Константин Азадовский
Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга II

Глава XXI. ГИРК – ГИИИ – ГАИС – ИПИН – НИИК – ИАЭ

Летом 1930 г. Институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) подвергается реорганизации: переименованный в Государственный институт речевой культуры (ГИРК), он теряет часть своих прежних сотрудников и заметно «советизирутся»; директором остается Н. С. Державин¹. «Я, как видите, задержался в Ленинграде, – пишет М. К. 2 октября 1930 г. Ю. М. Соколову. – Надолго ли, не знаю. Пока связан только с ИЛЯЗВом»².

О том же он сообщает своей ученице А. А. Богдановой:

Главным образом работаю в Илязве, ныне ЛИРК (Ленинградский институт речевой культуры). Работа моя еще не определилась окончательно. Предлагают усиленно взять заведование и руководство всем сектором русской литературы. Но не решаюсь³.

Структура института состояла, как и в ИЛЯЗВе, из секций (или секторов). Одна из них, возглавляемая В. А. Десницким, называлась Секцией методологии литературоведения; внутри нее образуется Фольклорная группа, руководителем которой и назначается М. К., пользовавшийся, видимо, доверием дирекции. «В Питере из нов<ых> людей вступает в вожди науч<но>-исслед<овательского> фронта М. К. Азадовский, старый… иркутский марксист», – сообщает Оксман 12 октября 1930 г. И. Я. Айзенштоку⁴. И через несколько дней – Н. К. Пиксанову:

В Исследоват<ельском> Инст<итуте> (отд<еление> РАНИОНа) в результате всякого рода реорганизаций, во главе литер<атурно>-метод<ологического> сектора стали В. А. Стр<оев>-Десн<ицкий>⁵ и… М. К. Азадовский. Последний вообще идет сейчас очень в гору и занимает все новые и новые посты как признанный марксист и авторитет<ный> организатор науч<ной> работы. Вообще, хорошо быть новым человеком на старых местах, но за М. К. я все-таки искренне рад⁶.

Слухи о быстром и успешном вхождении Азадовского осенью 1930 г. в ленинградскую научную жизнь распространяются в Ленинграде и Москве. «Слышал, что у Вас много научной и научно-организ<ационной> работы», – писал ему, например, Юрий Соколов 2 ноября 1930 г.» (70–46; 9 об.).

Оказавшись в штате ГИРКа, М. К., как и другие сотрудники, обязан был преподавать, работать с аспирантами, принимать у них экзамены. От чтения лекций он был, видимо, освобожден в связи с заболеванием горла. Приходилось, однако, выступать с докладами и принимать участие в обсуждении других работ. Есть сведения о нескольких его выступлениях. Так, 19 февраля 1931 г. он присутствовал на «пародийном докладе» О. М. Фрейденберг⁷ «О неподвижных сюжетах и бродячих теоретиках»⁸. А 11 июня 1931 г. выступает в прениях на дискуссии о сущности и задачах фольклора, устроенной Фольклорной группой института при участии Фольклорной секции Института по изучению народов СССР (ИПИН), созданной в апреле 1931 г.⁹ В основу заседания были положены два доклада – В. М. Жирмунского¹⁰ и О. М. Фрейденберг. В прениях помимо М. К. участвовали Н. П. Андреев, В. А. Десницкий, С. Ф. Ольденбург, И. Г. Франк-Каменецкий¹¹. Жирмунский трактовал фольклор как совокупность реликтовых явлений, бытующих в идеологически отсталых группах населения; Фрейденберг же в своем «со-докладе» отстаивала понимание фольклора как идеологической продукции бесклассового общества. Оба докладчика коснулись и «рабочего фольклора». Жирмунский утверждал, что при капитализме, в условиях «культурного гнета господствующих классов», фольклор уничтожится сам собой. Фрейденберг же призывала «не пассивно ждать изжития фольклора, а приложить все методы борьбы к его коренному уничтожению»¹².

Разумеется, точка зрения обоих докладчиков была неприемлема для М. К., воспринимавшего фольклор как «живую старину», как культуру не только прошлого, но и настоящего. Его выступление, «затронув ряд существеннейших вопросов, оказалось как бы третьим содокладом»¹³. Подчеркнув, что доклад Жирмунского и «контр-доклад» Фрейденберг во многом сближаются, М. К. высказал сомнение в оправданности термина «реликт», который, на его взгляд, совершенно не снимает проблему современного фольклора «в его социальной заостренности и глубокой связи со средой и текущим политическим днем»; не объясняет и происхождения фольклора¹⁴.

Возможно, М. К., вступивший в научный спор с О. М. Фрейденберг, воспринял слишком всерьез ее призыв к «искоренению фольклора». «А полемический смысл моего контр-доклада Вы, дорогой мой поклонник, недооценили…» – укоряла его Фрейденберг в письме от 30 июня 1931 г. (72–24; 3 об.). Однако более вероятно, что М. К. вполне «дооценил» ее доклад, но предпочел отмежеваться от «марристов», понимавших фольклор как продукт доклассового общества.

Этот острый фольклорный диспут в Институте речевой культуры Т. Г. Иванова назвала «одним из последних проявлений свободы фольклористической мысли»¹⁵. Идеологический диктат, сполна проявивший себя в последующие годы во всех областях, требовал единства по принципиальным вопросам, и подобное расхождение позиций (в публичной дискуссии) станет в скором времени фактически невозможным.

Руководитель фольклорной группы ГИРКа, увлеченный в тот период марксизмом, М. К., насколько можно судить, стремился направить текущую работу в русло социологии, уделяя внимание современному фольклору (в противовес «архаике») и сообразуясь, конечно, с общественной ситуацией. И, следует признать, его усилия не оказались безрезультатными. В своем отчете дирекции ГИРКа В. А. Десницкий отметил в 1931 г., что именно фольклорная группа «является одной из наиболее энергично и очень плодотворно работающих, сумевшей сплотить вокруг себя почти всех ленинградских фольклористов, перешедших или переходящих на марксистскую методологию»¹⁶.

С другой стороны, М. К., насколько можно судить, с трудом удавалось наладить работу в том ключе, в каком ему хотелось бы, то есть сосредоточиться на изучении русского фольклора: группа объединяла ряд исследователей с разными интересами, подчас противоположными. Это явствует, например, из опубликованного отчета о работе фольклорной группы ГИРКа:

…в связи с реорганизацией института фольклорная группа, вошедшая в состав методологии литературоведения, объединяла специалистов по русскому, западноевропейскому, античному и древневосточному фольклору. Вследствие этого работа группы имела по преимуществу общеметодологический характер и опиралась на материал мирового фольклора; лишь в сравнительно незначительной степени внимание группы было посвящено русскому (в частности, современному) фольклору. В течение академического года состоялось 16 заседаний…¹⁷

К этому следует добавить общую нервозную обстановку: институт сотрясали проверки, работала Комиссия РКИ (Рабоче-крестьянская инспекция) по чистке, проводились «смотры». Об этом М. К. рассказывал М. П. Алексееву 5 марта 1932 г.:

В ИРК’е гадость несусветная! Я уже больше не секретарь¹⁸ – впрочем, я, кажется, еще при Вас подал в отставку в связи с операцией¹⁹ и проч. Во главе Сектора уже не Десницкий. Западноевропейцев порядочно погромили. Вообще же, сейчас идет полоса смотров, а работы никакой. Не знаю, удастся ли снова сколотить ее как следует. Недавно был общественный смотр Берковского²⁰, Кржевского²¹ и Смирнова²². Александр Александрович ходит мрачный, собирается уходить из ИРК’а, – Берковский боится за себя, как бы его не ушли: отношение к нему во время смотра было очень резкое.

Среди сотрудников института и постоянных участников его заседаний было несколько человек, с которыми у М. К. складываются доверительные отношения. Это прежде всего Иосиф Моисеевич Троцкий²³ (1897–1970), филолог-классик, родной брат Исаака Троцкого. Приехав в 1923 г. в Петроград, он становится внештатным сотрудником ИЛЯЗВа, а в 1924 г. поступает на службу в Государственную публичную библиотеку, где в 1932–1934 гг. заведует библиотекой Вольтера. В 1930–1931 гг. Иосиф Троцкий неоднократно выступал в Институте речевой культуры с докладами. Знакомство с ним произошло, возможно, и раньше (через Исаака Троцкого или Ю. Г. Оксмана). Во всяком случае, нет сомнений в том, что уже в первые ленинградские годы М. К. сближается с Иосифом Моисеевичем и его женой Марией Лазаревной (урожд. Гурфинкель; 1897–1987), историком немецкой литературы.

Приятельствует он и с Ольгой Фрейденберг, выполнявшей в 1930 г. обязанности секретаря литературно-методологической секции, а позднее – заместителя ученого секретаря; одно время она заведовала учебной частью института. М. К. постоянно общался с ней как заведующий издательской частью ГИРКа²⁴. Возникшие на основе делового сотрудничества, их отношения вскоре перерастут в дружеские.

Сохранившиеся письма и открытки Фрейденберг к М. К. остроумно и живо отображают повседневность ГИРКа 1930‑х гг.: дискуссии, протекавшие в его стенах, оттенки отношений между сотрудниками, подготовку к печати восьмого сборника «Язык и литература» (в серии, начатой ИЛЯЗВом)²⁵. 14 июля 1931 г. она, например, описывает ситуацию в институте уехавшему в отпуск М. К.:

ГИРК напоминает бьющееся сердце обезглавленной лягушки, – продолжает так упорно функционировать, что я начинаю верить в теорию Иоффе…²⁶ Все ходят больше, чем ходили зимой; даже никакие вечера и спайки не выдерживают конкуренции. Державин, Якубинский, Десницкий и прочая, и прочая наносят частые визиты, и я не дождусь, когда они уедут. <…> Приезжайте здоровеньким, бодреньким, а остальное пусть по-старому: Ваша энергия и Ваша очаровательная улыбка. Как ученый секретарь могу себе позволить сказать Вам комплимент (72–24; 4).

Свои «комплименты» О. Фрейденберг облекала и в стихотворную форму, время от времени посылая М. К. (как правило, в ответ на его шутливые записки) целые стихотворные послания. В апреле 1932 г. между ними разыгрывается истинный поэтический поединок. Прочитав полученное от М. К. двустишие «Я сердце бедное поверг / К ногам О. Фрейденберг», Ольга Михайловна тотчас откликается «Современной новеллой»:

Поздно с ИРК’а возвращаясь,
Раз в потемках я наткнулась
На какую-то препону
Возле ног средь мокрых плит. <…>
Подняла – и что же взору
Вдруг предстало? – Чье-то сердце,
И слова горят в нем ярко:
«Азадовский Марк – pour vous!²⁷»

Из учтивости к фольклору
Я, приправив солью-перцем,
Сжарив, съела сердце Марка
В знак любви моей к нему²⁸.

О. Ф.

21–IV–1932²⁹.

За «Современной новеллой» следуют строфы, навеянные, возможно, ирковскими дискуссиями об архаической обрядовой культуре:

Что бессердечны Вы – я знаю,
И грусть моя – порука в том.
Каннибализм же отвергаю,
Нет, то причастье божеством…

ОФ

24/IV – 1932 (72–24; 5 об.).

Или:

Да, атеистка я: Иегова —
Буржуйский бог, я ж – пролетарка,
И из Евангелий готова
Одно лишь признавать – от Марка.

Земных богов не отрицаю,
Ни их страстей бесповоротно,
И хоть я съесть Вас не желаю,
Все ж Вашу кровь я пью охотно.

ОФ

27/IV – 1932» (72–24; 6–6 об.).

Отношение ученого секретаря института к руководителю Фольклорной секции представляло собой, как видно, сложный эмоциональный комплекс: взаимное уважение, доверительность, симпатия и, похоже, иные чувства…

ГИРК просуществует до конца 1933 г.

Другое научное учреждение, в котором М. К. начинает работать осенью 1930 г., – Государственный институт истории искусств (ГИИИ).

История ГИИИ, созданного в 1913 г. стараниями графа В. П. Зубова (чьим именем и принято называть этот институт), описана в настоящее время достаточно подробно. К середине 1920‑х гг. институт был широко известен в гуманитарной среде, в первую очередь благодаря публикациям Отдела (Разряда) словесных искусств, который с 1920 по 1930 г. возглавлял В. М. Жирмунский. Действительными членами отдела были (в разное время) историки и теоретики литературы, лингвисты, культурологи, корифеи русской гуманитарной культуры ХХ в.: В. П. Адрианова-Перетц, Н. П. Анциферов, Г. А. Гуковский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, Л. В. Щерба, Б. М. Эйхенбаум (из «ассистентов» или «аспирантов» – Б. Я. Бухштаб, Л. Я. Гинзбург, Т. Ю. Хмельницкая и др.). Отдел издавал непериодическую серию «Вопросы поэтики» – авторские и коллективные сборники, посвященные русской поэзии и прозе XVIII–XIX вв., а во второй половине 1920‑х гг. – «Временники» под названием «Поэтика» (продолжение сборников по теории поэтического языка 1916–1919 гг.). Обе серии выходили в издательстве «Academia».

Впрочем, институт мог гордиться не только сложившимся в его стенах «формальным методом», но и достижениями в области изучения фольклора. Созданная в 1924 г. (при Комитете социологического изучения искусств ГИИИ) секция крестьянского искусства осуществила в летние месяцы 1926–1929 гг. ряд экспедиций (в Заонежье, на Мезень и Пинегу, на Печору), результатом которых стал богатейший фольклорный материал. Участниками этих северных экспедиций были А. М. Астахова³⁰, Е. В. Гиппиус³¹, И. В. Карнаухова³², Н. П. Колпакова³³, А. И. Никифоров³⁴, З. В. Эвальд³⁵ и др., записавшие в процессе своей работы множество былин, исторических песен, сказок, плачей и причетей³⁶.

Оторванный в 1920‑егг. от Петрограда, М. К. издалека, но с особым вниманием наблюдал за деятельностью ГИИИ и его изданиями. Не разделяя подходов «формальной школы», он тем не менее живо интересовался этим направлением филологической науки. Среди блестящей плеяды ученых института он был поначалу знаком только с Б. М. Эйхенбаумом; отношения с другими крупными филологами, профессорами ГИИИ, завязываются лишь во второй половине 1920‑х гг. Проводя в 1928–1930 гг. ежегодно по несколько месяцев в Ленинграде, он посещал заседания в институте, общался с сотрудниками и был, конечно, прекрасно информирован обо всем, что обсуждалось и публиковалось в то время.

Реальное участие М. К. в работе ГИИИ, начавшееся осенью 1930 г., совпадает с периодом его коренной «реорганизации»³⁷. Зубовский институт стал к тому времени объектом критики и нападок. Правительственная комиссия, проводившая в конце 1929 г. обследование института, констатировала, что он представляет собой «гнездо враждебной пролетариату идеологии»³⁸. Еще сильней затронула ГИИИ «чистка» научных учреждений, запущенная летом 1930 г. Приведем выдержку из ленинградской газеты, достоверно отражающую ту грозовую атмосферу, что сложилась в 1930 г. вокруг ГИИИ и предвещала скорые перемены:

Под шумок в Ленинграде возник ряд научных институтов, совершенно параллельных по своим функциям. <…> Институт Истории Искусств (о нем более всего говорили на вчерашнем собрании³⁹) дублирует Институт языков и литературы Запада – ИЛЯЗВ. Институт Искусств, основанный графом Зубовым в первые октябрьские годы <так!> в собственном графском доме, блюдет аристократические традиции. Это – цитадель формализма, короче говоря, формалистики – как удачно обмолвился рабочий фабрики им. Свердлова товарищ Федотов, участник чистки⁴⁰.

Тем не менее институт продолжал работу. Вопрос о привлечении М. К. не случайно возник осенью 1930 г. – в это время решался вопрос о преобразовании Кабинета крестьянского искусства, которым заведовал В. М. Жирмунский, в Кабинет фольклора, или Фольклорный кабинет. 13 октября Жирмунский подал ходатайство о зачислении М. К. в штат ГИИИ (в Фольклорный кабинет при Секторе современного искусства). В ноябре Жирмунский расстается с институтом, а в декабре руководителем Фольклорного кабинета, переименованного к тому времени в Кабинет изучения фольклора города и деревни, назначается М. К.⁴¹; ближайшими его сотрудниками становятся А. М. Астахова и Н. П. Колпакова, выведенные «за штат». Сосредоточившись на изучении рабочего фольклора, кабинет начинает подготовку сборника (в декабре М. К. выступает с докладом «Принципы собирания материала рабочего фольклора»⁴²). «Новый» фольклор заметно теснит «архаику». «Одной из форм работы мыслилась организация собирательских ячеек на предприятиях, – пишет Т. Г. Иванова, освещая этот период. – Предполагалось также с целью записи фольклора обследование ленинградской барахолки»⁴³.

Пребывание М. К. в стенах ГИИИ длилось недолго – он, собственно, пришел в институт в период его угасания и заката. Всю вторую половину 1930 г. и в первые месяцы 1931 г. Зубовский институт, подвергшийся «обследованиям» и «персональной чистке», уже не столько работает, сколько агонизирует; в сентябре его покидают Б. М. Эйхенбаум и Ю. Н. Тынянов. Институт был окончательно ликвидирован постановлением Совнаркома от 10 апреля 1931 г. – путем его слияния с четырьмя московскими научными учреждениями. Образуются новые структуры: Государственная академия искусствознания (ГАИС) в Москве (на основе разгромленной ГАХН) и Государственный научно-исследовательский институт языкознания в Ленинграде⁴⁴. ГИИИ оказался в результате ленинградским отделением ГАИС⁴⁵, в котором и продолжали свою научную деятельность бывшие сотрудники ГИИИ. Разгром ГАХН и ГИИИ и создание новых структур привели к тому, что в этих научных учреждениях царила в 1931 г. неразбериха и неопределенность⁴⁶.

«Переехал сюда московский ГАИС, – сообщал М. К. 5 марта 1932 г. М. П. Алексееву. – Вернее, переехала только вывеска, так как из москвичей, по сути, никто не приехал. Кое-кто из генералов будет наезжать, в том числе – Н. Ф. Бельчиков⁴⁷. Приехала группа аспирантов <…> Работы в ГАИС’е абсолютно никакой».

Ситуация в ГИРКе и ГАИС явно не удовлетворяла М. К. Пытаясь оживить фольклористическую работу в Ленинграде, он оформляется в Институт по изучению народов СССР (ИПИН), реорганизованный в конце 1929 г. из Комиссии по изучению племенного состава населения СССР и сопредельных стран. Его первым директором становится академик Н. Я. Марр; заместителем директора – Н. М. Маторин⁴⁸, он же – редактор журнала «Советская этнография» (до 1931 г. – «Этнография»), переведенного из Москвы в Ленинград и в течение последующих двух лет тесно связанного с работой ИПИНа⁴⁹.

Вместе с М. К. в ИПИН приходят и фольклористы бывшего ГИИИ. В апреле 1931 г. здесь образуется Фольклорная секция⁵⁰, вобравшая в себя материалы Фольклорного кабинета ГИИИ/ГАИС: экспедиционные дневники и записи, справочно-библиографический материал и Фонограммархив. Т. Г. Иванова сообщает, что весной 1931 г. секция состояла из следующих научных сотрудников: М. К. Азадовский (руководитель)⁵¹, А. М. Астахова (секретарь); И. В. Карнаухова и А. Н. Нечаев⁵² (фольклористы-словесники); Е. В. Гиппиус и З. В. Эвальд (фольклористы-музыковеды). Указаны и некоторые темы, над которыми работают М. К. и его «бригада» в 1931–1932 гг.: составление библиографического указателя антирелигиозной литературы, изучение фольклора Гражданской войны…⁵³ Библиографии уделялось особое внимание. М. К. побуждал своих сотрудников изучать литературу последних лет по той или иной проблеме, учил составлять библиографические карточки и т. п. В недатированном письме к Н. В. Здобнову (по содержанию – осень 1931 г.) он упоминает о том, что в ИПИНе под его руководством идет библиографическая работа: «этнография, фольклор и антропология за совет<ский> период».

В опубликованном отчете о работе института отмечалось, что, продолжая направление, начатое еще в ГИИИ/ГАИС, сотрудники ИПИНа собирают и изучают фольклор города, в особенности фабрично-заводских рабочих. М. К. занимался разработкой принципиальных проблем городского фольклора, А. М. Астахова – собиранием и изучением песен городской улицы, А. Н. Лозанова⁵⁴– изучением саратовского рабочего фольклора и т. д.⁵⁵

Пытаясь использовать издательские возможности того времени, руководитель Фольклорной секции обдумывает масштабные коллективные проекты, охватывающие не только русский фольклор. Один из них именовался «Сказки народов СССР». С такой заявкой М. К. обратился (видимо, в 1931 г.) в издательство «Academia», и его предложение, как писал он Ю. М. Соколову летом 1933 г., «было принципиально принято и поддержано Ежовым⁵⁶, Сокольниковым⁵⁷. Там тоже принимают участие Марр, Ольденбург, но главным редактором-организатором должен был являться я, – издание в целом шло бы под маркой Ф<ольклорной> С<екции> ИПИН». Далее М. К. уточняет, что задуман был сборник «томика в 3, хотя, конечно, можно и 5 сделать»⁵⁸. (Проект не осуществился.)

Энергия и активность М. К. приносят ощутимый результат: заседания, доклады, дискуссии и обсуждения сменяют друг друга и вызывают отклик в научной среде. Несомненной и, возможно, главной заслугой М. К. в те годы следует считать организацию коллектива фольклористов, спаянного и увлеченного общей работой, а также создание в нем творческой атмосферы – в этом плане Ленинград в начале 1930‑х гг. заметно отличался от Москвы. В письме к М. К. от 3 января 1933 г. Ю. М. Соколов признавался, что ему в Москве «не с кем и негде бывает побеседовать по научным фольклорным вопросам: все, с кем мне было бы интересно говорить, находятся в Ленинграде». Отмечая в том же письме «удачно организованное» М. К. фольклористическое заседание в Русском географическом обществе⁵⁹, Юрий Матвеевич пишет:

Меня радует, что так хорошо теперь наладилась фольклористическая работа в Ленинграде – и в ИПИНе, и в ИРКе, и Геогр<афическом> Обществе. Читаются доклады, так много перспектив к печатанию. В Москве же, где еще так недавно фольклорная работа била ключом, в течение года пустота и мертвая тишь. Я в мрачном настроении, хотя, как ты знаешь, обычно мне такое настроение не свойственно (70–46; 34).

Успешной работе М. К. в ИПИНе способствовало его тесное сотрудничество с Николаем Михайловичем Маториным. Сохранилось его письмо к Маторину от 28 августа 1931 г., посвященное организации фольклористической работы в ИПИНе⁶⁰, – оно не оставляет сомнений в том, что в стенах этого академического учреждения наметилось плодотворное взаимодействие двух энтузиастов своего дела. Более того. В трудных ситуациях, которые возникали неоднократно, М. К. всегда мог рассчитывать на поддержку Маторина и, видимо, не раз ею пользовался. Выразительна его реплика в одном из писем к Ю. М. Соколову (по содержанию – май 1932 г.): «Работа в ИПИН’е идет по-прежнему, но не всегда приятно. Если бы не Ник<олай> Мих<айлович>, давно бы ушел»⁶¹.

Один из современников, близко наблюдавший Маторина, пишет, что в начале 1930‑х гг. он «был душой всех начинаний в области этнографии в Академии Наук СССР. Обладая блестящими организаторскими способностями, чутко улавливая „пульс времени“, имея глубокую теоретическую подготовку, Н. М. Маторин – энтузиаст, влюбленный в науку, – сумел сплотить вокруг себя всех, кто считал себя этнографом или хотел им стать»⁶².

Еще одно ленинградское научное учреждение, куда в 1930 г. М. К. поступил на службу (факт, не вызывающий удивления: «совместительство» считалось нормой), называлось Научно-исследовательский институт книговедения (НИИК). В этот институт М. К. был приглашен, однако, не как фольклорист, а как библиограф и знаток книжного дела.

Возникший в 1920 г., этот институт также претерпел к 1929 г. ряд изменений. В 1926–1929 гг. он являлся одним из подразделений Государственной публичной библиотеки, однако с 1930 г. был преобразован в самостоятельное учреждение. Его директором был А. Е. Плотников⁶³, бессменным ученым секретарем – Л. В. Булгакова⁶⁴, сотрудниками же состояли известные ученые-библиографы, среди них – М. Н. Куфаев (сослуживец М. К. по Шестой гимназии), А. М. Ловягин, А. И. Малеин, А. Г. Фомин (ученик С. А. Венгерова) и др. Участие в работе Института книговедения принимал также Иос. М. Троцкий (внештатный сотрудник Комиссии по теории и методологии книговедения). В институте было несколько комиссий, секций и групп; их число и названия постоянно менялись. М. К. поступил в институт, по всей видимости, осенью 1930 г. в качестве «действительного члена»; в декабре мы находим его в списке сотрудников, получивших зарплату (полставки)⁶⁵. Его деятельность за последний квартал 1930 г. отражена в отчете, представленном ученому секретарю института 24 января 1931 г.:

1) Принимал участие в работах группы по изучению периодики «Эпохи военного коммунизма»

2) Принимал участие в работах Исторической комиссии

3) Подбирал материалы для работы о советской книге в провинции

4) По поручению уч<еного> с<екретаря> НИИК’a написал отзыв-рецензию на библиографическую работу Г. Ульянова⁶⁶

5) по поручению уч<еного> с<екретаря> НИИК’а составил докладную записку в ГИЗ о необходимости завершения труда С. А. Венгерова «Предварительный список русских писателей, ученых и т. д.»⁶⁷

6) Разрабатывал вопрос о состоянии архива Венгерова и представил докладную записку о дальнейшей работе над ним

7) принимал участие в заседаниях пленума теории и истории книговедения⁶⁸.

Наибольший интерес в этом списке представляет для нас работа М. К. над архивным наследием С. А. Венгерова, которое, как известно, поступило после его смерти в Петроградскую книжную палату (переименованную затем в Институт книговедения) и было передано в конце 1931 – начале 1932 г. в ИРЛИ. Вероятно, к этой работе М. К. привлек библиограф А. Г. Фомин (1887–1939), в прошлом – секретарь С. А. Венгерова, разбиравший в 1920‑е гг. материалы его архива. «Докладная записка» в Государственное издательство, о которой упоминает М. К., неизвестна. Что же касается завершения венгеровского «Предварительного списка», то, учитывая, что дело до настоящего времени не слишком продвинулось, нетрудно предположить, что призыв ученого так и не был услышан.

Сохранился также недатированный отчет за один из первых кварталов 1931 г., в котором М. К. обобщает:

За истекший квартал принимал участие:

1) в работах группы «Печать военного коммунизма»,

2) в исторической комиссии (подготовка к докладу о библиографических указателях 1905 года);

3) Принимал участие в организации группы по изучению массовых библиографических указателей,

4) Продолжал работу по собиранию материалов о провинциальной советской книге⁶⁹.

О некоторых сторонах деятельности Института книговедения повествует открытка М. К. к Н. В. Здобнову от 23 февраля 1931 г.:

Здесь недавно шла речь (в Институте книговедения) о желательности видеть Вас здесь, и очень все сожалеют, что у Вас никаких дел в Ленинграде, чтоб заодно послушать какой-либо Ваш доклад. Сейчас ставится здесь проблема методологии массового библиографического указателя – и никто (в том числе и я) не знает, к какому боку подойти к ней, т. е. бок, м<ожет> б<ыть>, и известен мне, но, в сущности, методология работы по этой методологии мне мало ясна. Руководят этой работой Банк⁷⁰ и Булгакова.

Пребывание М. К. в институте оказалось совсем недолгим – менее года⁷¹. «Из Института книговедения я ушел, так как никак не мог наладить там своей работы», – сообщает он Н. В. Здобнову 25 сентября 1931 г. По всей вероятности, М. К. покинул институт летом или в самом начале сентября 1931 г. Во всяком случае, еще в конце мая 1931 г., сообщая персональные сведения для справочника «Наука и научные работники СССР»⁷², он указал три места своей работы: ГИРК (основное), НИИК и ИПИН (совместительство)⁷³. В каждом из этих научно-исследовательских институтов М. К. имел квалификацию «действительного члена», что соответствовало университетскому званию «профессор».

Институт книговедения был закрыт в 1933 г.

В том же письме к Здобнову от 25 сентября содержится признание: «Работы много, времени мало, – вообще, не чувствую себя очень уютно в Ленинграде». Это признание симптоматично. 1930 год был отмечен тревожными событиями, которые М. К. – в этом нет сомнений! – глубоко и болезненно переживал. В феврале (М. К. еще находился в Иркутске) был осужден и расстрелян «за шпионаж и контрреволюционную пропаганду» В. А. Силлов. В начале 1930 г. по ложному доносу был задержан (но вскоре освобожден) Ю. Г. Оксман. В августе арестован по «академическому делу» С. И. Руденко, после чего в печати поднялась кампания по борьбе с «руденковщиной»⁷⁴. Разгром краеведения продолжался и набирал обороты. В декабре 1930 г. по делу Центрального бюро краеведения был осужден на три года Д. А. Золотарев. В том же году оказался в заключении, где провел около месяца, и Н. В. Здобнов⁷⁵.

В сохранившихся письмах М. К., как и в письмах его не покинувших страну современников, почти невозможно найти упоминание об арестованных, сосланных и расстрелянных. Чтобы сообщить о несчастье, постигшем кого-либо из общих знакомых, приходилось прибегать к иносказаниям и намекам, растворять содержательное в случайном, смещать акценты. Например, 17 ноября 1934 г. Юрий Соколов пишет:

В Москве свирепствует грипп. О неприятностях, постигших многих московских славистов и лингвистов⁷⁶, ты, я думаю, слышал. Трудно понять, в чем дело (70–47; 11 об.).

Точно таким же эзоповым языком пользовался и М. К. Приведем пассаж из его письма к М. П. Алексееву от 4 августа 1930 г.:

О питерских малоприятных новостях писать не стоит. Надеюсь, что Вы скоро здесь сами будете. Некоторых знакомых, которых рассчитывали встретить, уже не найдете.

Кто мирно спит, кто дальний сиротеет,
Судьба глядит…⁷⁷

Ну, спит, не спит, а вот «сиротеет»… Хотя бедный Борис Матвеевич Соколов неожиданно скончался⁷⁸. Это очень скорбная утрата. Сергея Петровича Вы в Ленинграде не встретите⁷⁹. Юлиан⁸⁰ бодр, хотя и хандрлив⁸¹.

В этих фразах, приукрашенных пушкинскими строчками, намеренно смешаны разные, хотя и близкие по своему драматическому подтексту новости: смерть Б. М. Соколова, арест С. П. Шестерикова и «мелкие неприятности» Оксмана, о происхождении которых нетрудно было догадаться.

