имярек принадлежал к числу ближайших друзей знаменитого путешественника⁷².

Заявка была одобрена. Географгиз включил книгу в свой пятилетний план. Издание состоялось посмертно.

Глава VII. Шестая гимназия и училище в Лесном

Весной 1914 г., вернувшись из второй экспедиции по Приамурью, М. К. возобновляет переписку с руководством Одногодичных педагогических курсов. В своем прошении (частично цитированном выше), упоминая о завершении им научной экспедиции «по казачьим селам Амурской области», он сообщает:

…только в феврале тек<ущего> г<ода> мог я озаботиться приобретением свидетельства о политической благонадежности, и последнее было в том же месяце отправлено канцелярией Приамурского генерал-губернатора в С.-Петербургский университет, историко-филологическим факультетом которого я оставлен при кафедре истории русской литературы (проф<ессором> И. А. Шляпкиным).

Сообщая об этих обстоятельствах, имею честь просить уведомить меня, распространяется ли условное принятие меня в число слушателей курсов и на наступающий 1914–1915 г. и какие формальности должен я выполнить для действительного меня зачисления, при чем имею честь напомнить, что свидетельство об окончании Университета находится в канцелярии вверенных Вам курсов, а о политической благонадежности – в С.-Петербургском Университете¹.

В левом верхнем углу прошения имеется резолюция от 30 апреля, подписанная С. Я. Титаренко, письмоводителем курсов: «Ответить просителю о необходимости подать вновь прошение с приложением свидет<ельства> о благонадежности и 2 фот<ографических> карт<очки>»².

10 июня 1914 г. М. К. подает новое прошение:

Прилагая при сем две фотографические карточки, честь имею просить Ваше Превосходительство принять меня в число слушателей вверенных Вам курсов, с назначением стипендии.

Свидетельство о политической благонадежности будет на днях выслано Канцелярией Приамурского генерал-губернатора по адресу Курсов; свидетельство же об окончании Университета находится в настоящее время в канцелярии вверенных Вам курсов, так как я был зачислен в прошлом году, но не имел возможности приехать в Санкт-Петербург³.

Документ, подтверждающий «политическую благонадежность» (с пометой «Секретно»), был отправлен в Петербург 21 июня 1914 г. О деятельности Азадовского в Хабаровске в 1907–1908 гг. в этом документе не упоминалось. Сообщалось лишь, что «сведений, компрометирующих политическую благонадежность Азадовского за время проживания его в Хабаровске, в канцелярии нет» (55–7; 15).

Известие о начале войны застало М. К. в Хабаровске. Незадолго до этого он узнает о новом законе от 3 июля 1914 г., отменяющем, в частности, звание «учитель гимназии» и устанавливающем новое: «учитель средних учебных заведений». Согласно этому закону, выпускники российских университетов, решившие посвятить себя преподаванию в средних учебных заведениях, обязаны – для того, чтобы получить доступ к преподаванию, – предварительно сдать экзамены по таким предметам, как психология, логика, педагогика и методика, отсутствующим в университетских курсах. Можно предположить, что эти новые требования еще более укрепили решение М. К. поступить на Одногодичные курсы. Осенью 1914 г. он возвращается – после полуторагодового отсутствия – в российскую столицу. Начинается следующий период его жизни – до поздней весны 1918 г.

Одногодичные педагогические курсы, которые М. К. начал посещать сразу же по приезде в Петербург, были учреждены «временно» (сроком на три года) в 1911–1912 г. и предназначались для лиц, уже получивших высшее образование и желающих посвятить себя преподавательской деятельности в средних учебных заведениях. Цель курсов заключалась в том, чтобы привить будущим учителям навыки, необходимые в повседневной работе. Занятия разделялись на общие и специальные (одна из «специальностей» именовалась «русский язык и словесность»).

Столичными курсами заведовал Густав Густавович Зоргенфрей (1871–1934?), профессор Петербургского университета, преподававший древние языки в столичных учебных заведениях (например, в гимназии Карла Мая, Женском педагогическом институте и др.), директор Шестой петроградской гимназии (1906–1917), а также автор учебников и пособий по вопросам преподавания. Кроме него занятия на курсах вели Н. С. Державин (1877–1953), в будущем известный славист, и В. А. Келтуяла (1867–1942), историк литературы и фольклорист (в 1923–1930 гг. он возглавит кафедру фольклора и древнерусской литературы в Ленинградском университете). Именно эти ученые и «курировали» Азадовского⁴.

М. К. посвятил занятиям на курсах и подготовке к экзаменам ноябрь и декабрь 1914 г. Уже 20 декабря он сдает первый устный экзамен – логику. Сохранившиеся протоколы испытаний сообщают ряд подробностей. Так, вопрос, на который ему пришлось отвечать на первом экзамене, назывался «О видах доказательств»; полученная оценка – «весьма удовлетворительно». Через два дня состоялся экзамен по школьной гигиене, завершившийся тем же результатом (М. К. отвечал на вопрос «Подготовка классной комнаты»). Остальные экзамены – по психологии, педагогике, методике преподавания русского языка и литературы и, наконец, выразительному чтению – проходили в апреле – мае. В ходе испытания по русскому языку М. К. пришлось отвечать, в частности, на следующие вопросы: разметка текста; педагогическое значение выразительного чтения; хоровое чтение и его значение; мысли академика Шахматова об историческом преподавании русского языка. Ответы выслушивали и давали им оценку члены испытательной комиссии – Г. Г. Зоргенфрей, Н. С. Державин и В. А. Келтуяла. А на экзамене по выразительному чтению комиссия выставляла, как правило, две оценки: за чтение произведения и за его теоретический разбор. М. К. читал (очевидно, на память и, скорее всего, по собственному выбору) стихотворение А. К. Толстого «Алеша Попович» («Кто веслом так ловко правит…»), стихотворение И. С. Никитина «Вырыта заступом яма глубокая…», басню Крылова «Ворона и лисица» и тургеневское стихотворение в прозе «Мы еще повоюем!..». За анализ текста он получил, как и на предыдущих экзаменах, «весьма удовлетворительно», за чтение вслух – «удовлетворительно»⁵.

От экзамена по иностранному языку М. К. был освобожден как выпускник Санкт-Петербургского университета.

В мае 1915 г. М. К. получает свидетельство об окончании курсов, предоставлявшее ему «права, указанные в ст<атье> 4 отд<еления> III Закона 3 июля 1914 г. об установлении звания учителя средних учебных заведений…»⁶ Одновременно, 27 мая 1915 г., Г. Г. Зоргенфрей сообщает попечителю Петроградского учебного округа о том, что «группу русского языка окончили 9 человек, из коих на первое место должен быть поставлен Азадовский, лучший по преподаванию, очень пригодный для старших классов. Он будет готовиться к ученой карьере и хочет остаться в столице»⁷. Совершенно ясно, что за несколько месяцев пребывания на курсах М. К. сумел проявить свои способности; старшие наставники и коллеги смогли по достоинству оценить его эрудицию, самостоятельность мышления и жизненные установки.

Одновременно с занятиями на курсах М. К. начинает свою преподавательскую деятельность (вернувшись в Петербург, он находился в стесненных обстоятельствах и, несмотря на ежемесячную стипендию, которую получал на курсах, нуждался в дополнительном заработке.) Кроме того, будучи стипендиатом, он обязан был по окончании курсов отработать не менее года в одном из учебных заведений (по согласованию с попечителем Учебного округа). В начале 1915 г. ему удается завязать отношения с дирекцией гимназии и реального училища Я. Г. Гуревича – известного тогда в столице частного учебного заведения, носившего имя ее многолетнего директора. 15 февраля 1915 г. М. К. письменно обращается к директору гимназии Я. Я. Гуревичу (сыну ее основателя) и просит о предоставлении ему «уроков логики и психологии в старших классах»⁸. Прошение написано от лица «окончившего Университет с дипломом первой степени»; о занятиях на Одногодичных курсах не упоминается.

Проявив интерес к просителю, гимназия возбуждает перед попечителем Петроградского учебного округа ходатайство о предоставлении Азадовскому уроков философской пропедевтики. Попечитель запрашивает по этому поводу мнение Г. Г. Зоргенфрея, и тот отвечает (19 апреля 1915 г.), что «к удовлетворению вышеизложенного ходатайства <…> препятствий не встречается»⁹. Так началась служебная деятельность М. К.

«Философской пропедевтикой» назывался в то время курс, предназначенный для учеников старших гимназических классов и представлявший собой введение в различные области гуманитарного знания – психологию, логику, этику, эстетику и т. д. Трудно сказать, почему М. К. согласился преподавать этот курс, столь далекий от его основных интересов, но, видимо, это было вызвано необходимостью.

Предположительно в это время он знакомится с Б. М. Эйхенбаумом, преподававшим в гимназии Гуревича русскую словесность. Конечно, их знакомство могло состояться и ранее: выдержавший весной 1913 г. экзамен по славянско-русскому отделению Петербургского университета, Эйхенбаум, как и М. К., был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В начале 1915 г. он был уже хорошо известен как литератор; его статьи появлялись в широко читаемых столичных журналах, таких как «Заветы», «Русская мысль», «Северные записки».

В гимназии Гуревича М. К. преподавал недолго: он вел занятия до лета 1915 г., а осенью, вернувшись из Сибири, подал прошение об увольнении и в октябре был освобожден от «пропедевтики». Вряд ли он сожалел об этом, тем более что к тому времени уже был принят на должность «словесника» в двух других учебных заведениях Петербурга – Шестой гимназии и Коммерческом училище.

Шестая мужская гимназия (ее полное название того времени – Петроградская Шестая наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича мужская гимназия) находилась на Чернышевой площади (ныне – площадь Ломоносова), у Чернышева моста; в том же здании располагались с 1911 г. и Одногодичные курсы¹⁰, с которыми гимназия была тесно связана, поскольку ее директором был Г. Г. Зоргенфрей, а преподавателем русского языка и словесности – Н. С. Державин. Это учебное заведение считалось привилегированным; в 1912 г. ему было присвоено имя наследника цесаревича (сына Николая II). Вскоре после начала войны в гимназии разместился лазарет для раненых русских воинов, также получивший имя наследника и великого князя.

Среди воспитанников Шестой гимназии можно найти немало известных лиц. Так, в 1902 г. ее закончил И. И. Мещанинов (1883–1967), известный в будущем лингвист и археолог, действительный член АН СССР (М. К. окажется в 1930‑е гг. его близким сотрудником). Встречаются в списке выпускников и титулованные особы (герцог Лейхтенбергский, князь Голицын, барон Дистерло).

В 1911–1914 гг. учащиеся Шестой гимназии издавали собственный литографированный журнал «Северное сияние»; с 1914 г. журнал издавался типографским способом («на правах рукописи»).

Сближение М. К. с Шестой гимназией началось еще весной 1915 г. Об этом свидетельствует его «пробный» доклад «Этнография в средней школе», прочитанный перед гимназистами 12 марта 1915 г. Сохранившиеся «Тезисы» этого выступления имеют принципиальное значение. М. К. впервые предстает здесь как сложившийся педагог и ученый, не мыслящий преподавание русской словесности вне «родиноведения».

Приводим эти «Тезисы» полностью:

1) Этнография важна как наука, объединяющая циклы гуманитарных и естественных наук. Помимо этого, этнография имеет глубокое общеобразовательное значение как наука, знакомящая с основами народной жизни. Поэтому она должна быть введена в число предметов средней школы.

2) Изучение гуманитарных наук в средней школе должно быть поставлено в связь с изучением этнографии.

3) В частности, преподавание словесности немыслимо без этнографии.

4) Помимо общего этнографического курса и сообщения ученикам этнографических сведений при прохождении курса (гуманит<арного> харак<тера>) необходимо направить учащихся на самостоятельные работы в области этнографии (записи, наблюдения и пр.).

5) Также занятия в связи с частым устройством экскурсий дадут возможность ввести в изучение гуманитарн<ых> наук наглядность, столь способствующую успеху изучения естеств<енных> наук.

6) «Истинная школа должна преследовать не только утилитарные цели, но и этические. Она должна стремиться к выработке здравых понятий о жизни и высоких идеалов».

Этнография, знакомя с основами народной жизни и народного труда, с одной стороны, и с постепенным ростом человеческой культуры, – с другой, неизбежно сумеет возбудить в учащихся и глубокую любовь и уважение к родному народу и веру в человека и его труд. С этой точки зрения, введение этнографии в курс средней школы представляется особенно желательным и важным.

7) С помощью этнографии педагог сумеет ввести учащихся в курс истинно-научных интересов и ознакомить с методами научной работы.

8) Изучение этнографии на основе самостоятельных наблюдений учащихся не должно стоять одиноко. Наоборот, оно может быть вполне плодотворно только тогда, когда оно будет поставлено в связь с общей организацией изучения родины в средней школе. Такая организация является очередной задачей педагогов.

9) Привлечение учащихся ср<едней> школы к доступному их силам изучению родины имеет своей задачей не только педагогические цели, но и глубоко общественные. Родиноведение должно явиться одним из основных заданий новой школы (1–7; 2 об.).

Думается, что пафос этого доклада не оставил слушателей равнодушными и во всяком случае обратил на себя внимание Г. Г. Зоргенфрея, чья поддержка немало способствовала тому, что с осени 1915 г. М. К. получает место преподавателя словесности в Шестой гимназии.

О его работе в этой петроградской гимназии сохранилось немного сведений, но и того, что известно, достаточно, чтобы сделать вывод: молодой учитель стремился по возможности осуществить намеченную им в «Тезисах» «родиноведческую» программу. Так, он предлагал устроить в январе 1917 г.– совместно с учениками пятого класса – выставку по народной словесности. Желая привлечь к этой работе членов родительского комитета, он выражал готовность выступить перед ними с докладом по данному вопросу¹¹.

Среди коллег М. К. по Шестой гимназии следует выделить Михаила Николаевича Куфаева (1888–1948), виднейшего впоследствии библиографа, книговеда и историка русской книги. Одногодок М. К., окончивший в 1911 г. Историко-филологический и Археологический институты в Петербурге, Куфаев преподавал в 1910‑е гг. русскую словесность в столичных учебных заведениях и, видимо, уже тогда проявлял интерес к «психофизиологии библиофильства»¹². В Шестой гимназии он вел, кроме того, исторический кружок. Можно предположить, что понимание библиологии и библиографии как отраслей филологической науки у Азадовского и Куфаева решительно не совпадало, но любовь к книге и собирательству не могла не сблизить молодых преподавателей. Следует добавить, что Шестая гимназия обладала прекрасной библиотекой, и многие преподаватели участвовали в ее комплектовании; вопрос о приобретении того или иного издания обсуждался, как правило, на заседаниях Педагогического совета.

Зато со старшим своим сослуживцем Николаем Севостьяновичем Державиным у М. К. сложились в ту пору деловые и при этом доверительные отношения. Ученый-славяновед, опубликовавший уже в начале ХХ в. несколько работ по болгаристике, а также методике преподавания русского языка и литературы в средних учебных заведениях, Державин был тогда заметной фигурой в столичном филологическом мире и, видимо, одним из тех, кто решительно поддержал М. К. в его первых шагах на научном поприще. В течение последующих десятилетий М. К. и Державин поддерживают отношения, обмениваются своими работами. В декабре 1927 г., когда Державин праздновал свое 50-летие, М. К. послал ему из Москвы несколько приветственных слов. «В сутолоке Съезда¹³, между двумя заседаниями, – говорилось в его коротком поздравительном письме, – трудно сосредоточиться, чтобы успеть и суметь написать все, что хотелось бы. За время нашей связи ведь много накопилось – Вы хорошо знаете мои чувства»¹⁴.

А для сборника к 50-летию научной деятельности Н. С. Державина¹⁵ М. К. готовил «заметку» (так ее называет Л. В.¹⁶) «Историческая справка о термине „народность“». Издание, запланированное на 1948 г., не состоялось.

М. К. был близко знаком и с сыном Н. С. Державина, впоследствии переводчиком, сценаристом, литературным и театральным критиком, сотрудничавшим с В. Э. Мейерхольдом и близким в 1920‑е гг. к кругу М. А. Кузмина. К. Н. Державин (1903–1956) учился в той же Шестой гимназии, и М. К. горячо поддерживал своего питомца в разного рода литературно-театральных начинаниях – помогал ему, например, при создании ученического рукописного «журнала литературы и искусства», возникшего на рубеже 1916 и 1917 гг. под названием «Вы бывали в Порто-Рико? Танцевали контраданс?» (сохранился единственный номер¹⁷). А в январе 1917 г. М. К. и Костя Державин совместно поставили в Шестой гимназии комедию Гоголя «Женитьба» (спектакль в пользу Сиротского школьного фонда)¹⁸.

Переписка и деловая связь М. К. со старшим Державиным продолжалась вплоть до второй половины 1940‑х гг. Впрочем, с годами он все более отдаляется от своего бывшего сослуживца. А в последний период жизни М. К. их отношения совсем прекратились¹⁹.

Учительствуя в столичной гимназии и пытаясь привить своим подопечным «вкус» к старине и народному творчеству, М. К. знакомил их, в частности, с живыми и подлинными носителями русского фольклора. Приведем несколько эпизодов.

20 ноября 1915 г. на вечернем заседании Отделения этнографии Русского географического общества состоялось выступление О. Э. Озаровской, недавно вернувшейся из поездки по Архангельской губернии; собирательница фольклора и его исполнительница, уже получившая к тому времени немалую известность, готовилась рассказать о материале, собранном ею на берегах Пинеги, о свадебных обрядах и песнях Русского Севера. Озаровская привезла с собой «в столицы» сказительницу (песенницу и сказочницу) Марью Кривополенову, жительницу Пинежского уезда Архангельской губернии, чьи «старины» служили живой иллюстрацией того, о чем рассказывала Озаровская (ее доклад назывался «Из поездки по северу России»)²⁰. На вечере в Демидовом переулке (т. е. в новом здании Русского географического общества) Кривополенова, как значилось в объявлении, должна была исполнить сказание об Иване Грозном, былину «Добрыня Никитич» и духовный стих «Вознесение», а также прочитать «скоморошину» под названием «Кастрюк»²¹. Очевидно, что М. К., в то время уже «член-сотрудник» Русского географического общества (см. главу VIII), не мог пропустить такого события. При этом ему казалось желательным, чтобы на выступлении Озаровской и Кривополеновой присутствовали также его воспитанники – ученики 5‑го класса Шестой гимназии (разрешение было дано С. Ф. Ольденбургом и Ю. М. Шокальским)²². Видимо, с этого вечера в Русском географическом обществе и берет начало дружба М. К. с Озаровской, продолжавшаяся до последних лет жизни Ольги Эрастовны²³.