На смерть Б. М. Соколова, последовавшей 30 июля 1930 г., М. К. тотчас откликнулся телеграммой и письмом к его вдове и брату⁸². Юрий Матвеевич отвечает ему 25 августа:

От всей души благодарю за сердечное сочувствие мне. Не верится и, думаю, никогда не смогу примириться, что Бори нет и не будет. Пишу о нем, а в душе нет сознания его смерти. 41 год жили мы душа в душу. Без него своего существования не мыслю. Все время буду занят продолжением и опубликованием работ, начатых вместе с ним (70–46; 6 об.).

А поскольку М. К. сообщил о своем намерении написать статью-некролог, то Ю. Соколов присылает ему необходимые сведения о брате. «Посылаю Вам списки его трудов, – говорится в том же письме, – а также автобиограф<ический> очерк. Все это было составлено им до его смерти за два месяца. Ведь он – я потом, при свидании, расскажу подробно – свою смерть предчувствовал…» Письмо заканчивается фразой: «С. Ф. Ольд<енбург> и П. Н. Сак<улин> писали, что в Ленинграде будет большое засед<ание> памяти брата» (Там же). Действительно, подготовка к этому заседанию началась – при деятельном участии М. К. – уже в сентябре, а само заседание состоялось 20 ноября 1930 г. в актовом зале Географического общества. «Сердечное спасибо за то внимание, которое Вы уделяете вопросу об организации научно-общественных поминок моего брата, – благодарил Юрий Матвеевич. – Идее устройства соединенного заседания горячо сочувствую…» (70–46; 9).

Заседание удалось провести как «соединенное»; организаторами выступили Отделение этнографии Русского географического общества, Музей антропологии и этнографии, Институт по изучению народов СССР (оба учреждения – в составе Академии наук), этнографический отдел Русского музея, фольклорная секция Института речевой культуры и фольклорный кабинет Института истории искусств.

Доклад М. К. назывался «Б. М. Соколов как исследователь русского эпоса». На том же заседании выступали С. Ф. Ольденбург («Памяти Б. М. Соколова»), В. М. Жирмунский («Б. М. Соколов по личным воспоминаниям»), Н. М. Маторин («Б. М. Соколов как этнограф»), Н. П. Андреев («Б. М. Соколов как исследователь русской сказки») и Д. А. Золотарев («Б. М. Соколов как музейный работник»). Сохранилось извещение о предстоящем вечере (67–46; 2). В заседании участвовал и приехавший из Москвы Юрий Матвеевич⁸³.

Вскоре после этого заседания, 7 декабря 1930 г., Ю. М. Соколов сообщил М. К.:

Огромная просьба к Вам. Бельчиков⁸⁴ от имени редакции «Лит<ература> и маркс<изм>» просил указать, кто бы мог написать (½ – ¾ л<иста>) о Боре. Я указал сразу на Вас, он очень обрадовался и просил Вам написать об этом предложении. Пож<алуйста>, не откажитесь. Вам нетрудно это сделать – в основу положить свой доклад (полностью Вы его напечатаете в ленингр<адской> брошюре⁸⁵) и дополнить об общест<венной> и организ<ационной> работе – все материалы у Вас имеются. Ведь ленингр<адское> засед<ание> Вам в этом отнош<ении> помогло (70–46; 12 об.).

М. К. без промедления откликнулся на предложение марксистского журнала и приготовил статью, содержание которой вызвало у редакции ряд возражений. 1 февраля 1931 г. Ю. М. Соколов писал:

Я вчера в ГАИСе повстречался с Н. Ф. Бельчиковым. Он мне говорил, что, будучи в Ленинграде, он познакомился с Вашей статьей. Помимо того, что Вы мне писали о желательности устранения из статьи элементов поминальной речи, Н<иколай> Ф<едорович> высказал мне свое впечатление, что, пожалуй, у Вас в статье слишком много говорится о Вс<еволоде> Миллере и недостаточно выделены моменты методологического своеобразия Б<ориса> М<атвеевича>. Я, помнится, сказал Вам в свое время нечто аналогичное. Но я – брат, мне судить трудно, я могу переоценивать, преувеличивать. Но все же, принимая во внимание и тот орган, где будет статья печататься, и всю нашу современную ситуацию на теоретическом и методологическом фронте, я бы тоже позволил себе попросить Вас несколько полнее обрисовать методологические позиции Бориса за последние годы, подробнее остановиться на его опытах социологического анализа, на его попытках марксистского освещения фольклористических вопросов. Пусть брату не удалось во всей полноте и строгости провести марксистские принципы, но нельзя же, объективно рассуждая, не признать, что из всех современных наших фольклористов с наибольшей полнотой и решительностью сдвиги в этом отношении были произведены им. Ну зачем мне больше писать обо всем этом – Вы значительно лучше, отчетливее и беспристрастнее можете все это выразить в своей статье. Мне бы очень хотелось, чтобы именно Ваша статья была бы наиболее четкой и ясной, т<ак> к<ак> она, вне сомнения, будет в течение долгого времени определяющей в оценке исследовательской деятельности Б<ориса> М<атвеевича>. Она будет определять тот этап, на который переходит наша фольклористика. Если Б<орису> М<атвеевичу> не удалось многого завершить, то пути для нашей общей работы достаточны четки и ясны. Углубление социологического анализа – очередная наша задача» (70–46; 14–14 об.).

Статья М. К., посвященная Б. М. Соколову, осталась неопубликованной⁸⁶; также не появилась в печати (считается утраченной) и более поздняя его заметка о Б. М. Соколове для десятого тома «Литературной энциклопедии».

Смерть Бориса Матвеевича и активное желание М. К. увековечить его память сближают его в те месяцы с Юрием Соколовым; в 1931 г. они переходят на «ты». Их переписка 1930–1940‑х гг., опубликованная к настоящему времени лишь частично, отражает историю советской фольклористики 1930‑х гг. И хотя позиции М. К. и Ю. М. Соколова не всегда и не во всем совпадали, их сотрудничество в 1930‑е гг. было в высшей степени плодотворным. Оба были не только учеными, но и педагогами; каждый из них создавал свою «школу»: М. К. – в Ленинграде, Соколов – в Москве. Оба, кроме того, были талантливыми организаторами; проведенные ими в 1930‑е гг. конференции, совещания, заседания и т. п. – заметные вехи отечественной науки о фольклоре.

Почти все научные структуры, с которыми М. К. связал себя в Ленинграде в 1930–1931 гг., оказались недолговечными: они распадались, исчезали, подвергались «обновлению». Советизация образовательных и научных учреждений продолжалась. Уничтожив независимые институты (Институт истории искусств в Ленинграде, Академию художественных наук и позднее Академию искусствознания в Москве), власть распространила этот процесс и на академические учреждения, в частности ИПИН. В начале 1933 г. становится известно о его предстоящей ликвидации и неизбежных в таких случаях «увольнениях».

М. К. оказался в затруднительном положении. Чтобы спасти созданную им Фольклорную секцию, он должен был обеспечить себе надежное место в реформируемой системе Академии наук. Впрочем, результат был предсказуем: репутация «марксиста», с одной стороны, поддержка С. Ф. Ольденбурга и Н. М. Маторина, с другой, – все это позволяло не сомневаться в благоприятном для него исходе «реорганизации».

Свою ситуацию той поры М. К. живописал в недатированном письме к Ю. М. Соколову (судя по содержанию – конец 1932 – начало 1933 г.):

Дорогой Юрий Матвеевич,

Оказывается, чрезвычайно опасно ездить в гости, делать доклады о своей работе, о видах на будущее и давать какие-либо обещания. В прошлом (вернее, позапрошлом) году приезжали к нам москвичи во главе с Юр<ием> Матвеевичем. Побеседовали, пошумели, подписали договор etc. Не успели разобраться – закрыли ГАИС!

Теперь – приехали мы к Вам. Побеседовали, пошумели, пообещали – приехали обратно, не успели осмотреться – ИПИН закрывают! Удивлен? Поражен? Невероятно, но факт!

В связи с тем, что смета Академии Наук страшно урезана, предназначено к закрытию 11 институтов (включая разные мелкие лаборатории и комиссии. Из крупных щук в этот невод попал только ИПИН. – <…>

О сокращении и закрытии Фольклорной Секции, конечно, и речи не подымается. Весь вопрос, куда идти: в ИРЛИ (к Пиксанову и Орлову⁸⁷) или в реорганизуемое МАЭ, вместе с Ник<олаем> Мих<айловичем>⁸⁸. Конечно, я выбираю второе. Из МАЭ будет создан Институт Этнографии и Антропологии; причем Ник<олай> Мих<айлович> предполагает, в качестве привеска с двух сторон, по секции: фольклорная и археологическая. Правда, в президиуме АН есть течение: во что бы то ни стало передать фольклор ИРЛИ как литературоведческому учреждению.

Я, было, выдвигал проект: выделение Ф<ольклорной> С<екции> в виде особой единицы. И это можно было бы провести, но некому возглавить эту штуку – нет академика. Сер<гей> Фед<орович> не пойдет, а больше некому, он же уходит даже и из своего ИВАН’а⁸⁹ и будет только зав<едующим> средне-азиатской базой⁹⁰.

Как развернется работа и что, вообще, будет, – говорить и судить еще рано, – но все наши соглашения остаются пока в силе. 20‑го твой доклад назначен, и мы тебя ждем⁹¹. Это будет заседание ИРК с…? Но это и не так важно. Вероятнее все же, что с Фольклорной Секцией Института Этн<ографии> и Антр<опологии> (ИНЭА или ЭАИН, черт его знает, как он будет называться, знаю только, что не ИПИН)⁹².

В одном из следующих писем (12 января 1933 г.) М. К. уточняет, что новый институт будет, скорее всего, именоваться не Институт антропологии и этнографии, а Институт народоведения и что доклад Соколова состоится, видимо в стенах ИПИНа («но, конечно, совместно с ИРКом»)⁹³.

Созданный по специальному постановлению Отделения гуманитарных наук Академии наук о слиянии Музея антропологии и этнографии и ИПИНа и возглавлявшийся (до января 1934 г.) Н. М. Маториным, Институт антропологии и этнографии (ИАЭ) официально открылся 15 февраля 1933 г. Он состоял из трех секций: этнографической, антропологической и фольклорной, которую первоначально составляли две группы: в первой (ею руководили в разное время Н. М. Маторин и Е. Г. Кагаров⁹⁴) изучался фольклор первобытного общества; во второй, которую возглавил М. К., – фольклор классового общества. Основной формой научной работы секции в институте оставались доклады и сообщения с последующим обсуждением. Так, 11 июня 1933 г. М. К. выступил с обзорным докладом «Основные особенности фольклористики за 15 лет», а 17 декабря 1934 г. читал статью «Памяти Ю. Поливки»⁹⁵.

Итак, в первой половине 1933 г. М. К. оказывается «служащим» одновременно в двух учреждениях – ГИРКе и ИПИНе. Эта ситуация тяготила его, и в минуты усталости он подумывал о том, чтобы податься «на вольные хлеба». 8 августа 1933 г. он жаловался Ю. М. Соколову:

Служебные дела заедают, черт бы их побрал. Если б можно было всецело отдаться литературной работе, т. е. если б это был верный и честный заработок, с радостью ушел бы и из ИРКа, и из Академии Наук. Вообрази, сейчас повсюду в последней введено обязательное просиживание штанов – хотя бы и без дела, но лишь бы на месте⁹⁶.

Пребывание М. К. в Институте антропологии и этнографии продлится до 1939 г. За это время учреждение дважды сменит свое название: в 1935 г. оно будет переименовано в Институт антропологии, археологии и этнографии, а в 1937 г. – в Институт этнографии. Последнее название сохраняется (с уточнениями) до настоящего времени.

Глава XXII. «Русская сказка»

В майские дни 1930 г., едва прибыв в Ленинград, М. К. заключает договор с издательством «Academia» на издание сборника русских сказок. «Вы знаете, что „Academia“ подписала <со мной> договор на 20 листов сборника сказок под моей редакцией, – сообщал он М. П. Алексееву 19 мая 1930 г. – Но сдать книгу я должен к 1‑му августа. Это – страшно, если даже прибавить некоторое льготное время. Но как-нибудь сделаемся <так!>».

В июне М. К. увлеченно готовит сборник. Обдумывая структуру и оформление книги, он обращается к другим фольклористам. «О том, что Вы заключили договор на сборник в „Академиа“, я знаю и очень рад, – пишет ему Ю. М. Соколов 29 июня 1930 г. – К сожалению, каких-либо портретов сказочников, не использованных в нашей книге, я не имею. Досадно…» (70–46; 5 об.). Из примечаний к отдельным сказкам ясно, что составитель пользовался сведениями, полученными от Д. К. Зеленина; свои неопубликованные записи ему предоставили Н. П. Гринкова и Н. М. Хандзинский.

Договор на издание сборника русских сказок, да еще в центральном и весьма престижном издательстве, в 1930 г. уже не вызывал удивления: негативное отношение к фольклору, характерное для 1920‑х гг., менялось на терпимое и даже благосклонное. Этот сдвиг вызван был, помимо других причин, разгромом этнографии в конце 1920‑х гг. и связанными с этим попытками приблизить фольклор к словесному искусству и рассматривать фольклористику как область литературоведения. «…Теперь в РСФСР пошли в ход сказки, – сообщает М. К. (не без доли скрытого ехидства) М. П. Алексееву 1 сентября 1930 г. – Была „1001 ночь“¹, „Армянские сказки“², „Афанасьевская Капица“ или „окапиченный Афанасьев“³, готовится сборник Азадовского, печатается сборник Озаровской „Пятиречье“⁴, печатается сборник Ю. М. Соколова „Сказки о попах“⁵ и пр. Не грех бы было заняться этим и Украине». Далее (в том же письме) М. К. просил Михаила Павловича помочь ему с изданием «Избранных сказок дiда Чмыхало»⁶, коего он намеревался представить «как удивительного и цельного мастера-художника, украинского писателя sui generis⁷. Сборник был бы листов в 15 вместе с комментаторским и вступительным аппаратом. Пожалуй, была бы неплохая работа. <…> Сказки Чмыхало – записаны по-украински, потому ничего не пришлось бы переводить. Кроме моей вступительной статьи и примечаний»⁸.

В течение нескольких летних и осенних месяцев 1930 г. шла напряженная работа: ученый подбирал тексты, комментировал их, писал биографические справки о каждом сказочнике. Сборник разрастался, превратившись со временем в двухтомник. Рукопись была сдана в срок (дата под вступительной статьей: 1 августа 1930 г.). «Я сдал, наконец, свой сборник в „Academi’“ю, – сообщал М. К. в письме к Ю. М. Соколову 2 октября 1930 г. – Измучила меня эта работа основательно и лишила совершенно летнего отдыха»⁹. И обеспокоенно спрашивал: «Не знаете ли Вы, кому она пойдет в Москве на отзыв? Не напортили бы мне чего там – это ведь бывает»¹⁰.

Отправленный в набор в декабре 1930 г., двухтомник появился на книжных прилавках в начале 1932 г.¹¹ Впрочем, не обошлось – на заключительной стадии – без вмешательства Главного управления по делам литературы и издательств. Цензоры сошлись в том, что «книга особой ценности не представляет, но как экспортный товар может пойти». Из того же документа явствует, что из книги было изъято несколько текстов «порнографического характера» и вычеркнута явно крамольная фраза из вступительной статьи М. К.: «Пролетарская литература вышла из крестьянской и находится сейчас под ее влиянием»¹².

«Русская сказка» построена необычно. Книга открывается подробной вступительной статьей М. К., далее следуют 15 разделов (по числу сказочников), причем каждому из них предпослана характеристика сказочника; завершают же каждый раздел примечания к сказкам. В ряде случаев характеристики как бы иллюстрируют или дополняют сказанное во вступительной статье. М. К. ставил своей задачей разнообразить и обновить состав сказок. Так, он ввел в первый том (в качестве приложения к сказкам пермского крестьянина А. Д. Ломтева, открытого в свое время Д. К. Зелениным, сказку «Иван Попович и прекрасная девица», записанную в 1884 г. А. А. Шахматовым от «старушки Тараевой». В конце второго тома помещались приложения: шесть вариантов одного сказочного сюжета («Верная жена») в изложении шести разных сказочников; сказка вятской крестьянки М. И. Вдовкиной «Ребок» (образчик «диалогической сказки»), заимствованная из сборника Зеленина «Великорусские сказки Вятской губернии» (1915); фрагмент из «Воспоминаний об Иркутске» (1848) Е. А. Авдеевой («Терентьич») и отрывок из статьи М. И. Семевского «Сказочник Ерофей» (1864). Двухтомник завершали словарь народных или местных слов, указатель сокращений и перечень сказочников.

Распределение текстов по сказочникам не было новшеством: именно по такому принципу строились сборники сказок Н. Ончукова и Д. Зеленина. Точно так же был организован и сборник «Сказки из разных мест Сибири». Однако некоторые фольклористы возражали в то время против классификации такого рода. А. И. Никифоров, например, писал:

Этот принцип исходит из понимания сказки как литературного произведения, имеющего свой авторский стиль, свою школу. Лучший опыт издания сказочников по мастерам принадлежит М. К. Азадовскому. Но повторять механически этот опыт нельзя, потому что должен быть сделан следующий шаг, т. е. подача мастеров не в механическом соединении, а сгруппированными по стилям, по школам, по манере рассказа¹³.

Еще более жестко высказался по этому поводу (уже после смерти М. К.!) В. Я. Пропп, утверждавший, что Азадовский и его ученики стремились «найти лучших сказочников и записать лучшие сказки». Они, по мнению Проппа, выискивали «художественно полноценные тексты», тогда как важнее, с научной точки зрения, записывать любой устный сказ (т. е. фиксировать материал безотборочно). «Индивидуалистическое изучение фольклора¹⁴, – утверждал Пропп, – таит в себе ряд опасностей: отрыв от истории общественных отношений, быта, творчества масс»¹⁵.

Двухтомник «Русская сказка», включавший в себя преимущественно тексты, известные по публикациям Зеленина, Макаренко, Ончукова, Садовникова, братьев Соколовых, заметно отличался от предыдущих сборников своим сибирским уклоном. Личность составителя наложила печать на характер издания. Из 15 сказочников, представленных в «Русской сказке», пятеро были сибиряками, которых «открыли» либо предшественники М. К., либо он сам и его ученики (Ф. Кудрявцев, Н. Хандзинский). В первом томе М. К. поместил сказку, записанную А. А. Макаренко в 1896 г. от енисейского крестьянина Е. М. Кокорина (Чимы), а в приложении ко второму тому публиковались, кроме того, сказка «Верная жена», записанная в 1926 г. И. Ростовцевым, и рассказ о сказочнике Терентьиче (из статьи Е. А. Авдеевой «Воспоминания об Иркутске»). Массовому читателю была впервые представлена местная, сибирская школа сказочников. С этой точки зрения «Русская сказка» до сих пор стоит особняком в ряду других – ныне многочисленных – сборников, представляющих русскую народную сказку.

Откликов тем не менее было немного. В библиографических указателях (Библиография 1944 и Указатель 1983) приводится, собственно, лишь один – Н. П. Андреева; все остальные принадлежали зарубежным коллегам: В. Андерсону (Эстония), Й. Больте и И. Поливке (Чехословакия), А. Мазону (Франция). Это были именно отклики, то есть упоминания о выходе книги, краткое ее описание, общая оценка и т. д.¹⁶; ни один из них нельзя считать рецензией в полном смысле слова. К тому же отзыв Н. П. Андреева появился спустя четыре года после выхода «Русской сказки» и представляет собой всего-навсего один абзац в обзорной статье. И хотя характеристика двухтомника в целом была самой высокой¹⁷, анализ или замечания отсутствовали.

Несколько рецензий на «Русскую сказку» появилось в эмигрантской печати. Автором первой из них был Роман Словцов (1881–1941; наст. имя и фамилия Н. В. Калишевич), многолетний сотрудник парижской газеты «Последние новости». Р. Словцов посвятил «Русской сказке» целый «подвал». Он добросовестно пересказал вступительную статью, а приводя «интереснейшие образцы», помещенные в книге, выделил именно сибирских сказителей – Федора Аксаментова, Егора Сороковикова, Антона Чирошника…¹⁸ Другой отзыв принадлежал писательнице Е. В. Бакуниной (1889–1976)¹⁹. Фраза, с которой начинается ее рецензия («Содержание этих двух томов – сказки, записанные в дореволюционное время»²⁰), позволяет предположить, что Бакунина не просмотрела до конца второй том, где помещены сказки С. И. Скобелина, Антона Чирошника и Е. И. Сороковикова, записанные в 1920‑е гг. Обращает на себя внимание и критическая реплика о том, что статья Азадовского «была бы очень содержательна, если бы не была испорчена (очевидно, в силу неизбежной необходимости) стремлением автора соединить бытовые детали сказок с теми социальными сдвигами, какие произошли в России». Для «нас» же, продолжает свою мысль Бакунина, эти сказки ценны именно тем, что «новые начала» в них еще не внедрились²¹. Суждение, затрагивающее серьезную проблему, теряет при такой формулировке свою весомость.

Отметил «Русскую сказку» и М. Горький. В своей «памятке» (1948) М. К. сообщает, что по поводу этой книги Горький написал ему письмо, которое «по чьей-то преступной небрежности» затерялось и до него не дошло. При этом М. К. ссылается, с одной стороны, на «писателя», часто встречавшегося в то время с Горьким (очевидно, В. М. Саянов), с другой – на И. С. Ежова: «Горький, по словам Ежова, очень хвалил мою книгу: и замысел, и выбор текстов, и статью, но предостерегал от увлечения в передаче особенностей местных говоров»²².

Эта ссылка на Горького представляется достоверной. Как председатель редакционного совета издательства «Academia» (с мая 1932 г.) Горький безусловно знакомился с его новейшей продукцией; с другой стороны, он уже знал и ценил работы Азадовского.

Наиболее подробным и содержательным откликом на двухтомник является большое письмо Ю. М. Соколова к М. К. от 25 апреля 1932 г. Написанное под свежим впечатлением, без оглядки на редакторский карандаш, оно представляет собой, с одной стороны, полноценную рецензию, с другой – откровенный профессиональный разговор «на равных», какой вряд ли был возможен в то время между М. К. и любым другим советским фольклористом.

Приводится в своей основной части:

Дорогой Марк Константинович!

С огромной радостью прочитал только что вышедшие два тома твоей «Русской сказки». Подзаголовок «Избранные мастера» считаю очень удачным. А почему бы было не назвать вообще сборник «Мастера русской сказки»? Это сразу бы точно определило установку сборника²³. Сборник вышел очень вовремя. Сейчас наблюдается явное обращение к фольклору, особенно в литературных кругах. Издания АСАДЕМИИ <так!> (твой сборник, моя серия²⁴, предстоящий выпуск Карнауховского сборника²⁵, подготовляемые мной былины²⁶, «1001 ночь»), а также «Пятиречье» Озаровской, бесспорно, содействуют благоприятной атмосфере для фольклористических работ и для включения фольклорных интересов в круг интересов литературоведения. Недавно я дважды вел продолжительную беседу с Авербахом²⁷, и он четко заявил, что РАПП считает своей большой ошибкой невключение фольклора в круг своего внимания и заботы. То, что сделано московской дискуссией²⁸, по словам Авербаха, имеет, бесспорно, большое значение. Пролетарская литература должна будет внимательно изучать фольклор и заботиться о его правильном развитии. Предполагалось, что я на днях сделаю большой доклад о положении фольклора и фольклористики на заседании секретариата РАПП, что в РАПП будет организована фольклорная секция, что на предстоящем пленуме ВОАПП²⁹ вопросы фольклора послужат предметом специального заседания. Сегодня, как тебе, по всей вероятности, уже известно, РАПП и ВОАПП ликвидированы³⁰. Но постановка фольклорных вопросов на обсуждение широкой писательской общественности этим не снимается. В едином Союзе Советских писателей я буду всячески добиваться, чтобы вопросы эти не заглохли. Недавно у меня было несколько бесед по этим вопросам с разными писателями. <…>

Возвращаюсь к твоей книге. Выбор сказок в огромном большинстве удачен, показателен для разных манер сказывания и ярок. Есть, правда, исключения, но их мало. Следовало бы, раз ты решил соблюдать точность языка, все же давать пояснения не только местных или редких слов, но и запутанных синтаксических конструкций, чтобы облегчить читателю усвоение текста. Например, есть трудные для понимания места: стр. 142, т. II: диалог братьев перед судьей о ребенке; стр. 138 того же тома: кого «их» согнали? Непонятна фраза: «Как, брат, у тебе, ведь дети стоять». Стр. 209 I тома (Семенов³¹): «Вот тут он их и забыл, этот платоцек» – неясно; «Вот эту музыку развели полный ход. Этот старик стал своей музыкой разделывать. Прежде всего отбил жениха, а потом всю публику». Что значит «отбил»? Конец этой сказки скомкан. Я бы в отношении Семенова ограничился «Синеглазкой». Это ведь действительно шедевр. А «Купец богатый» – недостаточно стройная сказка, особенно в языке. Автор, по-видимому, торопился при ее сказывании. Не знаю, как это случилось, но у тебя в словарь не вошло очень много тобою же разрядкой выделенных слов, которые так и остались для читателя без пояснения. К сожалению, читая книгу, я не отметил эти слова. Когда буду перечитывать (а я непременно буду, т<ак> к<ак> буду писать большую рецензию³²), я тебе этот список пришлю. Но это ведь все мелочи, легко исправимые при переиздании. Переиздавать тебе придется, т<ак> к<ак>, по словам Ивана Никаноровича³³, вчера, в один час, только появилась книга в магазине на Кузнецком Мосту, она оказалась распроданной, т. е. выброшенная на рынок партия³⁴.

Теперь о распределении материала. Я, к сожалению, не уловил принципа, по которому ты устанавливаешь последовательность в расположении рассказчиков. По каким признакам ты их группируешь? М<ожет> б<ыть>, я просто-напросто не успел как следует вглядеться и вдуматься. Но, по-видимому, виноват и ты сам, не указав ориентировки для читателя. Напиши мне, чем ты руководился, устанавливая данный, а не иной порядок: типологический, географический или социальный признаки были для тебя руководящими? Считаю очень удачными приложения: одна тема у различных рассказчиков, а также статьи Авдеевой и Семевского. Что касается иллюстраций, то не могу не указать, что вышли они неяркими. Воспроизведения бледны. Но не только упрек посылаю тебе касательно внешней стороны. Я считаю значительным упущением отсутствие хотя бы коротенькой статьи, поясняющей историю и значение лубочных картин, а также того принципа, по которому они привлекаются для иллюстрирования именно данных сказок.

Вопрос о социальной природе лубка очень сложный. Ошибочно ставить знак равенства между лубочными картинами (рукописными и печатными) – и крестьянской сказкой. Свои соображения о лубочной и «народной» литературе я излагаю в двух довольно объемистых статьях в выходящем скоро 6‑м томе «Литературной Энциклопедии»³⁵. Ты, вопреки мыслям своего же предисловия, орудуешь по отношению к «народным картинкам» старым социологически не дифференцирующим подходом. Если издательство было против нового приложения, т. е. статьи о лубках, ты все же должен был бы настоять на своем. Теперь об обложке. Грешен, но она мне не нравится. Отдает (особенно в орнаментике) чем-то вроде официального русского стиля <18>80–<18>90<-х> годов. Словно роспись из вашего ленинградского Дома ученых, дворца Владимира Александровича³⁶. Красочная гравюра в начале 1‑го тома напоминает сытинские литографии³⁷. Ты, конечно, во много раз меня больше разбираешься в искусстве, но я все же решаюсь высказать свое непосредственное впечатление. Обсуждал ли ты вместе с художником его работу? Вот большинство заставок и заглавных букв хороши. Есть только некоторые несоответствия этнографического порядка. Например, концовка на стр. 275 I‑го тома изображает воз с сеном в парной дышловой упряжке, чего на Севере не может быть. А ведь сказка белозерская! Но это уже, конечно, с моей стороны придирка. По поводу же лубков и их подбора я потом напишу подробно.

Теперь о самом главном – о твоем предисловии и комментариях. Сделаны они в основном мастерски, читаются с большим интересом, и, думаю, с таким же интересом прочтутся и неспециалистами по фольклору. Тебе удалось и в этой книге заострить любимую свою тему об индивидуальных мастерах-рассказчиках. Задача выполнена тобою полно. Для широкой, особенно литературоведческой публики, не специально фольклористической, фиксация внимания именно на творческой манере рассказчиков, на характеристике их искусства, на подчеркивании творческого момента имеет очень большое значение. Надо признаться, что, несмотря на многолетнюю работу фольклористов и исследовательскую, и популяризационную, все же в отношении фольклора преобладают архаические взгляды и предубеждения. Я глубоко уверен, что твой сборник в установлении правильных взглядов на устно-поэтическое творчество сыграет большую роль. Тем не менее несколько замечаний позволь мне сделать. В вопросе о классовой природе творчества рассказчиков многое тобою установлено совершенно правильно, но не до конца уточнено. Мне кажется, что несколько преувеличил ты значение самой профессиональной или, как ты определяешь, деревенско-богемной среды, ею детерминируя стиль ряда сказочников. Между тем, в комментариях ты сам же с убедительностью вскрываешь черты, например, чисто купеческого мировоззрения и стиля. Страницы 84–87 первого тома, где идет у тебя речь о принадлежности большинства сказочников к беднякам или к деревенской богеме, недостаточно прочно согласуются, например, со страницей 198 второго тома, где ты говоришь о буржуазно-купеческой формации сказок Антона Чирошника. Ты как-то совершенно справедливо упрекал и меня, и Борю³⁸ в том, что мы в свое время слишком непосредственно связывали мировоззрение сказочника и его стиль с его биографией. Мне кажется, и у тебя следы такого подхода имеются. Правда, и в литературе вскрытие классовой природы произведения до сих пор, несмотря на старания огромной армии молодых марксистов, не блещет точностью, а фольклорный текст представляет в силу своей многоплановости еще бо́льшие трудности, тем не менее, какие-то нужно делать новые попытки к выработке приемов классового анализа. Но что я тут говорю тебе, это в той же степени относится и ко мне, да и, вообще, ко всем нам, фольклористам. Вот на стр. 185 ты говоришь, что сказки Семенова «связаны с купеческой средой и традицией», что «совершенно бесспорно социальное происхождение сказок о богатом купце», что эти гетерогенные в классовом отношении сказки «подверглись у него значительному окрестьяниванию». Это все глубоко верно. Но не следовало бы в предисловии более подробно вскрыть этот купеческий стиль в крестьянском фольклоре? Важно также решить вопрос, имеем ли мы дело с унаследованием иноклассового материала и его крестьянской переработкой или же мы видим пропагандирование купеческой сказки, стиля, идеологии. Выходит как будто бы, что Семенов купеческие сказки окрестьянивает, а Антон Чирошник сохраняет их купеческую природу в большей неприкосновенности. Вот все это требует уточнения. Поправляя на стр. 123 I‑го тома Бориса в его суждении о Новопольцеве, ты совершенно прав. Какой же Новопольцев «эпик»!³⁹ Вообще, у тебя в книге много таких замечаний и наблюдений, против которых на полях я поставил плюс, т. е. знак полного с тобой согласия. Но не согласен с твоим решительным заявлением, что фольклор «с окончательным уничтожением различия между городом и деревней, несомненно, окончательно изживется и отомрет» (стр. 25 предисловия). Я думаю, как высказывался и на дискуссии, устное творчество не умрет, а выльется в новые формы, как и литература, которая, конечно, не будет же существовать в такой несовершенной форме фиксации, которую дает буквенное письмо. Книги в будущем будут звучать не в метафорическом смысле этого слова, а в реальном.