В начале 1917 г. М. К. пытался устроить в Шестой гимназии фольклорную выставку. В связи с этим он писал фольклористу и этнографу Б. М. Соколову (1889–1930), с которым недавно познакомился:

К Вам у меня маленькая просьба. Я устраиваю в гимназии с учениками выставку народной словесности. Быть может, у Вас имеются дубликаты фотографий, помещенных в Вашей книге²⁴. Фотографии певцов, сказочников, моментов свадебного ритуала и т. п. Словом, всего, что касается до фольклора. Если бы Вы нашли возможность пожертвовать их или дать на время, я был бы очень благодарен Вам²⁵.

Помимо Шестой гимназии М. К., окончив Одногодичные курсы, устраивается в Коммерческое училище в Лесном. К прошению от 9 мая 1915 г.²⁶ он присоединяет свой Curriculum vitae. Этот текст, отражающий начальный период его научной жизни (1911–1915), содержит ряд важных уточнений к тому, что уже сказано выше:

Окончил классич<ескую> гимназию в Иркутске весной 1907 г. Во время пребывания в Университете я занимался главным образом в семинариях проф<ессора> Шляпкина и ак<адемика> Шахматова, интересуясь преимущественно вопросами этнографии и уделяя особое внимание изучению народной словесности и языка.

Кроме специальных и научных занятий я интересовался также вопросами родиноведения и принимал близкое участие в «Сибирском научном кружке» (где исполнял последовательно должности секретаря и библиотекаря), а также и в деле организации научных экскурсий сибирского студенчества для изучения родного края. Лично мною выполнен ряд этнографических и археологических работ, поступивших в Музей антропологии и этнографии Императорской Академии наук²⁷. Деятельность свою в этом направлении я продолжал и по окончании Университета в качестве действительного члена Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. Летом 1911 года мной была предпринята специальная поездка в Финляндию для ознакомления с постановкой дела изучения родины²⁸.

Благодаря поддержке Академии наук я получил возможность осуществить некоторые из намеченных еще в Университете планов, и в начале 1914 года по поручению и на средства Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук мною была предпринята трехмесячная поездка по казачьим селам Амурской области для собирания произведений народного творчества и диалектологических материалов.

Краткий отчет о поездке напечатан в Отчете И<звестий> А<кадемии> Н<аук> за 1914 г. и в местных газетах (в сокращении) – доклад, читанный мною в заседании историко-археологического отделения Приамурского отдела И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщест>ва на тему «Археологические находки по р. Амуру» (перепечатан в «Изв<естиях> Имп<ераторского> Арх<еологического> О<бщества>»).

Часть собранного материала печатается в журнале И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества> «Живая Старина», остальное готовится к печати.

По окончании Университета я был оставлен по кафедре истории русской словесности, но, желая заняться также и педагогической деятельностью, подал прошение о зачислении меня слушателем Одногодичных педагогических курсов при Петроградском Учебном округе М<инистерства> Н<ародного> Пр<освещения>. Но поступить на курсы в том же году я не смог, так как ряд тяжелых обстоятельств личной и семейной жизни (болезнь, смерть отца) не позволили мне приехать из Сибири в Петроград до осени прошлого года.

За время пребывания на Педагогических курсах я занимался в группах, проводимых В. А. Келтуялой (при 3‑м Реальном Уч<илище>) и Н. С. Державиным (при 6‑й гимназии). В последней группе мной был прочитан доклад на тему «Этнография в средней школе», который, если позволит время, предполагаю напечатать, в 3‑м же Реальном Училище²⁹ мной были даны пробные уроки³⁰.

Спустя несколько дней после подачи прошения М. К. было предложено «пожаловать для переговоров» к директору училища Г. Н. Бочу³¹. Переговоры состоялись 14 мая, и результат их, судя по всему, оказался для претендента благоприятным. Осенью 1915 г., вернувшись в Петроград, он приступает (с 15 октября) к преподаванию в Шестой гимназии и одновременно – в Коммерческом училище.

Коммерческие училища, возникшие в России еще в XIX в., являлись средними учебными заведениями. Курс обучения (в начале ХХ в.) составлял восемь лет; его программа включала в себя общеобразовательные и специальные дисциплины. К первым относились словесность, математика, искусство (рисование, лепка и др.); ко вторым – товароведение, политическая экономия, законоведение. Выпускники училищ получали право поступать в высшие коммерческие и технические учебные заведения.

Восьмиклассное Коммерческое училище в Лесном открылось в сентябре 1904 г. В попечительский совет, коего роль была в то время достаточно весома, входили уважаемые и широко известные впоследствии лица: инженер-кораблестроитель К. П. Боклевский (глава совета), естествовед, педагог и методист В. А. Герд, историк М. А. Дьяконов, геолог и минералог Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, правовед В. Б. Ельяшевич³² и др. Училище считалось «передовым»; мальчики и девочки обучались совместно (что было официально разрешено, хотя многими воспринималось скептически).

Не удивительно, что к отбору учителей, претендовавших на место в Коммерческом училище, Боч подходил чрезвычайно внимательно. В результате в училище сложился к 1915 г. совершенно особый преподавательский коллектив: Б. Е. Райков³³, А. Н. Максимова³⁴, М. Я. Рудинский³⁵, В. А. Трофимов³⁶ и др. К работе привлекались также преподаватели Лесного и Политехнического институтов (расположенных в том же районе Петербурга), университетские профессора и лучшие преподаватели петербургских гимназий.

Ученики обладали определенными правами, которых не знали гимназии и реальные училища, находившиеся в ведении консервативного Министерства народного просвещения (тогда как коммерческие училища оказались с 1906 г. под юрисдикцией Министерства торговли и промышленности). Поощрялась всякого рода самодеятельность: кружки, школьные журналы, вечера, клубные встречи, выставки, фотографирование… Особое внимание уделялось экскурсионной работе³⁷.

Либеральные настроения, царившие в Лесном, были созвучны М. К.

Он легко и быстро входит в повседневную работу училища, охотно принимает участие в различных внеклассных мероприятиях. Преподавая русский язык, он стремится по возможности расширить представления своих воспитанников о литературе, причем не только классической, но и современной. Сохранившийся в архиве М. К. «школьный журнал» свидетельствует о том, что 28 ноября 1915 г. в училище проводился Пушкинский вечер, а 9 декабря – вечер, посвященный Бальмонту («прошел вообще хорошо, но большого впечатления на присутствующих не произвел» (86–53; 4–5)³⁸). Вряд ли оба эти мероприятия могли состояться без участия преподавателя-словесника. Кроме того, М. К. рекомендовал ученикам в порученных ему классах Коммерческого училища (как, вероятно, и в Шестой гимназии) вести свой собственный «классный журнал», отмечая в нем основные события текущей школьной жизни. Это подтверждает запись в общешкольном журнале, сделанная учениками «третьего основного класса»:

В этом году в нашем классе замечается бо́льшая самостоятельность и интерес, проявившиеся главным образом в открытии журнала. Мысль, натолкнувшую нас на это, подал нам учитель русского языка Марк Константинович (86–53; 13).

Весной 1916 г. минуло полгода преподавательской работы М. К. в Шестой гимназии, и статус его, согласно действовавшему тогда законодательству, изменился: 15 апреля он получил – по ходатайству Г. Г. Зоргенфрея – официальное звание учителя средних учебных заведений по русскому языку и литературе. Это означало, что в качестве государственного служащего он мог пользоваться отныне всеми правами и преимуществами, законодательно установленными для гимназических преподавателей, имеющих высший образовательный ценз³⁹.

Работа в Шестой гимназии и Коммерческом училище продолжалась. Основным «детищем», возникшим благодаря усилиям М. К., Рудинского и других педагогов, становится созданный в 1916 г. кружок, задача которого состояла в том, чтобы вовлечь учеников старших и младших классов в изучение Лесного и его окрестностей. История этого кружка ныне достаточно известна⁴⁰, поэтому остановимся лишь на некоторых фактах, освещающих участие в нем М. К.

Кружок изучения Лесного был создан 25 февраля 1916 г. Председателем организационного собрания, секретарем и основными участниками были сами учащиеся. Из преподавателей присутствовали Азадовский, Рудинский и Трофимов. Рудинский как организатор кружка открыл собрание. Вторым взял слово М. К. Приводим тезисы его выступления:

М. К. Азадовский познакомил собрание с вопросом родиноведения в широком смысле этого слова. Изучать необходимо не только прошлое данного края, но, по возможности, край в его целом, во всей полноте его жизни – и почву, и растительный, и животный миры, и язык, и самое жизнь. Без знания родного уголка невозможно узнать и понять Россию.

В своей речи М. К. рассказал о своем участии, в бытность еще студентом, в сибирской студенческой организации⁴¹, которая, пользуясь каникулярным временем, собрала огромный материал по изучению Восточной Сибири. Работа велась без особой системы, но с горячей любовью к своему краю и потому дала совершенно исключительные по успехам результаты.

Затем, перейдя к вопросу о родиноведении у нас в России, М. К. указал на то, что дело у нас далеко не так развито, как в других странах, где к работе по изучению родины относятся с особым вниманием. Классической страной в этом отношении является Финляндия, где чуть ли не в каждом «уездном» городке есть общество изучения местного края. Помимо таких провинциальных музеев в Гельсингфорсе создан центральный музей, в котором вы можете получить сведения об самых отдаленных от центров и заброшенных в снега Лапландии уголках Финляндии.

Как собирают эти сведения. Через местных священников, учителей и – что особенно важно – через учащуюся молодежь, которая, разъезжаясь на лето по всем уголкам своей родины, осенью везет собранные данные в Гельсингфорс.

М. К. закончил свою речь призывом собирать все, что встретится: песни и сказки, коллекции бабочек и гербарии, документы и фотографии. Все нести в школу и здесь уже, с помощью преподавателей, приводить в порядок⁴².

Это был доклад, содержащий целую программу; впоследствии М. К. расширил его, дополнил разного рода деталями и, видимо, готовил к печати. Сохранилось несколько версий этого доклада; одна из них, относящаяся к 1917 или 1918 г., была опубликована к столетию М. К.⁴³

Вопросы «родиноведения» пользовались в ту пору общественным вниманием. Стремление к познанию родного края стало своего рода поветрием, охватившим значительное количество русской молодежи, притом не только сибирской. Это было новое идейное движение, принципиально отличное от сибирского областничества XIX в.; оно затрагивало в той или иной степени многие регионы России. Пафосом «родиноведения» были проникнуты, например, члены хабаровского кружка, сплотившиеся вокруг Арсеньева. М. К. описал эти настроения в статье «Родиноведение и студенчество». Решительно отделяя современный интерес к родному краю от романтического культа Сибири, «печальной и угрюмой красавицы», М. К. рассказал в этой статье о деятельности студенческих кружков и землячеств (прежде всего – в Петербургском университете) и заключил выводом: «…нарождается глубокое движение среди всей русской интеллигенции. Вопросы родиноведения становятся понемногу вопросами дня»⁴⁴.

В течение 1916 г. состоялось несколько собраний кружка, на которых обсуждались сообщения и доклады, подготовленные учениками. На следующем собрании (14 мая) М. К. продолжил свой рассказ о Финляндии, сделав сообщение о финских краеведческих кружках и обществах и иллюстрируя его «картой музеев и обществ края и снимками отдельных музеев, провинциальных и центрального в Гельсингфорсе». Кроме того, он передал кружку несколько программ для собирания произведений народного творчества⁴⁵.

А 27 октября 1916 г. кружковцы обсуждали два доклада: ученика 6‑го класса Жени Зарезина «Впечатления от некоторых улиц Лесного» и ученицы 7‑го класса Тэзи (Таисии) Степановой⁴⁶ «О Новосильцевской церкви»⁴⁷. Комментируя выступление Степановой, М. К. говорил о восприятии современниками дуэли Новосильцева (письма П. А. Вяземского, стихотворения К. Ф. Рылеева и В. К. Кюхельбекера) и завершил словами о том, что «зачастую „привычный“, примелькавшийся памятник старины оказывается, при ближайшем ознакомлении с ним, свидетелем – внешним знаком – незаметного, но глубокого момента прошлой жизни»⁴⁸.

М. К. определенно выделял Тэзи Степанову среди других своих воспитанников в Лесном, помогал ей советами, снабжал нужной литературой⁴⁹. В 1917 г. между ними завяжется переписка, продолжавшая до конца жизни ученого. В 1930‑е гг. и после войны, когда М. К. жил в Ленинграде, они изредка встречались и, разумеется, вспоминали прошлое.

Другим участником кружка, окончившим Коммерческое училище и целиком посвятившим себя позднее краеведческой работе, был Сергей Александрович Безбах (1898–1940). Начав с свой путь краеведа-исследователя с доклада в кружке об истории Лесного института, он станет в 1920‑е гг. инициатором краеведческой работы в этой части Петербурга – Ленинграда. Будучи учителем в ленинградской трудовой школе № 168 (бывшее Коммерческое училище) и одновременно сотрудником Центрального бюро краеведения, Безбах был «настоящей душой, мозгом и двигателем всего краеведческого движения в Лесном в 1920‑х годах…»⁵⁰ Ему принадлежит книга «Лесной» (Л., 1929) – к 125-летнему юбилею Лесного института.

М. К. стремился привлечь к работе в кружке и некоторых своих воспитанников из Шестой гимназии. Нам известно имя лишь одного из них: Константин Журавлев. «Кстати, не встречаете ли где-нибудь Константина Журавлева, – его я совсем потерял из виду, да и адреса его не помню», – спрашивал М. К. в письме к Т. Э. Степановой от 14 мая 1920 г.

Покинув Петроград в 1918 г., М. К. с любовью и грустью вспоминал о Лесном, о своих коллегах (В. А. Трофимове, М. Я. Рудинском) и учениках, живо интересовался их судьбами. «Расскажите мне поподробнее о всех добрых знакомых, – просит он Т. Э. Степанову в том же письме. – Как школа, где Влад<имир> Александрович, есть ли какие-ниб<удь> вести о Мих<аиле> Яковлевиче? Где Женя Зарезин⁵¹? Шура Будницкая⁵² и т. д. и т. д. и т. д.» Встречался он, наезжая в Ленинград, и с А. Н. Максимовой. 30 ноября 1928 г. М. К. восклицает (письмо к Т. Э. Степановой из Ялты):

Как чудесно было повидаться с Анной Николаевной и вспомнить такую милую и памятную мне лесновскую старину! Жизнь разметала кругом народ, от стольких лесновцев на виду теперь очень мало осталось. Я, напр<имер>, часто встречаюсь только с Сережей Безбахом. Затем – Анна Николаевна, Вы… И вот, в сущности, все. Например, Влад<имира> Александровича⁵³ я не видел с 1918 года; шутка сказать, 10 лет!

Есть у меня план – нынче летом побродить по южным городам – м<ожет> быть, побываю и в Киеве – тогда, конечно, увижу и Мих<аила> Яковлевича⁵⁴ (88–29; 9–10).

Дружба с Тэзи Степановой продлится, как уже сказано, до конца жизни М. К. Но ему писали и другие кружковцы. «Я получил очень хорошее письмо от Милы⁵⁵, но оно также дошло до меня с большим опозданием, – сообщает он Т. Э. Степановой 18 октября 1920 г. из Томска. – Теперь, в связи с политич<ескими> пертурбациями, не знаю, где она находится. Б<ыть> м<ожет>, она вернулась в Лесное. Хотел бы я знать ее точный адрес».

Что касается кружка, то после отъезда М. К. и М. Я. Рудинского он на несколько лет прекратил свою деятельность. Однако летом 1922 г., по желанию бывших его участников, оставшихся в Петрограде (и прежде всего С. А. Безбаха), кружок был возрожден под названием Общество изучения Лесного. А еще через год, завязав отношения с обществом «Старый Петербург», Общество изучения Лесного преобразовалось в «Отделение общества „Старый Петербург“» (с апреля 1924 г. – «Отделение общества „Старый Петербург – Новый Ленинград в северных окрестностях Петербурга“»). Впоследствии Общество еще не раз меняло свое название⁵⁶.

В феврале 1926 г. Общество изучения, популяризации и художественной охраны старого Петербурга и его окрестностей (так именовалось в тот момент «Отделение общества „Старый Петербург – Новый Ленинград в северных окрестностях Петербурга“») официально пригласило М. К. «как основателя и одного из первых активных работников в деле изучения нашего района» на торжественное заседание, посвященное десятилетию Кружка изучения Лесного. Заседание должно было состояться (и состоялось) в воскресенье 14 марта 1926 г. в помещении бывшего Коммерческого училища, превратившегося к тому времени в школу № 168. Письмо подписали председатель Отделения Г. Боч и его заместитель С. Безбах⁵⁷.

Однако М. К., находившийся в то время в Иркутске, не смог принять участие в торжестве, хотя – нет сомнений! – был глубоко тронут этим приглашением, напомнившим ему об училище в Лесном и близкой ему «дорогой лесновской публике»⁵⁸.

Глава VIII. В Географическом обществе

Осенью 1914 г., вернувшись в Петроград из Хабаровска, М. К. встречается с И. А. Шляпкиным и А. А. Шахматовым, сообщает о своих поездках по Приамурью, делится своими дальнейшими планами. Тогда же начинается его участие в заседаниях Отделения этнографии Русского географического общества. Вероятно, именно А. А. Шахматов, знакомый с научными экспедициями Азадовского и определенно их поддержавший¹, счел нужным приобщить молодого исследователя, уже избранного действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, к работе Отделения этнографии, переживавшего в ту пору заметный подъем.

Начиная с 1910 г. Отделение этнографии возглавлял академик С. Ф. Ольденбург, однако в 1914–1915 гг. должность председателя временно – в связи с экспедицией Ольденбурга в Китайский Туркестан – исполнял А. А. Шахматов. Возглавив Отделение, Ольденбург возродил одно из его основных подразделений – Сказочную комиссию (официальное название: Комиссия дли издания полного собрания сказок), созданную еще в 1896 г. Впоследствии М. К. неизменно подчеркивал его роль в воссоздании Сказочной комиссии, которая была не только «организационной ячейкой», но и «в буквальном смысле школой русской фольклористики»²

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Из письма Л. В. Азадовской к сибиреведу М. А. Сергееву от 7–11 октября 1955 г. (РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 9). Значительная часть этого письма, отредактированная И. З. Ярневским, опубликована в кн. «Воспоминания» под названием «Сердце не знало покоя» (Азадовская 1988. С. 15–25). В дальнейшем приводится по печатному изданию.

Вернуться

2

Валентина Александровна Бахтина (1940–2012), фольклорист, автор работ о братьях Б. М. и Ю. М. Соколовых.

Вернуться

3

РГАЛИ. Ф. 3253; не разобран (письмо не датировано).

Вернуться

4

См. о ней: Яновский Н. Н. Л. В. Азадовская // Сибирь (Иркутск). 1985. № 2. С. 94–102; Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 134–136 (статья Л. Ф. Капраловой). См. также главы XXIII и Post mortem.

Вернуться

5

Азадовская 1978. С. 189–237.

Вернуться

6

ОР РГБ. Ф. 542.

Вернуться

7

Анатолий Николаевич Турунов (1893–1954), краевед, историк искусства, библиограф, сибиревед, этнограф, библиограф. Окончил Иркутскую гимназию. В 1923 г. переехал из Иркутска в Москву. См. о нем подробную биографическую справку, составленную Л. В. Азадовской (ЛНС. Т. 1. С. 298).

Вернуться

8

См. подробнее: Азадовский К. М. Архив Марка Азадовского // Архив ученого-филолога: Личность. Биография. Научный опыт: Сб. научных статей и публикаций / Отв. ред. и сост. Е. Р. Обатнина. СПб., 2018. С. 19–32.

Вернуться

9

Сарра Владимировна Житомирская (1916–2002), историк-архивист; заведовала Отделом рукописей РГБ в 1952–1976 гг.

Вернуться

10

Житомирская С. М. К. Азадовский – исследователь декабризма // Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 3.

Вернуться

11

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 8. № 3. Л. 410.

Вернуться

12

Азадовский М. К. О построении истории русской фольклористики // Труды Восточно-Сибирского гос. ун-та. 1944. Т. 11, вып. 4. С. 129.

Вернуться

13

Азадовский М. Сибирь в художественной литературе. Иркутск, 1927. Вып. 1: Периодические издания Европейской России 1891–1917. С. 3.

Вернуться

14

Петровская О. Утро. [Воспоминания] / Публ. и предисл. И. З. Белобровцевой // Силлов В., Петровская О. До новой зари: Стихи, статьи, воспоминания, документы / Сост., подгот. текстов, биогр. очерк и коммент. С. Шаргородского. [Б. м.], 2021. С. 228.

Вернуться

15

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 58. № 36. Л. 13 (письмо от 11 февраля 1953 г.). Ксения Петровна Богаевская (1911–2002), историк литературы, библиограф; многолетний сотрудник редакции «Литературного наследства».

Вернуться

16

См.: Томина В. П. М. К. Азадовский и библиография Сибири // Сборник аспирантских работ. Л., 1973. Вып. 2, ч. 2. С. 97–110; М. К. Азадовский (1888–1954): Библиографическая деятельность: Автореф. дис. … канд. пед. наук. Л., 1975; и др.

Вернуться

17

Читателя не должно смущать, что письма к одним и тем же лицам приводятся то без отсылки, то с конкретным шифром. При передаче архива М. К. Азадовского в ОР РГБ (в 1965 и 1984 гг.) часть эпистолярного материала была отложена для продолжения работы над биографией ученого; многие письма впоследствии публиковались.

Вернуться

1

Азадовская 1988. С. 15.

Вернуться

2

Авдеева К. Воспоминания об Иркутске // Отечественные записки. 1848. Т. 59. Отд. VIII. С. 131.

Вернуться

3

Там же. С. 125.

Вернуться

4

Очерки. С. 15–16.

Вернуться

5

Кропоткин П. А. Дневники разных лет / Сост., подг. текста, примеч. и имен. указ. А. П. Лебедева; вступ. ст. А. В. Аникина. М., 1992. С. 282.

Вернуться

6

В пожаре погибли книжные и музейные собрания Иркутска, богатейшие коллекции ВСОРГО и др.

Вернуться

7

Чехов А. П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Письма. М., 1976. Т. 4: Январь 1890 – февраль 1892. С. 107–108 (письмо к родным от 6 июня 1890 г.).

Вернуться

8

См.: Блюменфельд О. М. Этнографические экспедиции и поездки, организованные Восточно-Сибирским Отделом Русского Географического Общества: Указатель литературы // Обзор деятельности Восточно-Сибирского Отдела за семьдесят пять лет 1851–1926. Иркутск, 1926 (на обложке – 1927). С. 38–41 (Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Т. 50, вып. 1). Указатель О. М. Блюменфельд представляет собой приложение к напечатанной там же статье Г. С. Виноградова «Этнографические изучения Восточно-Сибирского Отдела Русского Географического Общества 1851–1926».

Вернуться

9

См.: Ярославский Ем. Л. Д. Троцкий – Антид Ото: (Литературная деятельность Троцкого в сибирской газете «Восточное обозрение» в 1900–1902 гг.) // Сибирские огни. 1923. № 1–2. С. 113.

Вернуться

10

Войтинский В. С., Горнштейн А. Ф. Евреи в Иркутске. Иркутск, 1915. С. 61, 64.

Вернуться

11

Рабинович В. Евреи дореволюционного Иркутска: Меняющееся меньшинство в меняющемся обществе. Красноярск, 2002. С. 62.

Вернуться

12

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальнейшие ссылки на «Краткое жизнеописание» в настоящей главе опущены.

Вернуться

13

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29; «повстанец 1863 г.» – участник восстания против русского царизма в Царстве Польском и Северо-Западном крае в 1863–1864 гг.

Вернуться

14

Альбом неизвестного книжника / Публ. Н. А. Богомолова // Книжное обозрение. 1988. № 4, 22 января. С. 15.

Вернуться

15

Автор современного справочника указывает: «Из семьи тракай<ских> караимов» (Решетов А. М. Материалы к биобиблиографическому словарю российских этнографов и антропологов. XX век. СПб., 2012. С. 44). В основе этого утверждения, как свидетельствует рабочая картотека А. М. Решетова, лежит его беседа с К. В. Чистовым, который, в свою очередь, мог это слышать от самого М. К. (благодарим Ю. К. Чистова за предоставленные сведения).

Вернуться

16

В 1891 г., а также позднее (в 1900‑е гг.) Соломон Мордухович Тейман значится домовладельцем по адресу Кузнецкая ул. (ныне Иосифа Уткина), 22 (Памятная книжка Иркутской губернии на 1891 год. Иркутск, 1891. С. 27 (отдел I); Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Иркутск, 1909. Отдел V (Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий). С. 22). См. также: АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29 («Жизнеописание» 1938 г.).

Вернуться

17

С двумя из них, Марком (1899–1967) и Наумом (1903 – 1960‑е), врачами по профессии, М. К. поддерживал отношения до конца жизни. Третий брат, Иосиф (1905–1943), погиб на фронте. Четвертый (Моисей) пережил войну – сохранилось письмо от него к М. К. (октябрь 1945 г.). О пятом брате (Исайе), также участнике войны 1941–1945 гг., известно, что после войны он обосновался в Алма-Ате.

В 1937 г. М. С. Тейман и его жена М. С. Тейман (урожд. Неймарк) находились под арестом по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58 УК РСФСР, однако в мае 1939 г. были оправданы и восстановлены на работе. О дальнейшей судьбе Марка Теймана (участие в войне, бегство из немецкого плена и т. д.) см.: https://blackbook-memorial.narod.ru (дата обращения: 05.08.2024).

У Наума Теймана и его жены Полины Яковлевны (урожд. Шмуйлович), врача-педиатра, была дочь Лариса (1928–?), работавшая гинекологом в Новосибирске.

Вернуться

18

Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 г. Отдел V. Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий. С. 57. Дом Д. О. Азадовского находился по адресу ул. Поплавская (ныне Красногвардейская), 43.

Вернуться

19

См. рекламные объявления о товарах, предлагаемых Н. М. Тейманом, в иркутской газете «Сибирь» (1916. № 278, 21 декабря. С. 4; № 283, 29 декабря. С. 6; и др.).

Вернуться

20

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29.

Вернуться

21

Точные даты жизни Р. Л. Стрижевского (умер после 1950 г.) неизвестны. Сын Р. Л. и С. М. Стрижевских Виктор Стрижевский (1912–1937), родившийся в Хабаровске, был расстрелян за шпионаж и антисоветскую деятельность. Реабилитирован в 1959 г. Дочь Мария Стрижевская, родившаяся в 1918 г. в Хабаровске, осуждена в 1938 г. по ст. 58; проведя 10 лет в ГУЛАГе, освободилась в конце 1947 г. и поселилась со своим мужем в поселке Хантаги Туркестанского района Южно-Казахстанской области; в 1948 г. – в связи со вторичным арестом мужа – покончила с собой; реабилитирована в 1956 г. Ее муж М. Г. Ицелис (1919–?), осужденный в 1940 г. за антисоветскую деятельность, провел шесть лет в исправительно-трудовых лагерях; был арестован вторично (по той же статье) в ноябре 1948 г. (за проведение антисоветской агитации среди населения) и приговорен к 10 годам лишения свободы; освободился в начале 1955 г. Реабилитирован в 1988 г. (копия архивной справки по уголовному делу № 02211 в отношении Ицелиса Марка Гершевича – в архиве К. М. Азадовского).

Вернуться

22

На КВЖД работал в 1920–1930‑е гг. и брат Р. Л. Стрижевского Константин (1876–?). В 1922 г. К. Л. Стрижевский был арестован во Владивостоке якобы за принадлежность к монархической организации, однако дело было прекращено. Позднее К. Л. Стрижевский работал на КВЖД, в 1935 г. вернулся в СССР; дальнейшая его судьба неизвестна (сообщено М. В. Кротовой).

Вернуться

23

Имеется в виду акционерное общество «Зингер».

Вернуться

24

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62.

Вернуться

25

По данным Википедии, И. А. Азадовский (Озадовский) родился в Бердичеве и в 1852 г. был призван в школу кантонистов. Когда и каким образом, оказался в Сибири, не установлено. Его сохранившаяся могила на еврейском мемориальном кладбище в Лисихе (Иркутск) – одно из старейших захоронений на этом кладбище (сообщил М. Файнблит). См. также: Иркутское достояние (старое еврейское кладбище) // https://www.jewishirk.com/media/pdf/1197/fhBw11971711.pdf (на с. 42 – фотография надгробного памятника).

Вернуться

26

Один из справочников указывает: «И. А. Азадовский. Переплетное заведение» (Адрес-календарь личного состава служащих в правительственных, общественных и частных учреждениях города Иркутска на 1897–98 год. Иркутск, 1897. Отдел VII. С. 1).

Вернуться

27

Согласно данным ГАИО (Ф. 70), в начале 1880‑х гг. (т. е. вскоре после пожара 1879 г., уничтожившего почти всю центральную часть Иркутска) О. А. Азадовским было получено разрешение на постройку одноэтажного деревянного дома по адресу 5‑я Солдатская ул. (ныне Богдана Хмельницкого), 3.

Вернуться

28

Здесь и далее цитируется аттестат, выданный К. И. Азадовскому 25 июня 1905 г. в г. Хабаровске Временно управляющим Временной Ревизионной комиссией Л. Сатрапинским (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 33 – 33 об., 37).

Вернуться

29

В этом письме Веры Николаевны к сыну от 22 октября 1948 г. содержится несколько биографических подробностей: «Когда папка наш 15-ти лет поссорился с мачехой и ушел из дому на квартиру, будучи в четвертом классе Пром<ышленного> училища, – он зарабатывал себе на жизнь, каждый день 2–3 р<убля>, решая задачи старшеклассникам, купеческим сынкам, по одному рублю за задачку. А те лоботрясы получали пятерки по математике» (89–3; 16 об.).

Вернуться

30

Метрическая книга Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска за 1891 г. (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 35; запись от 24 мая 1891 г.).

Вернуться

31

В «Иркутском адресе-календаре на 1897–1898 год» К. И. Азадовский значится как чиновник горного ведомства, «не имеющий чина» и временно исполняющий обязанности «журналиста и архивариуса» (Адрес-календарь личного состава… Отд. II. С. 34).

Вернуться

32

Так в оригинале. Цифра явно ошибочная; согласно вышеизложенному, следует: 15 лет.

Вернуться

33

Спектакль был устроен силами Общества любителей драматических искусств под управлением А. И. Андреева; весь сбор предполагалось направить «на усиление средств местного переселенческого комитета»; подробный отчет о спектакле см. в газете «Восточное обозрение» (1892. № 7, 16 февраля. С. 3); Переселенческий комитет —Иркутское переселенческое общество, созданное в начале 1892 г. для поддержки переселенцев, устремившихся в Восточную Сибирь после голода в России в 1891 г. Какую именно роль исполнял в этом спектакле отец Марка, установить не удалось, однако его участие не подлежит сомнению: фамилия «Азадовский» упомянута в перечне лиц, участвовавших в спектакле и заслуживших благодарность Переселенческого комитета (Восточное обозрение. 1892. № 9, 1 марта. С. 4).

Вернуться

34

Александр Петрович Косованов (1883–1960), педагог. Младший брат сибирского краеведа В. П. Косованова (1880–1938; расстрелян). Закончил Красноярскую учительскую семинарию (1903). С 1906 г. преподавал в Николаевском городском училище Хабаровска, выполнял ответственную работу в хабаровском Обществе содействия народному просвещению и Народном Доме (заведовал вечерними курсами, воскресной школой и библиотекой). С 1913 г. в Петербурге. Принимал участие в событиях 1917 г. «Знаете ли Вы, – писал он М. К. 11 мая 1952 г., – что я был в 1916–1917 г. солдатом в Красном Селе и ночью 28 февраля 1917 г. вместе с полком пришел в Петроград, а в марте был избран членом Петроградского Совета Раб<очих> и Солд<атских> Депутатов и работал в Смольном до 30 января 1918 г. После роспуска старой армии вернулся в Сибирь, где и служил до 1930 г. Последний период жизни – в Москве».

Вернуться

35

Константин Иннокентьевич увлекался золотоискательством, используя, очевидно, опыт и знания, приобретенные за годы работы в Иркутском горном управлении. «Папаша» – Петр Павлович Косованов (1857–1940).

Вернуться

36

Приамурская жизнь (Хабаровск). 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3. Ср. также главу IV.

Вернуться

37

Сведения о семье Левенсонов см. в кн.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. 2‑е изд., доп. Raleigh (NC), 2012.

Вернуться

38

См.: Зырянов П. Адмирал Колчак, верховный правитель России. М., 2009. С. 575.

Вернуться

39

См.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–43.

Вернуться

40

«…Он был больше связан с моим братом Рафаилом Михайловичем и Любовь Абрамовной», – сообщал Л. В. Азадовской Михаил Бенцианов, брат Рафаила, 14 июня 1969 г. (91–5; 3 об.).

Вернуться

41

ГАИО. Ф. 789. 1902. Д. 48 («о родившихся»). Запись в метрической книге Иркутской синагоги № 16 от 12 февраля.

Вернуться

42

См. о нем в посмертной публикации: Левенсон Д. Последняя встреча с И. Г. Эренбургом (21 июня 1967 г.) // Наше наследие. 2012. № 103. С. 186–189.

Вернуться

43

Израиль Волынов похоронен вместе с женой на иркутском Лихисинском кладбище.

Вернуться

44

О судьбе Эсфири ничего не известно. Ревекка Израилевна Волынова, врач; участвовала в Великой Отечественной войне (майор медицинской службы). Заведовала отделением в 4‑й городской больнице г. Кишинева. Умерла в ноябре 1968 г. Муж – И. Ф. Судит. Надежда Израилевна Волынова умерла в Иркутске в 1970‑е гг. Сын Евгении (1910–1991), врача-педиатра, работавшей в Прокопьевске, Борис Валентинович родился в Иркутске в 1934 г. и стал впоследствии известным летчиком-космонавтом, пилотировавшим в 1969 г. «Союз-5».

Вернуться

45

Сохранилась ранняя фотография А. И. Волынова, подаренная Марку Азадовскому, с надписью: «Дарю на добрую и долгую память Маркуше от А. Волынова 4/IV 1916» (собрание семьи М. Г. Мееровича, Иркутск). Их последняя встреча состоялась в Ленинграде летом 1950 г. (А. И. Волынов остановился в квартире Азадовских на ул. Плеханова).

Вернуться

46

В анкете Бюро по делам российских эмигрантов в Манчжурии (Маньчжу-Ди-Го) Ф. И. Азадовская в графе «Когда и откуда прибыли в Маньчжурию» указала: «5/II 1903 года» (Государственный архив Хабаровского края. Ф. Р–830. Оп. 3. Д. 42157. Л. 1).

Об А. И. Сарманове см. биографическую справку в кн.: Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1999. М., 2005. Т. 6, кн. 1. С. 434. См. также: Рупор (Харбин). 1937. № 255, 21 сентября. С. 4.

Вернуться

47

В харбинской ежедневной газете «Заря» была напечатана 10 июля 1940 г. (№ 179. С. 3) следующая заметка: «Вчера приехали в Харбин на летний отдых из Шанхая Ф. И. Сарманова и ее дочь Т. А. Филиппова с сыном Никитой. На вокзале их встречали многочисленные харбинские друзья. Встреча их носила исключительно дружественный характер, т<ак> к<ак> эта семья всегда пользовалась особой любовью и уважением всех знавших их харбинцев».

Вернуться

48

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф 1. Связка 66. № 11. Л. 31 об.

Вернуться

49

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

Вернуться

50

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 9.

Вернуться

51

Там же. Л. 24 об.

Вернуться

52

Племянник О. Г. Азадовской.

Вернуться

53

Получив из‑за границы в начале 1920‑х гг. фотографию Давида Осиповича, Вера Николаевна сделала на ней надпись: «Много он помогал людям, строящим новую жизнь, т. е. ссылке в селе Качуге».

Вернуться

54

Рафаил Захарович Марголин (1888–?), революционер, шлиссельбуржец; в 1915–1917 гг. – ссыльнопоселенец в Иркутской губернии. Накануне Февральской революции проживал в Качуге.

Вернуться

55

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 690. Л. 47.