Ну я записался и замечтался. Пора кончать послание. Еще раз от всей души благодарю тебя, что ты выпустил сборник сказок. Он, повторяю, не пройдет незамеченным, в противоположность, например, сборнику А. И. Никифорова и Капицы⁴⁰. Тот сборник неудачен, так как не проникнут в своем замысле четко поставленной идеей. В печати он вызовет, надо думать, некоторые возражения и споры. Но это лучше, чем гробовое молчание. Я лично (на этот раз это совершенно определенно) напишу подробный его разбор⁴¹. Хочу сопоставить со сборником Озаровской⁴², которая так испортила свою книгу никчемным предисловием «художественным» и странными примечаниями. Попросила бы тебя сделать и то, и другое. А догадки у нее на этот счет нет. Кстати, тут было совсем зарезали сборник Ирины Валерьяновны⁴³. Я написал решительную контр-рецензию после отрицательного отзыва (в нем говорилось, кому де интересны сказки). В результате, как мне сказал А. В. Луначарский, сборник постановлено печатать, но с моим предисловием⁴⁴. И<рина> В<алерьяновна>, по-видимому, недостаточно убедительно сумела раскрыть смысл печатания сказочных текстов. Хотя мне очень сейчас некогда, но я напишу предисловие. Я очень доволен, что удастся вскоре еще одному сборнику порадоваться.

Как идет составление библиографии?⁴⁵ Скоро буду иметь удовольствие беседовать лично с тобой. Приеду на 7–10<-е> для участия в совещании по археологии и этнографии⁴⁶. Предполагавшийся мой доклад по фольклору, как я и думал, не состоится. Это – отражение той ситуации, которая создалась в МОГАИМКе⁴⁷ в отношении фольклора. Историки материальной культуры, гл<авным>обр<азом>, ваш Кипарисов⁴⁸ и заведующий МОГАИМК’ом Мишулин⁴⁹ допускают фольклор лишь в той степени, в которой он дает материал для истории производства. Хотя Н. Я. Марр решительно возражает против такой узко технической и механистической трактовки вопроса, все же, вопреки ему, протаскивается эта односторонняя точка зрения. На совещании она полностью себя выявит. Н<иколай> М<ихайлович>⁵⁰ мне говорил, что мой доклад по фольклору будет, но я чувствовал, как повернется дело. Но я приеду и буду выступать в прениях.

В Москве организуется, т. е. начались подготовительные работы по организации – Центральный Музей Литературы, который будет помещаться в «Пашковском Доме», когда Ленинская библиотека из него перейдет в новое здание, т. е. через год⁵¹. В ЦМЛ будет существовать большой Отдел Фольклора. Это было бы чудесно! Тогда, наконец, Фольклорный кабинет⁵² нашел бы себе прочное и постоянное пристанище и перестал бы мыкаться по учреждениям, где он не может не быть каким-то едва терпимым привеском. В Москве организован Комитет по устройству Музея под председательством С. А. Бубнова⁵³. Заместителем Бубнова – В. Д. Бонч-Бруевич⁵⁴. Он очень поддерживает необходимость широкого развития фольклорного дела в будущем музее. Таким образом, ты видишь, что перспективы на будущее есть, хотя и приходится преодолевать иной раз препятствия и недоразумения. Я не собираюсь сокращать энергию.

Теперь, в конце, раз уж я расписался, о разных разностях. Видел ли ты вторую книжку «Литературного Наследства» со статьей Валентины Александровны о «забытом Франсе»?⁵⁵ Вообще, как тебе нравится этот журнал?.. На днях в Союзе Писателей открылась выставка продукции за два года. Вот у нас говорят, что мало печатается, а ведь количественно продукция писательская очень велика. Иные печатаются даже, на мой взгляд, слишком много. Есть порядочно халтуры, но, с другой стороны, как многое обычно пропускаешь, книги очень быстро раскупаются, и вот только на выставке удается просмотреть… Какого ты мнения о «Трех цветах времени» Анатолия Виноградова?..⁵⁶ Как относишься к скорому переезду к Вам в Ленинград Николая Кириаковича?⁵⁷ Я за него рад. Он в работе над текстами в Архиве ИРЛИ будет вполне на своем месте. Уживется ли он только при своем «характере»? Злоключения Николая Леонтьевича⁵⁸ кончились тем, что он получил полную академическую пенсию, приглашен на библиографическую и историко-графическую работу по театру в Комакадемию⁵⁹ и состоит членом Политико-Художественного Совета Малого театра. Сегодня мы с Вал<ентиной> Ал<екса>ндр<овной> были на общественном просмотре новой постановки «Плодов Просвещения»⁶⁰. Старички недовольны оттенком гротескности в постановке (особенно в костюмах и игре). Но мне понравилось. Нельзя же подходить к старым вещам только с целью воспроизведения «благородных традиций»… Ну, еще обо многом можно было бы тебе писать, но довольно, да и ты устал читать. До скорого свидания. Передай Татьяне Николаевне и Виктору Максимовичу⁶¹ о моем скором приезде. Я, правда, им тоже напишу сегодня-завтра. Как мне опять хочется повидаться. Валентина Александровна⁶² шлет тебе привет и поздравление с книгой. Крепко жму руку. Передай, пожалуйста, привет твоим ипиновцам – Анне Михайловне⁶³, Зинаиде Викторовне⁶⁴, Евгению Владимировичу⁶⁵, у которого – предупреди его – я намерен отобрать обратно взятые у меня книги, и Николаю Михайловичу, если его увидишь. Не забыл ли Н<иколай> М<ихайлович> передать Мих<аилу> Георг<иевичу> Худякову⁶⁶ его экземпляр «Колхозного Сборника»⁶⁷? Спроси, пожалуйста, Михаила Георгиевича и передай ему мой привет⁶⁸. А почему мне не прислали этот сборник в новом его обличье?.. В АСАДЕМИИ <так!> мне говорили, что налаживается дело с изданием серии сказок восточных и народов СССР. Разве только о сказках шла речь? А почему не эпос, сборники песен? Ежов, думаю, что-то напутал. Кто будет новым директором издательства АСАДЕМИИ еще не известно. Называли Каменева⁶⁹, но не знаю, насколько это верно.

Еще раз жму руку.

Твой Юрий Соколов

25/IV 1932 г.

P. S. Не успокаивайся тем, что я прочел твои «Сказки». Экземпляр мне временно дали из «Academia»; я его должен вернуть. Всего, что нужно тебе сказать о сборнике, не сказал, несмотря на длинное письмо. Скоро увидимся и тогда наговоримся (70–46; 20–22).

Истинное значение «Русской сказки» и место, которое этот двухтомник занимает в истории отечественной фольклористики, определилось позднее. Так, К. В. Чистов, говоря о «школе Азадовского – братьев Соколовых» 1920–1930‑х гг. и сопоставляя издание сказок Винокуровой в «Folklore Fellow Communications»⁷⁰ с «Русской сказкой», полагает, что обе эти работы принадлежит к высшим научным достижениям «русской школы». О статье «Русские сказочники» он пишет:

Остается пожалеть, что эта статья, занявшая немногим меньше 100 страниц, в сочетании с очерками об отдельных исполнителях, которые предпосылаются записям от них, не была в свое время переведена ни на один из западноевропейских языков. Книга о Винокуровой перестала бы в таком случае восприниматься как блестящий, но уникальный эпизод⁷¹.

Нельзя не упомянуть и о внешней стороне издания – одной из наиболее ярких в ряду других прекрасно иллюстрированных книг издательства «Academia». Все работы по оформлению «Русской сказки» (переплет, суперобложка, титул, заставки, инициалы, концовки) были выполнены П. А. Шиллинговским, постоянно сотрудничавшим с этим издательством. В сочетании с картинками из лубочных книжек и отдельными лубочными листами (их отбором занимался М. К.) ксилографии Шиллинговского создают убедительное художественное целое, что, несомненно, способствовало успеху книги, которым она пользуется у знатоков и любителей вплоть до настоящего времени (притом что замечания Соколова о бледности изображений, «русскости» оформления обложки и др. небезосновательны).

Сам же М. К. был, судя по всему, вполне удовлетворен работой Шиллинговского. О его личных отношениях с выдающимся графиком-иллюстратором известно немного, однако факт их знакомства и сотрудничества в 1931–1932 гг. не подлежит сомнению. Уже после выхода «Русской сказки» М. К. просил Шиллинговского оформить книгу М. П. Алексеева «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей», которая готовилась в то время к изданию в иркутском Крайгизе.

В письме к Алексееву от 5 марта 1932 г. М. К. рассказывал:

Недавно звонил мне Шиллинговский, просил заехать для беседы по поводу Вашей обложки. Потом мы с ним ходили вместе в Академию Наук⁷², где я подобрал ему ряд изданий. Обложка выходит занятная – пышная. Только он стремится изобразить в центре герб Сибири: я ему доказывал, что это будет идеологически не выдержано. Но он упорствует и, кажется, ежели не уверится сам, предполагает запросить Ваше мнение по сему поводу.

О работе Шиллинговского для иркутского издания идет речь и в письме от 7 июля 1932 г.:

Я не успел побывать своевременно у Шиллинговского, – и рисунок увидел уже тогда, когда он его вырезал. Юрта, нужно сознаться, вышла неудачной, не сибирской, а какой-то среднеазиатской, татарско-монгольской. Точно в ней сам Батый обитает. Но, в общем, рисунок не плох, хотя и не очень блестящ. Заставка зато очень хороша!

Рисунки Шиллинговского, несмотря на замечания М. К., были акцептированы и автором книги, и руководством издательства – причем настолько, что и дополненное издание этой книги (Иркутск, 1936), и второе издание (Иркутск, 1941) появились в том же оформлении. Сибирский герб, правда, исчез, но «татарско-монгольская» юрта красуется на всех трех обложках.

Одновременно с двухтомником М. К. работает в 1931 г. над тематическим сборником – готовит «антирелигиозные» сказки для издательства «Прибой» (формально закрытого в 1927 г., однако сохранившего издательскую марку и продолжавшего свою деятельность в рамках ленинградского ГИЗа). Книга была завершена в начале 1931 г. (ее иллюстрировал Е. А. Кибрик, в то время начинающий художник⁷³); предисловие к ней написал Н. М. Маторин. Готовая книга была принята к печати и отправлена в производство; уже была отпечатана бо́льшая часть листов. «Наш сборник антирелигиозных сказок скоро уже будет сверстан – обещают примерно в первой декаде октября», – информировал М. К. 28 августа 1931 г. Н. М. Маторина⁷⁴. Однако на пути издания постоянно возникали разного рода трудности, характерные в тот период для советских издательств (нехватка бумаги, очередная реорганизация и т. д.).

К весне 1932 г. ситуация с книгой еще более осложнилась. 5 марта 1932 г. М. К. рассказывал М. П. Алексееву:

Мои новости – довольно невеселые. Все антирелигиозные замыслы⁷⁵ рухнули. <…> Мои Сказки (антирелиг<иозные>) прерваны печатанием, и неизвестно, когда вновь пойдут в работу – и пойдут ли. Причина – в общем положении ГИЗа, в его разукрупнении. Причем до сих пор неизвестно, куда перейдет антирелиг<иозный> отдел. Фактически его не существует сейчас – стало быть, не может быть и речи о договорах.

«Антирелигиозные сказки» остались в рукописи. «…Давно подготовленный сборник М. К. Азадовского до сих пор не издан», – сетовал по этому поводу Н. П. Андреев в 1938 г.⁷⁶ Однако спустя два с лишним десятилетия М. К. вспомнил о своей давней работе. Летом 1954 г. он получил предложение от В. Д. Бонч-Бруевича издать в рамках возглавленной им Комиссии по изучению вопросов истории религии и атеизма сборник антиклерикальных сказок. Осенью 1954 г., после летнего отдыха, М. К. хотел было вернуться к сборнику, но помешала болезнь.

Через две недели после смерти мужа Л. В. писала В. Д. Бонч-Бруевичу:

Э. В. Померанцева⁷⁷ <…> рассказала мне, что Вам известно о книге, подготовленной Марком Константиновичем и что Вы интересуетесь ее судьбой. Я сразу же решила немедленно Вам написать: во-первых, ответить на Ваше летнее письмо и, во-вторых, поставить Вас в известность как о судьбе самого Марка Константиновича, так и его книги. <…> Поскольку Марк Константинович думал о ее издании буквально за два месяца до своей смерти, то мне очень хотелось бы осуществления одного из его предсмертных желаний, к тому же я считаю, что в серии «Памятники русского свободомыслия» книга эта заняла бы свое должное место.

Книга, находящаяся у меня, совершенно уникальна. Она представляет собой сброшюрованные в виде книги корректурные листы. Название: «Антиклерикальная сказка. Народные сказки о боге, о черте, о святых и о попах. Сказки русские, украинские и белорусские».

Оглавление:

Предисловие – необходимо написать заново⁷⁸.

От составителя

Содержание: I. Попы и монахи. Сказки русские. Сказки белорусские. Сказки украинские. II. Бог, черт и святые. Сказки русские. Сказки белорусские. Сказки украинские. III. Богомолы. Сказки русские. Сказки украинские. IV. На божественные гласы.

Примечания.

Список источников.

Листаж: 296 стр.

Формат: 27 × 18 см.

Иллюстрации художника Е. А. Кибрика даны в виде клише.

Книга была передана Бонч-Бруевичу в январе 1955 г. во время личной встречи в Москве. Влиятельный в советском издательском мире Бонч-Бруевич проявил к ней живой интерес, о чем свидетельствуют его письма к Л. В. от 21 января и 5 мая 1955 г. (91–18). Однако через несколько месяцев его не стало.

В октябре 1955 г. Л. В. информировала М. А. Сергеева, работавшего в то время над некрологом М. К.:

Эта книга была им подготовлена, и она существует в виде единственного экземпляра сверстанной и сброшюрованной книги. На тит<ульном> листе стоит: предисловие Н. М. Маторина и изд<ательство> «Прибой». Год это, вероятно, 1933–1934. Вы помните лучше меня, когда закрылся «Прибой»⁷⁹ и когда произошло все прочее. Словом, эта книга лежала как раритет у него в шкафу. В январе этого года я сдала ее В. Д. Бонч-Бруевичу. Он хотел издать ее в своей серии и сам написать предисловие. Что будет сейчас с ней – не знаю⁸⁰.

Дальнейшая издательская история выясняется из письма Л. В. от 16 ноября 1955 г. к историку и фольклористу Л. Н. Пушкареву (1918–2019), с которым М. К. поддерживал переписку начиная с 1949 г. (33–4):

Дорогой Лев Никитич,

Обращаюсь к Вам с просьбой по поводу одной рукописи Марка Константиновича. Дело в том, что после смерти Марка Константиновича Владимир Дмитриевич⁸¹ прислал мне очень хорошее, тронувшее меня письмо. В январе, будучи в Москве, я виделась с Владимиром Дмитриевичем. Он хотел напечатать со своим предисловием оставшуюся неопубликованной работу Марка Константиновича, которой мы дали условное название «Сборник антиклерикальных сказок».

Работа эта должна была увидеть свет в издательстве «Прибой» в 1932–1933 гг. Потом произошел ряд событий, издательство «Прибой» было ликвидировано, и у Марка Константиновича остался ряд отпечатанных листов, которые он велел переплести в виде отдельной книги. Работа эта сохранилась в единственном экземпляре и имеет вид книжечки, переплетенной в синий коленкор с золотым тиснением на корешке.

После разговора с Владимиром Дмитриевичем и его обещания заняться самому этой работой я выслала 18 января эту книгу в Москву. Последнее письмо по этому поводу я имела от Владимира Дмитриевича в мае месяце.

Т<ак> к<ак> после смерти Владимира Дмитриевича было совершенно естественно ожидать всяких изменений в редакционных планах, то я написала его секретарю Клавдии Борисовне Суриковой, прося, в случае явной ненужности этой книги, вернуть ее мне. К. Б. Сурикова ответила мне (17 августа), что рукопись находится в редколлегии сборников «Вопросы истории религии и атеизма» на рецензии и что за сохранность рукописи беспокоиться не следует.

Прошло еще три месяца, и от сотрудника Государственной Публичной Библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, ездившего принимать архив Владимира Дмитриевича, я узнала, что рукопись Марка Константиновича находится уже в Институте Истории у Михаила Марковича Шейнмана⁸², в какой-то комиссии по координации изданий.

У меня никого нет знакомых в Институте Истории, и потому я решила обратиться за помощью к Вам, Лев Никитич. Узнайте, пожалуйста, все, что возможно относительно этой книги. Нужна она кому-нибудь или нет? Будут ее издавать или нет? Если она не включена в план изданий, то попросите ее вернуть мне обратно. Я была так рада, что отыскала какие-то ее следы. Только бы не потерять ее опять. Ну как можно было предполагать, что она окажется в Институте Истории.

Л. Н. Пушкарев откликнулся на просьбу Л. В. Ему удалось получить сборник, а позже, выполнив необходимую редакторскую работу, выпустить его в Издательстве Академии наук⁸³. Книга состоит из трех разделов, что полностью соответствует композиции, предложенной в свое время М. К.: «Попы и монахи», «Бог, черт и святые», «Богомолы и святоши». Тем не менее издание 1963 г. и сборник 1932 г. не идентичны: исключен ряд текстов как «не отвечающих требованиям данного издания»; исчез раздел «От составителя»; добавлены тексты, записанные позднее и «тематически близкие сборнику»⁸⁴; произведены изменения в структуре книги; и т. д.

Оригинал с иллюстрациями Кибрика и в переплете, выполненном по заказу М. К., остался у Л. Н. Пушкарева, и уже в новейшее время он передал сборник в Германию в редакцию «Enzyklopädie des Märchens» («Энциклопедии сказки»)⁸⁵, начертав на форзаце: «Передаю эту книгу в Музей сказок в память об известном сказковеде, воспитателе многих русских фольклористов Марке Константиновиче Азадовском». Дата под записью: «10/IX 97». Там же указано: «Иллюстрации Кибрика не воспроизводились». В настоящее время эта книга-артефакт хранится в Научной библиотеке Гёттингенского университета⁸⁶.

Глава XXIII. Лидия Брун

Летом 1931 г. (вскоре после памятного диспута в ГИРКе) М. К. уехал в отпуск – сперва в Кисловодск, а затем в Сибирь, где провел почти месяц на забайкальском курорте Шиванда (в «глухом местечке», как написал он С. Я. Гессену 28 июля, «далеко за Петровским Заводом»¹). О состоянии дел в ГИРКе его регулярно информировала О. М. Фрейденберг. Остановившись в доме Веры Николаевны (по дороге в Шиванду и на обратном пути), он повидался с друзьями и бывшими сослуживцами, а уезжая, забрал с собой часть своих бумаг и книг. Это было, в сущности, прощание с Иркутском; в следующий раз он приедет сюда летом 1935 г. – в сопровождении второй жены.

Знакомство началось с переписки. Осенью 1929 г. 25-летняя сотрудница Русского отделения Государственной публичной библиотеки Лидия Владимировна Брун, работавшая в то время над составлением каталога русских литературных альманахов ХХ в., обратилась – по совету сослуживцев – к известному сибирскому библиографу, автору статьи «Альманахи» в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», и просила ответить на ряд вопросов относительно 15 редких сибирских (и шанхайских) альманахов и сборников.

На послание неизвестной ему Л. В. (в своих первых письмах М. К. именует ее «Лидия Александровна») ученый откликнулся лишь в конце года. 18 декабря 1929 г. он пишет (из Иркутска):

Простите, что с некоторым опозданием отвечаю на Ваши запросы. Но сначала позвольте выразить свое восхищение перед Вашей осведомленностью. Целый ряд указываемых Вами сборников был мне совершенно неизвестен, напр<имер>, Арпоэпис². По-настоящему нужно было бы Вам поручить статью об альманахах в Сибирской Энциклопедии. Мне, право, совестно этой рожденной наспех заметки³ – так многого в ней не хватает.

О некоторых из указываемых Вами сборников я сделал соответствующие запросы и, как только что-либо выясню, немедленно напишу Вам. Пока же могу сообщить очень немного.

Далее следует информация о сибирских и дальневосточных изданиях: «Кот Сибирский» (Иркутск, 1919), «Зрачки весен» (Харбин, 1920), «Красная Голгофа» (Благовещенск, 1920), «Отзвуки» (Иркутск, 1921)⁴, «Желтый Лик» (Шанхай, 1920‑е), «Сноп» (Барнаул, 1921). Свое письмо М. К. завершает словами:

Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне и впредь, как только почувствуете необходимость. Мне будет очень приятно быть Вам хоть сколько-нибудь полезным.

Следующее письмо (на бланке «Сибирской живой старины») датировано 24 марта 1930 г.: в нем содержится описание барнаульского сборника «Сноп», отыскавшегося в личной библиотеке М. К. И наконец, третье, последнее из Иркутска, письмо – открытка от 24 апреля 1930 г., обращенная на этот раз к «Лидии Владимировне», – содержит еще ряд уточнений. «О сборнике „Парнас между сопок“ (Влад<ивосток>, 1922), – пишет М. К., – попробуйте написать (сославшись на меня, если хотите): Москва, Никитский бульвар 6, кв. 21 (Калашный 1) Влад<имиру> Алек<сандровичу> Силлову. Это мой б<ывший> ученик, прекрасно осведомленный о владивостокских изданиях этого периода. Остальное пока и для меня – terrum incognita⁵».

Так завязалось знакомство, поначалу заочное, но получившее вскоре продолжение в Ленинграде и обернувшееся в конце концов браком (в июле 1935 г.).

Лидия Брун родилась в 1904 г. в Петербурге. Она была дочерью потомственного почетного гражданина Владимира Карловича Бруна (1866–1942), выходца из обрусевшей немецкой семьи, служившего с 1896 по 1917 г. в Государственном банке, и Лидии Николаевны Сергеевой (1878–1942). В 1911 г. В. К. Брун был переведен по службе из Петербурга в московскую контору Госбанка; семья переехала в Москву, где девочка стала посещать частную гимназию Н. Е. Шписс. В 1914 г. Бруны вернулись в Петроград, и Ляля (так звали ее домашние) продолжила обучение в гимназии В. Н. Хитрово. Осенью 1917 г., в связи с неспокойной ситуацией в столице, семья отправилась в Феодосию – в надежде переждать «смутное время». Лидия обучалась в городской женской гимназии, которую закончила в июне 1920 г., затем работала машинисткой в разных советских учреждениях (финотдел при Феодосийском ревкоме, исполком, участковый комитет профсоюза работников водного транспорта) и одновременно – в феодосийском отделе ARA (Американская администрация помощи, поставлявшая в голодающую Россию продукты и медикаменты). Пыталась учиться в местном Институте народного образования⁶. В сентябре 1922 г., пробыв в Крыму почти пять лет, Бруны вернулись в Петроград. Крым эпохи Гражданской войны, где постоянно менялась власть и господствовала анархия, навсегда запомнился Л. В. как череда драматических (эвакуация белой армии в конце 1920 г.), а подчас и кошмарных (красный террор) событий, о которых она рассказывала с дрожью в голосе.

Вернувшись в Петроград, Лидия Брун поступила на Высшие библиотечные курсы, где училась в 1923–1925 гг. и получила квалификацию сотрудника-специалиста научных библиотек. Летом 1924 г. устроилась на службу в Государственную публичную библиотеку и в том же году вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Шамрая (1886–1971), книговеда, библиотековеда и библиографа, сотрудника библиотеки с 1911 г.⁷

Директором Публичной библиотеки в 1924–1930 гг. был академик Н. Я. Марр, находившийся тогда на пике известности, и Л. В. не раз доводилось общаться с ним по служебным делам. Кроме того, за годы своей работы в библиотеке (и, разумеется, благодаря Д. Д. Шамраю) она познакомилась с людьми, оставившими след, и подчас заметный, в истории русской литературы, науки и библиографии. Среди них были (в разные годы) И. Л. Андроников⁸, Б. Я. Бухштаб⁹, О. Б. Враская¹⁰, Я. П. Гребенщиков¹¹, М. Л. Лозинский, С. А. Рейсер¹², Иос. М. Троцкий… С некоторыми из них (Бухштаб, Рейсер, Троцкий/Тронский) у Азадовских сложатся впоследствии дружеские, близкие отношения.

В Публичной библиотеке в 1920‑е гг. еще задавали тон сотрудники «старой формации»; они определяли ее атмосферу и внутренний уклад. В их кругу вращалась и молодая сотрудница. Сохранился ее дневник за август – сентябрь 1927 г. – отпускной месяц, который она провела на крымском побережье с мужем и сослуживцами – В. А. Брилиантом¹³, Г. А. Дюперроном¹⁴, О. П. Захарьиной¹⁵, М. Л. Лозинским, Л. И. Олавской¹⁶, Б. В. Томашевским и др. Там же отдыхали в ту осень Н. П. и Т. Н. Анциферовы¹⁷. Ленинградцы проводили время веселой и дружной компанией, днем ходили на пляж, купались или совершали поездки по окрестностям Ялты, а вечерами гуляли или сидели в гостиничной комнате, делясь новостями и беседуя друг с другом. (В ночь с 11 на 12 сентября – в самый разгар отпуска – в Крыму произошло сильное землетрясение, также отразившееся в дневниковых записях Л. В.).

В конце 1920‑х гг. Л. В. увлеклась составлением списка альманахов и сборников, выпущенных за советские годы. Работа наталкивалась на определенные трудности (в силу недостоверности источников и недоступности ряда изданий), и составительнице приходилось обращаться за помощью в другие города и к другим библиографам (в том числе к М. К.).

Встретившись с Л. В. и высоко оценив ее профессиональные качества, М. К. пытается приобщить ее к тематике собственных занятий, прежде всего, конечно, библиографических. Он поддерживает и поощряет работу Л. В. по составлению указателя русских альманахов и сборников за советский период и становится как бы его негласным редактором. Труд Л. В. продвигался медленно, в частности, потому, что хронологические рамки все более расширялись, достигнув со временем 1934 г. В меру своих возможностей М. К. пытался содействовать публикации указателя. В 1934 г. он обратился к С. Д. Балухатому, в то время – заведующему Библиотекой Института русской литературы, и, само собой, к Ю. Г. Оксману. В результате 26 июля 1934 г. между Л. В. Брун и институтом был подписан договор, согласно которому Л. В. надлежало представить к 5 сентября того же года «Список альманахов и сборников за советские годы (1917–1934)»¹⁸.

Весь август 1934 г. Л. В. неутомимо трудилась над завершением указателя. 13 августа 1934 г. она сообщала М. К.:

Работаю я все время без передышки, каждый вечер и все выходные дни. И работы еще уйма. Занялась сейчас указателем авторов и редакторов – это было что-то невероятное по размерам. Очевидно, будет тысяч шесть одних имен. Самих альманахов у меня описано свыше 900. Сегодня только получила ответ от своего шефа¹⁹ из Крыма, а я ему писала 26/VII. Пишет, что хочет со мной увидеться до моего отпуска.

Затем возникает новая инициатива – включение завершенной работы Л. В. в издательские планы института. Об этом свидетельствует другой авторский договор с датой «29 декабря 1934», подписанный Л. В. Брун и Ю. Г. Оксманом, помощником директора института. Договор обязывал составителя представить 10 декабря 1934 г.²⁰ готовую рукопись объемом 15 печатных листов; институт же, со своей стороны, должен был выплатить соответственный гонорар.

Однако в конце 1935 г. указатель все еще не был издан; видимо, на его пути к печатному станку возникли непредвиденные трудности (скорее всего, идеологического порядка). О положении дел можно узнать из письма М. К. к Л. В. от 6 декабря 1935 г. из подмосковного санатория «Узкое»:

Твоя работа принята к напечатанию в Акад<емии> Наук (ИРЛИ). Никаких постановлений об отклонении этой работы не выносилось, постановлено только временно приостановить ее производство. Впрочем, об этом тебе ничего не известно, т<ак> к<ак> никто тебя об этом не уведомлял.

Если же тебе нужна официальная справка о принятии твоей работы к напечатанию ИРЛИ, то обратись за ней к Юл<иану> Григорьевичу. И только к нему, ни к кому другому. Ни к каким Полинам Львовнам²¹, если он сам тебя к ней не пошлет. Пол<ина>Льв<овна>, кстати, та самая дама, с которой я познакомил тебя на представлении «Ромео и Джульетты».

Может быть, было бы неплохо приложить, если это нужно, – ты узнай – отзыв. Придется, очевидно, в таком случае просить Балухатого, ибо мой, увы, уже не годится. А м<ожет> б<ыть>, сам Юл<иан> Гр<игорьевич> напишет. Кстати, я от него сегодня получил письмо. <…> С Юл<ианом> Григ<орьевичем> ты можешь вполне откровенно говорить обо всем, что нужно в данном случае. И все, что возможно, он сделает. М<ожет> б<ыть>, даже придется тебе к нему съездить, ибо не обо всем можно говорить по телефону (87–28; 39, 41).

Возможно, М. К. знал подробности, но, не желая расстраивать жену, не стал сообщать, по какой причине ее работа «забуксовала». Дело, судя по всему, не слишком продвинулось и в первой половине 1936 г. А арест Ю. Г. Оксмана в ноябре 1936 г. и смена пушкинодомского руководства окончательно перечеркнули возможность публикации.

Экземпляр указателя, оставшийся у Л. В., погиб во время блокады. Судьба другого экземпляра, переданного в Пушкинский Дом, загадочна. После 1945 г. и Л. В, и М. К. неоднократно предпринимали попытки обнаружить хотя бы его следы, но тщетно. Рукопись исчезла.

А с 1957 г., когда стал выходить библиографический указатель «Литературно-художественные альманахи и сборники», составленный О. Д. Голубевой и Н. П. Рогожиным, Л. В. вообще потеряла интерес к своей давней работе. Описанный ею период 1918–1934 гг. представлен в 3‑м и 4‑м томах этого указателя, однако альманахи и сборники, которые исследовала Лидия Брун (во всяком случае, те, что упоминаются в ее переписке с М. К.) в 3‑м томе, охватывающем 1918–1927 гг., отсутствуют.

Убедившись в том, что Л. В. Брун – опытный и ответственный библиограф, М. К. начинает привлекать ее к своим научным работам. Первой из них была «Библиография Восточно-Сибирского края» за послереволюционный период. За эту работу М. К. принимается весной 1931 г. по договоренности с Восточно-Сибирским краевым отделением ГИЗа. В июле 1931 г. был подписан издательский договор, а в конце 1931‑го и первую половину 1932 г. оба трудятся над составлением «Библиографии».