Вернуться

56

«Самыми популярными кафе были „Марс“ и „Виктория“ на Пристани, кафе Зазунова рядом с университетом и кафе Азадовского в Новом Городе, опять-таки напротив универмага Чурина – наверное, трудно было сыскать в Харбине место более бойкое, чем торговые дома Чурина!..» (Старосельская Н. Повседневная жизнь «русского Китая». М., 2006. С. 92).

Вернуться

57

См.: Рупор (Харбин). 1935. № 41, 14 февраля. Сообщение появилось и в других харбинских газетах.

Вернуться

58

В 1900‑е гг. Ольга Азадовская уже проживала в селе Качуг, где управляла, видимо, лавкой или магазином своего мужа. В справочнике «Весь Иркутск» она значится в разделе «Торговцы реальными товарами» (см.: Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Отд. VI. Иркутская губерния. С. 29. Была жива еще в середине 1940‑х гг. (Гос. архив Хабаровского края. Ф. Р–30. Оп. 3. Д. 485. Л. 6).

Вернуться

59

См. в письме В. Н. Азадовской к сыну от 14 октября 1941 г.: «…У меня было восемь детей… рожала я их всех дома…» (88–36; 2 об.).

Вернуться

60

ГАИО. Ф. 789. 1891. № 8 («о родившихся»). Л. 5. № 11 (ж). 17 марта. Запись в метрической книге Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска от 24 мая 1891 г. свидетельствует, что при крещении семьи Азадовских Роза получила имя Елена (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 36).

Вернуться

61

Сохранилась афиша, извещающая, что 14 ноября 1915 г. в Народном университете им. А. Л. Шанявского (Москва) состоится вечер декламации Н. Н. Вашкевича при участии Л. В. Эрарской и учениц Студии музыкальной речи Е. Х. Чинской и Л. К. Азадовской. (Актриса Л. В. Эрарская (1890–1964) известна своей дружбой с Софьей Парнок.)

Вернуться

62

Предположительно З. Райцын был одним из сыновей Вульфа Райцына, вся семья которого погибла в мае–июне 1920 г. во время захвата Никольска бандой партизана Я. Тряпицына. Один из выживших, ученик 6‑го класса Николаевского реального училища А. П. Авшалумов, 17 лет, на следствии (июль 1920 г.) показал: «Семья Вульфа Райцына погибла вся: две дочери, одна 19, другая 15 лет, сын 25 лет, другой сын 11 лет и внучка 9 лет. Из семьи другого Райцына Якова погиб сын Давид. Убийца его случайно был захвачен в моем присутствии, когда я из Николаевска ехал в Хабаровск» (Гутман А. Я. Гибель Николаевска-на-Амуре: Страницы Гражданской войны на Дальнем Востоке. Берлин, 1924. С. 207).

Вернуться

63

Ханна Вульфовна Райцына (1896–1978), сестра (?) Зелика Райцына, была замужем за Виктором Горенко, родным братом Анны Ахматовой. В последние годы жила в Риге, но дружила с Ахматовой и часто навещала ее в Ленинграде и Комарово.

Вернуться

64

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 1.

Вернуться

65

Там же. Л. 2.

Вернуться

66

Там же. Л. 3.

Вернуться

67

По всей видимости, Лидия пережила в Томске личную драму.

Вернуться

68

Арнольдов Л. В. Жизнь и Революция. Шанхай, 1935. С. 247.

Вернуться

69

«О. Г. и Д. И. Азадовские, Ф. И. и А. И. Сармановы, С. М. и Р. Л. Стрижевские извещают, что в девятый день трагической смерти в г. Владивостоке незабвенной племянницы нашей Лидии Константиновны Азадовской-Райцын будет отслужена панихида в Софийской церкви на Пристани завтра в воскресенье 8‑го сего Августа в 11 часов утра» (Новости жизни (Харбин). 1920. № 166, 7 августа. С. 1).

Вернуться

70

Освальд Алвинг – герой пьесы Г. Ибсена «Привидения» (1881).

Вернуться

71

Популярный роман К. Гамсуна «Виктория. История одной любви» (1898).

Вернуться

72

В семейной библиотеке Азадовских хранится подаренная М. К. на день рождения книга «Dichtergrüsse aus dem Osten. Japanische Dichtungen. Übertragen von K. Florenz in Tokyo» (Leipzig, [1911]) с надписью: «Милому Марку от трех сестер. 5 декабря 1911».

Вернуться

73

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

Вернуться

74

Например, в письме к Е. Д. Петряеву от 12 августа 1951 г. М. К. упоминает о своей родственной связи с семьей купцов Курбатовых, хорошо известных в свое время в Верхнеудинске: «…Одна моя родственница была замужем за Курбатовым: он был золотопромышленник и происходил как будто из Забайкалья. Как жаль, что никого из них нет уже в живых» (Статьи и письма. С. 173).

Вернуться

75

См.: Ельяшевич А. (Б).-Б. Автобиография / Подгот. текста В. А. Викторовской; вступ. ст. и коммент. В. Е. Кельнера // Архив еврейской истории. М., 2018. Т. 10. С. 62.

Вернуться

76

А. Б. Ельяшевич, сын Б. А. Ельяшевича. См. о нем в главе II.

Вернуться

77

Имеется в виду переезд Азадовских из Иркутска в Хабаровск.

Вернуться

78

В. Б. Ельяшевич (1875–1956), сын Б. А. Ельяшевича, известный впоследствии юрист, правовед, профессор гражданского права в Петербургском политехническом институте и на Высших женских курсах. С 1919 г. – в эмиграции (в Париже), где получил признание как общественный деятель и благотворитель. Вероятно, Вера Николаевна имеет в виду отъезд Василия Ельяшевича в Берлин (1898).

Вернуться

79

Авраам Ельяшевич родился в городе Новогрудок (уездный центр Минской губернии, ныне – центр Новогрудского района Гродненской области Белоруссии), однако детские годы провел преимущественно в Вильне.

Вернуться

80

Письмо к М. К. от 17 апреля 1950 г. (89–6; 36 об. – 37).

Вернуться

81

Г. М. Берков – один семи иркутских евреев, подписавших обращение к барону Г. Е. Гинцбургу (в связи с указом от 1896 г., вводившим ряд ограничений для сибирских евреев). Среди подписавших это обращение был также Б. А. Ельяшевич.

Вернуться

82

Имеется в виду семья купца-золотопромышленника М. В. Михеева, чей сын В. М. Михеев (1859–1908) стал известным писателем, выступавшим под псевдонимом Ангарин. Заметка о нем в «Сибирской советской энциклопедии», написанная, возможно, М. К., характеризует его как «выразителя предреволюционных стремлений и чаяний тогдашней радикальной интеллигенции» (ССЭ. Т. 3. Стб. 472).

Вернуться

83

Письмо от 8 марта 1950 г. (89–6; 16).

Вернуться

84

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания // Воспоминания. С. 29. В первой редакции (1962) упоминание о В. В. Теплове отсутствует. Данные о нем почерпнуты, по всей видимости, из Очерков: «Автор настоящей работы хранит благодарную память о своем первом учителе, ссыльном Вас. Вас. Теплове, детском писателе и поэте» (с. 41). 25 октября 1947 г., отвечая на одно из писем М. К., Вера Николаевна писала: «Ты напрасно думаешь, что я могла пропустить без внимания твое воспоминание о В. В. Теплове! В<асилия> В<асильевича> я глубоко уважала за его трогательное отношение к тебе. <…> А интересно: слышал ли ты когда-нибудь что-либо о Василии Васильевиче? М<ожет> б<ыть>, он еще жив» (89–2; 32 об.).

Вернуться

85

Книга былин: Свод избранных образцов русской народной эпической поэзии / Сост. В. П. Авенариус. СПб.,1880 (впоследствии многократно переиздавалась; в 1913 г. – 8‑е изд.).

Вернуться

86

Азадовская 1988. С. 15.

Вернуться

87

А<задовский> М. Сибирь и предстоящий юбилей декабристского восстания 1825 г. // Известия Центрального бюро краеведения. 1925. № 5 (ноябрь). С. 160.

Вернуться

88

Библиофил Сибири. Иркутск, 1988. Вып. 1. С. 104–105.

Вернуться

89

Там же. С. 117.

Вернуться

90

Украинская поэма Т. Г. Шевченко (1838).

Вернуться

91

Популярная в конце XIX в. пьеса В. А. Дьяченко (1870).

Вернуться

92

Николай Иванович Вольский (наст. фамилия Брюшков), комедийный актер и антрепренер; сотрудничал в газете «Восточное обозрение».

Вернуться

93

Имеется в виду здание Первого Общественного собрания в Иркутске, открытого в 1891 г. и располагавшего большим театральным залом.

Вернуться

94

Имеется в виду пожар 28 октября 1890 г., уничтоживший здание старого городского театра. Новый театр был освящен и открыт в октябре 1897 г.

Вернуться

95

Письмо от 1 декабря 1946 г. (89–1; 28–28 об.).

Вернуться

96

Там же, л. 28 об. – 29.

Вернуться

97

Азадовская 1988. С. 15–16.

Вернуться

98

См.: Сидорченко В. П. Празднование тридцатилетнего юбилея Иркутского городского театра в 1927 году // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 136–138.

Вернуться

99

Алексей (?) Михайлович Редров (1830 (?) – 1883), скрипач и капельмейстер, уроженец Иркутска.

Вернуться

100

Адриан Феодосьевич Вербов (1859–1936), виолончелист. Окончил Петербургскую консерваторию. В Иркутске, с которым связана большая часть его творческой жизни (около 20 лет), – с 1885 г.

Вернуться

101

Известный композитор, дирижер и виолончелист Илья Александрович Сац (1875–1912) находился в Иркутске в 1900–1903 гг.

Вернуться

102

Оскар Исаевич (Исаакович) Камионский (1869–1917), оперный и камерный певец (лирический баритон), музыкальный педагог. Гастролировал в разных городах Сибири. Николай Артемьевич Шевелев (наст. фам. Шевелюхин; 1874–1929), оперный певец (баритон). Софья Ивановна Друзякина (1880–1953), оперная артистка (лирико-драматическое сопрано). Выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Анна Александровна Картавина (урожд. Шнирман; 1863–?), оперная артистка (колоратурное сопрано); выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Олимпиада Илларионовна Куза-Покассовская (1877–?), певица (лирико-драматическое сопрано); гастролировала в Иркутске в начале 1900‑х гг. Александра Давыдовна Мейчик (сценич. псевд. Анна Мейчик; 1875–1934), оперная и камерная певица (контральто и меццо-сопрано), педагог. Александр Михайлович Брагин (наст. фамилия Брагинский; 1881–1953), оперный певец (баритон), педагог. Неоднократно выступал в Иркутске. Иосиф Семенович Томарс (1867–1934), певец (лирический тенор). С 1923 г. – профессор Ленинградской консерватории. Роман Сергеевич Саянов (наст. фамилия Пик; 1871–1946), оперный певец (тенор) и вокальный педагог. Гастролировал в Иркутске в конце 1904 – начале 1905 г. Александр Николаевич Дракули (Дракули-Критикос; 1876–1949), оперный артист (бас). Занимался также антрепренерской деятельностью (в 1908 г. – в Иркутске). Аркадий (наст. имя Аршак) Семенович Кастаньян (Костаньян; 1866–1919), оперный артист (лирико-драматический тенор) и антрепренер. Выступал в Иркутске в 1901 г. и 1916–1917 гг. Клара Исааковна Брун (1876–1959), певица (лирико-драматическое сопрано), жена О. И. Камионского; гастролировала в Иркутске.

Вернуться

103

Опера Дж. Мейербера, либретто Э. Скриба (1865).

Вернуться

104

«Марта, или Ярмарка в Ричмонде» – опера Ф. фон Флотова (1847).

Вернуться

105

Комическая опера Д. Ф. Э. Обера; либретто Э. Скриба (1830).

Вернуться

106

Опера польского композитора Станислава Монюшко (1847); либретто Влодзимежа Вольского по собственной одноименной поэме. Первая постановка в России – 1869 г.

Вернуться

107

Ария Ионтека «Меж горами ветер воет…» (известна в исполнении Л. Собинова).

Вернуться

108

Ковалев В. А. Наставник // Воспоминания. С. 81.

Вернуться

109

Азадовская 1988. С. 16.

Вернуться

110

В. П. Сукачев и его жена Н. В. Сукачева (1856–1935), художница, известная своей благотворительной и педагогической деятельностью, покинули Иркутск в 1898 г.; однако их собрание осталось в Иркутске.

Вернуться

111

ЛНС. Т. 1. С. 330. «Запрос из Иркутска» поступил Турунову от А. Д. Фатьянова, директора Иркутского областного художественного музея, автора ряда изданий, посвященных музею, и позднее написанной книги «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990). Ср. письма А. Д. Фатьянова к А. Н. Турунову (РГАЛИ. Ф. 2051 Оп. 1. № 58).

Вернуться

112

Имеется в виду Иркутский областной художественный музей, которому в 1989 г. было присвоено имя В. П. Сукачева; открыт в 1936 г. (название неоднократно менялось).

Вернуться

113

Т. е. гимназистов.

Вернуться

114

Среди них выделяется книга: Иркутск: Его место и значение в истории и культурном развитии Восточной Сибири. Очерк, редактированный и изданный иркутским городским головой В. П. Сукачевым. М., 1891.

Вернуться

115

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. / Сост. Ю. П. Калмаков. Иркутск, 2003. С. 98–99. Об этой же выставке упоминает и М. К. в «Очерках» (с. 20).

Вернуться

116

Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1881–1901 гг. Иркутск, 1993. С. 423.

Вернуться

117

См.: Фатьянов А. Д. Художники, выставки, коллекционеры Иркутской губернии. Иркутск, 1995. С. 98–100.

Вернуться

118

Очерки. С. 20.

Вернуться

1

ЛНС. Т. 8. С. 270 (письмо от 27 февраля 1949 г.). Следует добавить, что М. К. не слишком преуспевал и по другим дисциплинам.

Вернуться

2

Федор Александрович Кудрявцев (1899–1977), историк, архивист; профессор Иркутского университета.

Вернуться

3

Губернский отдел народного образования.

Вернуться

4

К. Г. Неустроев (1858–1883), педагог, народоволец. В 1881–1882 гг. преподавал в Иркутской мужской гимназии. Окончил Санкт-Петербургский университет. Арестован в Иркутске в октябре 1882 г. (за связь с политическими ссыльными, содействие в организации побегов и др.). Протестуя против жестокости тюремной администрации, дал пощечину генерал-губернатору Д. Г. Анучину. Расстрелян во дворе иркутской тюрьмы.

Вернуться

5

Миртов (Л. Миртов, П. Миртов и др.) – один из псевдонимов народовольца П. Л. Лаврова (1823–1900), социолога, философа и теоретика народничества.

Вернуться

6

Неустроев организовал в Иркутске народовольческий кружок, в который входили и гимназисты старших классов.

Вернуться

7

И. В. Щеглов (1855–1884), педагог, историк Сибири; действительный член ВСОРГО, сотрудник газет «Сибирь» и «Восточное обозрение». В 1881–1883 гг. преподавал историю в Иркутской мужской гимназии; составил и издал «Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири 1032–1882 г. (Иркутск, 1882; переизд.: Сургут, 1993).

Вернуться

8

Т. е. в 1881 г.

Вернуться

9

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. 2‑е изд. М., 1961. С. 66–67.

Вернуться

10

Гольдберг И. То, что вспомнилось: (Листки о 1905 г. в Иркутске) // Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 201.

Вернуться

11

Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора / Подгот. текста, вступ. ст. и прилож. Е. Д. Петряева. Иркутск, 1989. С. 163.

Вернуться

12

Константин Константинович Бауэр (1867–1905 или 1906), один из первых русских марксистов. Учился в Петербургском университете (1885–1889). В юности был дружен с П. Б. Струве (см.: Струве П. Б. Мои встречи с Родичевым // Возрождение: Литературно-политические тетради (Париж). 1949. Тетрадь первая. С. 35–36). Примыкал к социал-демократам, был членом Союза борьбы за освобождение рабочего класса, встречался с Лениным. Сосланный в 1898 г. в Сибирь, он находился одно время в Качуге; позднее – в Иркутске, где встречался с Л. Д. Троцким (см.: Троцкий Л. Д. Воспоминание о моей первой сибирской ссылке // Каторга и ссылка. 1923. № 5. С. 93). Покинул Иркутск в 1902 г.

Вернуться

13

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30. Следует учитывать, что это «Жизнеописание» было написано в 1938 г., и вполне естественно, что, умалчивая о своих эсеровских настроениях в начале 1900‑х гг., М. К. предпочел подчеркнуть свое знакомство с марксистом и социал-демократом Бауэром.

Вернуться

14

Цитируется протокол допроса А. Б. Ельяшевича, арестованного в Ленинграде и затем высланного сроком на три года, от 13 октября 1949 г. Благодарю А. Ю. Русакова, внука А. Б. Ельяшевича, предоставившего в наше распоряжение полный текст этого документа, хранящегося в архиве ФСБ. Частично протокол допроса А. Б. Ельяшевича приводится в статье Л. Н. Гончаренко и В. В. Коломинова «Страницы политической биографии А. Б. Ельяшевича» (Власть и общество в России: Историческая трансформация и технологии взаимодействия: Сб. научных статей. СПб., 2007. Вып. 1. С. 112–139).

Вернуться

15

Ищенко О. В. Студенческая и учащаяся молодежь как фактор общественного движения и культурной жизни Сибири (конец XIX – начало XX в.). Омск, 2010. С. 275.

Вернуться

16

Там же. С. 276.

Вернуться

17

Письмо Л. В. Азадовской к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г. (приводится по машинописной копии).

Вернуться

18

Куделя М. Десять арестов Исаака Г. [Б. м.], 2017. С. 31–32.

Одним из первых о кружке «Братство» рассказал (в беллетризованной форме) иркутский журналист и литературный критик П. В. Забелин в очерке, посвященном Исааку Гольдбергу (Забелин П. В. Путь, отмеченный на карте. Иркутск, 1971. С. 4–16).

Вернуться

19

Эдуард Эдуардович Понтович (1886–1941), правовед. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1911). Преподавал в разных российских городах. Активно выступал за открытие Иркутского университета. В 1925–1935 гг. – консультант в аппарате ВЦИК СССР. В 1936 г. арестован и выслан в Узбекистан. После возвращения в Москву выслан вторично. Умер от туберкулеза в Магадане. Петербургский адрес Понтовича имеется в записной книжке М. К. 1917–1922 гг. («Календарь для учителей»).

Вернуться

20

Это событие хорошо запомнилось современникам, а в настоящее время стало едва ли не хрестоматийным. См., например, главу, озаглавленную «Пощечина от Понтовича», в книге В. М. Рекуновой «Иркутские истории» (Иркутск, 2012. Ч. 1. С. 23–26).

Вернуться

21

А. Б. Ельяшевич называет в этой связи фамилии И. И. Попова, адвоката Лесневского и своего отца Б. А. Ельяшевича.

Вернуться

22

Директором Иркутской гимназии в 1883–1903 гг. был Иван Никифорович Румов, «хороший человек и недурной педагог», как аттестует его И. И. Попов (Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора. С. 216).

Вернуться

23

Цитируются воспоминания А. Б. Ельяшевича, собственноручно записанные Л. В. летом 1961 г. в Ленинграде (скоропись). Далее приводятся без ссылок.

Вернуться

24

Из сообщения начальника Иркутского губернского жандармского управления в местный департамент полиции от 9 апреля 1907 г. (ГАРФ. ДП. ОО (Департамент полиции. Особый отдел). 1907. Д. 68. Л. 115). Материалы ГАРФ, РГИА и ГАИО, использованные в настоящей главе, любезно предоставила в наше распоряжение О. В. Ищенко.

Вернуться

25

Иркутская летопись 1661–1940. С. 151.

Вернуться

26

Хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета. См. его первое и подробное описание в статье: Боннер А. Г. Как восстали иркутские семинаристы // Ангара. (Иркутск). 1967. № 6. С. 59–62.

Вернуться

27

Ср.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 41.

Вернуться

28

Согласно донесению исполняющего должность прокурора Иркутской судебной палаты министру юстиции, во время обыска, проведенного 11 декабря 1903 г., у Лейбы Виника был обнаружен, среди прочих крамольных материалов, 8‑й номер «Братства» (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2). Встречается и мнение о том, что номеров было девять (см.: Паликова А. К. Рукописные журналы Сибири 900‑х годов. Улан-Удэ, 1974. С. 39).

Вернуться

29

Глеб Иванович Бокий (1879–1937; расстрелян), революционер, член РСДРП. В 1902–1903 гг. находился в Иркутске как политический ссыльный. После 1917 г. – один из создателей и руководителей органов ВЧК – ОГПУ – НКВД.

Вернуться

30

Эти сведения восходят к мемориальной статье В. С. Бахтина «Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания» (Воспоминания. С. 31), который, в свою очередь, пользовался воспоминаниями А. Б. Ельяшевича (в записи Л. В.).

Вернуться

31

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 1–2; 33–34.

Вернуться

32

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4/3. С. 103.

Вернуться

33

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 17.

Вернуться

34

Там же. Л. 21.

Вернуться

35

Там же. Л. 23.

Вернуться

36

Там же. Л. 33–34.

Вернуться

37

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. С. 104.

Вернуться

38

Там же.

Вернуться

39

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2.

Вернуться

40

Там же.

Вернуться

41

Там же. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 38–39 и 45.

Вернуться

42

РГИА. Ф. 733. Оп. 204. Д. 242. Л. 25.

Вернуться

43

Ср.: Яновский Н. Н. Марк Константинович Азадовский // Азадовский М. К. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма. Иркутск, 1988. С. 4 (автор также использовал воспоминания А. Б. Ельяшевича, с которыми его познакомила Л. В.).

Вернуться

44

См.: Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 31.

Вернуться

45

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

Вернуться

46

Свидетельством этих настроений может служить фотография Н. К. Михайловского, подаренная Марку 26 февраля 1903 г. (возможно, одним из его товарищей по «Братству») с надписью: «На добрую память славному, хорошему „Маркунде“. г. Иркутск. 19–26/II – 03 г.» (86–40).

Вернуться

47

Исторический роман Г. Сенкевича «Потоп» (1884–1886) посвящен освободительной борьбе поляков против шведских интервентов в середине XVI в. Неоднократно издавался в России и пользовался успехом у русских читателей.

Вернуться

48

Объединенными усилиями (лат.).

Вернуться

49

Письмо написано в самый разгар погромной кампании 1949 г. (см. главу XXXVII).

Вернуться

50

Азадовский М. Добролюбов и русская фольклористика // Литература и фольклор. С. 193.

Вернуться

51

ГАРФ. ДП. ОО. 1905. Отд. I. № 55.

Вернуться

52

Иркутская летопись 1661–1940. С. 184.

Вернуться

53

См.: ЛН. Т. 62. С. 274–280.

Вернуться

54

Виктор Евсеевич Мандельберг (1869–1944), революционер, публицист; врач. С 1899 г. – в Иркутске как политический ссыльный. Один из создателей Иркутского социал-демократического комитета. Вместе с Л. Д. Троцким представлял сибирских социал-демократов на Лондонском съезде РСДРП (1903). Член II Государственной Думы (от Иркутска). В 1919–1920 гг. – гласный Иркутской городской думы. В 1920 г. эмигрировал в Палестину. Жена Мандельберга – родная сестра М. А. Цукасовой.

Вернуться

55

Абрам Израилевич Шнейдерман (?–1918; расстрелян).

Вернуться

56

Государственный архив Забайкальского края. Ф. 61. Оп. 1. № 1037. Л. 1 (прошение датировано 24 июня 1904 г.).

Вернуться

57

Там же. Л. 6.

Вернуться

58

Там же. Л. 2, 3–3 об.

Вернуться

59

Николай Никитович Бакай (1861–1927), педагог, историк, архивист; заведовал Иркутской гимназией в 1903–1908 гг. (с 1908 по 1918 г. – Томской гимназией). Автор работ по истории образования и культуры Сибири. Читал лекции в Томском университете, был сотрудником Института исследования Сибири. С 1920 г. – заведующий Томским губернским архивом.

Вернуться

60

Сибирские огни. 1927. № 1. С. 229. Автор некролога – В. Д. Вегман.

Вернуться

61

Протокол допроса А. Б. Ельяшевича от 13 октября 1949 г. (см. выше примеч. 14).

Вернуться

62

Убийство и похороны обоих братьев описаны Исааком Гольдбергом в очерке «То, что вспомнилось. (Листки о 1905 г. в Иркутске)» (Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 207–211 (глава «Первая кровь»). См. также: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 52–56.

Вернуться

63

Холмовский И. Памяти А. М. Станиловского: (К юбилею ВСОРГО) // Власть труда (Иркутск). 1927. № 14, 18 января. С. 3.

Вернуться

64

Иннокентий Гаврилович Соловьев (1886–?) родился в селе Верхнеленская Слобода Иркутской губернии. Позднее, получив высшее образование, жил в Иркутске, работал инженером. В 1933 г. осужден по 58‑й статье на десять лет.

По-видимому, М. К. поддерживал с ним отношения и в 1920‑е гг. В редакционном вступлении ко второму сборнику «Сибирская живая старина», перечисляя лиц, которые помогли изданию «преодолеть целый ряд материальных и технических трудностей», он называют, в частности, И. Г. Соловьева (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 4).

Вернуться

65

См.: Кадиков Э. Р. Эсеровский террор в Сибири в начале XX века // Вестник Омского ун‑та. 2016. № 1 (9). С. 44 (сер. «Исторические науки»).

Вернуться

66

Далее использованы сведения, приведенные в кн.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 58–61.

Вернуться

67

Марк Азадовский поддерживал с ним отношения, во всяком случае, в первые годы своего студенчества. В день двадцатилетия Марка, 5 декабря 1908 г., Левенберг подарил ему «Фауста» Гёте (в переводе П. Вейнберга; СПб., 1904) с надписью: «На добрую, долгую память моему дорогому, хорошему Маркуше – Аркадий».

Вернуться

68

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 46980. Л. 38.

Вернуться

69

Подробности см. в газетном сообщении: «Накануне ограбления в воскресенье около запертого помещения банка встречались неизвестные лица. Войдя в контору, заняв выходы и произведя панику, нападавшие обыскали все кассы и забрали 43, 565 рублей, при этом был убит выстрелом из револьвера случайный посетитель банка Длугач. Когда последний из грабителей удалился, поднялась тревога. Снарядили погоню. Настигаемый грабитель Левинсон <так!> застрелился. Во время преследования убит городовой Клишевский. Участвовало в ограблении от 12 до 14 человек; кроме двух, все были в масках. На улице найдены 2, 409 рублей. Задержанные по подозрению Смолянский и Пашковский сознались в нападении» (Речь. 1906. № 151, 30 августа (12 сентября). С. 2).

Вернуться

70

О Елене Левенсон и Гдалии Мильмане см.: Чернохвостова-Левенсон Е. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–48.

Вернуться

71

См.: Савенко Г. В. Очерк жизни и учения государствоведа и философа права Э. Э. Понтовича // Правоведение. 2003. № 4. С. 230–242.

Вернуться

72

По тому же делу был арестован и Михаил Левенсон, который также участвовал в побеге, но, в отличие от Павла, ему удалось скрыться и эмигрировать в Женеву (см.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 59).

Вернуться

73

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. Иркутск, 2019. С. 366.

Вернуться

74

Письмо Л. В. к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г.

Вернуться

1

Этот дом, с которым связаны десять с лишним лет жизни М. К. (1906–1917), находился по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. В письме к автору этой книги (февраль 1996 г.) хабаровский краевед А. М. Жуков сообщил подробности, касающиеся истории дома Азадовских: «Вера Николаевна Азадовская 21 марта 1905 г. приобрела в Хабаровске у надворного советника Кокшайского М. С. участок на улице Хабаровской, 55, где уже стоял полукаменный двухэтажный дом и два деревянных флигеля, все выстроены в 1902 году. <…> Дома ее переданы Дальневосточному отделу здравоохранения 20 октября 1925 года. Нет уже этих домов. Долгое время в них была детская консультация, амбулатория, дом матери и ребенка. <…> Снесли этот последний дом Азадовских в конце семидесятых. Сейчас на этом месте бетонная пятнадцатиэтажная башня – дом. Все еще, вот уже лет 10, достраивают. И будет в нем централизованное управление энергоснабжения всего края».

Вернуться

2

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальздрав – Отдел здравоохранения исполнительного комитета Приморского губернского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, созданный в конце 1922 г. при Дальневосточном революционном комитете (Дальревкоме); ликвидирован в 1926 г.

Вернуться

3

Комиссия была создана в 1904 г. и находилась в Петербурге.

Вернуться

4

Дата выдачи документа: 25 июня 1905 г., Хабаровск.

Вернуться

5

Так, 9 декабря 1901 г. К. И. Азадовский выступал в новом помещении Общественного собрания на концерте, устроенном местным Литературно-музыкальным драматическим обществом, и читал стихотворение «Хозяин» И. С. Никитина (Приамурские ведомости. 1901. № 416, 16 декабря. С. 8). Сохранилась также фотография Веры Николаевны, сделанная в Хабаровске в 1901 г.

Вернуться

6

В 1906 г. В. Н. Азадовская уже значится в списке избирателей г. Хабаровска, «имеющих право на основании 24‑й статьи городского положения участвовать в выборах гласных на четырехлетие с 1906 года» (Прибавление к Памятной книжке 1905 г. Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 109).

Вернуться

7

«В Свердловске я никогда не был, – писал М. К. в январе 1950 г. В. Ю. Крупянской, – но был в Екатеринбурге. И мои воспоминания о нем мешают представить себе Свердловск в его теперешнем виде. То был небольшой уютный городок, и я с умилением вспоминаю о нескольких днях, проведенных в нем ровно 44 года тому назад. Ровно: ибо это было в январе 1906 года. Жил я в гостинице, которая, кажется, называлась „Американской“ и даже как будто играл в ней на бильярде» (88–21; 48–48 об.).

Вернуться

8

«…В Берлине в 1906 г. для горловой операции», – сообщал М. К. в автобиографии от 3 марта 1939 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 11). А заполняя 30 декабря 1947 г. личную карточку члена Союза писателей, указал: «В 1906 г. один месяц в Германии и Австрии» (Там же. Л. 20).

Вернуться

9

Подробнее о деятельности хабаровского Народного дома (а также о деятельности других общественных объединений) см.: Андриец Г. А. История культурной жизни городов юга Дальнего Востока России (вторая половина XIX – начало ХХ в.). Владивосток, 2014.

Вернуться

10

См. о нем примеч. 34 к главе I. Дополнительно приводим фрагмент из автобиографии А. П. Косованова, относящийся к хабаровскому периоду:

«В 1906 г. перевелся на Дальний Восток, где находились мои родители. Мне удалось устроиться в г. Хабаровске учителем 6-ти классного городского училища. <…> В 1911 г. был одним из основателей Общества взаимопомощи учителей Приморской области и при открытии деятельности <так!> избран товарищем председателя Правления. В эти годы начал сотрудничать в прессе Дальнего Востока по вопросам литературы и местным животрепещущим темам. В 1912 г. был арестован и посажен в хабаровскую тюрьму по подозрению в содержании явочной квартиры для политических, но за неимением улик был освобожден» (Минусинский региональный краеведческий музей им. Н. М. Мартьянова. Ф. 1. Оп. 4. № 154. Л. 31–32).

Вернуться

11

Имеется в виду семья Косовановых. У А. П. Косованова было четыре брата (Вячеслав, Виктор, Павел) и сестра Юлия. Павел Косованов (1893–?), впоследствии учитель, был дружен с Лидией Азадовской. Но особенно тесные отношения связывали М. К. в 1920‑е и 1930‑е гг. со старшим из братьев – Вячеславом Косовановым, известным краеведом и библиографом.

Вернуться

12

Имеется в виду Общественное собрание, в здании которого (на главной улице города) устраивались балы, маскарады, музыкальные и литературные вечера, ставились любительские спектакли, проходили концерты и т. д. Константин Иннокентьевич состоял в этом объединении начиная с 1906 г. (см.: Прибавление к Памятной книжке 1905 года Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 154; см. также: Список членов Хабаровского общественного собрания на сезон 1912–1913 г. Хабаровск, 1912; К. И. Азадовский значится под № 5).

Вернуться

13

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

Вернуться

14

Более подробно об этом периоде сообщает Л. М. Махнева, дочь М. П. Сизых, в письме к Л. В. от 22 марта 1961 г.: «С 1909 года по 1911 год вместе с матерью жили в г. Хабаровске, вот в это время отец принимал большое участие в Народном доме им. А. С. Пушкина при Обществе Содействия Народного Просвещения <так!>, о чем у меня сохранилось 13 штук программ их спектаклей. Ставились пьесы <А. Н.> Островского, <Е. Н.> Чирикова, <Густава> Кадельбурга, <А. И.> Косоротова, Леонида Андреевича Воронина и других».

Вернуться

15

См.: Кларк И. С. Спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю на 1913 год. Отд. III: Адрес-календарь на 1913 год. Владивосток, 1913. Вып. 9. С. 158.

Вернуться

16

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

Вернуться

17

В письме к М. К. из Владивостока от 19 сентября 1929 г. В. К. Арсеньев, упоминая о некоторых общих знакомых, сообщает: «А. Б. Моисеев во Владивостоке, он очень пополнел и поседел» (ЛНС. Т. 1. С. 186).

Вернуться

18

Сергей Порфирьевич Швецов (1858–1930), эсер, народник, ученый-статистик, журналист и редактор. В 1880–1890‑е гг. – политически ссыльный (в разных городах Сибири). В период Первой русской революции примкнул к эсерам. Депутат Учредительного собрания. В 1920‑е гг. отошел от политической деятельности.

Вернуться

19

См.: Тимофеев М. А. Пережитое: Отрывок из воспоминаний о семидесятых годах // Каторга и ссылка. 1929. № 8–9 (57–58). С. 94–117.

Вернуться

20

Хабаровская справочная книжка на второе полугодие 1908 г. / Сост. и изд. И. Миллер. Хабаровск, 1908. С. 62.

Вернуться

21

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

Вернуться

22

Впервые осужден в 1906 г. (десять лет каторги), вторично – в 1916 г. После Февральской революции возглавил Иркутский совет рабочих и солдатских депутатов; делегат Учредительного собрания. Арестован в 1920 г.; подсудимый на процессе эсеров в 1922 г. С 1925 г. – в ссылке (Коканд, Уральск, Казань), с 1931 г. – в Самарканде. Занимался археологией Казахстана. Последний приговор (25 лет) – в 1939 г.

Вернуться

23

В одной из записных книжек М. К. послевоенного времени отмечен московский адрес Ю. М. Тимофеева (54–1; 672).

Вернуться

24

Сохранилось ее письмо к М. К. от 6 сентября 1953 г. (65–20).

Вернуться

25

Н. Г. Тимофеева, жена Михаила Акимовича.

Вернуться

26

АРАН. Ф. 543. Оп. 2. № 137. Л. 8 об. – 9.

После Февральской революции, когда открылись документы хабаровской охранки, М. К. подготовил к печати сообщение, состоящее из двух разделов: «I. Наблюдение за Н. А. Морозовым в Хабаровске. II. Одно из дел по оскорблению Величества». Публикация, предложенная П. Е. Щеголеву для журнала «Былое», не состоялась. На первом листе рукописи значится: «Марк Азадовский. Из архива Хабаровского розыскного пункта»; тут же – помета: «Напеч<атано> не будет» (РГИА. Ф. 1093. Оп. 1. № 14).

Вернуться

27

В архиве Азадовского сохранилась неопубликованная работа К. К. Куртеева «Четвертый систематический указатель изданий Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества и помещенных в них статей и сообщений», охватывающая 1912–1930 гг. (78–8).

Вернуться

28

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. № 10892. Л. 9.

Вернуться

29

Инженер К. П. Окунев был в 1905–1907 гг. председателем Общества содействия народному просвещению при Народном доме.

Вернуться

30

Азадовский М. К истории одного предательства: (Из архива Хабаровского розыскного пункта) // Воля народа (Хабаровск). 1917. № 20, 8 сентября. С. 4.

Вернуться

31

ССЭ. Т. 1. Стб. 738.

Вернуться

32

Дата смерти приводится по изд.: Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей. (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). М., 1927. С. 14. Сообщена, по-видимому, М. К., чье имя упомянуто в списке лиц, просмотревших рукопись и сделавших в ней «поправки и дополнения» (с. 8). (Сохранившийся в семейном архиве Азадовских экземпляр «Материалов» испещрен маргиналиями, сделанными рукой М. К.) Другая дата смерти Блудорова (1910) указана в кн.: Петряев Е. Д. Псевдонимы литераторов-сибиряков. Новосибирск. 1973. С. 34.