Работа готовилась совместно и должна была появиться за двумя фамилиями. При этом, нетрудно предположить, М. К. решал вопросы, связанные с распределением материала и принципами его подачи, а Л. В. отвечала за просмотр отдельных изданий, оформление карточек, а также – техническую часть (перепечатка на пишущей машинке, сверка и т. п.). Весной 1932 г. работа застопорилась. 5 марта 1932 г. в письме к М. П. Алексееву М. К. рассказывал:

У меня большое огорчение, Лидия Владимировна Брун заболела скарлатиной. Одно время было очень тревожно – теперь опасность миновала. Это, конечно, отражается на нашей библиографической работе, которая была почти уже закончена, а теперь придется выжидать выздоровления, конца карантинного периода и проч. Сообщите об этом Губанову²² – которому вскоре я и сам напишу.

Работа была отправлена в Иркутск в начале июля 1932 г. «Завтра или послезавтра отправится в Иркутск в ОГИЗ – opus: Вост<очно>-Сиб<ирск>ий край. Библ<иографические> материалы. 1918–1931 и т. д.», – сообщал М. К. 7 июля в Иркутск М. П. Алексееву, добавляя при этом:

Ради своей книги²³ Вы, вероятно, встречаетесь с Губановым и два раза в день бываете в типографии. Так вот, милый, прибавьте себе еще на 5 минут для каждого случая заботы:

1) Сообщите, какое впечатление произвела работа в ОГИЗе.

2) Поконсультируйте Губанова насчет внешности и постарайтесь (поскольку это будет от Вас зависеть), чтоб книжке была дана «изячная» внешность.

3) Воздействуйте на Губанова, чтоб он, не задерживая, переслал гонорар нам. Об этом ему, вероятно, придется несколько раз напоминать.

Когда будете в типографии, поглядывайте иногда и на всю книжоночку, чтоб ее там не очень обижали без авторского-то надзору. Вот и все.

Видно, что М. К. придавал этой совместной работе особое значение и хотел видеть ее изящно оформленной. Не получая в течение нескольких месяцев из Иркутска сведений от издательства, он озабоченно спрашивает Л. В. (письмо от 13 сентября 1932 г. из Кисловодска):

Получили ли Вы какие-нибудь известия о нашей рукописи? Это уже начинает меня тревожить, – и не на шутку. Ведь наша «копия» далеко не совершенна, и потребуется немало времени, чтобы привести все в порядок. Ваших известий по этому поводу жду с нетерпением (87–27; 13).

В своей статье Л. В. сообщает:

Данная работа во многом является новаторской. М. К. Азадовский взял за основу систематизации не общепринятую десятичную классификацию²⁴, а схему первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1929–1933 гг. «…Пятилетний план, – писал он в предисловии к «Библиографии», – не является чем-то придуманным или надуманным, это не отвлеченное теоретизирование, но за этим лежит огромный практический опыт и анализ». Материал был расположен по рубрикам: Естественные богатства и ресурсы края; Энергетика; Промышленность; Сельское хозяйство; Лесное хозяйство; Охотничье и рыбное хозяйство; Транспорт; Кооперация и торговля; Вопросы труда; Культурно-социальное строительство; Финансы и бюджет; Вопросы районирования; Библиография. Сохранился проект предисловия, основной текст указателя (296 карточек) и вспомогательные указатели, но все это, к сожалению, находится в разрозненном состоянии, ряд карточек и страниц утрачен²⁵.

Причины, по которым не состоялось это издание, выясняются из письма А. Н. Губанова к М. К. от 9 апреля 1933 г. По пунктам перечисляя замечания, сделанные безымянным рецензентом, глава Восточно-Сибирского отделения ОГИЗа писал:

Исходя из соображений наибольшей практической ценности книги издательство считает крайне желательным пересмотр некоторых разделов, особенно III, IV, V, VII <…>.

Не возражая в принципе против отказа от обычно принятой десятичной классификации, мы считаем, что в пределах взятой Вами схемы необходимы некоторые изменения в группировке материала в названиях некоторых разделов. <…>

Кроме этого, сообщаем некоторые из замечаний, сделанные одним из рецензентов, которые мы считаем заслуживающими внимания. <…>

По получении Вашего согласия, мы считаем возможным внести исправления по всем замечаниям, изложенным в пункте 2-ом, на месте, силами издательства. Дополнения же, требующиеся в связи с пунктом 1‑м, должны быть сделаны авторами, в связи с чем просим сообщить, нужно ли для этого высылать Вам рукопись.

В случае, если эти дополнения не будут сделаны, издательство оставляет за собой право в специальном предисловии указать, что только крайняя нужда в библиографии Восточной Сибири вынуждает его выпустить работу, которая не разрешает полностью задачу – дать пособие для лиц и организаций, ведущих работу по изучению нового края (61–59; 1 об. – 3).

Видимо, М. К. не счел возможным переделывать работу (или не нашел для этого времени), а Восточно-Сибирский ОГИЗ, при всей своей заинтересованности и несмотря на «крайнюю нужду в библиографии Восточной Сибири», вынужден было отказаться от печатания книги.

Другая работа, к участию в которой М. К. привлек Л. В., называлась «Библиография Дальневосточного края». Это был масштабный проект, возникший весной 1931 г., когда в Москве при Публичной библиотеке СССР им. В. И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека) была создана Всесоюзная ассоциация сельскохозяйственной библиографии (ВАСХБ). Именно эта структура взяла на себя подготовку к печати многотомного издания «Библиография Дальневосточного края за 1890–1931 гг.» (с рефератами и аннотациями). Заказчиком «Библиографии» выступил Дальневосточный краевой исполнительный комитет (Далькрайисполком), он же предоставил ассоциации и оборотные средства.

Согласно первоначальному плану, «Библиография Дальневосточного края» должна была состоять из 25 томов, каждый из которых охватывал книжную и журнальную литературу по какой-либо области знания: экономике, географии, краеведению, политике, истории (в частности, истории революционного движения). Отдельный том был отведен под картографию. Предусматривались также тома «Дальневосточный край в художественной литературе» и «Источники дальневосточной библиографии» и, наконец, еще один том (последний), содержащий сводный указатель.

Инициатором и душой этого начинания был Н. В. Здобнов, приглашенный в штат Всесоюзной ассоциации сельскохозяйственной библиографии В. И. Невским, председателем правления ассоциации и одновременно директором Публичной библиотеки СССР, и сумевший за короткое время создать рабочую группу, в которую вошли московские библиографы (среди них – А. Н. Турунов). Коллектив участников состоял из «редакторов» и «аннотаторов» (т. е. специалистов, просматривающих книги и журналы и составляющих на каждое издание библиографическую карточку). К этой работе был привлечен и М. К.: ему предложили курировать отдел этнографии. Кроме того, Здобнов просил его организовать в Ленинграде группу, способную принять участие в библиографической работе. С воодушевлением воспринявший известие о готовящейся «Библиографии Дальневосточного края», М. К. готов был приняться за эту работу «с большим удовольствием и желанием», причем не только «руководить», но и самолично заниматься просмотром книг и периодических изданий. Впрочем, поначалу он сомневался, удастся ли ему сочетать составление карточек с основной своей деятельностью в ГИРКе и ИПИНе. Обсуждая с Николаем Васильевичем условия оплаты, он писал ему осенью 1931 г.:

…б<ыть> может, мне уже не брать на себя личную библиограф<ическую> работу, а только явиться с января <1932 г.> организатором здесь? Хотя – откровенно сказать – я не прочь бы и сам поработать…

В конце концов, согласившись не только редактировать отдел этнографии, но и выступить в качестве «аннотатора-сдельщика», М. К. приступает к работе. К середине 1932 г. он успевает обработать ряд изданий. 11 июля 1932 г. М. К. пишет Здобнову:

Всего у меня проверено уже штук 150 <карточек>, – осталась сотня. Самое же досадное, что есть пропуски отдельных книжек, т<ак> к<ак> и «Этн<ографическое> об<озрение>», и «Жив<ая> Стар<ина>», и «Сиб<ирская> Жив<ая> Стар<ина>» – все время в усиленном чтении, – и интерес к ним почему-то за последнее время здорово растет. Не нравятся мне мои аннотации. Но я ведь до сих пор не знаю установленного Вами общего типа.

12 августа 1932 г. М. К. сообщает Здобнову об отправке в Москву четырех бандеролей с карточками. «…Откровенно сказать, – признается он, – совсем разучился писать карточки, – и, возможно, что натворил уйму технических промахов». О том же он пишет 26 сентября из Кисловодска: «Должен сознаться, что разучился писать карточки: поэтому будьте строги и не щадите моего самолюбия – на такие случаи оно, к тому же, у меня отсутствует».

В течение 1932 г. М. К. привлекает к участию в работе – на условиях сдельной оплаты – других лиц. Первый, кого он пригласил, был Г. С. Виноградов. Еще 25 декабря 1931 г. М. К. спрашивал Здобнова:

Нельзя ли к этой работе присоединить Георгия Сем<еновича> Виноградова <…> Как специалист он заслуживает полного доверия. Библиографическая часть может происходить первоначально под моим надзором. Нуждается же он очень, ибо никакой работы не имеет и собирается служить корректором.

Тема обсуждается и в последующих письмах. «Я хочу впоследствии, – пишет М. К. 19 января 1932 г., – пригласить в помощь кой-кого из своих учеников на просмотр журналов». А 29 октября 1932 г. – в ответ на предложение Здобнова заняться просмотром иностранных изданий – М. К. выдвигает вместо себя кандидатуру Е. Г. Кагарова:

…по поводу иностранной библиографии. Я боюсь целиком взять эту часть – не успею. Времени становится все меньше, а голова болит все чаще и чаще. Частично кое-что я бы мог сделать, – для основной же работы имею превосходного кандидата – проф<ессор> Е. Г. Кагаров. Как этнографа его рекомендовать не приходится; причем он именно этнограф-библиограф, внимательно следящий за литературой и располагающий большой собственной картотекой. Ряд небольших аннотированных подборов по совр<еменной> зап<адно>-евр<опейской> этнографии он делал и в «Сов<етской> Азии», и в «Сов<етском> Сев<ере>»²⁶. Я с ним говорил принципиально, и он очень охотно возьмется за такую работу. Мы работаем в одном Институте и т<аким> о<бразом> можем беспрерывно консультировать <друг друга>. Добавлю, что кроме трех основных языков, Е. Г. Кагаров знает испанский, итальянский и, кажется, шведский. Ну, само собой, что, как и каждый из нас, получивших образование на ист<орико>-фил<ологическом> фак<ультет>е, может справиться с любым славянским языком.

Вопрос об участии Г. С. Виноградова в просмотре и аннотировании книг оставался открытым в течение всего года. «К этой работе я все же решил привлечь (пусть неофициально) Георгия Семеновича Виноградова – карточки его пойдут в мой счет» (из письма к Здобнову от 16 октября 1932 г.). Но, судя по всему, Виноградов так и не приступил к работе.

Одновременно М. К. приглашает к сотрудничеству и Л. В. Брун, о чем уведомляет Здобнова в «отчетном» письме к нему от 6 декабря 1932 г.:

Дорогой Николай Васильевич,

1. По поводу шифровки и описи изд<аний>, к<ото>рых нет в Москве. С Л. В. Брун я переговорил; она согласна. Шлите скорей ей карточки (можно через меня) – сейчас она как раз располагает некоторым свободным временем и может очень скоро выполнить работу.

2. Говорили ли Вы с Институтом²⁷ о достигнутом нашем соглашении? Наш президиум ратифицировал наш договор, – дело только за Вами. Присылайте материал – я отдам его перепечатать и начну классифицировать для печати. «Советская Этнография» охотно предоставляет место для этой работы²⁸. Только не медлите Вы.

3. Г. С. Виноградов приступит к работе немного позже: он сейчас лежит в постели, и я его еще не видел. Завтра пойду навестить: узнаю, в чем дело.

4. Кагаров рвется в бой и очень сожалеет о невозможности приступить к работе сейчас же. Скажу Вам по секрету: он сейчас очень нуждается в деньгах и охотно ради верного заработка отодвинет различные литературные дела, которые теперь все неверны, ибо оплачиваются неаккуратно. Последнее могу подтвердить собственным своим печальным примером. Вывод же, по существу, тот, что Кагаров сейчас мог бы невероятно быстро проворотить большой материал. Учтите это. М<ожет> б<ыть>, найдете возможным привлечь его до заключения общего договора на иностранную часть.

Помимо Виноградова, Кагарова и Л. В., М. К. предполагал подключить к работе также историка С. Н. Чернова (1887–1941). Что же касается Л. В. Брун, то ее участие подтверждается постоянными напоминаниями в письмах к Здобнову: «Не забудьте об авансе для Л. В. Брун» (недатированное письмо; видимо, конец 1932 г.); «Очень прошу ускорить высылку карточек Брун, ибо я плохо понимаю, какая связь между мной и ей. Она не будет делать моей работы – я не буду делать ее» (9 апреля 1933 г.) и др. Более подробно о работе Л. В. Брун сообщается в письме от 24 мая 1933 г.:

Сейчас же дело обстоит так: Л. В. Брун до своего отпуска установит, какие издания по этому списку имеются в ленинградских библиотеках, проверит этот список по топографическому каталогу ГПБ, занесет туда все исправления и дополнения и на каждое имеющееся издание составит предварительную карточку с указанием библиотечного шифра и проч. Подробные же карточки (полное описание газеты или журнала со всеми требуемыми библиографическими показателями) она составит по возвращении из отпуска, т. е. в начале июля. <…> Меня только беспокоит один вопрос: работа Л. В. Брун фактически завершится в начале июля, а Вас уже в это время в Москве не будет. Как быть с оплатой?

Очевидно, карточки, поступившие от Л. В., вызвали у Здобнова сомнения в ее профессионализме, так что 7 июля 1933 г. М. К. пришлось защищать свою помощницу:

Теперь относительно Л. В. Брун.

Я возражаю против Вашего вывода и очень прошу дать ей довести работу до конца. Ведь дело в том – как я Вам уже писал – она сделала спешный предварительный просмотр по каталогам, спискам etc. Причем в газетном отделении Пуб<личной> б<иблиоте>ки порядок не всегда образцовый.

Те сведения, которые она представила, De visu она не имела времени проверить все, т<ак> к<ак> уходила в отпуск и так как предполагалось, что все это будет сделано при окончательном описании.

Те сведения, которые она представила, отражают не ее неумение библиографически работать, а весьма неважное состояние наших каталогов и списков periodic <так!> в хранилищах. Часть сведений она получила по своему запросу в других б<иблиоте>ках и также не имела еще возможности проверить все лично.

Категорически утверждаю, что Л. В. Брун – превосходный работник, иначе бы я не решился так решительно <ее> рекомендовать и прошу под мою ответственность дать ей закончить порученную первоначально работу, точно указав объем тех сведений, к<ото>рые нужно вынести на карточку.

Однако в те месяцы 1933 г., когда писались эти письма, ситуация вокруг «Библиографии Дальневосточного края» изменилась. Весной Николай Васильевич был арестован и около двух месяцев провел в заключении²⁹. А вскоре после освобождения он оказывается оттесненным от руководства работами по дальневосточной «Библиографии». Начались проверки по подозрению в финансовых злоупотреблениях, появились обвинения политического порядка и т. д.; назревал конфликт и в недрах самой Всесоюзной ассоциации сельскохозяйственной библиографии. В результате была создана новая редколлегия. Первые два тома, полностью готовые к тому времени, успели появиться в 1935 г.³⁰, однако имя Здобнова, составителя, руководителя и редактора этого издания, на титульном листе отсутствовало. Тогда же была расформирована и сама ассоциация. Так завершилось это масштабное начинание³¹. Разумеется, на заключительном этапе ни М. К., ни другие члены его «команды» уже не принимали участия в работе. Сохранились ли и где хранятся в настоящее время многочисленные карточки по этнографии, подготовленные М. К., Е. Г. Кагаровым, Л. В. Брун и другими участниками проекта для 17‑го тома «Библиографии Дальневосточного края»³², установить не удалось.

Для нас же важно другое. Две больших и в итоге несостоявшихся работы – «Библиография Восточно-Сибирского края за 1918–1931 гг.» и «Библиография Дальневосточного края за 1890–1931 гг.», над которыми М. К. и Л. В. совместно трудились в 1931–1933 гг., – послужили своего рода «этапами» их личного и творческого союза.

В сентябре 1933 г. в Гаспре М. К. встретился с М. Л. Лозинским, отдыхавшим в том же санатории КСУ (Комиссия содействия ученым при Совнаркоме СССР). Лозинский подарил ему свой только что изданный перевод «Гамлета»³³ с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому, учившемуся читать по Гамлету. Да не отшибет у него этот Гамлет охоты к чтению! М. Лозинский. Гаспра, 27.IX.1933»³⁴.

Нетрудно представить себе, о чем беседовали на отдыхе М. К., державший в памяти множество стихов Ахматовой, Гумилева, Мандельштама и при случае с удовольствием читавший их вслух, и Михаил Лозинский, участник акмеистического цеха и живой свидетель литературных событий 1910‑х гг. Но помимо поэзии в их разговорах была и другая общая тема: Публичная библиотека и ее сотрудники/сотрудницы. К одной из них они обратились 20 сентября с экспромтом, сочиненным совместно:

Вдыхая солнечную лень
За сорок миль от Фиолента³⁵,
Суровый зал абонемента³⁶
Мы вспоминаем каждый день.

И строгих муз, царящих там,
Не в силах вытеснить из сердца
Ни волн пленительное скерцо,
Ни шестьдесят гасприйских дам.

М. Азадовский (156а)

М. Лозинский (033)³⁷

Первые четыре строки написаны рукой Лозинского, вторые четыре – рукой М. К. А к заключительной строке о «гасприйских дамах» Михаил Леонидович сделал сноску: «На самом деле их 120, но только 60 из них красавицы».

Фотооткрытка с этими строками была вложена в конверт, также надписанный Лозинским.

Это восьмистишие, плод совместного творчества М. К. и Лозинского, надолго запомнилось и авторам, и адресату. В феврале 1946 г., когда было объявлено о присуждении Лозинскому Сталинской премии (за перевод «Божественной комедии» Данте), Азадовские послали ему поздравление, на что Михаил Леонидович откликнулся следующими строками:

Дорогой Марк Константинович, позвольте мне сердечно поблагодарить Вас и милую Лидию Владимировну за Ваше приветственное послание, глубоко меня тронувшее. Оно всколыхнуло во мне много чудных воспоминаний. И старые залы Библиотеки, в которых я уже давно не бывал, и двухбашенную Гаспру³⁸, из которой мы с Вами, Марк Константинович, слали стихотворное обращение в Отдел абонемента этой самой Библиотеки… Помните?.. Спасибо жизни, что она позволяет вспомнить столько милого. Сердечно Ваш. М. Лозинский (66–11; письмо от 14 февраля 1946 г.).

Отношения М. К. с Лидией Брун тем временем углублялись, и держать их «в секрете» становилось все сложней и сложней. Двусмысленность и неопределенность тяготили обоих. Это ощущалось, по-видимому, и в близком дружеском кругу (Жирмунские и Троцкие в Ленинграде, Юрий Соколов в Москве). Так, узнав, что жилищные условия М. К. в квартире на улице Герцена улучшились, Соколов писал ему 11 ноября 1934 г.: «Поздравляю с расширением помещения, Марк Константинович! Да ты совсем теперь именинник. Непременно женись. Непременно!!!» (70–47; 10)

В начале июля 1935 г. Лидия Брун расторгла свой брак с Д. Д. Шамраем и стала женой М. К. (сохранив при этом до конца жизни свою девичью фамилию). После чего «молодожены» сразу же отправились в свадебное путешествие – в Иркутск; М. К. спешил познакомить жену с матерью и сестрой, но главное – с родной Сибирью. Он привозит Л. В. в Тункинскую долину, где оба отдыхают на курорте Аршан. Затем оставляет ее одну на несколько дней, чтобы навестить сказочника Д. С. Асламова. «Старик мой очень обрадовался, увидев меня, – рассказывает он в письме к Л. В. от 29 июля. – Ему уже 80 лет, но он еще бодр, память сохранил хорошую, и с завтрашнего дня мы с ним засядем за работу»³⁹.

Между сказочником и фольклористом состоялся тогда примечательный разговор, о котором М. К. не преминул сообщить жене (в том же письме):

Узнав, что я снова женился, он спросил, как тебя зовут, и «бросил карты» на тебя, т. е. начал ворожить на бубновую даму.

– Ну, – говорит – хорошая тебе попалась баба. Ее в ступке не утолчешь. Все понимат, держать все хорошо будет и копейку будет убивать. Держись за ее крепко и, чо про нее говорить будут, не обращай внимания. Она у тебя грамотная, поученая?

– Как же, – говорю, – грамотная, обязательно!

– Ну вот, сразу видно. В казенном доме об ней большой интерес имеют. Одним словом, хорошая женщина тебе попалась. Держись за нее!⁴⁰

Среди поздравлений, которые М. К. получил в связи с женитьбой, было письмо от Ольги Фрейденберг. Несмотря на пожелание счастья и внешне почтительный тон, оно содержало в себе и каплю яда. Приводим его текст полностью:

Дорогой Марк Константинович!

Сердечно и искренне поздравляю Вас с принятием законного супружества. Очень, очень за Вас рада. Я всегда скорбела, что такой нежный и милый человек, как Вы, заброшены в неуютную холостую жизнь. Вам совершенно необходимо было жениться, именно Вам – с Вашей душой, ищущей привязанности и тепла. Вы не холостяк, Вам нужен уют, свой дом, женская ласка. На эту тему я много раз хотела с Вами говорить, но, зная причины Вашего одиночества, боялась грубым прикосновением причинить Вам боль⁴¹.

Вы – человек лирической складки. Вам нужен объект любви и почитания. Вы были не пристроены сердечно и – так мне казалось – слонялись по чужим домам. В переносном, конечно, смысле… И вот у Вас свой дом, своя жизнь.

Я вовсе не поклонница семейной и брачной петли. Но за Вас очень рада, вопреки тем выводам, которые Вы сейчас же сделаете. Однако нельзя смотреть на мир под углом зрения своих личных склонностей – я говорю о себе; для Вас семья и брак не петля. Это необходимое условие Вашего лирического, сердечного существованья.

Что же Вам пожелать, дорогой Марк Константинович? Что Вы будете счастливы, это несомненно. Но Ваше имя вызывает только одно, чисто фольклорное предостережение:

Марк, берегись Тристана! Смотрите, ради Бога, за водопроводом, за качеством Вашего кофе и чая; разливайте, сидя за самоваром, сами – помните, помните, что в Вашем доме напиток и его свойства – вопрос Вашего счастья и благополучия!..⁴²

Все остальное устроится.

Еще и еще сердечно Вас поздравляю!

Ваша О. Фрейденберг (67–60; 17–18 об.; письмо от 8 сентября 1935 г.).

С уверенностью можно предположить, что М. К. воспринял такого рода «напутствие» с улыбкой, тем более что история короля Марка, Изольды и Тристана, разнообразно варьируемая в те годы филологами-марристами, вряд ли угрожала его семейной жизни: Л. В. любила мужа и была с ним счастлива. Что же касается Ольги Фрейденберг, то в течение последующих лет М. К. сохраняет с ней приятельские отношения (по крайней мере, внешне), о чем свидетельствуют ее шутливые, в стихотворной форме, открытки, которые она время от времени посылает бывшему «поклоннику», а также его ответные письма или дарственные надписи на книгах (см. илл. 59). Впрочем, со временем их отношения сходят на нет, и в своих послевоенных дневниковых записях, получивших за последние десятилетия широкую известность, Ольга Михайловна упоминает о М. К. лишь вскользь и попутно.

Выйдя замуж, Л. В. продолжала еще несколько лет работать в Публичной библиотеке (до 1938 г.). Будучи сотрудницей консультационно-библиографического отдела, она принимала участие в коллективной работе по составлению библиографии для второго (исправленного) издания «Истории XIX века» под редакцией Лависса и Рамбо⁴³. Осенью 1938 г. она увольняется из библиотеки и поступает на немецкое отделение 2‑го Ленинградского государственного педагогического института иностранных языков⁴⁴ (учеба прервалась осенью 1941 г.).

Глава XXIV. Пушкинистика

Пушкинская тема сопровождала М. К. начиная с детства, однако научный интерес к Пушкину и его эпохе формируется у него, очевидно, под влиянием университетских учителей. В 1910‑е гг. М. К. посещает Пушкинский семинарий С. А. Венгерова¹, общается с его участниками (А. Л. Бем², Г. В. Маслов, Ю. Н. Тынянов, А. Г. Фомин и др.), знакомится с Б. Л. Модзалевским и в поисках пушкинских материалов совершает поездку в Тверскую губернию. Энтузиазм в отношении первого поэта России никогда не покидал М. К.: он не раз посещал пушкинские места, принимал участие в вечерах, посвященных Пушкину, охотно цитировал пушкинские строки в своих письмах³, был знаком или дружен с крупнейшими пушкинистами своего времени (М. П. Алексеев, Б. Л. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский). Уже в 1920‑е гг. М. К. воспринимается в кругу историков русской литературы как «пушкинист». Так, Н. К. Пиксанов писал ему 30 января 1925 г.:

…посылаю Вам в подарок сбор<ник> «Пушкин»⁴ – Вам, давнему пушкинисту. Если будут в сибирской печати отзывы о нем (хорошо бы Ваш), не откажите сообщить (68–30; 2).

Занятия эпохой Пушкина, начавшиеся в 1910‑е гг., продолжились в университетской библиотеке Томска; им сопутствовали встречи и беседы с Ю. Н. Верховским, исследователем «пушкинской плеяды». Наконец, в Чите М. К. впервые обращается к декабристской проблематике, неотделимой от темы «Пушкин и декабристы». В середине и второй половине 1920‑х гг. интерес М. К. к пушкинистике стимулируется его дружескими связями (М. П. Алексеев, С. Я. Гессен); не прерывается также его эпистолярное (а подчас и непосредственное) общение с Ю. Г. Оксманом. М. К. проявляет внимание к пушкинским праздникам в Москве и Ленинграде, к мемориальным местам, связанным с именем поэта. Например, 11 февраля 1927 г. он пишет (из Иркутска) Б. Л. Модзалевскому:

Недавно я прочел обращение от имени друзей «Пушкинского Уголка»⁵. Я очень охотно вступаю в ваше общество и очень хотел бы быть полезным активно. Если б Вы прислали мне соответственные полномочия, я занялся бы вербовкой членов и членских взносов в Иркутске и, надеюсь, провел бы это здесь не без успеха⁶.

Б. Л. Модзалевский откликнулся на предложение М. К. Быстро пополняя в то время свои ряды, Общество друзей заповедника «Пушкинский уголок» нуждалось в работниках «на местах»⁷. Сохранилось удостоверение с датой 29 декабря 1927 г. (на бланке Общества), подписанное А. П. Карпинским и Б. Л. Модзалевским. Согласно этому документу, М. К. утверждался представителем Общества друзей в Иркутске, обладающим следующими полномочиями: выступать от имени Общества; производить регистрацию новых членов; принимать взносы по «квитанционным книжкам», которые выдавало правление, а также распространять издания Общества (см.: 55–7; 46).

Позднее М. К. состоял членом Пушкинского общества, возникшего в конце 1931 г. в Ленинграде на базе Общества друзей заповедника «Пушкинский уголок»⁸.

Известно также, что в феврале 1928 г. на торжественном заседании историко-литературного кружка педфака ИРГОСУНа (в связи с 91‑й годовщиной со дня гибели Пушкина) М. К. выступал с докладом; другой доклад произнес М. П. Алексеев⁹.

Первой печатной работой М. К., связанной с Пушкиным, следует считать, вероятно, отклик в газете «Власть труда» на фильм «Коллежский регистратор» по повести «Станционный смотритель» (см. главу XVIII).

«Профессиональным» пушкинистом М. К. становится в период своего расставания с Иркутском, то есть в 1928–1930 гг. Как известно, на рубеже 1927–1928 г. в кругу московских и ленинградских пушкинистов началось обсуждение вопроса об издании первого академического собрания сочинений Пушкина в пятнадцати томах. К лету 1928 г. утверждается редакция по национальному изданию Пушкина в составе А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева и формируется редакционный комитет (председатель – П. Н. Сакулин). В комитет вошли представители всех «пушкинских» организаций того времени: М. А. Цявловский и В. В. Вересаев (Пушкинская комиссия Общества любителей российской словесности), Б. Л. Модзалевский и Н. В. Измайлов (Пушкинский Дом), П. Е. Щеголев и Б. В. Томашевский (Пушкинская комиссия при Академии наук), В. М. Жирмунский и Ю. Г. Оксман (Пушкинский комитет Института истории искусств). На совещании, состоявшемся 18 декабря 1927 г., редакционный комитет уточняет список отечественных исследователей – тех, кого следует привлечь к участию в будущем издании. Среди многочисленных фамилий ленинградцев и москвичей в протоколе совещания названа и одна фамилия «по провинции»: М. П. Алексеев. Упоминаний о Марке Азадовском в тот период не встречается.

Рабочий план, составленный членами редакционного комитета, включал в себя первоочередные научные и организационно-технические вопросы: распределение материала по томам, принципы редактирования и комментирования, текстология; оплата совещаний, поездок и т. п. Н. В. Измайлов вспоминал:

Для обсуждения этого плана в марте 1928 года было устроено в Москве совещание в помещении начинавшего тогда свою деятельность Института мировой литературы – в доме, стоявшем позади Василия Блаженного у Москворецкого моста и ныне не существующем. Здесь под председательством П. Н. Сакулина собрались В. В. Вересаев, Л. П. Гроссман, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, я, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский и П. Е. Щеголев (Б. Л. Модзалевский должен был быть, но уже тяжело больной, не мог приехать). Это было первое в своем роде серьезное и деловое собрание пушкинистов-текстологов, биографов, исследователей творчества поэта. Академическое издание было признано преждевременным и пока невозможным, но решено было готовить шеститомное полное (предварительное) издание, проверенное по рукописям; для публикации же всех вариантов еще не было выработано тогда и методов. Отсюда родилось издание 1930–1931 годов, приложенное к «Красной Ниве»…¹⁰

Именно к этому шеститомнику (в кругу пушкинистов оно именовалось Малым собранием), осуществленному в 1930–1931 гг., и был привлечен – очевидно, по рекомендации Оксмана – Марк Азадовский. Ему поручалось редактировать фольклорные записи Пушкина: уточнить текстологию и датировки, написать комментарий. С этого издания и начинается многолетняя работа М. К. над темой «Пушкин и фольклор».