Вернуться

33

Известно одно опубликованное стихотворение Н. Блудорова («Облака»). См.: Сборник русских поэтов и поэтесс. СПб., 1901. С. 205.

Вернуться

34

Автобиография И. Рычкова (Иванова), предоставленная в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев (https://forum.vgd.ru/post/681/34063/p1648723.htm; дата обращения: 27.07.2024).

Вернуться

35

В архиве М. К. сохранилось несколько стихотворений Н. Н. Блудорова (37–5), причем некоторые из них («Сахалинская картинка» и др.) имеют политическую окраску; возможно, М. К. готовил их к публикации.

Вернуться

36

В 1912 г. А. Н. Русанов был избран депутатом Государственной думы IV созыва от Приморской области; был членом Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. После Февральской революции – правый социалист-революционер. С марта по ноябрь 1917 г. – комиссар Временного правительства Приморской области и Временного комитета Государственной думы по Дальнему Востоку. В ноябре 1917 г. протестовал против захвата власти большевиками. Член Временного правительства автономной Сибири. Эмигрировал в Китай; жил сначала в Харбине, затем в Шанхае, где и умер. Созданное им в Шанхае русское реальное училище считалось образцовым учебным заведением (Последние новости (Париж). 1936. № 5648, 10 сентября. С. 4).

Вернуться

37

Так назывались объединения, возникшие в 1905 г. в разных городах России. Иркутский Союз учащихся, созданный при участии и поддержке местных эсеров, выставлял в своей программе чисто политические цели; в январе 1906 г. издал гектографированное воззвание «Ко всем гражданам». Полиция рассматривала Союз учащихся как «преступное сообщество» (см.: Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4–5. С. 105).

Вернуться

38

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф. 1. Связка 66. № 11. Л. 16.

Вернуться

39

См. о нем примеч. 62 к главе II.

Вернуться

40

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 412 («О М. Азадовском и И. Соловьеве, привлекавшихся за принадлежность к Иркутской организации партии с.-р.»). Л. 1–1 об.

Вернуться

41

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 30. Брошюра в 8 страниц, озаглавленная «Письмо от русских крестьян к царю Николаю II», была издана в 1907 г. Нагасакской группой Союза помощи народного освобождения (см.: elib.shpl.ru/nodes/54946-pismo-ot-russkih-krestyan-tsaryu-nikolayu-vtoromu-nagasaki-1907; дата обращения: 27.07.2024).

Вернуться

42

Там же. Л. 3.

Вернуться

43

Новое Уголовное уложение, Высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1903. С. 43–44.

Вернуться

44

Там же. С. 55–56.

Вернуться

45

См., например, анкету, заполненную М. К. Азадовским в начале 1931 г. для справочника «Наука в России» (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. Д. 7. Л. 178 об.).

Вернуться

46

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 197. Григорий Борисович Патушинский (1873–1931), юрист. Работал судьей и судебным следователем в Иркутской губернии. С 1904 г. – присяжный поверенный Иркутской судебной палаты. В 1905–1907 гг. выступал на крупных политических процессах в Восточной Сибири. Кратковременно занимал должность министра юстиции в составе Временного Сибирского правительства Колчака (1918). Позднее служил в местных советских органах. Умер в Москве. См. о нем: Звягин С. П. Министр юстиции Г. Б. Патушинский: Биографический очерк. Красноярск, 2001.

Вернуться

47

Национальный архив Республики Саха (Якутия). Ф. Л.–21. Оп. 1. № 62. Л. 22 об.

Вернуться

48

Там же.

Вернуться

49

«Дорогой Марк, – писал В. И. Бик, посылая М. К. в феврале 1947 г. свою статью «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке», – шлю привет тебе из далекого Якутска, где я застрял со времен ссылки – с 1910 г. <…> …Я с любовью писал о Короленко, т<ак> к<ак> это мой любимый человек и писатель…» (58–32).

Работа В. И. Бика опубликована в кн. «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке (материалы для биографии)» (Якутск, 1947), для которой М. К. написал вступительную статью. См. также письмо Вадима Бика, брата В. И. Бика, к Л. В. от 26 января 1960 г. (91–11).

Вернуться

1

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 1.

Вернуться

2

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 13.

Вернуться

3

Азадовская 1988. С. 16.

Вернуться

4

Императорский Эрмитаж: Каталог картинной галереи / Сост. А. Сомов. СПб., 1901. Ч. 1: Итальянская и испанская живопись. Дата приобретения каталога (помета рукой М. К.): «Август 1908 г.».

Вернуться

5

«С 1908 года я не пропустил ни одной передвижнической выставки…», – писал М. К. 6 февраля 1949 г. А. Н. Турунову.

Вернуться

6

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200.

Вернуться

7

Сохранилась книжечка переводов Надсона на немецкий язык, выполненных Ф. Ф. Фидлером (Leipzig, [1898]). На титульном листе – помета рукой М. К.: «München. 10–VI / 28–V <1910>».

Вернуться

8

Азадовская 1978. С. 233.

Вернуться

9

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 33.

Впоследствии, при заполнении разного рода анкет, М. К., отвечая на вопрос «Какими иностранными языками владеете?», указывал прежде всего немецкий и французский, добавляя, что его знание является «книжным» или «теоретическим».

Вернуться

10

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 34, 36.

Вернуться

11

Там же. Л. 3.

Вернуться

12

Сохранился курс лекций Ф. Ф. Зелинского за 1912/13 учебный год в записях М. К. (1–4).

Вернуться

13

Этот курс был выпущен затем отдельным изданием: История русской литературы: Лекции, читанные в 1908–1909 г. в Санкт-Петербургском университете проф. И. А. Шляпкиным. Студенч<еский> изд<ательский> ком<итет> при Историко-филологическом факультете С.-Петербургского университета. СПб., 1911; 2‑е изд.: СПб., 1913.

Вернуться

14

М. К. можно видеть на фотографии, запечатлевшей чествование юбиляра в окружении многочисленных коллег и учеников (см.: Биржевые ведомости. Утр. вып. 1912. № 12893, 18 апреля. С. 5).

Вернуться

15

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 199. Общение М. К. со Шляпкиным продолжалось до самой смерти последнего; он не раз приезжал в Белоостров, где жил Шляпкин. В один из таких визитов, 21 июля 1916 г. (накануне праздновался Ильин день), М. К. получил от Шляпкина его труд «История о Париже и Вене. (Рыцарский роман-поэма в старой русской литературе)» (Пг., 1915). Экземпляр хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета.

Вернуться

16

Баранникова Е. В. Человек большого сердца // Воспоминания. С. 121.

Вернуться

17

Понятие «этнография» толковалось в ту пору весьма расширительно; оно включало в себя не только изучение местных обычаев, но и целый ряд научных областей, лежащих на стыке этнографии и смежных наук (археологии, истории культуры, демографии, фольклористики, искусствоведения, лингвистики, этнопсихологии и т. д.). Наряду с «этнографией» в 1910–1920‑е гг. использовались и другие термины, в дальнейшем не получившие распространения: «родиноведение», «народоведение», «этнология».

Вернуться

18

См.: Станюкович Т. В. Из истории этнографического образования (Ленинградский географический институт и географический факультет ЛГУ) // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1971. Вып. 5. С. 121 (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. (Новая серия). Т. 95).

Вернуться

19

Имеется в виду Императорский Музей антропологии и этнографии (ныне – Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого).

Вернуться

20

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> ординарного проф. А. И. Введенского. СПб., 1910. С. 259.

Вернуться

21

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год / Под ред. ординарного проф. Ф. И. Щербатского. С приложением актовой речи ординарного проф. М. И. Ростовцева. СПб., 1913. С. 224.

Вернуться

22

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203 (письмо от 22 августа 1922 г. из Читы).

Вернуться

23

Имеется в виду Г. С. Виноградов.

Вернуться

24

Цит. по: Штернберг С. А. Лев Яковлевич Штернберг и Музей Антропологии и Этнографии // Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1928. Т. 7. С. 43 (письмо от 5 ноября 1927 г. из Иркутска).

Вернуться

25

СЖС. 1928. Вып. 7. С. V–VI.

Вернуться

26

Других сведений об этих планах М. К. нами не обнаружено.

Вернуться

27

Кан С. Лев Штернберг: Этнолог, народник, борец за права евреев. СПб., 2023. С. 266.

Вернуться

28

В 1908 г. в Петербургском университете насчитывалось 134 землячества (см.: Иванов А. Е. Студенческие землячества в России (конец XIX – начало ХХ в.) // Россия и современный мир. М., 2001. Вып. 3 (32). С. 140.

Вернуться

29

См.: Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 129. В архиве М. К. сохранилось несколько фотографий хабаровского землячества, сделанных в 1913 г. во время загородной прогулки (см. илл. 14).

Вернуться

30

См.: 1884–1909: Общество содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам: Отчет за 1908–1909 г. Двадцать пятый год. СПб., 1910. С. 15. А. Д. Фатьянов, ссылаясь на архив Иркутского областного художественного музея, приводит этот адрес в своей книге «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990. С. 102), однако ошибочно характеризует его как «приветствие» В. П. Сукачеву, преподнесенное якобы 8 октября 1902 г. (М. К. в это время был еще гимназистом).

Вернуться

31

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

Вернуться

32

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 46980. Л. 34 (личное дело Э. А. Левенберга).

Вернуться

33

Азадовская 1988. С. 17.

Вернуться

34

Мария Михайловна Богданова (1895–1991), историк-декабристовед; писала стихи. В 1913–1917 г. училась на женских Бестужевских курсах. Правнучка декабриста М. О. Мозгалевского.

Вернуться

35

См.: Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. СПб., 1910. С. 256.

Вернуться

36

Андрей Дмитриевич Руднев (1878–1958), фольклорист, востоковед, один из основателей современной монголистики; в 1910 г. – приват-доцент восточного факультета Петербургского университета. Действительный член Русского географического общества. Покинул Россию в 1918 г.; жил и умер в Хельсинки.

Вернуться

37

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 257.

Вернуться

38

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 260.

Вернуться

39

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5.

Вернуться

40

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 135.

Вернуться

41

Александр Станиславович Гинтовт-Дзевятовский (Дзевалтовский; 1888–1937), иркутянин; окончил Иркутскую мужскую гимназию. Принимал участие в революционном движении. В 1907 г. поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Председатель правления и член Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка. После окончания университета (1913) преподавал в различных учебных заведениях. С 1924 г. – профессор Института социального воспитания, присоединенного позднее к Ленинградскому педагогическому институту; с 1927 г. – проректор института. Автор работ по педагогике.

Вернуться

42

Межов В. И. Сибирская библиография: Указатель книг и статей о Сибири на русском языке и одних только книг на иностранных языках за весь период книгопечатания: В 3 т. СПб., 1892.

Вернуться

43

Отчет о состоянии и деятельности С.-Петербургского университета за 1910 год / Под ред. заслуж. проф. И. А. Ивановского. С приложением речи заслуж. проф. Н. И. Веселовского. СПб., 1911. С. 239.

Вернуться

44

Этот фрагмент опубликован (с купюрами) в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 228). Михаил Станиславович Вишневский (1890–1938; расстрелян), архивист. Родом из Иркутской губернии. В юности – член РСДРП. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1916); был председателем правления Сибирского научного кружка. Член Общества изучения Сибири. В 1922–1925 гг. – ученый секретарь и член коллегии Петроградского отделения Центрархива РСФСР. С 1931 г. – преподаватель, затем профессор московского Историко-архивного института, откуда был уволен в мае 1938 г. в связи с «дворянским происхождением»; о Н. П. Кычакове см. далее с. 94; Петр Петрович Малых (1877–1918), уроженец Амурской области; погиб в Гражданскую войну; сведения о Сабурове отсутствуют.

Вернуться

45

Имеются в виду притеснения каторжан в тюрьме при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа в Забайкалье, одной из тюрем так называемой Нерчинской каторги.

Вернуться

46

Азадовский М. Задачи сибирской библиографии // Сибирские записки. 1919. № 6. С. 101–102.

Вернуться

47

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 7.

Вернуться

48

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 137–138.

Вернуться

49

Серафим Серафимович Шашков (1841–1882), публицист, этнограф; деятель сибирского областничества. Иркутянин, член петербургского Сибирского кружка Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева.

Вернуться

50

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 142.

Вернуться

51

Там же. С. 145.

Вернуться

52

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 68 (письмо от 26 декабря 1926 г.).

Вернуться

53

Итальянский короткометражный немой художественный фильм (1911).

Вернуться

54

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

Вернуться

55

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

Вернуться

56

Этой публикацией открывается «Указатель 1983» (с. 11).

Вернуться

57

Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. в одном томе / Под ред. П. В. Быкова; С критико-библиогр. очерком В. Я. Брюсова. 6‑е изд., испр. и доп. СПб., [1912].

Вернуться

58

См. об этом: Азадовский К. «Любая зацепочка…»: (Письмо юбиляру) // Non multa, sed multum, или Радости и страсти литературного старателя: К 75-летию Евгения Борисовича Белодубровского. СПб., 2016. С. 203–209.

Вернуться

59

См. объявления о предстоящем докладе: Приамурье. 1911. № 1402, 25 мая. С. 1; № 1405, 29 мая. С. 1.

Вернуться

60

Гёте В. Фауст. Драматическая поэма. Ч. 2 / Пер. с предисл. и примеч. Н. Холодковского. СПб., [1910].

Вернуться

61

Приамурье. 1911. № 1406, 1 июня. С. 4. О хабаровской лекции «студента» М. К. Азадовского было упомянуто и в петербургском издании (см.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургкого университета за 1911 год / Под ред. экстраординарного проф. Н. А. Булгакова. С приложением актовой речи ординарного проф. И. И. Кауфмана. СПб., 1912. С. 4 (Отд. VI: О занятиях студентов под руководством гг. профессоров и преподавателей Университета).

Вернуться

62

См.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1913 год / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> экстраординарного проф. И. Д. Андреева. С приложением актовой речи проф. А. А. Иванова. СПб., 1914. С. 392.

Вернуться

63

О встречах М. К. с М. А. Кролем нет сведений. Однако, принимая во внимание, что на рубеже 1900‑х гг. Кроль находился в Иркутске и принимал заметное участие в общественной жизни Восточной Сибири, их личное знакомство представляется более чем вероятным (особенно в 1910‑е гг.). Следует также помнить о дружбе Кроля с Л. Я. Штернбергом, завязавшейся еще в ссылке. См.: Кроль М. А. Памяти Л. Я. Штернберга // Каторга и ссылка. 1929. № 57–58. С. 214–236.

Вернуться

64

В 1912 г. Общество изучения Сибири выпустило брошюру под названием «Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь» (2‑е изд., испр. и доп.: Пг., 1914).

Вернуться

65

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 5.

Вернуться

66

Сибирские вопросы (СПб.). 1911. № 40–41, 22 октября. С. 95 (раздел «Хроника»).

Вернуться

67

См. сообщение о предстоящем собрании и открытии выставки: Речь. 1912. № 44, 15 февраля. С. 6.

Вернуться

68

Феодосий Николаевич Чернышев (1858–1914), геолог, палеонтолог; член Русского географического общества.

Вернуться

69

В газетном тексте ошибочно: Сологубов.

Николай Лукич Скалозубов (1861–1915), агроном, общественный деятель; автор ряда научных работ. Депутат Государственной думы (от Тобольской губернии) II и III созывов; член Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, в 1908–1910 гг. – секретарь Общества изучения Сибири. Расширенный текст доклада, прочитанного им на общем собрании Общества 16 февраля 1912 г., опубликован: Сибирские вопросы. 1912. № 9–10, 14 марта. С. 38–64.

Вернуться

70

Веров М. [Азадовский М.]. Сибирский научный праздник: (Письмо из Петербурга) // Приамурье. 1912. № 1622, 10 марта. С. 2 (псевдоним – по имени матери).

Вернуться

71

Там же.

Вернуться

72

М. К. уже мог пользоваться прямой железнодорожной линией Петербург–Хабаровск (через Харбин). Путешествие длилось 16 дней.

Вернуться

73

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 2. Л. 1 (список членов Общества изучения Сибири и изучения ее быта, проживающих в С.-Петербурге (осень 1916 г.)). Фамилия «Азадовский», имя и отчество, дата приема в Общество и адрес вписаны рукой М. К.

Вернуться

74

Там же. № 3. Л. 6. Членами Правления состояли (по результатам выборов 9 мая 1913 г.): Н. К. Волков, А. А. Кауфман, И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, С. П. Швецов и др.; кандидатами к ним были утверждены, наряду с Азадовским, П. А. Казанский, И. А. Кириллов, С. Ф. Ольденбург, А. С. Суханов.

Вернуться

75

Устав С.-Петербургского сибирского собрания. СПб., 1910. С. 3.

Вернуться

76

Полный список действительных и почетных членов см. в кн.: Отчет о деятельности С.‑Петербургского сибирского собрания за 1910, 1911 и 1912 г. СПб., 1913.

Вернуться

77

Там же. С. 63.

Вернуться

78

См.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 39534. Л. 8.

Вернуться

79

Окончив университет, Л. В. Бианки получил две специальности: зоолога и филолога. Работал в Зоологическом музее Академии наук, где в 1918–1920 гг. заведовал библиотекой.

Вернуться

80

О настроениях Л. В. Бианки в ту эпоху свидетельствует его стихотворение «В кружке. (Речь…)», опубликованное в сборнике литературного студенческого кружка (см.: Грядущий день. СПб., 1907. Сб. 1. С. 243).

Вернуться

81

Бианки: История одного петербургского рода. СПб., 2014. С. 150.

Вернуться

82

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 48675. Л. 3.

Вернуться

83

По окончании в 1913 г. университетского курса Л. С. Троицкий преподавал словесность в реальном училище императора Александра II; позднее был учителем в средней школе; занимался методикой преподавания, издал несколько пособий. В 1920‑е гг. мы находим его имя среди членов Общества друзей Пушкинского заповедника (см. главу XXIV). Погиб в 1942 г. после эвакуации из блокадного Ленинграда.

Вернуться

84

Азадовский М., Бортвин Н. Частные музеи в Сибири // Русский экскурсант (Ярославль). 1916, № 7. С. 30–34 (напечатано также в виде отдельного оттиска). Азадовскому принадлежит первая часть работы (о собрании П. К. Русакова в Верхоленске), Бортвину – вторая (о музее братьев Белослюдовых в Семипалатинске).