М. К. начал с двух пушкинских набросков к поэме о Бове, датируемых 1822 г. Этот текст был напечатан в третьем томе шеститомника¹¹. Об этой, по всей видимости первой, пушкиноведческой работе М. К. свидетельствует его недатированное письмо к П. Е. Щеголеву:

Глубокоуважаемый Павел Елисеевич,

Присылаю для «Приложения к III-му тому соч<инений> А. С. Пушкина» выполненную мною, по поручению Ю. Г. Оксмана, «программу поэмы о Бове».

Дата и спорные чтения установлены мною. Текст в окончательном виде санкционирован Юлианом Григорьевичем.

С глубоким уважением

М. Азадовский.

ул. Плеханова, 41, кв. 16. Д. Я. Шиндеру для М. К. Азадовского¹².

В работе над пушкинскими «Сказками», помещенными во втором томе, М. К. не принимал участия (их редактировал Ю. Н. Верховский). Зато он был привлечен к составлению «Путеводителя по Пушкину», изданного в качестве последнего (шестого) тома; его фамилия открывает «Список сотрудников»¹³. М. К. принадлежат в этом томе восемь статьей («Лубочные или народные картинки», «Руслан и Людмила», «Сказка» и статьи-заметки, посвященные пяти самым известным пушкинским сказкам). Статья «Сказка» в этом издании, освещающая интерес Пушкина к народной словесности, содержит в тезисной форме ряд положений, которые будут позднее развернуты в статье «Пушкин и фольклор».

В работе над «Путеводителем» М. К., по-видимому, лично общался со Щеголевым (умер 22 января 1931 г.). Об этом позволяет судить фрагмент письма Б. В. Томашевского к М. А. Цявловскому от 3 марта 1931 г.:

Карточки Верховского¹⁴ в большей своей части были отвергнуты Щеголевым. Мы также их смотрели <и> с мнением Щеголева согласились. Щеголев передал их на дополнительный просмотр и исправление (и замену совершенно неудовлетворительных) М. Азадовскому, кот<орый> в настоящее время часть карточек Верх<овскому> вернул для напечатания, а часть написал сам¹⁵.

Полное собрание сочинений, выпущенное в 1930–1931 гг., было повторено в 1931–1933 гг., но не как «приложение к журналу „Красная Нива“», а как самостоятельное издание, осуществленное ГИХЛом, и распространялось «по подписке». «Путеводитель по Пушкину» в этом издании отсутствовал, зато пятый том («Критика, история, автобиография») был разделен на две книги. На авантитуле этого издания стояли в траурной рамке имена П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева. В третьем томе на тех же страницах, что и в предыдущем издании, воспроизводился установленный М. К. текст «набросков к Бове», а на с. 5 была указана его фамилия как редактора этого раздела¹⁶.

Тома шеститомника еще печатались, когда редколлегия, возглавляемая Луначарским, принялась за подготовку второго издания, опять-таки в ГИХЛе, которое было реализовано в течение 1934 г. Возможно, для одного из первых томов этого издания (их редактировал М. А. Цявловский) М. К. было предложено написать дополнительный комментарий, отсутствовавший в двух первых шеститомниках. Текст был написан, но впоследствии отклонен. Об этом свидетельствует фраза из письма М. К. к М. А. Цявловскому от 6 февраля 1932 г. Подтверждая получение гонорара «за ненапечатанные тексты», М. К. добавляет: «Не скрою, что мне было бы гораздо приятнее получить гонорар за принятый материал»¹⁷.

Следующее издание шеститомника (под редакцией Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского), приуроченное к 100-летию со дня гибели поэта, состоялось в издательстве «Academia» (1936–1938). Одновременно было осуществлено еще одно (четвертое!) издание, выпущенное в ГИХЛе (1936); его редактировали С. М. Бонди и другие пушкинисты.

В 1932–1933 гг. в кругу московских и ленинградских пушкинистов живо обсуждается ряд дальнейших проектов, связанных с подготовкой пушкинского юбилея, академического издания Пушкина, «Пушкинской энциклопедии», а также других изданий. М. К. принимает в этих дискуссиях посильное участие – об этом свидетельствует, например, фотография, на которой он изображен среди участников Пушкинской конференции, проходившей 8–11 мая 1933 г. в Ленинграде¹⁸. Центром этих начинаний становится Пушкинский Дом (его возглавлял тогда Луначарский; реальное же руководство сосредоточилось в руках Оксмана).

23 августа 1933 г. Оксман сообщал М. А. Цявловскому:

Имел беседу по Пушкинским делам в самой высокой инстанции, где очень сочувствуют не только полному собранию сочинений Пушкина, но и энциклопедии, а главное, большой конференции, которая объединила бы пушкиноведов с писателями. Конференцию будет проводить Академия наук и А. М. Горький, академическое издание будет возглавлять А. М. Горький, а легкую промышленность в области пушкиноведения – Л. Б. Каменев. С последним я тоже беседовал о конкретизации некоторых замыслов – о маленьком Пушкине и об энциклопедии¹⁹.

Что имелось в виду под «самой высокой инстанцией» – об этом можно только догадываться и строить предположения. А под «легкой промышленностью» Оксман подразумевал, видимо, издательскую часть пушкинского проекта, в которой принял непосредственное участие Л. Б. Каменев, возглавивший серию «К столетию со дня гибели А. С. Пушкина» и разработавший, кроме того, план и проспект выпуска нового Полного собрания сочинений Пушкина в девяти томах (утвержден осенью 1933 г.). «Для реализации этого проекта он привлек известных в то время пушкинистов – М. К. Азадовского, С. М. Бонди, Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Т. Г. Зенгер-Цявловскую, Б. В. Томашевского, Д. П. Якубовича. Все они, за исключением Б. В. Томашевского, приняли на себя нелегкую ношу»²⁰. В ноябре 1933 г. Каменев представил Цявловскому и Оксману план девятитомника. «Цель издания, – говорилось в этом документе, – дать в руки нового советского читателя полный канонический текст литературного наследия Пушкина с минимальным количеством пояснений, абсолютно необходимых для понимания текста»²¹. Черновики, наброски, а также письма поэта в это издание не включались.

В течение всего 1934 г. в издательстве «Academia» и Пушкинском Доме велась интенсивная работа по подготовке новых томов; ее возглавлял Ю. Г. Оксман, участник и координатор основных пушкиноведческих начинаний в стране. Успешной работе пушкинистов способствовало также назначение Каменева 4 мая 1934 г. (после смерти А. В. Луначарского) директором Пушкинского Дома, а в июне 1934 г. – директором Института мировой литературы. В течение 1934 г. издательством «Academia» были почти полностью подготовлены – под редакцией Л. Б. Каменева, Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского – два издания Полного собрания сочинений: в девяти и шести томах. Кроме того, в течение 1934–1935 гг. «Academia» выпускает около десяти пушкинских и пушкиноведческих изданий.

Девятитомное издание, задуманное к столетию со дня гибели поэта, было малоформатным и предназначалось для «массового читателя». М. К. принял в нем непосредственное участие опять-таки в качестве редактора «фольклорного» отдела: им были подготовлены тексты пяти пушкинских сказок и написаны примечания к ним²². Впрочем, из письма М. К. к Цявловскому от 14 апреля 1934 г. явствует, что он подготовил для этого тома также и комментарий к песням (т. е. к пушкинским записям русских песен):

Глубокоуважаемый Мстислав Александрович,

для окончательной редакции своих примечаний к фольклорным текстам (песни и сказки), которые войдут в III-й том, мне необходимо получить от Вас некоторые сведения.

1) Мне совершенно необходимо представить себе композицию этого отдела: поэтому не откажите в любезности сообщить мне хотя бы оглавление этой части тома.

2) Если Вы уже подготовили целиком эту часть и уже внесли примечания, то было бы превосходно, если б Вы могли прислать мне копию, – тогда я вскоре же пришлю Вам свои соображения, что́ и как, думается мне, следует дополнить по фольклорной части²³.

Работа М. К. над комментарием для девятого тома была представлена в «Academia» в июне–июле 1934 г. Однако напечатать комментарий в полном виде не удалось: помешал прежде всего Л. Б. Каменев. Приводим его отзыв на работу М. К.:

Примечания М. К. Азадовского к «Сказкам» Пушкина (т<ом> III)

Примечания – несомненно научны, содержательны и авторитетны. Они, вероятно, целиком подошли бы к академическому изданию или к нашему отдельному изданию «Сказок»²⁴. Но в данном «малом» издании они будут и слишком громоздки, и «укорительны» для других комментаторов. Такого разнобоя допускать нельзя. Я поэтому их «упростил»: выкинул ссылки на литературу, ход аргументации, давая сразу выводы, №№ рукописей, мелкие разночтения. Это, конечно, ослабило (только внешне, конечно) научный вид комментария, но подравняло его под принятый в данном издании тип. Без изменения, в полном виде мы напечатаем комментарий Азадовского в нашем отдельном издании «Сказок», и таким образом ни труд, ни первенство Азадовского не пропадут.

24/VII. <19>34²⁵.

М. А. Цявловский, со своей стороны, не только поддержал Каменева, но счел нужным подвергнуть сделанные М. К. примечания к «Сказкам» еще большей редактуре:

Всецело присоединяюсь к отзыву Л. Б. Каменева о комментарии Азадовского к сказкам, я считаю недостаточными те сокращения, которые сделал Лев Борисович в этом комментарии. Его нужно бы еще посжать <так!>, а то он очень «выпирает» из общего уровня примечаний.

Я позволил себе вычеркнуть указания на местонахождение рукописей.

2. VIII. <1>934²⁶

Иного мнения о работе М. К. придерживался, однако, третий редактор девятитомника – Ю. Г. Оксман:

Специфика материала («Сказки») и неизученность его оправдывают заметное расширение Азадовским рамок наших комментариев к другим томам. Полностью дает Азадовский и печатные варианты (впрочем, их немного). Черновые варианты выбраны с большим тактом. Кое-где следовало бы сократить ссылки на фольклорные параллели (на стр. 10 я сделал опыт такого сокращения). Длинноты изложения незначительны и могут быть устранены в корректуре. <…> Все свои изъятия обозначил инициалами Ю. О. как дискуссионные <…>

23|VII²⁷

К концу 1934 г. девятомник, в основном завершенный, приближался к типографскому станку. Однако в декабре – сразу же после убийства Кирова – ситуация радикально изменилась. 16 декабря был арестован Каменев, приговоренный в январе 1935 г. к пяти годам тюремного заключения по делу так называемого «Московского центра» (его участникам инкриминировались «открытые террористические настроения, приведшие к гнусному убийству тов. Кирова»²⁸). Начался, по слову Михаила Кузмина, «разгром „Academi’и“»²⁹.

Встречался ли М. К. с Каменевым во второй половине 1934 г.? Сведений об этом не обнаружено. На совещании Каменева с ленинградскими учеными, сотрудниками Пушкинского Дома, 14 ноября М. К., судя по всему, отсутствовал. Однако известный пассаж в дневнике К. Чуковского от 20 декабря 1934 г. дает основания предположить, что «пересечения» все же имели место:

В «Academia» носятся слухи, что уже 4 дня как арестован Каменев. Никто ничего определенного не говорит, но по умолчаниям можно заключить, что это так. Неужели он такой негодяй? Неужели он имел какое-н<и>б<удь> отношение к убийству Кирова? В таком случае он лицемер сверхъестественный, т<ак> к<ак> к гробу Кирова он шел вместе со мною в глубоком горе, негодуя против гнусного убийцы. И притворялся, что занят исключительно литературой. С утра до ночи сидел с профессорами, с академиками – с Оксманом, с Азадовским, толкуя о делах Пушкинского Дома, будущего журнала и проч.³⁰

Судя по этой дневниковой записи, К. И. Чуковский, теснейшим образом связанный тогда с издательством «Academia», в котором он осуществил ряд изданий, и, конечно, близко знакомый с Каменевым, был сильно испуган. Неудивительно: поток обвинений по адресу фигурантов «Московского центра» нарастал с каждым днем, и трудящиеся в своих устных выступлениях и письмах требовали беспощадной расправы с «предателями».

Несмотря на арест Каменева, подготовка к юбилею – и в Академии наук, и в издательстве «Academia» – продолжалась. Предстоящий юбилей Пушкина, официально объявленный «всенародным», готовился с небывалым размахом. 16 декабря 1935 г. был учрежден Всесоюзный Пушкинский комитет под председательством М. Горького; в Академии наук подготовку юбилейных мероприятий вела воссозданная в 1933 г. Пушкинская комиссия под председательством академика А. С. Орлова (заместителем был Ю. Г. Оксман, секретарем Д. П. Якубович). В комиссию входили крупнейшие ленинградские и московские пушкинисты; М. К. становится ее действительным членом в 1936 г.³¹

Первые шесть томов девятитомника, подготовленного и отправленного в печать еще в 1934 г., вышли в свет в 1935 г. Правда, на титульном листе стояли фамилии только двух редакторов – Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского (фамилия Каменева отсутствовала). В третьем томе были помещены пушкинские «Сказки», подготовленные М. К. и подвергшиеся сокращениям и жесткой редактуре Каменева. Однако завершить выпуск девятитомника в 1935 г. не удалось: издание последних трех томов затянулось³² (в 1936 г. вышел т. 8, в 1937 г. – т. 9, в 1938 г. – т. 7).

Вслед за девятитомником издательство приступило к изданию «юбилейного» шеститомника (в увеличенном формате). Пушкинские сказки, подготовленные М. К., вошли во второй том (1936); его фамилия указана на шмуцтитуле внутри книги³³. (Тексты комментариев в девятитомнике и шеститомнике фактически идентичны.)

Из комментария к «Сказкам» вырастает со временем большая, получившая известность статья М. К. «Источники сказок Пушкина», сложившаяся в основных чертах уже весной 1934 г.³⁴ В примечаниях к своей книге 1938 г. М. К. упоминает, что он выступал с докладом на эту тему в апреле 1934 г. в Пушкинской комиссии³⁵ и тогда же – в Фольклорной секции Института антропологии и этнографии³⁶. Статья открывается разделом, посвященным «Сказке о рыбаке и рыбке», источник которой, по мнению ученого, следует искать в немецкой сказке «Про рыбака и его жену» («Vom Fischer und seiner Frau») из сборника братьев Гримм. Сопоставление пушкинской сказки с соответственным текстом из сборника Гриммов не было научным открытием Азадовского. Близость обеих сказок бросается в глаза, и учеными уже не раз высказывалась мысль о германском первоисточнике³⁷. Обсуждались, впрочем, и другие возможные влияния, – допускалась, например, связь между «Сказкой о рыбаке и рыбке» и одной из сказок А. Н. Афанасьева. Во всяком случае, гриммовский сборник долгое время не признавался как непосредственный источник «Сказки о рыбаке и рыбке»; для признания недоставало доказательств.

М. К. был первым, кто сумел убедительно обосновать это предположение. Недостающим логическим звеном послужили два обстоятельства. Во-первых, черновой отрывок в рукописи «Сказки о рыбаке и рыбке», обнаруженный С. М. Бонди³⁸. Ознакомившись с первой публикацией этого отрывка, М. К. восторженно писал И. Поливке 12 января 1931 г.:

Хочу, между прочим, сообщить Вам одно интересное открытие в области пушкинских текстов <…>. Это можно было бы озаглавить «Пушкин и сказка братьев Гримм».

Как Вы знаете, вопрос об источниках пушкинской сказки о рыбке до сих пор не имел окончательного решения. <…> Сейчас найден в черновиках Пушкина еще один отрывок, который окончательно решает вопрос <…>

Таким образом, отсутствующее звено нашлось и путь заимствования может быть установлен до конца. Сказка же афанасьевского сборника несомненно идет от Пушкина сама, а не наоборот³⁹.

Обратившись к тому же западноевропейскому источнику, М. К. констатирует очевидную связь пушкинской «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» с гриммовской «Белоснежкой» («Sneewittchen»), отмечая при этом, что мотивы, использованные Пушкиным, отсутствуют в русских сказках. К сборнику Гриммов восходит, среди прочих, мотив поиска возлюбленной; эпизод с обращением царевича Елисея к солнцу, месяцу и ветру совпадает с аналогичным по содержанию сюжетом в сказке «Поющий прыгающий жаворонок» («Das singende springende Löweneckerchen»).

Все три указанные сказки из сборника Гриммов вошли в анонимно изданное французское издание (1830), находившееся в личной библиотеке Пушкина. Этот факт послужил вторым – и решающим! – доказательством того, что Пушкин вдохновлялся именно гриммовскими сказками: они послужили для него основным источником. Другое дело, что текст немецких сказок – об этом в статье М. К. говорится достаточно подробно – Пушкин «переключил» в русский контекст.

Что касается источников «Сказки о золотом петушке», то в этом вопросе М. К. полностью поддержал Ахматову, установившую в начале 1930‑х гг., что в основе пушкинской сказки лежит новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочете»⁴⁰. Выводы Ахматовой М. К. расширяет наблюдениями профессионального фольклориста, соотнося, например, «Золотого петушка» со сказкой «Петух и жорновцы» из сборника Афанасьева.

Исследуя далее запутанную и сложную историю возникновения «Сказки о царе Салтане», ученый сопоставляет различные черновые записи Пушкина (1822, 1824 и 1828 гг.), анализирует бытование данного сюжета в русской и мировой сказочной традиции и устанавливает новый источник, к которому обращался русский поэт: сборник Кирши Данилова. Отсюда – выводы о двойственном происхождении образа Царевны Лебеди (западноевропейская традиция авантюрной повести, разработанная Пушкиным в плане русского фольклора), о стилизованном и подражательном характере заглавия пушкинской сказки (лубочная повесть) и т. д.

Книжное происхождение имеет, по мнению ученого, и малоизвестная (неоконченная) пушкинская сказка о медведихе. Один источник, на который указал еще Всеволод Миллер⁴¹, – народное «Сказание о птицах», позднее отраженное в сборниках П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга. М. К. добавляет к нему другой источник: «Трудно судить, приходилось ли Пушкину слышать это сказание (т. е. «Сказание о птицах». – К. А.) в устной передаче. Но книжный источник, которым, несомненно, пользовался Пушкин, указать очень легко. Таким источником явился чулковский сборник⁴², прекрасно известный Пушкину и находившийся в его личной библиотеке»⁴³.

Таким образом, большинство пушкинских сказок имеет, согласно Азадовскому, западноевропейское и книжное происхождение. Иной генезис имеет «Сказка о попе и о работнике его Балде» (не публиковавшаяся при жизни Пушкина). Ее источник – устный. Услышав однажды сказку о Балде, которая привлекла его своей антипоповской направленностью, Пушкин записал ее в своей тетради (1824)⁴⁴.

Спустя полтора года М. К. перепечатывает свою статью «Источники сказок Пушкина» в сборнике «Литература и фольклор» (сдано в набор 10 сентября 1937 г.; подписано к печати 4 января 1938 г.). Текст ее в этом сборнике несколько отличается от того, который публиковался во «Временнике». Современный американский ученый Майкл Вахтель, инициировавший перевод и публикацию этой статьи в США, полагает, что авторская правка была вызвана нараставшей в СССР ксенофобией, вынудившей ученого смягчить (to tone down) некоторые из положений, которые «становились все более опасными»⁴⁵.

Действительно, национально-патриотический пафос уже заметно окрашивал в 1937 г. советскую идеологию, и это сполна проявилось в рецензии на первый том «Временника Пушкинской комиссии» в «Новом мире», написанной А. А. Волковым⁴⁶. Анализируя публикации, помещенные в первом томе «Временника», и частью подвергая их критике (В. Ф. Переверзева – за вульгарный социологизм; С. М. Бонди – за «научную осторожность, переходящую в ограниченность»⁴⁷), Волков сосредоточил свое внимание на проблеме «Пушкин и западная литература». Приведем несколько его суждений о работе М. К.:

Азадовский именно старается доказать, что источником сказок Пушкина является не устное народное творчество, как это принято думать, а… сборник сказок братьев Гримм. <…> В качестве своего союзника Азадовский использует В. В. Сиповского, который еще в 1906 г. высказал подобный взгляд. Он считает нужным взять Сиповского под свою защиту от тех, кто указывал на ошибочность его точки зрения и подчеркивал национальный характер пушкинских сказок. <…> Утверждая, что сказки Пушкина заимствованы из сборника братьев Гримм, Азадовский не смущается даже тем, что Пушкин не знал немецкого языка. По мнению Азадовского, это неважно. <…> Азадовский вынужден повторять банальные вещи об овладении богатством мировой литературы, уклоняясь от своей непосредственной темы. Непонятно почему он считает нужным слово «национальный» поставить в кавычки…⁴⁸

Подобно Переверзеву, заключает Волков, Азадовский умаляет «значение и роль великого национального русского поэта, давшего в оригинальных художественных образах энциклопедию русской жизни своего времени, поэта, тесными корнями связанного с устным творчеством русского народа»⁴⁹.

Возмущенный этим выпадом, М. К. стал готовить ответ рецензенту. Сохранился черновик, озаглавленный «Письмо в редакцию». Показав на конкретных примерах недобросовестность Волкова, нарушившего в своей рецензии правила «элементарной честности», М. К. сделал следующий вывод: «…или Волков небрежно проглядел мою статью <…> либо же он сознательно извратил мои воззрения и таким образом дезориентирует читателя и дискредитирует журнал, в котором помещена рецензия».

Думается, что второе предположение М. К. ближе к истине, хотя, глубоко погруженный в изучение русского народного творчества, он в то время вряд ли предполагал, чем может для него обернуться его открытие, позволяющее видеть в сказках Пушкина западноевропейское влияние. Суждения такого рода еще не воспринимались в 1937 г. как «опасные».

Остается ответить на вопрос: справедливо ли выдвинутое М. Вахтелем утверждение о том, что М. К., перепечатывая свою статью в сборнике «Литература и фольклор», «смягчил» ряд прежних формулировок?

Действительно, текст статьи в этом сборнике отличается от того, что опубликован во «Временнике»; произведен ряд сокращений. Однако основные суждения М. К. о пушкинском фольклоризме сохранились и во второй редакции, подчас даже в более категорической форме. Так, например, по поводу «Сказки о рыбаке и рыбке», о которой ранее говорилось, что она «выпадает» из русской традиции, но «всецело примыкает» к традиции западноевропейской»⁵⁰, в сборнике «Литература и фольклор» сказано еще определенней: «…сказка Пушкина совершенно чужда русской традиции»⁵¹. Похоже, что М. К. либо не уловил, либо не воспринял всерьез «патриотический» пафос волковской рецензии.

Что же касается сокращений, произведенных в тексте статьи, то М. К. пояснил: «Печатается с некоторыми сокращениями, так как ряд вопросов, первоначально затронутых в этом этюде, нашел более полное отражение в позднейшем очерке „Пушкин и фольклор“»⁵².

Этот «позднейший очерк» продолжает статью «Источники „Сказок“ Пушкина»; общая постановка вопроса, намеченная в первой статье, углубляется и рассматривается в плане теоретическом. Основные положения новой работы были обнародованы М. К. в докладе, прочитанном в Институте русской литературы на Пушкинской конференции 7 февраля 1937 г. и опубликованном в третьем томе пушкинского «Временника»⁵³.

Вопрос о пушкинском фольклоризме ставился, конечно, и до М. К., однако он подошел к этой теме по-новому. Речь в статье «Пушкин и фольклор» идет об общественных предпосылках, обусловивших интерес поэта к фольклору, о связи его творческих исканий с выдвинувшейся в 1820–1830‑е гг. проблемой национального самосознания. Ученый выступает не только как фольклорист, но и как историк общественной мысли. Исторически трактуется и отношение самого Пушкина к народной поэзии: от романтической «экзотики» к подлинной «народности» – к восприятию фольклора как формы познания и проявления народного духа.

С этой точки зрения М. К. исследует все этапы пушкинского фольклоризма: увлечение лубочными сборниками русских сказок в ранний период; воздействие декабристских настроений в годы южной ссылки; прикосновение к стихии народного творчества в Михайловском (через Арину Родионовну); фольклорные записи поэта и его обращение к разинско-пугачевскому фольклору; и наконец, историческое понимание «народности» в 1830‑е гг. («Сказки» и «Капитанская дочка»).

Один из основных тезисов М. К. соответствует, на первый взгляд, советской стилистике 1930‑х гг.: «Фольклоризм Пушкина во всех его проявлениях и истоках связан с передовыми течениями своего времени»⁵⁴. Оттолкнувшись, однако, от этой стандартной формулы, М. К. разворачивает обширную панораму. Речь идет не только о декабризме, явлении специфически национальном, но и о тех революционно-освободительных тенденциях, что преломились в западноевропейской литературе, живо откликавшейся в первой трети XIX в. на освободительную борьбу народов славянских и балканских стран.

Сопоставляя различные направления в западноевропейской фольклористике в первые десятилетия XIX в., М. К. различает германское и французское: религиозно-мистическую направленность и культ старины, характерные для «реакционных» немецких романтиков, и революционные («глубоко прогрессивные») устремления французов. Ученый констатирует важнейшее для него различие в понимании народного творчества: фольклор как архаика (например, у Якоба Гримма) и фольклор как живое творчество, оплодотворяющее современную народную жизнь. Пушкин, по мнению М. К., близок именно к такому восприятию фольклора. Для обоснования этого принципиально важного утверждения М. К. привлекает внимание к фигуре французского филолога, историка и литературного критика Клода Фориэля (1772–1844), собирателя и переводчика песен греческих клефтов⁵⁵, которые он издал отдельной книгой⁵⁶. Ее значение, по мнению М. К., заключается в том, что Фориэль увидел в песнях клефтов «живую поэзию живого народа», poésie vivante, и противопоставил архаическому фольклору современный⁵⁷.

Взгляды зрелого Пушкина на фольклор обнаруживают родство именно с «французской школой». «…Пушкину, – пишет М. К., – была необычайно близка и родственна та линия французского романтизма, которая характеризуется интересом к поэзии клефтов и гайдуков. Она близка его интересу к разинско-пугачевскому фольклору»⁵⁸.

Но знал ли Пушкин книгу Фориэля? Бесспорно, знал, утверждает М. К., поскольку несколько песен из этой книги перевел в 1825 г. Н. И. Гнедич, снабдивший свой перевод рассуждением о близости народных греческих песен к русским. Перевод Гнедича встретил одобрение поэта⁵⁹ и сыграл определенную роль в формировании его взглядов на фольклор, сложившихся, как подчеркивает М. К., «в атмосфере революционных тенденций декабризма»⁶⁰. Ученый высказывает предположение, что именно книга Фориэля повлияла на решение Пушкина приступить к научному изданию русских песен:

Во всяком случае, бесспорно, что гнедичевское предисловие имело для Пушкина большое значение, оно отразилось и в его теоретических размышлениях о народной поэзии, и даже в его творческой практике⁶¹.

«Живая поэзия», подытоживает М. К., означала для Пушкина органическую связь с народом, носителем и творцом фольклора. Этим определяется и его понимание «народности». Набросанная Пушкиным заметка о народности, опубликованная лишь после его смерти⁶², не оставляет, по мысли М. К., сомнений: поэт видел народность не в том, чтобы обращаться к сюжетам из русской истории или подлаживаться под народный стиль, – такого рода попытки он оценивал как псевдонародность. В отличие от Жуковского, Языкова или Киреевского с их влечением к старине как источнику поэтического вдохновения, Пушкин ценил в фольклорных памятниках прежде всего их современность, их внутреннюю связь с переживаниями народа. Фольклор для Пушкина – «самовыражение народа и форма национального самосознания»⁶³. При этом, выводя русскую литературу за рамки национальной тематики, Пушкин опирается на западноевропейские образцы – Лопе де Вега, Кальдерон, Шекспир – чье творчество возникло «из драмы, родившейся на площади»⁶⁴. В подтверждение этой мысли М. К. приводит слова Пушкина из статьи «О ничтожестве литературы русской», в которой говорится о «бессмертных гениях», появившихся на почве уже существовавшей до них народной культуры. Развитие русской литературы, подытоживает М. К., мыслилось Пушкину «на пути широкого западноевропейского просвещения и вместе с тем глубокого овладения всем достоянием национальной русской культуры. Национальная форма должна выражать международное идейное богатство»⁶⁵.

Этот момент – важнейший. Размышления о «народности» и «западничестве» Пушкина вплотную подводили М. К. к вопросу о путях развития русской фольклористической науки и ее связи с движением общественной мысли и литературным процессом – от истоков до начала ХХ в. Пушкинское восприятие народности как источника поэтического творчества становится для ученого как бы точкой отсчета для осмысления и создания общей концепции истории русской фольклористики XVIII–XIX вв.

Статья «Пушкин и фольклор» – одна из ключевых работ М. К. В ней угадывается и личный момент. Образ Пушкина-фольклориста, каким он вырисовывается в статье М. К. (ревнитель и собиратель русской «живой старины», чуткий к освободительным мотивам в народной поэзии, проявляющий интерес к новогреческим песням и славянскому фольклору), – такой Пушкин был, безусловно, созвучен русскому ученому, воспитанному в духе народнической интеллигенции и причастному в дни своей юности к освободительному движению в России.

М. К. не идеализировал и не «идеологизировал» Пушкина, не пытался изобразить его «типичным представителем» дворянского класса или, напротив, последовательным революционером (эти разнонаправленные тенденции присутствовали в советской пушкинистике 1920–1930‑х гг.). Развитие Пушкина протекало, по мысли М. К., в русле овладения стихией народной поэзии, и ученый стремился отобразить этот путь во всей его сложности, с учетом двойственной природы русской культуры, формировавшейся на перекрестке западноевропейских влияний и национальных традиций.

Не случайно сборник своих избранных работ М. К. завершил статьей, озаглавленной «Сказки Арины Родионовны» и призванной в известной мере уравновесить «западнический» уклон двух первых статей.

Об Арине Родионовне М. К. писал дважды. Его первая статья – «Арина Родионовна и братья Гримм» – появилась в 1934 г. в еженедельнике «Литературный Ленинград» (печатный орган Ленинградского отделения Союза писателей) и представляла собой одну из первых редакций статьи об источниках пушкинских сказок. Арина Родионовна, рассуждает ученый, олицетворяет собой «родное начало»; она приобщила Пушкина к «истокам», «спасла в Пушкине русского человека» (слова В. В. Сиповского, которые приводит М. К.). Однако Пушкин в своем широком понимании народности не мог ограничиться национальным фольклором, русскими сюжетами и русским просторечием, он обращался к «фольклору вообще», к фольклору международному. Об этом недвусмысленно говорится в статье М. К.: «…Пушкин не мог удовлетвориться тем миром образов, которые раскрывала перед ним Арина Родионовна, но жадно тянулся к западноевропейским источникам…»⁶⁶

Статья об Арине Родионовне, помещенная в сборнике «Литература и фольклор», – попытка М. К. увидеть в няне Пушкина… народную сказительницу. Обратившись к пушкинским записям народных сказок (известных в пушкинистике как «Сказки Арины Родионовны»), М. К. пытается оценить их с точки зрения профессионального фольклориста. Это было непросто: материалов, связанных с этими записями, сохранилось крайне мало. Тем не менее, вооруженный опытом своей работы с сибирскими сказочниками и их текстами, М. К. пытается воссоздать аутентичный портрет Арины Родионовны, определить ее сказочный репертуар, сказительскую манеру, индивидуальный стиль. И приходит к выводу, что пушкинская няня была незаурядной рассказчицей, «выдающимся мастером-художником, одной из замечательнейших представительниц русского сказочного искусства», владевшей богатым репертуаром, чье мастерство оказало несомненное влияние на творчество Пушкина⁶⁷. В то же время, подчеркивает М. К., неправомерно видеть в Арине Родионовне единственный источник пушкинского фольклоризма – ее следует воспринимать в ряду других великих художников слова, у которых учился поэт. Говоря о народном и национальном, нельзя упускать из виду мировой контекст.

Несмотря на что М. К. ограничивает, казалось бы, влияние Арины Родионовны на Пушкина (и тем самым роль «русского начала»), его статьи оказались в год пушкинского юбилея весьма востребованными. Дипломатично изложенный М. К. тезис о тяготении Пушкина к западноевропейским источникам вполне соответствовал пафосу, нараставшему вокруг имени поэта; общие слова о величии и мировом значении Пушкина как бы нивелировали ту теоретическую историко-литературную основу, на которой строилась концепция Азадовского. Да и антизападничество еще не приобрело в 1930‑е гг. того воинствующего оттенка, каким оно будет отличаться в послевоенные годы. Даже «Правда» поместила в юбилейные дни 1937 г. статью М. К. «Пушкин и фольклор», где подчеркивалось использование Пушкиным западноевропейских источников, неотделимое от его понимания «народности»⁶⁸. А в другой центральной газете появляется (в тот же день) вторая статья М. К.⁶⁹

Апогеем юбилейных публикаций 1937 г., осуществленных М. К., следует считать, однако, не статью в «Правде», а пять пушкинских сказок, красочно изданных в «Academia» летом 1937 г. (их оформили палехские мастера И. М. Баканов, Д. Н. Буторин, И. П. Вакуров, И. И. Голиков и И. И. Зубков). Сказки публиковались по тексту, установленному М. К. в предыдущих изданиях; им же были написаны и краткие хронологические справки.

К сожалению, это издание пушкинских сказок сильно отличалось от того, каким его задумал М. К. Согласно договору, заключенному 25 марта 1934 г., сказки Пушкина предполагалось издать отдельным сборником с научной статьей (до двух печатных листов), обстоятельным комментарием (до двух листов), вариантами и дополнениями (до одного листа). Договор был подписан Л. Б. Каменевым; сроком представления рукописи указывалось 15 декабря 1934 г.⁷⁰ Однако затем первоначальная договоренность изменилась (в связи с событиями декабря 1934 г.), и достичь ясности долгое время не удавалось.

Эти перипетии отражает письмо М. К. в редакцию издательства «Academia» от 15 апреля 1935 г.:

Вчера я получил Ваше письмо с запросом по поводу «Сказок» Пушкина⁷¹. Мне кажется, что здесь какое-то крупное недоразумение. Выходит, как будто задержка и неясность в сроках исходит от меня – между тем, это я вот уже несколько месяцев добиваюсь ясности в этом вопросе от Издательства. И еще, в последний мой приезд в Москву (в феврале) я говорил на эту тему с Я. Е. Эльсбергом, однако вопрос остался открытым и его решение было отложено до следующего моего приезда⁷².

Я напомню, что установки этого издания менялись несколько раз. То мне предлагали строго придерживаться плана, который был обсужден при договоре и который нашел выражение и в договоре, и в опубликованном проспекте издания, то указывали на необходимость готовить издание в двух планах, то выдвигался проект несколько упрощенного, сравнительно с первоначальным планом, варианта. Каждый раз мне указывалось, что аппаратура научная должна быть как-то увязана с оформлением, – и соответственно этому давались разные указания и задания. Нет смысла удлинять слишком письмо, но <я> мог бы в хронологическом порядке перечислить все проекты данного издания.

Я уже испытал однажды, что значит ломка плана – при издании «Конька-Горбунка»⁷³, и мне не хотелось бы повторять снова этого печального опыта, от которого не выиграло ни издательство, ни редактор.

Я должен сказать, что издание «Сказок» Пушкина является одним из моих любимейших замыслов и я кровно заинтересован в его скорейшей реализации. Но только не хотелось бы делать его в скомканном виде. Нельзя работать над изданием, не зная, какое задумано художественное оформление. Лично я считаю – и такова была установка при заключении договора – что это издание должно быть выдающимся и по своему художественному оформлению, и по литературно-научному. Я, конечно, говорю и говорил раньше не об «альбоме», а о подлинном издании, где все задачи: читательские, академические, художественные находятся в полном соответствии. Но думаю, лучше всего отложить окончательное уточнение этого вопроса до моего приезда в Москву или приезда кого-либо из дирекции Издательства в Ленинград. Что касается моего приезда, то он должен обязательно осуществиться или в конце этого месяца или в начале мая⁷⁴.

Дело с изданием «Сказок» затягивалось. Тем не менее 16 января 1936 г. редакторы «Academia» Г. Беус⁷⁵ и Я. Эльсберг информируют М. К. о сдаче в производство отдельного издания «Сказок», одновременно высказывая ряд замечаний по поводу отдельных положений его вводной статьи. В ответном письме от 20 января 1936 г. М. К. сообщает, что обсудил с Ю. Г. Оксманом спорные места и готов пересмотреть свои формулировки. Впрочем, и это не помогло. 9 февраля Беус и Эльсберг сообщают, что принято решение выпускать сказки по отдельности (с иллюстрациями палехских мастеров) и лишь затем – отдельным художественным изданием со статьей М. К. (в исправленном виде) и его же примечаниями⁷⁶.

В связи с этим издательство поднимает вопрос о расторжении договора, с тем чтобы заключить новый – об отдельных выпусках каждой сказки⁷⁷. А что касается договора на издание «Сказок» в одном томе (с вводной статьей, комментарием и т. д.), то он, видимо, так и не был заключен: «Academia» близилась к своему краху.

Пушкинская тема не отпускает М. К. до конца 1930‑х гг. «Продолжаю работать над темой „Пушкин и фольклор“, – отвечает он 12 марта 1937 г. на запрос Союза писателей о текущей работе, – книгу в целом надеюсь закончить в начале будущего года»⁷⁸. Осуществить этот замысел, однако, не удалось – пришлось заняться сборником «Литература и фольклор», куда вошли (в доработанном виде) три «пушкинских» статьи. Отвлекали и мелкие публицистические заметки, выполненные (скорее по необходимости) в юбилейном году, а также мелкие и, казалось бы, случайные темы.

Одной из таких работ была рецензия на книгу фольклориста А. Желанского «Сказки Пушкина в народном стиле» (М., 1936). Изданная с претенциозным подзаголовком «Опыт исследования по рукописям поэта», эта небольшая книжка сразу привлекла к себе внимание специалистов. Рецензии на нее появлялись под заголовками «Глупейшие фокусы под видом литературных изысканий» (М. Шахнович)⁷⁹ или «Вульгаризатор в роли исследователя» (Э. Гофман)⁸⁰. Посвятив разбору книги Желанского рецензию в несколько страниц, М. К. едко высмеял «проявления самого безудержного примитивно-вульгарного социологизма», коими отличалась эта работа, и подчеркнул плохое знание автором фольклорных источников («в фольклорном материале он разбирается очень слабо и делает беспрерывные ошибки»)⁸¹. Вместе с тем, стремясь к объективности, М. К. не забывает упомянуть и об «интересных наблюдениях» Желанского, касающихся «фольклорных отражений» в творчестве Пушкина⁸².

Особого упоминания заслуживает заметка М. К. «Руставели в стихах Пушкина». Обратившись к стихотворению Пушкина «В прохладе сладостной фонтанов…» (1828), впервые опубликованному П. Е. Щеголевым в 1911 г., М. К. высказывает догадку: «…не о Руставели ли говорит здесь Пушкин? О каком другом поэте Кавказа мог бы он говорить в таких выражениях?»⁸³ (речь идет о «поэте той чудной стороны», сопоставленном у Пушкина с Саади).

Публикация встретила восторженную оценку со стороны ведущих пушкинистов. М. А. Цявловский откликнулся 13 июня 1938 г.:

Получение Вашей статьи о Руставели у Пушкина – было для меня неожиданностью <…>. Изо всех сил кричу Вам: «Браво, брависсимо!» Ваше предположение, думаю, бесспорно, и потому открытие Ваше – первостепенного значения.

Но что за чудо из чудес наш ни с кем несравненный Пушкин!

Спасибо Вам за ценный подарок для пушкиноведения!

О том, что Пушкин знал работу Болховитинова⁸⁴, можно (и будут) спорить. Нужно искать другие источники (м<ожет> б<ыть>, и не русские), не говоря уже о том, что Пушкин мог знать о Руставели и из бесед с кем-нибудь (72–42; 1–1 об.).

В той же тональности выдержана и приписка к письму Цявловского, сделанная его женой (пушкинисткой) Т. Г. Зенгер:

С большим волнением читали мы Вашу статью и радовались за Пушкина, за Руставели и за Вас. Как хорошо Вы поняли эти чудеснейшие стихи Пушкина! Какая радость, когда открываются загадочные места у Пушкина, а сколько их еще остается… (72–42; 2–2 об.)

М. К. ответил 15 июня 1938 г.:

Многоуважаемый Мстислав Александрович,

Я чрезвычайно тронут Вашим и Татьяны Григорьевны письмом и отношением. Большое спасибо за тот сердечный отклик, который вызывал у Вас мой небольшой этюд.

Вы, конечно, правы, что вопрос о Болховитинове спорен, – но мне было важно найти материалы, которые вскрывали бы, что имя Руставели для современников Пушкина уже в какой-то мере существовало, что оно как-то, в той или иной степени, жило в сознании культурной части общества. Самому мне более вероятным кажется, что можно будет отыскать какие-либо французские источники, самое же главное, если принять правильной датировку 1829 г. (а мне кажется, ее необходимо принять), – встречи и разговоры с грузинской интеллигенцией в Тифлисе во время Арзрумского путешествия.

Сейчас этой статьей очень заинтересовались грузины и готовят ее перевод на грузинский язык⁸⁵. М<ожет> б<ыть>, откроют что-либо дополнительно архивные и литературные поиски там.

Из пушкинистов, отзывы к<ото>рых я слышал до сих пор, Вы и Татьяна Григорьевна первые, кто так решительно меня поддержал, – отчасти, пожалуй, еще Томашевский. Остальные отделываются замечаниями: «остроумно», «интересно», «но» и т. д.

Было бы очень приятно, если бы Вы как-нибудь высказались в печати по этому поводу⁸⁶.

Напечатав статью о Руставели и Пушкине, М. К., по обыкновению, продолжал ее дорабатывать. 27 мая 1939 г. он представил ее в виде доклада на очередном заседании Пушкинской комиссии. А летом 1940 г., сообщая М. Я. Чиковани, что эта статья, обогащенная новыми материалами, «разрослась почти вдвое», предлагал издать ее отдельной брошюрой. «Статья, правда, небольшая, – уточнял М. К., – со всеми приложениями не более 1,5 л., в изящном переплете, с иллюстрациями могло бы получиться изящное издание. Что Вы об этом думаете?»⁸⁷ Издание не состоялось. Тем не менее трехстраничный «этюд» 1938 г. оказался поводом для оживленной полемики, затянувшейся буквально до наших дней.

В обсуждении доклада М. К. принимал участие Н. В. Измайлов, предложивший свою гипотезу, согласно которой «поэтом чудной стороны» является не Руставели, а Мицкевич. Догадку Измайлова подхватил Д. Д. Благой. Отталкиваясь от устного выступления Н. В. Измайлова, он подробно изложил его точку зрения в своей статье «Мицкевич в России», где привел дополнительный аргумент: «Наличие перевода одного из сонетов Мицкевича на персидский язык, как и подобного предисловия от переводчика, думается мне, – окончательно решает вопрос в пользу того, что в загадочных стихах Пушкина имеется в виду именно Мицкевич»⁸⁸.

Опубликовать свою точку зрения Измайлову удалось лишь в 1952 г.⁸⁹ (окончательный вариант появится значительно позже⁹⁰). Его обстоятельная, глубоко фундированная работа утвердила версию о Мицкевиче как неназванном «поэте», которого имел в виду Пушкин. Во всяком случае, Б. В. Томашевский и другие пушкинисты придерживались трактовки Измайлова.

Тем не менее статья М. К. была перепечатана (уже после его смерти) в грузинском сборнике⁹¹.

Вскоре появилась и третья гипотеза, согласно которой Пушкин зашифровал в своем стихотворении не Руставели и не Мицкевича, а самого Саади⁹².

К дискуссии вокруг этого стихотворения пушкинистов вернула недавняя статья В. Есипова. Сопоставив доводы Азадовского, Измайлова и Нольмана, автор пришел к выводу, что версия М. К. «представляется наиболее правдоподобной»⁹³.

Такова история многолетней дискуссии. При этом, напомним, окончательная, обогащенная дополнительными аргументами редакция статьи М. К. осталась неопубликованной.

К пушкинской теме М. К. обращается еще раз в конце 1930‑х гг. в связи с локальным сюжетом, имеющем, однако, прямое отношение к проблеме «Пушкин и фольклор». Ученого заинтересовала сказка «О Георгии Храбром и о волке», которую Пушкин в 1833 г. рассказал в Оренбурге В. И. Далю, а тот опубликовал ее вскоре в смирдинском альманахе «Новоселье». Благодаря этой публикации сказка получила известность на Западе.

Отталкиваясь от предположения, что Даль воспроизвел сказку именно в том виде, как она была рассказана Пушкиным (т. е. с использованием ряда татарских слов и упоминаниями о татарских обрядах), М. К. высказал мысль о знакомстве поэта с калмыцким фольклором. Пушкин, по мнению М. К., мог слышать эту сказку «от татарина, говорящего по-русски, может быть, даже калмыка»⁹⁴. Этот момент был важен для М. К. как веское доказательство пушкинского интереса не только к русскому фольклору, но и к фольклору других народов «многонациональной страны».

О последней пушкиноведческой работе М. К., посвященной посланию поэта в Сибирь («Во глубине сибирских руд…»), будет сказано в главе XL.

Глава XXV. Языков

Пушкинистика не ограничивается Пушкиным – она предполагает знание эпохи, в которую жил и творил поэт, его окружения, общества, литературных соратников или недругов.

Интерес к «пушкинской плеяде» возник у М. К. в 1910‑е гг., чему способствовало опять-таки знакомство с Б. Л. Модзалевским и посещение Венгеровского семинария. Этот интерес углубился в 1919–1921 гг. – в аудиториях, университетских коридорах и библиотеке Томского университета, где М. К. слушал лекции Ю. Н. Верховского и вел с ним беседы. Закономерно, что, занявшись в начале 1930‑х гг. фольклоризмом Пушкина, М. К. быстро «приходит» к Языкову, чье имя, как сказано в его вступительной статье к изданию 1934 г., «с полным правом может быть названо, наряду с именем Петра Киреевского, как одного из зачинателей и ревностнейших пропагандистов идеи собирания и издания народного творчества»¹.

Работа над Языковым началась, по всей вероятности, в 1931 г. – вскоре после завершения «Русской сказки». Тесно сотрудничая с редакцией «Academia», М. К. заключает с издательством договор на составление тома стихотворений Языкова, вступительную статью и комментарий. Издание предполагалось для серии «Русская литература», которую возглавлял Л. Б. Каменев.

Соглашаясь на эту работу, М. К. безусловно знал, что берет на себя нелегкую задачу. Ему предстояло внимательно изучить богатейшее языковское собрание в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Другим «вызовом», стимулирующим желание М. К. взяться за Языкова, можно считать недостаточную в то время известность этого поэта. Несмотря на ряд изданий и отдельных публикаций языковских стихов и писем в XIX и начале ХХ в., представление о нем, его жизни, взглядах и литературной позиции было весьма расплывчатым. «Среди поэтов пушкинского окружения Языков является наименее исследованным и изученным» – с этой фразы начинается историографический обзор М. К.², решившегося заполнить этот ощутимый пробел в истории русской литературы.

Подписав издательский договор, М. К. с головой погружается в работу. «…Сейчас гоню изо всех сил Языкова, – сообщает он 5 марта 1932 г. М. П. Алексееву. – Academia представила мне ультиматум: представить все к 1 апрелю <так!>, иначе – разрыв сношений. Пишу, делаю – получается прескверно и преотвратительно». Работа продолжалась, но результаты ее по-прежнему не удовлетворяли М. К. В письме (ему же) от 26 июня 1932 г. он иронизирует:

Языков мой подвигается со скоростью того замечательного животного, которое обгоняло Ахилла. Впрочем, у моей статьи об Языкове и вообще у всей книги есть и другое сходство с Ахиллесом – обилие уязвимых пят, можно даже сказать: сплошная пята. Право, не кокетничаю! Позорная вещь будет – и Ваш друг и приятель С. М. Брейтбург (он же Б. Семенов)³ уничтожит меня. Это теперь сон метье⁴ (см. «Марксистское искусствознание» за нынешний год⁵).

В течение полутора лет М. К. изучает языковские материалы в архиве Пушкинского Дома (фонд семьи Языковых), знакомится с осуществленными ранее (впрочем, немногочисленными) публикациями стихов Языкова, изыскивает свидетельства о поэте в других архивах и консультируется с коллегами⁶. Так, в марте 1931 г. он обменивается информацией об Языкове с Н. О. Лернером («Ваши дополнения получил. Некоторое мне было неизвестно и очень поэтому ценно. Большое спасибо»⁷). В поисках первого полного издания языковских стихотворений, осуществленного профессором П. М. Перевлесским (1858), М. К. посетил в 1932 г. писателя В. В. Вересаева⁸. И наконец, пытаясь отыскать альбом и бумаги известного русского дипломата Н. Д. Киселева (1802–1869), приятеля Языкова по Дерптскому университету, он вступает в конце апреля 1933 г. (работа к тому времени была в основном завершена и, видимо, находилась в издательстве) в переписку с Н. П. Киселевым, в руках которого оказались бумаги его деда⁹. Приводим бо́льшую часть ответного письма от 21 мая 1933 г.:

Глубокоуважаемый Марк Константинович!

Только недавно получил я через Анатолия Николаевича¹⁰ Ваше письмо от 29 апреля и, кроме того, сам промедлил ответом. <…> Я очень хотел бы пойти возможно шире навстречу Вашему желанию, ибо весьма ценю и поэта Языкова, и Вашу научную деятельность; новое издание его стихотворений под Вашей редакцией будет большой радостью для любителей литературы и истории. Однако еще 20 февраля я дал В. Д. Бонч-Бруевичу обещание приготовить неизданные тексты Языкова (из разных собраний) для напечатания в сборнике «Звенья». Обещание это меня связывает и лишает возможности немедленно предоставить в Ваше распоряжение имеющиеся у меня точные и полные копии с подлинников, и я думаю поступить вот как: сдавая Бончу-Бруевичу рукопись, ознакомлю его с Вашим письмом и буду просить, чтобы он переслал Вам ее до напечатания «Звеньев». Правда, в этом есть одно затруднение, а именно: чтобы тексты были неизданные, надо, чтобы стихотворения Языкова вышли после. Здесь многое зависит от того, в каком состоянии находится Ваша работа; м<ожет> б<ыть>, такая последовательность получится сама собой.

Если же нет, я был бы готов, при некоторых условиях, выделить стихотворения (ибо останется еще порядочное количество писем Языкова) и перенести их в Ваше издание.

Копия Шенрока¹¹, которую я просмотрел 15 февраля (как только узнал о ее существовании), довольно неисправна и очень неполна: пропущены не только такие эротические пьесы, которые по теперешним условиям вполне можно напечатать, но и пьесы, опубликование которых в «Р<усском> А<рхиве>» было невозможно по причинам политическим и которые имеют особый интерес для характеристики настроений молодого Языкова. Я очень надеюсь, что те и другие пьесы будут включены в Ваше издание; и о результатах разговора с Бончем не премину Вас уведомить (62–50).

Упоминая о «неизданных текстах» Языкова, которые он якобы готовит для «Звеньев», Н. П. Киселев имел в виду прежде всего стихотворения поэта в альбоме и бумагах Н. Д. Киселева и свою преамбулу к ним. Однако его работа была в «Звеньях», видимо, отклонена, рукопись же передана М. К. и сохранилась в его архиве (24–1). Таким образом, ученому удалось использовать материалы Н. Д. Киселева, оказавшиеся в распоряжении его внука¹².

Другим источником текстов для тома языковских стихотворений послужили копии записей из альбома Н. Д. Киселева, выполненные в свое время В. И. Шенроком. Его тетрадь, содержавшая эти выписки, оказалась в Государственном литературном музее. Зная о работе М. К. над Языковым, Бонч-Бруевич предложил ему подготовить отдельную публикацию для первого выпуска задуманного им историко-литературного издания «Летопись». Откликаясь на это предложение, М. К. писал Бонч-Бруевичу в начале февраля 1933 г. (письмо не датировано):

Теперь об Языкове. Я очень охотно принимаю Ваше предложение дать кое-что из Шенроковской тетради для «Летописи». Полное собрание Языкова выйдет в свет не раньше июня–июля (если не позже), «Летопись», – видимо, намного раньше. В худшем случае оба издания выйдут почти одновременно, но, думаю, это не так страшно.

Но насколько я сужу по описанию одного из моих друзей¹³, тетрадь Шенрока интересна, гл<авным> обр<азом>, тем материалом, который войдет в комментарий, – новых текстов не очень много, вернее: совсем мало, но, во всяком случае, все, что может интересовать «Летопись», я охотно сделаю. Но нужно с этим очень спешить, я уже просил издательство «Academia» обратиться к Вам с просьбой о разрешении копирования, что, полагаю, издательство и выполнит.

Было бы очень хорошо, если б Вы сделали распоряжение прислать мне даты сроков, к которым нужно присылать материалы, чтоб они могли попадать (конечно, примерно) в тот или иной номер. <…>

Еще одно; в тетрадке Шенрока есть еще ряд писем к Киселеву; ряд писем к нему же как будто бы есть и в Ленинграде. Это можно будет также (обязательно) сделать для «Летописи»¹⁴.

Издание «Летописи» в 1933 г. отложилось, и Бонч-Бруевич предложил М. К. подготовить публикацию для ближайшего тома «Звеньев». М. К. откликается:

Очень охотно выполню все Ваши желания. С большим удовольствием обработаю для «Звеньев» Языкова, если, конечно, только успею к 20‑му февр<аля>, – а это будет зависеть от того, когда я получу переписанные тексты и письма¹⁵.

Однако участие М. К. в «Звеньях» так и не состоялось.

«Полное собрание стихотворений» было сдано в набор, согласно выходным данным, в январе 1933 г. (редактором значился Л. Б. Каменев). Сопоставляя эту дату с перепиской, что развернулась между М. К. и Бонч-Бруевичем в феврале 1933 г., можно заключить, что М. К. получил корректурные листы лишь к лету 1933 г.

Характеризуя в своем историографическом обзоре подготовленный им для «Academia» языковский том, М. К. счел нужным отметить:

В новое издание входит все, что входило в прежние издания, и то, что было опубликовано различными исследователями на страницах научных изданий или журналов. Конечно, включен весь доступный редактору рукописный материал, обнаружены некоторые стихи Языкова в старых альманахах и т. д. И все же нужно совершенно определенно заявить, и это издание ни в коем случае не может считаться окончательным ни в смысле критической проверки текста, ни в смысле полноты. <…> Далеко еще не все источники вскрыты и определены, и несомненно еще неоднократно будут всплывать новые языковские находки¹⁶.

Вступительная статья М. К. в томе, изданном «Academia», характерна для стилистики 1930‑х гг. Проскальзывают неизбежные для того времени фразы о «буржуазном сознании, которым характеризуется определенная линия в русской литературе и публицистике первой трети XIX века», о «социальной сущности и роли поэзии Языкова», представителе «среднепоместного дворянства», о реакционной идеологии славянофилов и т. д., не говоря уже об отсылках к писаниям Плеханова, Ленина и Луначарского. Вольно или невольно ученый свидетельствовал о своей «марксистской» ориентации, что призваны были подтвердить, например, следующие формулировки: «…орган молодой крепнущей русской буржуазии» (о журнале «Московский телеграф»); «Художественные обобщения Пушкина, вся его лирика теснейшим образом связаны с практикой его класса»; «Лирика Языкова отразила момент расцвета класса и его тяжелой тревоги…»¹⁷ и т. д.

Основное место в своей статье М. К. закономерно уделил двум темам: «Языков и славянофильство» и «Языков и фольклор». О «реакционной» идеологии славянофилов, чья философия истории была не чем иным, как «выражением кризиса барщинно-поместного хозяйства»¹⁸, говорится в его статье весьма подробно. Слово «реакционный» становится в те годы весьма употребительным в научном лексиконе М. К. Да и сам Языков оценивается им в целом как «реакционный боевой поэт», автор жизнерадостных и свежих стихов, перешедший в 1840‑е гг. «на сторону реакции».

И тем не менее, даже перегруженная «социологизмами», статья М. К. до сих пор подкупает историков русской литературы своим профессиональным мастерством. «Марксистская» терминология, способная шокировать современного читателя, компенсируется глубиной анализа и литературным изяществом, отличающим отдельные страницы статьи. Достаточно вспомнить яркие, на наш взгляд, и точные суждения М. К. о «необычайной стремительности стиховых темпов» Языкова, его «смелости в построении стиха и образа», «буйном и смелом словотворчестве»¹⁹ и т. д.

Нельзя не сказать и о новаторском типе издания, которое предложил М. К. «Полное собрание стихотворений» сопровождалось двумя объемными приложениями (стихотворения, посвященные Языкову, и пародии на его стихи); были выделены такие группы, как «Стихотворения неизвестных лет», «Коллективное», «Dubia»²⁰; и наконец – богатый вспомогательный раздел: библиографические материалы, именной и алфавитный указатели и перечень иллюстраций. Вспомогательному аппарату своих изданий М. К., как уже говорилось, уделял особое внимание.

Книга появилась в марте 1934 г. Один из первых экземпляров М. К. подарил помогавшей ему в работе Л. В. – ее имя значится среди 29 «специалистов-литературоведов и сотрудников рукописных и книжных хранилищ», которым автор выразил благодарность. На ту же мысль наводит и дарственная надпись на томе, преподнесенном Л. В. 5 апреля 1934 г. с «сердечным приветом, с благодарностью и некоторой грустью».

Вскоре последовали печатные отклики. Один из них принадлежал Н. Ф. Бельчикову. Сосредоточившись на вступительной статье, рецензент отметил, что М. К. «интересно и убедительно снимает с яркой и любопытной фигуры Языкова навешанные на нее историей лохмотья, разрушает по очереди все легенды о Языкове, рисуя подлинно-исторический облик поэта»²¹. Упоминаются, впрочем, и «досадные промахи»; один из них, по мнению рецензента, заключался в том, что автор статьи «как бы забывает о реакционности» поэзии Языкова²² (упрек этот вряд ли справедлив, поскольку в статье М. К. как раз об этом сказано вполне определенно!).

Появились и критические отзывы. Автором одного из них был библиограф А. А. Тимонич (1888–1961), который ставил под сомнение текстологию, указывал на конкретные ошибки и пропуски в библиографическом разделе, а главное – утверждал, что М. К. не раскрыл свой тезис о Языкове – собирателе народных песен. «Таким образом, – завершал рецензент, – новое издание языковских стихотворений нельзя считать безупречным <…> в нем нет верной, непреувеличенной оценки роли Языкова в русской поэзии»²³.

Еще более резко высказался Н. П. Киселев (правда, не в печати, а в частном письме), раздраженно писавший 24 июня 1934 г. историку Я. Л. Барскову:

Вот и Азадовский в Языкове, в общем издание добропорядочное, а в некоторых частностях наворотил такого, что глядеть тошно. Не сумел даже правильно расшифровать имена западников в стихотворении «Не нашим», для чего требуется минимум исторической осведомленности. Таковы наши современные щелкоперы: все определяется фразой: «У меня легкость в мыслях необыкновенная»²⁴.

Раздражение Киселева, оказавшегося как бы оттесненным от языковского издания, нетрудно понять, а его суждение легко опровергнуть. Хлестаковская «легкость в мыслях» не приложима к М. К. ни с какой стороны, будь то издание Языкова или другие работы. Вопрос же о том, против кого из современников направлен языковский стихотворный памфлет «Не нашим», до сих пор не имеет окончательного ответа.

Нам неизвестно, по какой причине не состоялась публикация языковских материалов в «Звеньях». Возможно, по вине самого М. К., принявшего тем временем предложение «Литературного наследства», с которым у него завязалась оживленная переписка.

Это уникальное и ныне всемирно известное многотомное издание, посвященное истории русской литературы и общественной мысли, зародилось в 1931 г. в недрах московского Жургаза (Журнально-газетного объединения), которое возглавлял Михаил Кольцов. В редколлегию «Литературного наследства» вошли И. Ипполит (Ситковский), Л. Авербах и Ф. Раскольников (каждый из них в последующие годы трагически завершит свою жизнь). Первые выпуски «журнала» (так поначалу именовалось «Литературное наследство») появились в 1931 г. и были посвящены таким фигурам, как Маркс, Энгельс, Ленин, Плеханов. Однако, начиная с тома 4–6, приуроченного к юбилею Гёте, преобладающее место занимают историко-культурные материалы – эту ориентацию «Литературное наследство» сохранит и впоследствии (к настоящему времени вышло более ста томов).

Одним из основателей издания был И. С. Зильберштейн, инициатор и редактор большинства томов (в 1930‑е гг. он значится как «заведующий редакцией»). В научный коллектив, осуществлявший в те первые годы издание «Литературного наследства», входили, среди других, С. А. Макашин и И. В. Сергиевский²⁵. Именно с ними у М. К. началась переписка, обернувшаяся в конечном итоге двумя «языковскими» публикациями.

Первое письмо М. К. в редколлегию «Литературного наследства» было адресовано И. С. Зильберштейну. Обращаясь к нему 24 апреля 1932 г. «по старому знакомству»²⁶, М. К. просит ускорить высылку ему первых томов «журнала» и, в частности, сообщает: «Скоро надеюсь прислать Вам реакционную оду против Николая 1-го»²⁷.

Работа над стихотворениями Языкова вплотную подвела М. К. к близкой для него проблеме: «Языков и фольклор». Стремясь подчеркнуть вклад, сделанный Н. М. Языковым и его братом Александром в собрание русских песен П. В. Киреевского, М. К. исследует «фольклорный» аспект, опираясь в первую очередь на переписку Языкова.

Работа над томом стихотворений Языкова была в самом разгаре, когда М. К. получил из редакции «Литературного наследства» следующее письмо:

3/Х – 32

Уважаемый т<оварищ> Азадовский

В настоящее время мы готовим очередной сборник нашего издания, посвященный в основной своей части пушкинской эпохе²⁸.