Вернуться

85

Дальнейшая биография Н. Н. Бортвина насыщена событиями. После Октябрьского переворота он вернулся в Сибирь; преподавал в Кургане. В 1919 г. был мобилизован в колчаковскую армию. С 1920 г. работал в различных учреждениях культуры «на должностях, далеких от археологии». В апреле 1939 г. приглашен на работу в Свердловский областной краеведческий музей; начиная с 1940 г. преподавал археологию в Свердловском университете (см.: Викторов В. П. Н. Н. Бортвин – уральский археолог // III Берсовские чтения: К 95-летию А. А. Берса и 90-летию Е. М. Берс: Материалы научно-практической конференции, г. Екатеринбург, сентябрь 1997 г. Екатеринбург, 1999. С. 18–20).

Вернуться

86

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 54089.

Вернуться

87

См. подробнее: Новомодный Е. В. С. Я. Сизых – ученый секретарь Хабаровского музея // Записки Гродековского музея. Хабаровск, 2002. Вып. 4. С. 98–101 (опубликована автобиография 1937 г.).

Вернуться

88

Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь. 2‑е изд., испр. и доп. СПб., 1914. С. XIII (тираж – 200 экземпляров).

В сборнике приняли участие видные ученые: Л. С. Берг и А. Е. Ферсман (будущие академики), В. А. Бианки (отец Л. В. Бианки), А. А. Макаренко, С. П. Швецов, Л. Я. Штернберг и др. Для М. К. же, начинающего фольклориста, имела, конечно, особенное значение помещенная в этом сборнике работа академика В. Ф. Миллера («Программа по собиранию произведений народной словесности»).

Вернуться

89

Осенью 1911 г. Кычаков выступал в Сибирском научном кружке с докладом «Впечатления из поездки к ороченам в текущем году», который иллюстрировался многочисленными снимками и картой пути, составленной самим докладчиком (Сибирские вопросы. 1911. № 42–43–44, 10 ноября. С. 135).

Вернуться

90

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203.

Вернуться

91

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 141. Еще в 1925 г. М. К. надеялся поместить материалы, собранные Кычаковым, в одном из выпусков «Сибирской живой старины» (см.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 210 (письмо к Л. Я. Штернбергу от 25 апреля 1925 г.)).

Вернуться

92

Письмо М. К. к Л. Я. Штернбергу от 22 августа 1922 г. (Там же. С. 203).

Вернуться

93

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49876.

Вернуться

94

См.: Пушкинист: Историко-литературный сборник / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. [Т.] 1. С. 232.

Вернуться

95

[Пушкинист]: Пушкинский сборник памяти профессора С. А. Венгерова / Под ред. Н. В. Яковлева. Пг., 1922 [на обл.: 1923]. [Т.] 4. С. VIII.

Вернуться

96

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

Вернуться

97

Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917). С. 129.

Вернуться

98

Вероятно, имеется в виду хабаровчанин С. И. Парахин (возглавлял библиотечную комиссию в Обществе содействия народному просвещению).

Вернуться

99

Ныне (с 1956 г.) – ул. Ленина, 52; Ленин укрывался здесь с 4 апреля по 5 июля 1917 г. в квартире № 24 (М. Т. и А. И. Елизаровых). В 1927 г. в доме открыт Мемориальный музей-квартира В. И. Ленина (ныне – Музей-квартира Елизаровых).

Вернуться

100

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 14.

Вернуться

101

Устанавливается на основании ответного письма К. И. Азадовского к сыну от 6 февраля 1913 г. из Благовещенска.

Вернуться

102

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 8. № 18. Л. 1.

Вернуться

103

Николай Евгеньевич Кабанов (1905–1992), ботаник, работавший на Дальнем Востоке (в конце 1920‑х гг. – под руководством В. К. Арсеньева). В 1949 г. переехал в Москву.

Вернуться

104

Дмитрий Николаевич Анучин (1843–1923), антрополог, этнограф, археолог; профессор Московского университета.

Вернуться

105

Статьи и письма. С. 158.

Вернуться

106

Начальница Алексеевской женской гимназии в Благовещенске в 1913 г. – М. Д. Малярова.

Вернуться

107

Н. В. Щелкин – преподаватель Алексеевской гимназии в 1913 г.

Вернуться

108

Имеется в виду Н. П. Покровский, директор Благовещенской мужской гимназии, председатель педагогического совета Алексеевской женской гимназии.

Вернуться

109

Университетский диплом первой степени выдавался выпускникам, представившим самостоятельную письменную работу; наличие такого диплома открывало дорогу к магистерской степени.

Вернуться

110

Годом ранее, в июне 1912 г., Л. К. Азадовская получила аттестат об окончании «полного курса учения» в благовещенской Алексеевской женской гимназии, где она «поступила по экзамену в 7‑й класс» и пробыла 1911/12 учебный год (ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 5).

Вернуться

111

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 6.

Вернуться

112

Сохранилась копия свидетельства, выданного 4 июня 1913 г. (Там же. Л. 6).

Вернуться

113

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 1 (письмо без даты).

Вернуться

114

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 10892. Л. 9–9 об.

Вернуться

115

См.: Азадовский М. Заметки фольклориста. I. Еще о песне «Славное море…». II. Старинная ямщицкая песня // Сибирские огни. 1947. № 3. С. 111–114. Запись этого текста находится среди подготовительных материалов (выписки и заметки) к несостоявшейся статье М. К. «К вопросу о сибирской народной песне» (42–7; 31).

Вернуться

116

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3 (без подписи).

Вернуться

1

Азадовский М. К. Доклад в Лесном / Вступ., публ. и примеч. Н. Яновского // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 147.

Вернуться

2

Максимов С. В. На Востоке. Поездка на Амур: Дорожные заметки и воспоминания. 2‑е изд. СПб., 1871. С. 176. М. К. приводит это суждение в обоих изданиях книги «Беседы собирателя» (1924, 1925).

Вернуться

3

Из краткого отчета Азадовского о поездках по Амурской области в 1913 и 1914 гг. // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год / Сост. акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 41.

Вернуться

4

Ныне – Ленинский район Еврейской автономной области.

Вернуться

5

Логиновский К. 1) Свадебные песни и обычаи казаков восточного Забайкалья // Записки Приамурского отдела Императорского русского географического общества. Хабаровск, 1899. Т. 5, вып. 2. С. I–IV, 1–94; 2) Материалы к этнографии Забайкальских казаков. Владивосток, 1904.

Вернуться

6

Правильное название: «Очерки русской диалектологии» (СПб., 1892).

Вернуться

7

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23. Этот документ впервые использовал хабаровский исследователь С. И. Красноштанов (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского // Вопросы русской, советской и зарубежной литературы. Хабаровск, 1972. С. 88–102).

Вернуться

8

Анна Владимировна Пруссак (1888–1956), лингвист, филолог, историк. Сестра поэта В. В. Пруссака (1895–1918), сосланного в 1914 г. в Восточную Сибирь (отбывал ссылку в Иркутской области, затем в Иркутске). М. К. был знаком с обоими и на протяжении ряда лет помогал А. В. Пруссак с публикацией ее научных трудов.

О какой именно ее работе идет речь в данном случае, неясно.

Вернуться

9

НА РГО. Ф. 1-1891. Оп. 1. № 16. Л. 401. На отзыве, в правом верхнем углу, помета (видимо, рукой Э. К. Пекарского): «Р<едакционному> К<омитету> 21/II. 1917. Напечатать в Приложении». Имеются в виду «Приложения» к журналу «Живая старина», издание которых прекратилось в 1916 г. (см. главу VIII).

Вернуться

10

Фольклорные записи А. А. Шахматова в Прионежье / Подгот. текстов, ст. и примеч. А. Астаховой и С. Шахматовой-Коплан; Предисл. М. Азадовского. Петрозаводск, 1948. С. 6–7.

Вернуться

11

Сохранилась отдельная рукопись под названием «Образцы говора казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (87–7); в ней используется цитированное выше письмо к А. А. Шахматову. Помимо «необычных слов», работа содержит несколько текстов (песни, частушки).

Вернуться

12

Например: Бонифатий – Полифа́нтей, Иннокентий – Оникентей, Емельян – Омильян и т. д.

Вернуться

13

Ныне село Вольно-Надеждинское, административный центр Надеждинского района Приморского края.

Вернуться

14

Первоначальное название Раддевка – в честь основателя станицы географа, этнографа и натуралиста Г. И. Радде (1831–1903). Ныне – село в Облученском районе Еврейской автономной области. Расположено на границе с Китаем. В станице Радде, по словам М. К., у него были тогда «знакомые» (Азадовский М. Доклад в Лесном. С. 147).

Вернуться

15

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23, 47.

Вернуться

16

По-видимому, М. К. имеет в виду прошение, поданное им на имя директора Одногодичных педагогических курсов в августе или сентябре 1913 г.

Вернуться

17

ЦГИА СПб. Ф. 319. Оп. 1. № 27. Л. 2.

Вернуться

18

Т. е. окончившему Петербургский университет с дипломом первой степени.

Вернуться

19

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 3–5. Фрагменты этого письма приводятся С. И. Красноштановым (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 88–89).

Вернуться

20

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 9.

Вернуться

21

Там же. Л. 8.

Вернуться

22

Там же. Л. 10.

Вернуться

23

А-ий М. Амурская «частушка» // Приамурье. 1913. № 2186, 22 декабря. С. 3. Слово «частушка» поставлено в кавычки, поскольку, как утверждает автор, это слово на Амуре вообще неизвестно – вместо него говорят «прибаутка».

Вернуться

24

Статья в «Приамурье» изобиловала опечатками – настолько, что на другой день М. К. вынужден был поместить в той же газете заметку «Досадная опечатка» (№ 2187, 23 декабря. С. 2), отметив в ней основные ошибки.

Вернуться

25

Библиография 1944. С. 4.

Вернуться

26

Приамурье. 1913. № 2172, 8 декабря. С. 4. Эта статья значится и в Указателе 1983 (№ 4).

Вернуться

27

Сохранилась, в частности, визитная карточка, подтверждающая, что М. К. командирован Отделением русского языка и словесности Академии наук «для собирания материалов по народной словесности и диалектологии в Амурской области» (57–18; 3). См. илл. 19.

Вернуться

28

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148.

Вернуться

29

Азадовский М. Археологические древности по р. Амуру (от Хабаровска до Радде): Путевые впечатления // Приамурье. 1914. № 2286, 14 апреля. С. 3.

Вернуться

30

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 43 (далее, на с. 44–50, помещен отчет студента Л. В. Бианки о командировке в Михайловский уезд Рязанской губернии летом 1914 г.).

Вернуться

31

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148–149.

Вернуться

32

Беседы собирателя 1924. С. 76.

Вернуться

33

Там же. Во втором издании «Бесед собирателя» (1925) это примечание отсутствует.

Вернуться

34

В списке своих работ («совсем или отчасти законченных»), приложенном к автобиографии (дата: 26 ноября 1922 г.), М. К., в частности, указал: «Предисловие к „Воспоминаниям амурского казака“ С. Раздобреева». Публикация предполагалась для «печатающего историко-этнографич<еского> сборн<ика> Дальнаробраза» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 60. Л. 7а). Издание не состоялось.

Вернуться

35

Станиц «Поливанова» и «Новая Забеллова» ныне не существует.

Вернуться

36

Письмо от 12 сентября 1970 г. См. также: Азадовская 1978. С. 235.

Вернуться

37

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 42.

Вернуться

38

Там же.

Вернуться

39

Там же.

Вернуться

40

Осуществить эту работу М. К. также не удалось.

Вернуться

41

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 2–3. Упоминаются этнографы В. Г. Тан-Богораз, М. Н. Костюрина и А. А. Макаренко.

Вернуться

42

Беседы собирателя 1924. С. 31–32; Беседы собирателя 1925. С. 50.

Вернуться

43

Азадовский М. Заговоры Амурских казаков // Живая старина. 1914. Вып. 3–4. Приложение № 1. С. 05–015; Азадовский М. Песнь о переселении на Амур // Сибирский архив (Иркутск). 1916. № 3–4. С. 157–172.

Вернуться

44

Ныне – Рукописное хранилище при Отделе народнопоэтического творчества ИРЛИ (коллекция собирателей, № 82).

Вернуться

45

См.: Краткий справочник по научно-отраслевым и мемориальным архивам АН СССР. М., 1979. С. 204. См. также: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006. С. 381.

Вернуться

46

Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 91.

Вернуться

47

Сохранился счет от 17 ноября 1951 г., предъявленный Азадовским дирекции Института (55–17; 127).

Вернуться

48

Кирпикова Л. В. Лингвистическое источниковедение Приамурья. Марк Азадовский // Слово: Фольклорно-диалектологический альманах. Благовещенск, 2010. Вып. 8 (спец.): Русско-китайское языковое взаимодействие в дальневосточном регионе. С. 67.

Вернуться

49

Словарь русских народных говоров. М.; Л., 1965. Вып. 1. С. 107.

Вернуться

50

См.: Ермак Г. Г. Семейный и хозяйственный быт казаков юга Дальнего Востока России: Вторая половина XIX – начало ХХ в. Владивосток, 2004.

Вернуться

51

Электронное письмо К. М. Азадовскому от 19 января 2017 г.

Вернуться

52

Фетисова Л. Е. Песенный фольклор Приамурья в записях М. К. Азадовского // Филология и человек (Барнаул). 2017. № 4. С. 100.

Вернуться

1

«Арсеньев очень подробно описывал мне свою встречу с царем, – сообщал М. К. осенью 1948 г. Н. Е. Кабанову. – К сожалению, я забыл целый ряд интересных и существенных деталей» (Статьи и письма. С. 156).

Вернуться

2

См.: Приамурье. 1911. № 1407, 2 июня. С. 3 (подробный отчет о лекции за подписью «А. Б.»).

Вернуться

3

Приамурье. 1911. № 1413, 9 июня. С. 3.

Вернуться

4

См.: Статьи и письма. С. 160 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

Вернуться

5

ЛНС. Т. 1. С. 182.

Вернуться

6

См. письмо М. М. Богдановой к Л. В. от 12 января 1956 г. (91–16; 20).

Вернуться

7

Летом 1913–1914 гг. (М. К. находился тогда в Хабаровске) Лопатин ездил в экспедиции по Амуру, останавливался в стойбищах гольдов (прежнее название нанайцев), изучая их быт и записывая (на русском языке) их сказки; его известность как этнографа основывается в первую очередь на собранных им в 1910‑е гг. материалах гольдского фольклора. В архиве М. К. сохранились скопированные его рукой частушки, записанные Лопатиным в 1915 г. в с. Михайло-Семеновское (38–5).

Вернуться

8

Иннокентий Николаевич Сафонов (1873–?) окончил Петербургский университет; ученик Д. И. Менделеева. Директор Хабаровской учительской семинарии. В 1919 г. – уполномоченный Министерства народного просвещения Временного Сибирского правительства на Дальнем Востоке. Позднее работал во Владивостоке.

По поводу его участия в кружке М. К. писал Н. Е. Кабанову осенью 1948 г.: «…я совершенно не помню такого лица. Может быть, он случайно раз-два и был, но постоянно к нашему кружку не принадлежал» (Статьи и письма. С. 157).

Вернуться

9

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. Хабаровск, 1965. С. 130.

Вернуться

10

Более подробную информацию об участниках хабаровского кружка Арсеньева см. в кн.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи (К 150-летию со дня рождения ученого и путешественника). Владивосток, 2021.

Вернуться

11

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского. М., 1957. С. 220. Упоминаются «Лекции» Н. Н. Харузина, читанные в Московском университете (СПб., 1901–1905. Вып. 1–4), и классический труд немецкого этнографа Г. Шурца «История первобытной культуры», неоднократно издававшийся в начале 1900‑х гг. (в разных переводах).

«Очень рад, что у Вас образовался кружок этнографии и археологии», – откликается Л. Я. Штернберг в письме к Арсеньеву от 31 марта 1914 г. и просит (в том же письме) передать привет М. К. (Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1949. Т. 6. С. 233; то же в кн.: Тарасова (Васина) А. И. Письма Л. Я. Штернберга к В. К. Арсеньеву // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20: Страны и народы бассейна Тихого Океана. Кн. 4. С. 63).

Вернуться

12

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 130.

Вернуться

13

Там же. С. 130–131.

Вернуться

14

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 276. Впрочем, в письме к Н. Е. Кабанову (1948) М. К. существенно сужает тематику «дружеских бесед»: «Мы занимались только по этнографии и читали (и обсуждали) только старые и новые работы по этнографии» (Статьи и письма. С. 158).

Вернуться

15

Имеется в виду капитальный труд ученого, изданный, однако, позднее: Лопатин И. Гольды амурские, уссурийские и сунгарийские: Опыт этнографического исследования. Владивосток, 1922 (Записки Общества изучения Амурского края, Владивостокский отдел Русского географического общества. Т. 17).

Вернуться

16

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 131.

Вернуться

17

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

Вернуться

18

Тарасова А. И. В. К. Арсеньев. М., 1985. С. 275.

Вернуться

19

В сокращенном виде доклад был опубликован в газете «Приамурье» (1914. № 2287, 15 апреля. С. 2). Перепечатано в «Известиях Археологической комиссии» (Прибавление к выпуску VI. Пг., 1914. С. 124–127).

Вернуться

20

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

Вернуться

21

Там же.

Вернуться

22

Отчет о деятельности Совета Приамурского отдела Императорского Русского Географического Общества за 1915 год (c 1 дек<абря> 1914 г. по 1 дек<абря> 1915 г.). Хабаровск, 1916. С. 63.

Вернуться

23

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 2 об.

Вернуться

24

Лопатин И. Гольдские сказки // Живая старина. 1916 [1917]. Вып. 25. Приложение 6. С. 089–0102. Имеется отд. оттиск – Пг., 1917.

Вернуться

25

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 3 об.

Вернуться

26

Р. Л. Стрижевский.

Вернуться

27

Иосиф Александрович Дзюль (1876–1936), охотник-любитель; служил с 1902 г. начальником станции Корфовская. Гласный Хабаровской городской думы (1920). Эмигрировал в Харбин (1922). Погиб на охоте.

Вернуться

28

На Корфовской Арьсеньевы жили на даче в 1918–1919 гг. (период «калмыковщины»). См.: Пермяков Г. Тропой женьшеня. Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 100.