По имеющимся у нас данным, в Вашем²⁹ распоряжении имеются некоторые текстовые и документальные материалы по Языкову. Может быть, Вы смогли бы уделить из них что-нибудь для нас. Кроме того, не взялись ли бы Вы написать нам обзор литературного наследия Языкова, примерно по тому образцу, по которому написан Салтыковский обзор Макашина, помещенный в 3<-й> книжке нашего журнала³⁰. Для этого обзора мы могли бы дать листа полтора-два с тем, чтобы Вы дали нам рукопись к середине ноября. О прочих подробностях можно было бы договориться по получении Вашего принципиального согласия на это предложение.

Ваш ответ жду в самом спешном порядке.

Уважающий Вас Сергиевский³¹.

М. К. откликается 20 октября:

Уважаемые товарищи,

я только недавно вернулся из Кисловодска – и потому еще не успел ответить на Ваше письмо. Относительно обзора Языковианы по типу Щедринского обзора, мне думается, – не стоит предпринимать эту работу. Работа эта несложная, тем более для меня, т<ак> к<ак>, по существу, все это уже мной сделано. Но материал так беден, так малопринципиален, что не стоит выделения особой статьей. Не о чем, по существу, писать! Другое дело – стихотворения Языкова, впервые публикуемые. Они также не первоклассны по интересу, но, конечно, и не неинтересны, одно, напр<имер>, имеет определенный общественный смысл: послание к Маркевичу (украинскому обществ<енному> деятелю, националисту-украинофилу)³², есть новые студенческие песни, кое-что из эротики и т. д. Если это интересует редакцию, я могу сделать. В предисловии можно дать краткий очерк о изученности Языкова. Но все дело в том: когда предполагается пушкинский номер? Мой Языков в «Academia» стоит в издательском плане на апрель–май. Принимая во внимание обычные темпы «Academi’и», можно смело приплюснуть пару месяцев – ну а вдруг?

Учтите и это обстоятельство!

По получении от Вас ответа с точным указанием срока сдачи материала – начну работать³³.

Редакция «Литературного наследства» (в чьем лице, неясно) ответила М. К. письмом от 27 октября:

Уважаемый т<оварищ> Азадовский

Пушкинский сборник нашего издания³⁴ мы строим с таким расчетом, чтобы не позднее 1 декабря закончить сдачу его в набор. И не позднее 1 февраля выпустить в свет. Таким образом, нечего опасаться, что он выйдет только тогда, когда уже появится в свет Ваше собрание стихотворений Языкова в «Академии». Поэтому, подтверждая, что имеющиеся в Вашем распоряжении неизданные стихотворные тексты Языкова представляют для нас безусловный интерес, буду просить Вас немедленно засесть за их подготовку для нашего пушкинского сборника. Публикация Ваша должна, на мой взгляд, составляться из следующих элементов: 1. Вступительная заметка, в которую Вы включите тот материал по языковской историографии, который Вы знаете, но который, по вашему мнению, не заслуживает того, чтобы посвятить ему специальный обзор; 2. Тексты. 3. Комментарий. Был бы признателен Вам, если бы <Вы> несколько подробнее охарактеризовали самый состав намечаемых к опубликованию текстов. Разумеется, не откладывая работы по их подготовке к печати и комментированию. Стоит ли включать в подборку эротические стихотворения? Напишите также примерный объем публикации. Ждем ее мы не позднее середины ноября, ибо, повторяю, к 1 декабря мы должны закончить редакционную обработку всего материала и пустить его в производство³⁵.

Таким образом, осенью 1932 г. между М. К. и «Литературным наследством» была достигнута договоренность о том, что он представит для публикации тексты неизвестных стихотворений Языкова, а также – «материал по языковской историографии» (истории изучения творчества). К началу 1933 г. этот план уточнился: М. К. обязался подготовить весь «блок» – стихотворения, письма и обзор литературного наследия Языкова.

Почти месяц спустя М. К. – он еще продолжал готовить том стихов и, видимо, не приступил к работе для «Литературного наследства» – неожиданно получил из редакции (от кого именно, неясно)³⁶ следующее письмо:

20‑го ноября 1932 г.

Уважаемый Марк Константинович.

К нам в редакцию поступило предложение приобрести две тетради, по догадке их владельца, писаные Языковым. Находятся они вне Москвы, так что непосредственно я ознакомиться с ними не могу, а владелец их сообщает о них следующее:

Тетради эти принадлежали раньше родной племяннице Языкова Наталии Петровне Надеждиной, урожд<енной> Бестужевой. На обороте последней страницы одной из них имеется карандашная надпись «Семевскому». Видимо, с Семевским шли какие-то переговоры об этих тетрадях, но поскольку тетради все же ему переданы не были, постольку владелец их предполагает, что материал этот не опубликован.

Из дальнейшего описания обеих тетрадей становилось ясно, что они имеют к Языкову лишь опосредованное отношение. Так, в первой тетради содержался черновик письма, написанного в Дерпте в 1826 г. неизвестным автором с обещанием прислать стихи – «для вкуса изящного»; во второй упоминались Аксаковы, Киреевские, Грановский, Хомяков, Самарин, Гоголь и могила Пушкина. «Полагаю, что для Вас как редактора собрания сочинений Языкова все это должно быть небезынтересно», – этими словами завершалось письмо из «Литературного наследства»³⁷.

С владелицей обеих тетрадей была достигнута в конце концов договоренность о праве публикации, однако М. К., судя по его статьям, этим материалом не воспользовался.

Тем временем редакция «Литературного наследства», надеясь включить языковские материалы в пушкинский том, торопила М. К.; 16 января 1933 г. С. А. Макашин (или, возможно, И. В. Сергиевский) пишет:

Уважаемый Марк Константинович

С самого Вашего отъезда отсюда³⁸ мы не имеем от Вас никаких вестей, ни о Вашей публикации, ни о Вашем обзоре. Удалось ли Вам наметить в эпистолярном наследии Языкова такую цельную группу писем, на основе которой можно было бы сделать специальную публикацию. Во время наших устных переговоров, мне помнится, Вы говорили, что могли бы сделать переписку Языкова с Киреевским. Как обстоит сейчас это дело? Иван Никанорович Розанов письма Языкова к Чижову для нас почти уже закончил³⁹. Как будто бы какая-то часть этих писем находится в Ленинграде в ИРЛИ. Если это верно, то, может быть, Вас не затруднило бы войти в сношение с Рейсером⁴⁰ относительно их копировки и пересылки копий нам. Но все это, впрочем, вопрос особый, а в первую очередь нас интересует судьба обзора литературного наследия Языкова. И. С. Зильберштейн говорил мне, что этот обзор Вы обещали нам совершенно твердо. Если так, то когда же мы можем рассчитывать на его получение. 1 февраля мы приступаем к сдаче в набор пушкинского сборника безусловно. Серьезно прошу Вас учесть этот срок при планировании Вашей работы⁴¹.

В конце января 1933 г. М. К. сообщает в «Литературное наследство», что отобрал письма и предполагает публиковать их под заглавием «Переписка Н. М. Языкова с В. Д. Комовским». А для «обзора» М. К. предложил название: «Языковиана (литературное наследство Языкова)». В том же письме М. К. жалуется: «…вот уже чуть ли не с месяц застопорилась перепечатка текстов, подобранных мною для печати, из‑за отсутствия бумаги»⁴². К середине февраля 1933 г. проблему с бумагой удалось решить, однако продвижение тома в «Academia» затягивалось.

Работа замедлялась еще и потому, что М. К. намеревался сверить тексты, публикуемые в «Литературном наследстве», с теми же текстами в «Полном собрании сочинений»; задерживалась и корректура из «Academia» (по техническим причинам). Тем не менее к весне 1933 г. все было готово. 1 апреля 1933 г. М. К. информирует Илью Зильберштейна:

С моим Языковым дело обстоит так. Оказывается, «Academia» заключила новый договор с «Печатным Двором», где определены новые сроки выпуска изданий. Языков отнесен на ноябрь, другими словами, раньше января и нечего рассчитывать на его выход. Поэтому нет оснований опасаться совпадений и проч., и я позволил себе несколько усилить стихотворные примеры в «Обзоре», который вообще очень скромен по размерам: максимум – 2 авторских листа, вернее, 1¾. «Обзор» ожидаю завтра или послезавтра получить от машинистки – и дней через 5 вышлю его Вам. <…>

Сегодня, вероятно, вместе с Рейсером займемся отбором и подбором иллюстративного материала⁴³.

Публикация писем П. В. Киреевского к Языкову состоялась трижды: в первом и втором номерах «Известий Академии наук СССР (Отделение литературы и языка)» за 1935 г.⁴⁴; как отдельный выпуск «Трудов Института антропологии, этнографии и археологии» (Т. 1, вып. 4); и в сборнике «Литература и фольклор» (1938). Первые две публикации, следовавшие непосредственно одна за другой, полностью идентичны, тогда как последняя редакция, появившаяся под заглавием «Киреевский и Языков», представляет собой сокращенный вариант (по отношению к предыдущей) – этого требовали объем и структура сборника, как и некоторые внешние обстоятельства⁴⁵.

Вступительная статья к этой публикации называлась «Письма Киреевского к Языкову как памятник истории русской фольклористики», и есть все основания полагать, что ученый уже тогда задумывался о создании серии историографических очерков, посвященных изучению фольклора в России. Работа над письмами Киреевского, с именем которого М. К. связывал зарождение в России научной фольклористики, безусловно, стимулировала этот замысел. Это подтверждается и подзаголовком работы в сборнике «Литература и фольклор»: «Страница из истории русской фольклористики».

Опубликованные М. К. письма Петра Киреевского к Языкову занимают, судя по частоте отсылок, заметное место в современных фольклористических исследованиях. Особо следует отметить изданный в 1968 г. 79‑й том «Литературного наследства» («Песни, собранные писателями. Новые материалы из архива П. В. Киреевского»). В его основу легли вновь найденные в конце 1950‑х гг. фольклористом П. Д. Уховым (1914–1962) неизвестные ранее части архива Киреевского. Об Азадовском как первом исследователе фольклоризма Языкова и публикатора писем Киреевского к Языкову упоминается на страницах этого тома неоднократно – уважительно, хотя подчас полемически. Приведем следующий пассаж:

Основные работы о фольклоризме Языкова принадлежат М. К. Азадовскому, которого интересовало главным образом участие поэта в Собрании песен Киреевского. Азадовский первый среди советских фольклористов обратился к изучению архива Языковых, опубликовав ряд ценных документов. Однако дальнейшее изучение этого архива и рукописного наследия Киреевского привело к пересмотру некоторых гипотез, выдвинутых Азадовским, в частности, вопроса о начале собирательской деятельности Киреевского и роли Языкова…⁴⁶

Том «Литературного наследства», для которого М. К. готовил две языковские публикации, вышел поздней осенью 1935 г. и представлял собой собрание разных по содержанию работ и соцветие научных имен (среди них, помимо М. К., – И. Я. Айзеншток, Н. К. Гудзий, В. А. Десницкий, Б. П. Козьмин, Д. Мирский (Д. П. Святополк-Мирский), И. Н. Розанов, Д. И. Шаховской, Б. М. Эйхенбаум и др.). «Обзор», о котором шла речь, появился под названием «Судьба литературного наследства Н. М. Языкова» – это название принадлежало редакции «Литературного наследства» (см. выше письмо С. А. Макашина к М. К. от 16 января 1933 г., где уже встречается эта формулировка).

«Обзор» был завершен еще до того, как вышел том в «Academia», – это видно из приведенной выше переписки М. К. с редакторами «Литературного наследства». Статья воссоздает историю прижизненных и посмертных публикаций Языкова (стихов и писем), сообщает подробности, связанные с исчезновением или обнаружением отдельных источников (рукописей, списков, альбомов), затрагивает тему рецепции его творчества в начале ХХ в. (С. Бобров, В. Шершеневич, Н. Асеев), повествует о формировании его фонда и призывает к публикации всего языковского архива в Институте русской литературы.

Началом этой масштабной работы может служить вторая публикация М. К. в том же томе «Литературного наследства», помещенная в разделе «Из неизданной переписки Н. М. Языкова» и озаглавленная «Н. М. Языков и В. Д. Комовский. Переписка 1831–1833 гг.»

Василий Дмитриевич Комовский (1803–1851), петербургский чиновник (одно время секретарь Цензурного комитета, позднее – директор канцелярии министра народного просвещения), литератор и переводчик, был приятелем братьев Языковых – Николая и его старшего брата Александра. Именно при участии Комовского осуществилось первое издание стихотворений Языкова (СПб., 1833). Сохранилась его обширная переписка с обоими братьями, ознакомившись с которой М. К. отобрал 69 писем Н. М. Языкова и Комовского за 1831–1833 гг. (период подготовки первого сборника стихотворений). При этом М. К. подчеркнул значение переписки Комовского с Александром Языковым, братом поэта: «Если когда-либо эта переписка будет целиком опубликована, наша историография обогатится вторым „Дневником“ Никитенко»⁴⁷. (К сожалению, до настоящего времени дело не сдвинулось с места.)

Переписка Н. М. Языкова с Комовским, отражая события русской литературной жизни начала 1830‑х гг., содержит ряд известных имен (писателей, издателей, ученых и др.). Неоднократно упоминается Пушкин. В рамках своей публикации М. К. не стал акцентировать пушкинские фрагменты или объединять их в отдельную работу, ограничившись необходимыми примечаниями. Зато это сделал Сергей Гессен, автор рецензионной заметки в «пушкинском» «Временнике»⁴⁸ (секретарь этого издания), подчеркнувший значение опубликованной М. К. переписки Н. М. Языкова с Комовским для отечественного пушкиноведения.

Публикации 1934–1935 гг. не стали последним словом ученого в области его занятий Языковым. Еще в процессе подготовки статей для «Литературного наследства» он был привлечен к работе над изданием Языкова в серии «Библиотека поэта». Первое из них – «Стихотворения» Языкова (август-сентябрь 1936) – представляет собой сильно сокращенный вариант издания 1934 г. Разумеется, в текстологическом отношении оно целиком основывается на редакции «Полного собрания…», однако вступительная статья и примечания существенно переработаны. Так, в статье, озаглавленной «Творчество Языкова», четко обозначены основные периоды: Языков – поэт пушкинской эпохи, ранняя поэзия (дерптский период), славянофильство и др. Полностью опущена тема «Языков и фольклор». Что касается «социологического подхода», то он становится менее заметным, хотя отдельные формулировки сохраняются («В процессе борьбы дворянство, переходившее на буржуазные позиции, борясь с классицизмом во всех его проявлениях, пытается создать свою монументальную, гражданственную поэзию»⁴⁹ и т. п.).

Статья написана с учетом откликов на «Полное собрание стихотворений». Так, М. К. упоминает о «наивном и антиисторическом толковании», которое допустил в своей рецензии А. Тимонич⁵⁰. Возможно, М. К. знал и о критическом суждении Н. Киселева. Во всяком случае, в примечании к стихотворению «Не нашим» комментатор включил пояснение, раскрывающее, к кому относятся, «по всей вероятности», намеки в этом послании, – к Чаадаеву, Грановскому, Герцену⁵¹.

«Стихотворения» в «Малой серии» «Библиотеки поэта» были изданы тиражом 10 500 экземпляров, и уже через несколько лет возник вопрос о переиздании. 22 мая 1939 г. М. К. заключает с издательством «Советский писатель» трудовое соглашение с обязательством представить рукопись «одновременно со вступительной статьей» не позже 1 июля 1939 г. Была ли завершена эта рукопись, неясно. Вероятно, М. К. удалось убедить редколлегию «Библиотеки поэта» в необходимости обновленного издания «Полного собрания стихотворений», поскольку буквально через десять дней, 2 июня 1939 г., он подписывает договор на вступительную статью и примечания к «Полному собранию стихотворений» Языкова. Ученый брал на себя обязательство представить готовую рукопись «не позже 2 апреля 1940 г.» Работа была выполнена, однако началась война; издание не состоялось. «У меня в „Советском писателе“ погибла рукопись второго издания Языкова, – сокрушался М. К. в письме к И. Я. Айзенштоку⁵² 26 марта 1943 г. – так как все текстологические правки были нанесены на печатный текст, то… утешаюсь только тем, что очень еще не скоро встанет вопрос о новом издании» (88–5; 9)⁵³.

Вероятно, в глубине души М. К. сохранял надежду, что рукопись все же сохранилась. В «Библиографии 1944» эта работа значится в рубрике «Сдано в печать». Там же указана и статья о Языкове для шестого тома академической «Истории русской литературы», издание которой началось в 1941 г.⁵⁴ Однако эта статья, если даже и была написана, в печати не появилась; ее заменили работой другого автора⁵⁵.

К новому изданию языковских стихотворений М. К. вернулся сразу же после войны. Договорившись с «Советским писателем» и опираясь на сохранившиеся у него материалы, М. К. попытался восстановить довоенное издание. В письме к А. А. Шмакову он сообщает, что должен был приготовить том Языкова для «Большой серии» «Библиотеки поэта» к 1 января 1946 г., но не успел выполнить это обязательство по болезни (письмо от 14 декабря 1945 г.).

Тогда же (т. е. в 1945–1946 гг.) М. К. договаривается с Государственным литературным музеем о том, что во втором полугодии 1946 г. он представит музею брошюру о Н. М. Языкове объемом в два печатных листа. Издание, приуроченное, очевидно, к 100-летию со дня смерти поэта, предполагалось выпустить в 1947 г. в серии (несостоявшейся) «Литературные портреты». В своем письме к М. К. от 8 мая 1946 г. В. Д. Бонч-Бруевич просил письменно сообщить, когда именно «можно надеяться» на получение рукописи (67–14; 4–4 об.). Успел ли М. К. подготовить эту «брошюру», неизвестно.

Зато том, предназначенный для «Библиотеки поэта» (в «Большой серии»), был подготовлен и сдан в начале 1946 г.; и уже летом стали поступать корректуры. Однако на пути этой книги к типографскому станку возникли серьезные препятствия, вызванные идеологическими причинами: содержание, состав, характер комментария и т. п.

Ожидая окончательного решения вопроса о составе языковского «Собрания стихотворений», М. К. сообщал Оксману в начале сентября 1948 г.:

Моего Языкова дают уже чуть ли не шестьдесят четвертому рецензенту – и каждый мудрствует по-особому. Недавно, – уже когда, казалось, все заложено <так!>, – появилось требование пересмотреть в статье главку о славянофилах на предмет их некоторой реабилитации. А то, – оказывается, – я не учел их борьбы за национальное своеобразие, т. е. я это не развернул с должной полнотой, широтой и проч. Я уже отказался наотрез что-либо делать дальше. А Илья Ал<ександрович> Груздев потребовал, чтобы я снял упоминание о «Переписке» Гоголя. Самую цитату (о Языкове) разрешено оставить, но – убрать ссылку на «Выбранные места…» и т. д., т. е. дать цитату без указания источника⁵⁶. Тянется эта история с Языковым даже не три года, а, по существу, целых 8 лет. Ибо весной 1940 года у меня Изд<ательст>во потребовало, чтобы я снял все выпады против немцев⁵⁷. Я, конечно, отказался. В пре прошел год, а затем рукопись была разбомблена и т. д.⁵⁸

Вопрос о славянофилах, которых М. К. не хотел «реабилитировать», а также «выпады против немцев» тормозили движение языковского сборника и в 1940‑м, и в 1947–1948 г. Пришлось даже обратиться в ЦК, откуда поступило «разъяснение» в пользу публикации сомнительных стихотворений. Это явствует из письма М. К. к Г. Ф. Кунгурову от 3 января 1950 г.:

Самое включение стихов «К ненашим» и «К Чаадаеву» <…> произошло с ведома и санкции отдела литературы ЦК, куда я и редактор⁵⁹ обращались со специальным письмом. А. М. Еголин разъяснил редакции Библ<иотеки> Поэта, что отсутствие этих стихотворений может быть истолковано как лакировка поэта, стремление исказить его облик, зачеркнув отрицательные черты⁶⁰.

И хотя именно эти стихотворения были опубликованы в полном виде, без вторжений в авторский текст все равно не обошлось. Так, в тексте языковской «Песни» («Из страны, страны далекой…») оказалась изъятой третья строфа:

Благодетельною силой
С нами немцев подружило
Откровенное вино;
Шумно, пламенно и мило
Мы гуляем заодно.

Эти пять строк заменены многоточиями⁶¹.

Итак, стихотворения Языкова под редакцией и с примечаниями М. К. выходили трижды: в 1934, 1936 и 1948 гг. Рассматривая это издания вместе с тремя языковскими публикациями, состоявшимися почти одновременно («Письма П. В. Киреевского к Языкову»; «Переписка Языкова с В. Д. Комовским» и обзорная статья «Судьба литературного наследия Языкова»), нельзя не сделать вывод: работы М. К. о Языкове середины 1930‑х подняли изучение этого поэта на новый уровень и стали своего рода «точкой отсчета» для дальнейшего освоения языковского наследия.

Следует упомянуть еще об одной работе М. К., непосредственно связанной с Языковым: письмах Гоголя к поэту. Еще в мае 1938 г. ученый заключил договор с издательством АН СССР, обязуясь подготовить для 8‑го тома Полного собрания сочинений Гоголя статью «О малороссийских песнях» (вместе с комментарием), а для 12 и 13‑го томов – письма Гоголя к Языкову за 1842–1846 гг. Общий объем договорного текста составлял 3,5 листа, комментария – 0,75 листа (56–7; 3–6).

Все указанные тома Полного собрания появились уже после войны (в юбилейном 1952 г.). М. К. представлен в 11‑м томе комментарием к двум письмам Гоголя к Языкову 1841 г.; комментарий к сорока двум остальным письмам выполнен другими лицами. Приступил ли в свое время М. К. к работе над примечаниями к этим письмам и в какой степени успел ее выполнить, неясно⁶².

11 марта 1954 г. – в стране уже ощущались «новые веяния» – редакция «Советского писателя» обратилась к М. К. со следующим письмом:

Редколлегия «Б<иблиоте>ки поэта» предлагает Вам взять на себя подготовку сборника стихотворений Языкова (Большая серия). Как только будет решен окончательно вопрос о плане выпуска 1955 г. и спущены фонды авторского гонорара (не ранее мая 1954 г.), мы сможем вступить с Вами в договорные отношения.

Надеемся, что Вы уже сейчас исподволь начнете работать над сборником, если согласитесь взять на себя его составительство (61–62; 19).

Письмо было подписано К. К. Бухмейер, старшим редактором «Библиотеки поэта». Ответ неизвестен. Вероятно, занятый в то время другими работами, М. К. попросту отказался. Примечательно, что спустя десять лет том произведений Языкова в «Большой серии» все же появился; его составительницей выступила… К. К. Бухмейер. В своем комментарии исследовательница оценила работу своего предшественника следующими словами:

Первое полное собрание и вместе с тем первое научное издание стихотворений Языкова вышло лишь в советское время под редакцией М. К. Азадовского («Полное собрание стихотворений». М. – Л., «Academia», 1934). Для этого издания было обследовано большинство журналов и альманахов 1820–1840‑х годов, использованы позднейшие публикации и накопленные к этому времени в архивных хранилищах страны рукописные материалы. В книгу вошло 80 стихотворений, не включавшихся ни в одно предшествующее собрание, и 25 ранее не опубликованных. В Примечания к сборнику вошли сведения библиографического, текстологического, историко-литературного и реального характера.

Хотя М. К. Азадовский при выборе источника текста не всегда обоснованно отдавал предпочтение рукописям, «Полное собрание стихотворений» до сих пор является основополагающим для издания и изучения поэтического наследия Языкова⁶³.

Эта характеристика справедлива и сохраняет свою силу до настоящего времени, не говоря о том, что и другие «языковские» работы М. К. широко используются историками литературы и фольклористами⁶⁴.

Глава XXVI. «Конек-Горбунок»

Исследуя пушкинский фольклоризм и работая над «Полным собранием стихотворений» Языкова, М. К. естественно приблизился к творчеству П. П. Ершова. Выходец из Сибири, автор «Конька-Горбунка» – выдающегося поэтического произведения на фольклорной основе, пользующегося всероссийской известностью и отмеченного самим Пушкиным, – Ершов как бы преломлял в себе разнонаправленные интересы М. К.: литература и фольклор, сибирская литература, поэзия пушкинской эпохи…

Следует сказать, что в конце 1920‑х гг., впервые обратившись к Ершову, М. К. склонен был рассматривать его в контексте не столько сибирской, сколько общерусской литературы. В заметке, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», он утверждал, что по характеру своей лирики Ершов «принадлежит к Пушкинской плеяде. Сибирские мотивы у него немногочисленны…»¹. Тем не менее в статье «Литература сибирская» Ершов упоминается уже в связи с той особой культурной традицией, которая, как показывает М. К., сложилась в Тобольске в конце XVIII – первой половине XIX в.²

Начатая в 1932 г. работа предназначалась для издательства «Academia». «…Я наглею не по дням, а по часам, – писал М. К. 26 июня 1932 г. М. П. Алексееву, – не успев еще сдать Языкова (и неизвестно, когда сие будет), я заключил новый договор с Academie <так!>. И на… „Конька-Горбунка“. Буду ждать Вашего приезда на предмет длительных консультаций. Пока не знаю, даже как приступиться».

«Приступиться» было действительно непросто. Несмотря на огромную популярность «Конька-Горбунка» в народной среде, это произведение в течение долгого времени не пользовалось вниманием со стороны историков русской литературы. В своей заметке, написанной к 100-летию первого издания, М. К. подчеркивал:

…«Конек-Горбунок» жил в атмосфере литературного равнодушия. Его усердно читали, но ничего о нем не писали. Он никогда не упоминается в каких-нибудь историко-литературных трудах (разве только в примечании), о нем почти нет исследовательских работ, как нет до сих пор научной биографии самого Ершова³.

Пришлось начинать «с нуля». В первую очередь, как и в случае с Языковым, М. К. счел нужным выявить сохранившиеся рукописи Ершова и ознакомиться с ними. 16 ноября 1932 г. в письме к А. А. Богдановой он интересуется работой А. И. Мокроусова, впервые сообщившего в 1919 г. о тобольских рукописях Ершова⁴, и спрашивает:

Между прочим, я дважды писал в Тобольский музей с просьбой сообщить, что у них имеется об Ершове. Никакого ответа. Этакое свинство! Нет ли кого из Ваших знакомых в Тобольске, кому можно было бы написать и попросить кое-что сделать для меня: выписки, снимки⁵.

О первых шагах, предпринятых М. К., позволяет судить его письмо к В. Д. Бонч-Бруевичу от 11 марта 1933 г.:

Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,

разрешите обратиться к Вам с большой просьбой. Я сейчас работаю над Ершовым (для издательства «Academia»). Я прекрасно знаю, что целый ряд материалов по Ершову имеется в Тобольском Музее. Там есть рукописи, есть портреты, есть карикатуры и зарисовки и пр. и пр. Все это было описано в листовке некоего Симонова, местного литератора-неудачника, покончившего жизнь самоубийством⁶. В свое время он организовал при Музее Кабинет Ершова, который, после смерти Симонова, пришел в полный упадок. А затем местное начальство как будто вообще не благоволило к этому делу. Начав работать над Ершовым, я прежде всего написал письмо в Музей с просьбой сообщить мне список того, что у них имеется, помимо описанного Симоновым, а также прислать мне некоторые копии. Ответа не было. Месяца через четыре я повторил свою просьбу – снова никакого ответа.

Теперь я рассчитываю на Ваше содействие. Нельзя <ли> затребовать, хотя бы на время, эти материалы в Ваш Музей, хотя бы первоначально для снятия снимков и копий (я думаю, после можно было бы договориться с ними и о передаче их целиком к Вам, ибо на месте они явно не нужны). Я же бы приехал специально в Москву, чтобы поработать над ними в Вашем Музее, обработав часть для своего исследования, а часть – для «Звеньев» или «Летописи».

Я полагаю, что на Ваше письмо (или, б<ыть> может, даже прямое распоряжение Наркомпроса) ответ последует, если не немедленно, то, во всяком случае, достаточно быстро⁷.

В. Д. Бонч-Бруевич не замедлил откликнуться на просьбу М. К. и ответил ему 20 марта 1933 г.:

Письмо Ваше относительно Ершова я получил и запросил Тобольский музей. Если они мне ответят, сейчас же Вам сообщу о результатах. Было бы, конечно, очень хорошо, если бы ненапечатанные ершовские материалы Вы могли обработать для «Звеньев»⁸ (59–13; 2).

Но Тобольский музей безмолвствовал. Тогда М. К. решил действовать через издательство «Academia», которое, насколько можно судить, обратилось прямо к районному начальству. В результате 30 сентября 1933 г. Тобольский музей направляет московскому издательству следующий ответ:

Никаких писем музей от проф<ессора> Азадовского, как и от директора Центр<ального> Лит<ературного> Музея В. Д. Бонч-Бруевича, относительно «Конька-Горбунка» не получал. Что же касается по существу вопроса, то, действительно, в Музее хранился экземпляр первого издания произведений Ершова, но этот экземпляр похищен, и теперь в музее не имеется вообще какого бы то ни было экземпляра «Конька-Горбунка».

Но мы можем предложить вниманию Вашего издательства, как и вниманию Центр<ального> Литер<атурного> Музея, другое. Дело в том, что недавно нам была доставлена рукопись (три тетради в одной книге) стихотворений Ершова и, как нам кажется, нигде не изданные и никому не известные.

Далее следовали оглавление (перечень стихотворений и даты) и две просьбы: во-первых, сообщить, «насколько правильно наше предположение, что эти стихи нигде не напечатаны и никому не известны», а во-вторых, дать ответ на вопрос, представляют ли эти стихи «литературный или какой-нибудь интерес». Во втором случае Тобольский музей обещал «содействовать интересующихся в этом направлении <так!>» (67–17). Письмо было подписано директором музея (подпись в машинописной копии отсутствует).

Бесспорно, что и М. К., и Бонч-Бруевич выразили желание ознакомиться с содержанием «трех тетрадей», и тоболяки, сдержав свое обещание, прислали их в Москву. Дальнейшая многолетняя работа М. К. над Ершовым не оставляет сомнений в том, что он располагал всеми стихотворными текстами этой рукописи⁹. В его архиве сохранилась машинописная копия стихотворений Ершова, насчитывающая 200 страниц, с пометой «Из Тобольской тетради» (34–4). А в издании 1936 г. («Малая серия» «Библиотеки поэта») три (из восьми) стихотворений Ершова, следующих за сказкой «Конек-Горбунок», имеют в примечаниях помету: «По рукописи (автографу) Тобольского музея».