Вернуться

29

Дзюль И. А. В тайге // Наша охота (СПб.). 1910. № 2, 3; 1911. № 9.

М. К. предполагал републиковать очерк Дзюля в качестве приложения в своей книге об Арсеньеве, но в 1952 г. по требованию директора Иркутского областного издательства отказался от этого замысла. См. письмо С. В. Обручева к М. К. от 18 июля 1952 г. (67–39; 14). Очерк Дзюля отсутствует и во всех трех (посмертных) изданиях работы М. К. об Арсеньеве (см. далее).

Вернуться

30

См.: Статьи и письма. С. 173.

Вернуться

31

Арсеньев В. К. Китайцы в Уссурийском крае: Очерк историко-этнографический. Хабаровск, 1914 (Записки Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 10, вып. 1)

Вернуться

32

См.: Петрицкий В. А. Неизвестный автограф В. К. Арсеньева // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20. С. 81–90; то же: Петрицкий В. Мир библиофильства: Вопросы теории, истории и психологии. М., 2006. С. 266–276; то же: Петрицкий В. Из библиотеки ученого-сибиряка // Сибирское наследие (Иркутск). 2004. № 8. С. 3.

Вернуться

33

Русская старина. 1915. № 2 (внутренняя сторона обложки). Там же – две другие рецензии Азадовского (без подписи) на книги Н. К. Никольского и И. А. Шляпкина, посвященные древнерусской книжности. Обе рецензии указаны в «Библиографии 1944».

Вернуться

34

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

Вернуться

35

См.: Приамурье. 1916. № 2992, 12 октября. С. 2; № 3006, 30 октября. С. 3.

Вернуться

36

В письме к Л. В. от 12 января 1973 г. А. И. Васина (Тарасова), автор диссертации (1975) и монографии (1985) об Арсеньеве, сообщала, что в Приморском краевом отделении РГО (ныне – Общество изучения Амурского края) в фонде Арсеньева хранится «очень милая, хорошо сохранившаяся» групповая фотография, на которой среди студентов и курсисток, сопровождавших Арсеньева на место археологических раскопок под Хабаровском (в которых принимал участие и М. К.), изображена, в числе прочих, Мария (имеется в виду Магдалина) Азадовская (91–28; 2). Учитывая, что Магдалине исполнилось в 1913 г. всего 14 лет, мы склонны предполагать, что на фотографии запечатлена Лидия.

Вернуться

37

Статьи и письма. С. 159.

Вернуться

38

Машинописный каталог библиотеки М. К. Азадовского, составленный в 1955 г. ленинградским книговедом П. Н. Мартыновым и Л. В. (№ 815 и 819).

Вернуться

39

ЛНС. Т. 1. С. 182–183.

Вернуться

40

Хранится в РНБ (шифр: Г 20 В–3/6).

Вернуться

41

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 204. Среди сохранившихся девяти писем Арсеньева к М. К. «весточка» 1922 г. отсутствует.

Вернуться

42

ЛНС. Т. 1. С. 184.

Вернуться

43

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 233.

Вернуться

44

Там же. С. 238.

Вернуться

45

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 152.

Вернуться

46

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

Вернуться

47

См.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи. С. 152 (письмо от 7 апреля 1922 г. из Читы).

Вернуться

48

Кислинская Г. К. Они оставили добрую память // Воспоминания. С. 169–170.

Вернуться

49

Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1947–1949.

Вернуться

50

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 13 об. – 14 (письмо от 8 сентября 1949 г.).

Вернуться

51

Статьи письма. С. 163.

Вернуться

52

Там же. С. 155–164.

Вернуться

53

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 15.

Вернуться

54

Письмо от 31 марта 1914 г. В оригинале: «Привет г. Азадовскому» (см. выше примеч. 11).

Вернуться

55

Какую именно «лепту» удалось внести М. К., в точности неизвестно. Травля Арсеньева в 1924 г. (ученый был вынужден вернуться из Владивостока в Хабаровск) продолжалась и позднее; его пытались поддержать Б. Э. Петри, И. А. Лопатин и другие ученые. См. об этом: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев. М., 2005. С. 129–139.

Вернуться

56

Советская книга. 1951. № 2. С. 46–50

Вернуться

57

Переписка. С. 234 (письмо от 25 ноября 1951 г.).

Вернуться

58

Н. Е. Кабанов предложил Географгизу издать две книги Арсеньева («В дебрях Уссурийского края» и «Сквозь тайгу») и дополнительно ряд его более мелких работ. Сохранилась заявка Кабанова на имя главного редактора Географгиза А. И. Соловьева (62–39; 4–5).

Вернуться

59

Сергей Владимирович Обручев (1891–1965), сын В. А. Обручева, и его семья были связаны дружескими отношениями с семьей Азадовских.

Вернуться

60

См.: Азадовский М. В. К. Арсеньев – путешественник и писатель // Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 29–30. Очерки из «Приамурья» будут опубликованы под названием «Из путевого дневника 1908–1910 гг.»

Вернуться

61

Гавриил Филиппович Кунгуров (1903–1981), прозаик и литературовед, исследователь литературы Сибири конца XVIII–XIX вв. Ученик М. К. по Иркутскому университету в 1924–1928 гг.

Вернуться

62

Арсеньев В. К. Сквозь тайгу. М., 1949, 1950 и 1951.

Вернуться

63

ЛНС. Т. 8. С. 287.

Вернуться

64

ЛНС. Т. 8. С. 287–288.

Вернуться

65

Там же. С. 297.

Вернуться

66

Там же. С. 298 (письмо к Г. Ф. Кунгурову от 2 июля 1952 г.).

Вернуться

67

Официальное название: Управление по делам полиграфической промышленности, издательств и книжной торговли при Совете Министров РСФСР.

Вернуться

68

ЛНС. Т. 8. С. 301 (письмо Г. Ф. Кунгурову от 12 сентября 1952 г.). Рукопись под названием «Из путевых дневников Арсеньева» (объемом в 451 стр.) была возвращена М. К. в октябре (см. письмо Росполитграфиздата от 16 октября 1952 г. (72–11).

Вернуться

69

См.: Обручев В. А. 1) Григорий Николаевич Потанин: Краткий очерк его жизни и научной деятельности. М., 1916; 2) Григорий Николаевич Потанин (1835–1920): Жизнь и деятельность. М.; Л., 1947.

Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956), геолог, географ и путешественник. Академик (с 1929 г.).

Вернуться

70

Вероятно, описка М. К.; имеется в виду «предлагаемой».

Вернуться

71

Имеется в виду неоднократно публиковавшееся письмо М. Горького к Арсеньеву от 24 января 1928 г. из Сорренто: «Вам удалось объединить в себе Брэма и Фенимора Купера <…>. Гольд написан Вами отлично <…>. Искренно поздравляю Вас» и т. д. (Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2014. Т. 17: Письма август 1927 – май 1928. С. 171).

Вернуться

72

РНБ. Ф. 1109. Оп. 1. № 595. Л. 90–90 об. (письмо от 14 января 1954 г.).

Вернуться

1

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 2.

Вернуться

2

Там же.

Вернуться

3

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 1.

Вернуться

4

Ср. Curriculum vitae 1918 г.: «…занимался под руководством пр<иват>-доц<ентов> Н. С. Державина и В. А. Келтуялы» (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5).

Вернуться

5

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 38. Л. 2, 5, 7 об., 11, 14, 15.

Вернуться

6

Там же. № 27. Л. 5.

Вернуться

7

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 34. Л. 54.

Вернуться

8

Там же. Ф. 171. Оп. 2. № 3886. Л. 1.

Вернуться

9

Там же. Ф. 319. № 34. Л. 45.

Вернуться

10

Там же размещались в начале века и Министерство народного просвещения, а также Русское географическое общество, переехавшее в 1908 г. в Демидов переулок.

Вернуться

11

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2801. Л. 47 (протокол заседания Педагогического совета Шестой гимназии от 1 ноября 1916 г.).

Вернуться

12

Одна из наиболее известных работ М. Н. Куфаева на эту тему («Библиофилия и библиомания») увидит свет в 1927 г. (переиздана в 1980 г.).

Вернуться

13

Имеется в виду 3‑я Всероссийская конференция по краеведению, участником которой был М. К.

Вернуться

14

СПбФ АРАН. Ф. 827. Оп. 4. № 2. Л. 3.

Вернуться

15

«…Н. С. Державин – мой старый учитель. Нельзя не дать приноса в его сборник», – писал М. К. в сентябре 1947 г. Г. Ф. Кунгурову (ЛНС. Т. 8. С. 256).

Вернуться

16

См.: Азадовская 1978. С. 211. Сохранился набросок этой работы под названием «История термина „народность“» (87–25). На л. 2 сверху – помета рукой М. К.: «Для сборника Державина».

Вернуться

17

РНБ. Ф. 1028. № 25 («книга первая зимняя»); издательством значилось «Кабаре „Мяукающий кот“» (возможно, по аналогии c кабаре «Бродячая собака»). См. описание этого выпуска: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Рукописные журналы и газеты в фондах ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина // Русская демократическая книга: Книжное дело Петербурга – Петрограда – Ленинграда: Сборник научных трудов. Л., 1983. С. 105.

Вернуться

18

См.: Альтшулер А. Дядя КО: Константин Николаевич Державин // Петербургский театральный журнал. 1996. № 10. С. 54–57.

Об отношении К. Н. Державина к Азадовскому можно судить по сохранившейся надписи на книге «„Борис Годунов“ А. С. Пушкина. Материалы к постановке под редакцией В. Мейерхольда и К. Державина из серии комментариев к пьесам Цеха Мастеров Сценических Постановок» (СПб., 1919): «Дорогому учителю и старшему товарищу Марку Константиновичу Азадовскому на память о наших театральных увлечениях от любящего и преданного Коти Державина. Петербург 1921. Июль 28».

Вернуться

19

Н. С. Державин высоко поднялся в советскую эпоху по карьерной лестнице: стал ректором Петроградского университета (1922–1925), заведующим кафедрой славянской филологии в Ленинградском университете (с 1925 г. и до самой смерти), директором ленинградского отделения Института славяноведения (с 1947 г.). С 1931 г. – академик. В годы войны выпустил несколько пропагандистских работ: «Фашизм – злейший враг славянства» (1942), «Вековая борьба славян с немецкими захватчиками» (1943) и т. п. Переписка М. К. 1950‑х гг. содержит ряд критических отзывов в отношении Н. С. Державина (его «марризма», общественной позиции и др.).

Вернуться

20

За это выступление Озаровская была удостоена серебряной медали Русского географического общества.

Вернуться

21

См.: Известия Императорского Русского географического общества. Пг., 1915. Т. 51, вып. 1–10. С. 80 (1‑я паг.). Об этом вечере см. также: Кондурушкин С. Лесная баушка // Речь. 1915, № 321, 15 ноября. С. 5; Каратыгин В. 2‑й вечер О. Э. Озаровской и М. Д. Кривополеновой // Речь. 1915. № 325, 25 ноября. С. 5.

Вернуться

22

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2503. Л. 9–10.

Вернуться

23

В библиотеке М. К. хранились книги Озаровской с ее дарственными надписями, в частности: Д. И. Менделеев: Воспоминания. Л., 1929; «Пятиречие»: Сборник сказок. М., 1931.

Вернуться

24

Имеется в виду кн.: Сказки и песни Белозерского края. Записали Борис и Юрий Соколовы. (С вводными статьями, фотографическими снимками и географической картой). М., 1915.

Вернуться

25

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 21. Л. 2.

Вернуться

26

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 15.

Вернуться

27

Какие именно этнографические и археологические «работы» были переданы М. К. в 1914–1915 гг. в Музей антропологии и этнографии, неизвестно.

Вернуться

28

См. отголоски этой поездки в статье «Родиноведение и студенчество»: «Финляндия, пожалуй, единственная страна, где интересы родиноведения можно назвать доминирующими и где в тесном единении слились работы в этой области правительства, ученых обществ, и частных лиц, и союзов. В Гельсингфорсе на одной из главных улиц красуется величественное здание студенческого дома <…>. И на его фронтоне вырезана гордая и трогательная надпись: „Spei suae dedit patria“ („Своей надежде дарит отечество“)» (Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2).

Вернуться

29

Училище находилось в непосредственном ведении попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

Вернуться

30

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 13–14.

Вернуться

31

Геннадий Николаевич Боч (1871–1942), ботаник, почвовед, с 1917 г. – профессор Лесного института в Петрограде. Проработал на посту директора Коммерческого училища, ставшего в советское время 168‑й средней школой, до 1929 г.

Вернуться

32

О личном общении В. Б. Ельяшевича с М. К. в 1910‑е гг. сведений не имеется, но можно предположить, что именно он был посредником в знакомстве Марка Азадовского с Г. Н. Бочем.

Вернуться

33

Борис Евгеньевич Райков (1880–1966), биолог, историк естествознания, автор многочисленных трудов по методике преподавания естественных наук и природоведения в средней школе. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям. Впоследствии – доктор педагогических наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.

Вернуться

34

Анна Николаевна Максимова (урожд. Русакова; 1874–1960), преподаватель географии в Коммерческом училище.

Вернуться

35

Михаил Яковлевич Рудинский (1887–1957), археолог; в 1915–1917 гг. преподавал историю в Коммерческом училище. С 1917 г. – на Украине (в Полтаве, Киеве и др.). «Очень интересно вел уроки, устраивал интересные выставки и был организатором „Кружка изучения Лесного“» , – вспоминала о нем Т. Э. Степанова в письме к Л. В. от 1 ноября 1970 г. (96–36; 54 об.).

Вернуться

36

Владимир Александрович Трофимов (1882–1969), филолог, педагог; в Коммерческом училище преподавал русский язык и литературу. Участник революционных событий и член партии большевиков с 1907 г.

Вернуться

37

См.: Мандрик М. В. Коммерческое училище в Лесном: Обзор нового фонда в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН // Миллеровские чтения: К 285-летию Архива РАН: Сборник научных статей по материалам научной конференции Санкт-Петербург, 23–25 апреля 2013 г. СПб., 2013. С. 351–357.

Вернуться

38

Этот «журнал», отпечатанный на гектографе, охватывает 1916–1917 гг. Цитируется бюллетень № 1 от 25 января 1916 г.

Вернуться

39

Копию свидетельства от 12 июля 1916 г., выданную в канцелярии попечителя Петроградского учебного округа, см. в личном деле М. К., сохранившемся в архиве Томского университета (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 10).

Вернуться

40

См.: Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 2001. [Вып.] 5. С. 232–254; Лаврентьев Н. В Коммерческом у Серебки // Санкт-Петербургские ведомости. 2016. № 30, 19 февраля. С. 3.

Вернуться

41

Имеется в виду Сибирский научный кружок.

Вернуться

42

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. Журнал общих заседаний. [Пг.], Лесной, 1917. Вып. IV. С. [3–4] (гектографированное издание).

Вернуться

43

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 145–151 (дата, указанная публикатором Н. Н. Яновским: 1918).

Вернуться

44

Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2. На эту статью, не зарегистрированную в Библиографии 1944, впервые обратил внимание С. И. Красноштанов.

Вернуться

45

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 8–9.

Вернуться

46

Таисия Эрнестовна Степанова (1899–1985?) окончила Коммерческое училище в 1918 г. Получив впоследствии химическое образование, она долгие годы работала в Политехническом институте. Однако краеведческие занятия в кружке навсегда останутся в ее памяти; часть своей дальнейшей жизни, особенно в последние годы, она посвятит сбору материалов, посвященных истории кружка и судьбам ее участников.

Вернуться

47

Церковь в Санкт-Петербурге, возведенная в 1838 г. Е. В. Новосильцевой в память о ее сыне, Владимире Новосильцеве, участнике дуэли с поручиком Измайловского полка К. Черновым в Лесном парке (ныне парк Лесотехнической академии). Секундантом Чернова был поэт К. Ф. Рылеев. Церковь уничтожена в 1932 г.

Вернуться

48

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 13.

Вернуться

49

«Будьте добры, передайте Тэзи Степановой, что нужную ей книжку Шубинского я добыл и она уже у меня», – сообщал он А. Н. Максимовой (88–24; письмо не датировано, судя по содержанию – 1916 г.). Имеется в виду книга С. Н. Шубинского «Исторические очерки и рассказы» (1‑е изд.: 1871).

Вернуться

50

Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная… М.; СПб., 2006. С. 288.

Вернуться

51

Отвечая 1 ноября 1970 г. на вопрос Л. В. о судьбе отдельных «лесновцев», Таисия Эрнестовна ответила о Зарезине: «Ничего о нем не знаю кроме того, что он умер» (96–36; 54).

Вернуться

52

Александра Самуиловна Будницкая (? – после 1970), библиотекарь Кружка в Лесном. «…Живет в Москве, член партии, большая общественница. Окончила Институт прикладной зоологии и фитопатологии. С 1957 г. на пенсии», – сообщала Т. Э. Степанова Л. В. в том же письме от 1 ноября 1970 г.

Вернуться

53

В. А. Трофимов.

Вернуться

54

Летом 1929 г., находясь в Киеве, М. К. пытался встретиться с М. Я. Рудинским, однако встреча не состоялась. «Мих<аила> Як<овлевич>а в Киеве не застал», – писал он 23 августа Т. Э. Степановой.

Вернуться

55

Имеется в виду Людмила Александровна Кушина (1902–1938; расстреляна). Судя по данным «Мемориала», неоднократно арестовывалась: в 1923, 1930 и 1937 гг. Провела несколько лет в Соловецком концлагере, затем на Урале. Последнее место работы – бухгалтер Курского областного склада ветеринарного снабжения.

Вернуться

56

См.: Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная…С. 282–283.

Вернуться

57

Дата письма: 24 февраля 1926 г. (67–53).

Вернуться

58

Из письма М. К. к Т. Э. Степановой 1919 г. (88–29; 8 об.).

Вернуться

1

Так, ознакомившись с результатами Амурских экспедиций М. К., Отделение русского языка и словесности Академии наук постановило выплачивать ему в течение 1915 г. по 50 руб. ежемесячно. Известив об этом М. К. письмом от 14 декабря 1914 г., Шахматов отметил, что постановление принято «в надежде, что Вы обработаете свои ценные материалы» (73–7).

Вернуться

2

Азадовский М. С. Ф. Ольденбург как фольклорист // Советская этнография. 1933. № 1. С. 31.

Вернуться