Первым по времени изданием «Конька-Горбунка» (с участием М. К.) была книга, выпущенная ОГИЗом в конце 1933 г. и оформленная Т. Н. Глебовой, ученицей Павла Филонова. Текст сказки был подготовлен М. К. Как известно, при жизни автора состоялось несколько изданий «Конька-Горбунка», причем первое (1830) подверглось серьезному цензурному вмешательству, а второе и третье представляли собой перепечатку первого. По этой причине, сопоставив прижизненные редакции, М. К. отдал предпочтение четвертому («первому полному») изданию сказки (1856), в котором автор устранил цензурные пропуски, сделанные в предыдущих публикациях. Это текстологическое решение станет основой для последующих изданий «Конька-Горбунка», осуществленных М. К. Кроме того, ученый составил небольшой список областных и старинных слов, который сопровождает текст ершовской сказки во всех дальнейших изданиях (включая детские), появившихся под его редакцией¹⁰.

Для следующего издания «Конька-Горбунка» (рукопись была представлена в издательство «Academia», видимо, в начале 1934 г. и приурочена к 100-летию первого издания) М. К. избрал другое текстологическое решение. Исходя из того, что в четвертом издании Ершов хотя и восстановил ряд мест, изъятых цензурой, но заменил их новыми вариантами, искажающими первоначальный текст, М. К. публикует ершовскую сказку по первому изданию, а в примечаниях приводит «наиболее крупные разночтения печатных редакций», комментируя замены, произведенные автором в 1850‑х гг.¹¹

В процессе подготовки этого издания М. К. пришлось изменить (сократить) его библиографический раздел. Юбилейное издание «Конька-Горбунка» в «Academia» замышлялось поначалу как максимально полное. «Предполагалось, – сообщает Л. В., – дать полную, исчерпывающую библиографию этого памятника, которая включала бы в себя все переделки, подражания, переложения и переводы его на иностранные языки»¹². Понятно, что сокращения были навязаны М. К. (вероятно, издательскими редакторами).

Предисловие М. К. к этому изданию, озаглавленное «Путь Конька-Горбунка», представляет собой первый вариант его статьи о Ершове; в существенно доработанном виде она будет публиковаться впоследствии под другими названиями. Развивая свою концепцию пушкинского фольклоризма, М. К. рассматривает «Конька-Горбунка» в русле тех ожесточенных споров о народности, что велись в 1830‑е гг., и сопоставляет сказку Ершова, «произведение еще не вполне окрепшего таланта», со зрелым фольклоризмом пушкинских сказок. Подобно другим статьям М. К. 1930‑х гг., его очерк о «Коньке-Горбунке» броско окрашен социологизмом («Литература растущей буржуазии обращается к фольклору как к одному из орудий в своей борьбе с феодализмом…»¹³ и т. п.).

Это издание, увидевшее свет на рубеже 1934 и 1935 гг., занимает особое место как в истории издательства «Academia», так и в биографии М. К. Появление книги, подписанной к печати, согласно выходным данным, 15 сентября 1934 г., совпало по времени с убийством Кирова (1 декабря 1934 г.), повлекшим за собой массовые репрессии, которые коснутся не в последнюю очередь Л. Б. Каменева и его окружения. Можно только догадываться, какие чувства испытывал в той атмосфере М. К., тесно связанный тогда с издательством «Academia», в котором вышли его капитальные труды: «Русские сказки» и «Собрание сочинений Языкова». В этот же ряд попадает и «Конек-Горбунок». Тревожная ситуация вокруг этого издания, появившегося как раз накануне убийства Кирова и ареста Каменева, усугублялась тем обстоятельством, что книгу иллюстрировал Н. Б. Розенфельд (1886–1937 или 1938), родной брат Льва Каменева, работавший для издательства «Academia». Арестованный через несколько месяцев по «кремлевскому делу»¹⁴, он признался на следствии в «террористических намерениях», был приговорен к десяти годам заключения и погиб в ГУЛАГе. О его личном общении с М. К. ничего не известно, но трудно предположить, чтобы в течение 1934 г., при подготовке книги, художник-оформитель ни разу не встретился с составителем и автором предисловия, тем более если вспомнить, какое значение М. К. придавал художественному облику печатных изданий – особенно тех, в которых сам принимал участие.

А год спустя – на фоне нараставших в середине 1930‑х гг. разоблачений «буржуазного формализма» и «левацкого искусства» – иллюстрации Н. Розенфельда к «Коньку-Горбунку» подверглись яростным нападкам на страницах центральной печати. Так, автор статьи в «Комсомольской правде» заклеймил В. В. Лебедева, оформителя нескольких книг С. Я. Маршака, но еще более – Н. Б. Розенфельда. Приветствуя факт издания «Конька-Горбунка» («народной сказки»!), журналист в то же время не пожалел слов в отношении художника (к тому времени уже осужденного): «извращенная условность», бессмысленная мазня», «пропаганда дурного вкуса»¹⁵. Выпад против Розенфельда поддержала и центральная «Правда» анонимной статьей под названием «О художниках-пачкунах»¹⁶. В этих статьях отражалась новая линия советского руководства в отношении изобразительного искусства и художников, не желающих считаться с «принципами реализма»¹⁷.

Расправа над Каменевым и разгром «Academia» не коснулись М. К., чего он, разумеется, опасался. Более того, он продолжал сотрудничать с новой дирекцией, которую возглавлял – вплоть до закрытия издательства в 1937 г. – Я. Д. Янсон (М. К. мог знать его по работе в Чите), и осуществил в 1937 г. юбилейное издание пушкинских «Сказок». Однако наиболее плодотворный период его работы в «Academia» (1932–1934) был уже позади…

Первые издания «Конька-Горбунка» (1933–1935) не могли удовлетворить М. К. Собрав богатейший материал по Ершову, он ищет возможность представить и осветить его творчество более широко, чем в издании «Academia», и задумывается о Полном собрании сочинений. Реализовать этот замысел М. К. надеялся в новосозданной серии «Библиотека поэта». Л. В. сообщает, что издательство «Советский писатель», в ведении которого с 1934 г. она находилась, не смогло – «по техническим причинам» – осуществить этот замысел, и сборник был перенесен из «Большой серии» в «Малую»¹⁸. Нам видится, однако, иная последовательность. Редактируя в течение 1935 г. первые – «фольклорные» – выпуски «Малой серии», М. К. настоял на включении в план будущих изданий томика Ершова, фактически уже готового¹⁹, и лишь после завершения работы для «Малой серии»²⁰ поставил вопрос о Полном собрании сочинений. Об этом он информировал осенью 1936 г. Н. В. Ершову, внучку поэта. «Вы себе и представить не можете, – откликается Ершова 15 декабря 1936 г. (из Благовещенска), – какую большую радость доставило мне Ваше письмо, Ваше сообщение о том, что проектируется издание всех сочинений П. П. Ершова»²¹.

«Стихотворения» Ершова в «Малой серии» «Библиотеки поэта» открывались статьей «Автор „Конька-Горбунка“», значительно превосходящей по объему предисловие к «Коньку-Горбунку» в «Academia». Наряду с проблемой «народности» и «фольклоризма» здесь поставлены и освещены новые темы: сибирский «элемент» в творчестве Ершова; фольклорные и литературные источники «Конька-Горбунка»; восприятие сказки на фоне дискуссий о «народности» в 1830‑е гг. Подробно говорилось и о самом Ершове, круге его общения в петербургский и тобольский периоды и т. д.

Спустя год, слегка доработав статью, М. К. републикует ее под тем же названием в своем авторском сборнике (1938)²². Вторая ее редакция содержала ряд дополнительных примечаний к материалам, обнаруженным или опубликованным уже после завершения работы для «Малой серии» «Библиотеки поэта», а также – отсылок к собственным трудам. Например, М. К. счел нужным указать на свою заметку «Пушкинские строки в „Коньке-Горбунке“»²³, в которой он проанализировал и подверг сомнению предположение, впервые высказанное в 1913 г. Н. О. Лернером, – о принадлежности Пушкину первых четырех строк ершовской сказки²⁴. Не отрицая возможности редакторского прикосновения Пушкина к зачину «Конька-Горбунка», М. К. протестовал против включения этих строк в собрания его сочинений²⁵. (Эта точка зрения была принята впоследствии всеми пушкинистами.)

Помимо «Конька-горбунка», томик в «Библиотеке поэта» включал в себя восемь стихотворений Ершова, причем пять из них М. К. напечатал по автографам Тобольского музея; в примечании к каждому стихотворению сообщались дата и место первой публикации. Издание завершалось кратким, в одну страничку, библиографическим списком, который начинался фразой: «Собрания сочинений Ершова (ни полного, ни избранного) не существует»²⁶.

В какой степени успел продвинуться М. К. в своей работе над Полным собранием сочинений Ершова в течение 1936–1937 гг.? По-видимому, не слишком далеко. Во всяком случае, в середине 1937 г., откликаясь на приглашение писателя С. Е. Кожевникова (1903–1962), главного редактора Западно-Сибирского краевого издательства²⁷, принять участие в задуманной им серии «Литературное наследство Сибири», М. К. формулирует следующее «интересное предложение»:

Не решите ли издать полное (вернее, почти полное) собрание сочинений Ершова. Я ведь располагаю большим количеством его неопубликованных стихов. Следовало бы дать обе редакции «Конька-горбунка», «Сузге»²⁸, кое-что из прозы (не все заслуживает переиздания), бо́льшую часть его лирики (исключив только ультрарелигиозную) – дать библиографию и т. д. Если бы включить это в план, я охотно взял бы на себя подготовку и редактуру. Черкните. Издание, по мысли, займет листов 30–40 авторских, включая сюда примерно листа 3–4 для статьи и комментариев²⁹.

К вопросу об издании Полного собрания сочинений Ершова М. К. возвращается в письме к Кожевникову 24 марта 1938 г.: «Надо же, наконец, когда-нибудь сделать настоящего Ершова»³⁰. Кожевников ответил согласием, и договор был заключен. «Ершова включим в план 1939 г. Будем настаивать», – ободряет он М. К. 16 апреля 1938 г. (62–60; 2). Однако дело подвигалось медленно и неровно. М. К. приходилось отвлекаться на другие работы, в том числе и для новосибирского издательства (записи А. Мисюрева, записи С. И. Гуляева и др.). Неблагоприятно складывались и внешние обстоятельства: болезнь М. К. осенью 1939 г.³¹, холодная зима 1939–1940 гг. (период Зимней войны), когда часть зданий в Ленинграде осталась без отопления и работать в библиотеках было фактически невозможно³². Эти постоянные сбои вызывали у М. К. беспокойство: он надеялся издать книгу в юбилейном для Ершова 1940 г. «Жаль, что дело с Ершовым затягивается, – пишет он Кожевникову 3 июля 1939 г. – Юбилей-то ведь в марте»³³.

Книга была составлена через два с половиной года после подписания договора. 17 февраля 1940 г., отправляя рукопись в Новосибирск (без комментариев и вступительной статьи), М. К. сообщает Кожевникову:

В рукописи получилось листов восемнадцать, а может быть, и меньше. <…> Я включил в нее все поэмы, много стихотворений, две пьесы и несколько глав из его прозы «Осенние вечера»³⁴ <…> найденное в одном старом журнале либретто оперы (также якобы утраченной)³⁵, а в приложении ту часть пьесы Козьмы Пруткова, в которой принимал участие Ершов³⁶. <…>

Пьес всего две: и обе очень нужны. Пьеса о Суворове³⁷ неожиданно приобретает даже злободневный характер, и, вообще, она очень хороша.

Так как Вы получите рукопись еще без комментариев, Вас может смутить длинная «Parbleu»³⁸ (двенадцать эпиграмм на какого-то тобольского архитектора). Но эта пьеса интересна не сама по себе, а по своим историко-литературным отношениям, так как устанавливает еще один момент связи Ершова с Козьмой Прутковым. Поэтому ее необходимо сохранить.

Вот пока и все необходимые pro-commentarii³⁹. В самих комментариях читатели и исследователи найдут кое-какие вкусные конфетки; например, я установил, кто был адресат замечательного послания: «Готово! Ясны небеса!» То есть фамилия его была известна и раньше – Тимковский, – но кто был он? Удалось установить, что этот тот самый моряк Тимковский (сын известного цензора пушкинской поры), который позже был привлечен к делу о петрашевцах и вместе с Достоевским выслушивал смертный приговор на площади⁴⁰. Разыскался даже его портрет, который будет Вам выслан вместе с прочим иллюстративным материалом.

Иллюстрации будут готовы только к первому июля – таковы темпы академической лаборатории. Я посылаю Вам три неопубликованных портрета:

а) портрет молодого Ершова, неизвестного автора,

б) миниатюра Теребенева (!)⁴¹,

в) портрет тобольского периода работы Знаменского⁴² и с автографом Ершова (стихи на портрете)⁴³.

Затем фото могилы Ершова в Тобольске и ряд разнообразных иллюстраций к «Коньку-Горбунку»⁴⁴.

Так формировался однотомник Ершова, завершенный и представленный М. К. в новосибирское издательство в начале 1940 г. При всей своей «солидности» издание получилось неполным и даже не «почти полным», как предполагал составитель в 1937 г. Очевидно, что по ходу работы М. К. не раз приходилось уточнять состав сборника. К этому его побуждало, в частности, содержание поздних стихов Ершова, проникнутых монархическими и религиозными мотивами; их приходилось «дозировать». «…Я свел их к минимуму, но все же кое-что осталось, но без этого трудно представить поэта тридцатых–сороковых годов», – писал М. К., убеждая Кожевникова «не смущаться» этими моментами⁴⁵.

«Рукопись я прочитал внимательно, маленькими дозами, – отвечал ему Кожевников в мае 1940 г. – Проделана серьезная работа, книга получится солидной»⁴⁶. Однако через полтора месяца Кожевников стал требовать значительных сокращений: «Либретто „Страшный меч“, я думаю, печатать не надо…»; «То же самое можно сказать и о „Носе“, и о „Черепослове“»; «Я высказываюсь также против опубликования „Песни казака“, „Видения“. Очень уж они махрово-монархические»; «Не нравится мне и „Русский штык“ и три вещи из цикла „Моя поездка“…» и т. д.⁴⁷ Кожевникова можно понять: как редактор, отвечающий за идеологическую чистоту издания, он вынужден был «предохраняться». В его письме к М. К. звучат даже извинительные нотки: «Разумеется, я не за то, чтобы причесать Ершова современной гребенкой. Кое-что можно понять и извинить, но зачем же все печатать? Зачем из‑за нескольких вещей ставить под удар всю книгу»⁴⁸.

Понимая, что без сокращений не обойтись, М. К. отчасти согласился с требованиями Кожевникова, но в некоторых пунктах решительно ему возражал⁴⁹.

Так задуманное М. К. полное или «почти полное» собрание сочинений Ершова превратилось в «Избранные сочинения»⁵⁰.

Кроме того, состав подготовленной М. К. книги пришлось – уже в процессе работы – соотносить с однотомником избранных сочинений Ершова, появившимся в Омске в 1937 г.⁵¹. Издание было выполнено небрежно и содержало немало «грубых ошибок, фактических неточностей, стилистических ляпсусов и опечаток»⁵²; тем не менее М. К. был вынужден «оглядываться» на это издание, стремясь, как он писал Кожевникову 17 февраля 1940 г., сделать новосибирское издание полнее омского. И наконец, на объем и полноту однотомника влияли не зависящие от М. К. обстоятельства, например постоянный дефицит бумаги.

В результате выпустить однотомник в 1940 г. – к 125-летию со дня рождения Ершова – так и не удалось. В ноябре 1940 г. издательство поставило перед М. К. вопрос о необходимости сократить рукопись с 20 листов до 15. Он, по-видимому, отказался выполнить это требование, издательство же пошло на уступки. Книга была набрана, и в мае 1941 г. М. К. получил корректуру. Однако начавшаяся война остановила работу. 12 декабря 1941 г. издательство уведомляет М. К. о том, что «однотомник Ершова хранится в гранках, еще не сверстан. Матрицировать его, очевидно, не будем – это в условиях нашей типографии сложно, проще хранить набор» (61–58; 1).

Материалы, отражающие работу М. К. над этим изданием, включая ряд набранных текстов, сохранились в его личном архиве (28–2 и 28–3).

Готовясь отметить в 1940 г. юбилей Ершова, журнал «Сибирские огни» (в начале 1940 г. Кожевников был назначен его главным редактором⁵³) обратился к М. К. с просьбой предоставить для публикации «материалы о П. Ершове», а также принять участие в предстоящем юбилее. «Сибиряки очень хотели бы, – писал М. К. секретарь «Сибирских огней» Г. П. Павлов⁵⁴, – вновь встретиться с Вами лично и думают, что Вы не откажетесь приехать в Сибирь на юбилей П. Ершова» (68–18; 1). Кажется, поначалу М. К. склонялся к поездке. «С большой радостью мы узнали от товарища Кожевникова, – писал 31 января 1940 г. прозаик А. Л. Коптелов, член новосибирского бюро Союза советских писателей, – о том, что в марте этого года Вы можете приехать к нам в Новосибирск на празднование 125-летнего юбилея со дня рождения сибирского поэта П. Ершова» (63–11; 6). Предполагалось, что М. К. сделает доклад о жизни и творчества Ершова на юбилейном литературном вечере, а также примет участие в предстоящем фольклорном совещании (в Новосибирске): прочитает лекцию на тему «Сибирь в народном творчестве» и проведет консультации с местными фольклористами.

Одновременно (4 февраля 1940 г.) М. К. получил телеграмму от директора Омского областного издательства С. Г. Тихонова (1900–1942) с предложением заехать по пути в Омск и сделать на заседании местного литературного объединения доклад о Ершове в фольклорном аспекте. «Располагаем интересной находкой, – сообщалось в телеграмме. – Подробности письмом» (67–58).

Однако поездка не состоялась. «Профессор Азадовский прислал телеграмму, в которой благодарит за приглашение на юбилей Ершова, но в марте приехать не сможет», – записывает Тихонов в своем дневнике 7 февраля 1940 г.⁵⁵

Что касается публикации в «Сибирских огнях», то М. К. предложил для «ершовского» номера статью (или заметку?) о неизвестных произведениях Ершова – очевидно, фрагмент своей будущей «новосибирской» книги. В письме от 26 ноября 1939 г. Г. Павлов сообщает, что статья М. К. о Ершове планируется во второй номер за 1940 г.:

Кроме того, в № 2 можно будет дать некоторые неопубликованные тексты Ершова, но не больше чем на 1½ листа. Что же касается статей Ваших учеников, то редакция «Сибирских огней» не возражает напечатать одну из них в № 1, желательно «„Конек Горбунок“ и народная поэзия». Если эта статья не может быть прислана к 15–20 декабря, тогда можно перенести ее в № 3.

Нами получены из Тобольского государственного музея снимок с дружеской карикатуры тобольского Знаменского⁵⁶ на П. Ершова и «П. Ершов на смертном одре». Нам сообщают, что эти снимки нигде еще не были опубликованы.

Какой портрет П. П. Ершова Вы рекомендуете нам опубликовать и где его раздобыть? (68–18; 3)

Кого из своих учеников мог рекомендовать М. К. «Сибирским огням»? По-видимому, аспирантку Л. В. Хайкину, писавшую о фольклоризме Ершова⁵⁷ (ее работа осталась неопубликованной). А вскоре редакция получила большую статью М. К. Авторское ее название неизвестно, однако из переписки с Кожевниковым ясно, что М. К. пытался представить Ершова на широком фоне литературного движения в Сибири первой половины XIX в. Обе работы (Л. Хайкиной и М. К.) поступили, однако, слишком поздно⁵⁸, так что редакция, дабы откликнуться на юбилейную дату, вынуждена была поставить в первый номер (январь – февраль) очерк В. Уткова «П. Ершов в Петербурге»⁵⁹. Статья М. К. передвинулась в третий номер⁶⁰. К тому же, несмотря на высокую оценку рецензентов⁶¹, она удовлетворила Кожевникова лишь в своей первой части, а в отношении второй он выдвинул несколько требований:

…я должен просить Вас кое-что изменить во второй части статьи. В ней сказано очень мало о лит. движении в Сибири вообще и непропорционально много о Ершове. Так вот я прошу более развернуто показать раннее литер. движение и соответственно уменьшить часть о Ершове. Надеюсь, что Вы исполните нашу просьбу. Сроками мы Вас не ограничиваем⁶².

Однако М. К. не согласился на сокращения.

В конце войны ученый вновь вернулся к Ершову. Открывшаяся ему в Иркутске возможность выпустить сборник своих работ, посвященных литературе и культуре Сибири, заставила его внести изменения в статью 1938 г., переместив акцент на ранний (тобольский) период жизни поэта. По-новому, хотя и кратко, освещены первые петербургские годы; введены, в частности, сведения о К. И. Тимковском, заимствованные, возможно, из предисловия к новосибирскому однотомнику. Статья получила название «Первая глава биографии Ершова».

К моменту появления «Очерков литературы и культуры Сибири» (1947) М. К. уже вступил в переговоры с редколлегией «Библиотеки поэта», согласившейся выпустить однотомник Ершова в «Большой серии»; заявку одобрили, и был заключен издательский договор. Ученого, как видно, не покидало желание издать полное (или хотя бы относительно полное) собрание произведений Ершова. Опираясь на материалы несостоявшегося новосибирского издания, М. К. готовит новый однотомник, в целом завершенный и представленный в издательство в конце 1947 г.

Рукопись, сохранившаяся в архиве ученого (29–6), представляет собой корректурные и машинописные листы, восходящие, видимо, к новосибирскому однотомнику, с правкой М. К. Сохранилась и копия содержания. По этим материалам можно судить об издании 1948 г., его структуре, полноте и масштабности.

Однотомник, на титуле коего значилось «Ершов П. П. Поэмы и стихотворения. Редакция, вступительная статья и комментарий М. К. Азадовского», открывался предуведомлением «От редактора» и вступительной статьей. Основная часть книги состояла из четырех разделов: 1. Поэмы; 2. Стихотворения 1833–1835; 3. Шуточные поэмы и стихотворения; 4. Первая редакция поэмы «Конек-Горбунок». За ними следовали два приложения: 1. Куплеты из оперетты «Черепослов, сиречь френолог»; 2. Пьеса «Суворов и станционный смотритель». Далее – раздел, озаглавленный «Список произведений Ершова, не включенных в настоящее издание» (35 названий в хронологическом порядке, причем некоторые названия обозначают циклы из нескольких стихотворений). И наконец, перечень утраченных и ненайденных произведений Ершова (13 названий, с указанием источников). Отсутствует в указателе содержания (хотя, конечно, предполагался) список областных и устаревших слов – им завершаются все издания «Конька-Горбунка», осуществленные под редакцией и при участии М. К.

Том был пополнен – по сравнению с новосибирским однотомником – новыми архивными материалами. Гордясь свежими находками, М. К. сетовал, что не успел использовать ряд известных ему документов из московских архивов. «Я подготовил для „Библиотеки поэта“ том Ершова, – сообщал он А. Н. Турунову 18 октября 1948 г. – Большой том – листов 25–30. Много будет нового, но совершенно отсутствуют архивы московские. Я собирался все время посетить с этой целью Москву, но так и не собрался» (88–31; 60 об.). В связи с этим М. К. просил Турунова посмотреть для него материалы в Отделе рукописей Ленинской библиотеки и Центральном литературном архиве⁶³, добавляя: «Хотелось бы уж очень сделать старика получше» (88–31; 61)⁶⁴.

В результате том, подготовленный М. К. для «Большой серии» «Библиотеки поэта», не охватывал всех произведений Ершова, но давал все же достаточное представление о его литературном наследии. Это было первое в России издание такого рода, и если бы оно появилось на рубеже 1940‑х – 1950‑х гг., то, бесспорно, стало бы отправной точкой для дальнейшего изучения Ершова. Этого, увы, не случилось.

Готовя это издание, призванное познакомить русского читателя с разными сторонами ершовского творчества, М. К. продумывал, естественно, его художественное оформление. О том, какие именно иллюстрации он предполагал использовать, позволяет судить письмо А. Г. Островского, редактора «Библиотеки поэта», от 9 декабря 1949 г. Возвращая М. К. фотоматериалы, уже поступившие в издательство, редактор упоминает, в частности: 1. «Отголоски Сибири». Сборник стихотворений разных авторов… под редакцией Ивана Брута (Томск, 1889); 2. Новый портрет П. П. Ершова, выявленный Е. Симоновым в 1922 г. и описанный им в «листовке» под названием «Новый портрет автора сказки „Конек-Горбунок“ и его ценность»: «Портрет выполнен с карточки, хранящейся у внучки поэта Н. А. Смолевой⁶⁵. Карточка снята со старинной акварели. Сейчас она воспроизводится на стеклографе пером художником-тоболяком П. П. Чукоминым⁶⁶. Этот портрет представляет наибольшую, в сравнении с охарактеризованными, ценность, почему должен быть распространен по всей читающей России»⁶⁷; 3. Иллюстрации А. Ф. Афанасьева к «Коньку-Горбунку»⁶⁸; 4. Памятник Ершову в Тобольске⁶⁹; 5. Портрет К. И. Тимковского (из собрания Пушкинского Дома); сонет Ершова «Смерть Ермака» (по автографу Пушкинского Дома) (61–62; 11–11 об.).

Состав иллюстраций, как видно, значительно отличался от иллюстративного ряда, предложенного в 1940 г. новосибирскому издательству.

И наконец, для тома в «Большой серии» М. К. существенно доработал свою статью. Новая редакция, в два раза превышающая вступительную статью к «Стихотворениям» 1936 г. (и ее расширенный вариант в сборнике 1938 г.), содержала ряд дополнительных сведений о самом Ершове, его окружении (К. Тимковский, К. Волицкий) и современной ему литературной ситуации. Задача, которую ставил перед собой М. К., – очертить путь Ершова-поэта и определить его место в русской литературе 1830–1850‑х гг. – была выполнена. Освобожденная от социологической лексики 1930‑х гг., написанная легко и логично, с учетом новейших научных трудов, естественно соединяющая частные биографические факты с широкими историко-литературными экскурсами, статья завершала собой многолетнюю работу М. К. над ершовским наследием.

Рукопись была направлена рецензентам. Первым из них был Б. Я. Бухштаб, высоко оценивший труд М. К., высказавший, однако, ряд частных замечаний, например – сомнение в том, что составитель, как и ранее, отдал предпочтение четвертому варианту «Конька-Горбунка» с приложением первого (76–3; дата рецензии: 27 мая 1948 г.). Другой отзыв принадлежал Л. А. Плоткину, который требовал сократить раздел «Стихотворения» и переделать вступительную статью: «подробней рассказать о последнем этапе жизни Ершова» и «перенести акцент с окружения и генезиса на анализ самой творческой деятельности поэта» (80–17). Не удовольствовавшись этими двумя отзывами, редакция обратилась к третьему рецензенту – им оказался писатель И. А. Груздев (1892–1960), в то время ответственный редактор журнала «Звезда». Одобривший статью в целом, хотя и упрекнувший автора в «стилистической небрежности»⁷⁰, рецензент также усомнился в правомерности публикации Ершова по четвертому изданию и высказал дополнительно ряд мелких замечаний, против которых М. К. оставил на полях краткую помету: «Вздор!» (77–5).

Рецензия Груздева датирована октябрем 1948 г. Вынужденный доработать рукопись «в связи с замечаниями рецензентов», М. К. вносит в нее ряд изменений и в начале 1949 г. возвращает свой труд в редакцию «Библиотеки поэта», в то время еще не отказавшуюся от издания «Поэм и стихотворений». А. Г. Островский писал М. К. 4 марта 1949 г.:

Просмотрев присланную Вами рукопись П. П. Ершова, мы вынуждены вернуть ее для приведения в пригодный для набора вид согласно п<ункту> 2 договора <…>. Несмотря на то что рукопись не вошла в план текущего года, она может нам понадобиться в ближайшее время; поэтому просим представить рукопись в течение ближайших двух недель (61–62, 2).

Таким образом, еще в начале марта 1949 г. рукопись считалась «одобренной», и издательство «Советский писатель» надеялось выпустить ее в 1950 г. Однако именно в течение марта ситуация коренным образом изменилась (см. главу XXXVII), и уже 28 марта Л. В. сообщала В. Ю. Крупянской: «…очевидно, приготовленный для „Библ<иотеки> Поэта“ большой Ершов в производство не пойдет». Этот удар (один из многих в ряду «ударов» 1949 г.) М. К. переживал c болью и горечью. «…Жаль, что подготовленный мною том Ершова для „Библиотеки поэта“ света, конечно, не увидит…» – сокрушался он в письме к Крупянской 3 октября 1949 г.⁷¹ А 14 января 1950 г. пишет (ей же) с горькой иронией:

…«Б<иблиоте>ка поэта» любезно вернула мне рукопись «Стихотворений Ершова» и не менее любезно известила о расторжении договора. Я с не меньшей любезностью просил уплатить мне целиком все, что причитается по договору. <…> На этом пока временно обмен любезностями прекратился, – и продолжение, вероятно, будет в суде.

Но до суда, разумеется, не дошло.

После смерти М. К., во второй половине 1950‑х гг., Л. В. подняла вопрос о новом издании Ершова. Интерес к этому предложению проявила обновленная редакция «Библиотеки поэта», возглавляемая тогда В. Н. Орловым (первым заместителем был И. Г. Ямпольский); из ленинградцев в редколлегию входили также В. М. Жирмунский, В. Г. Базанов⁷² и благоволивший к М. К. поэт А. А. Прокофьев. Ознакомившись с сохранившейся рукописью, редколлегия приняла решение: издать «Конька-Горбунка» и ряд стихотворений Ершова в «Малой серии», открыв книжку вступительной статьей М. К. в редакции 1948–1949 гг.; издание же однотомника – в том виде, как его подготовил М. К. в 1947–1948 гг., – было признано нецелесообразным. Л. В. согласилась с этим коллективным решением: публикация статьи о Ершове воспринималась ею как своего рода «прорыв» – важный шаг на пути возвращения М. К. в отечественную науку.

Томик П. П. Ершова под названием «Конек-Горбунок. Стихотворения» был выпущен в конце 1961 г.⁷³ Издание редактировал Б. Я. Бухштаб, знаток и исследователь русской поэзии (в частности, творчества Ершова) и друг семьи Азадовских. В издание вошли «Конек-Горбунок» (пятая редакция 1861 г.) и восемь стихотворений (в основном те же, что и в издании 1936 г.). На титульном листе значится: «Вступительная статья, подготовка текста и примечания М. К. Азадовского»⁷⁴.

В книгу вошла, таким образом, лишь незначительная часть того, что было подготовлено для «Большой серии» «Библиотеки поэта», не говоря уже о том, что издание в «Малой серии» появилось посмертно. Уходя из жизни, М. К. был уверен, что его огромный пятнадцатилетний труд (1933–1948), посвященный Ершову, раздробился и осуществлен лишь в незначительной степени.

Научное издание произведений Ершова в «Большой серии» «Библиотеки поэта» появилось спустя двадцать с лишним лет после смерти М. К.⁷⁵ В откликах на это издание неизменно отмечались – как несомненный успех составителя – 9 впервые публикуемых стихотворений и 16 эпиграмм. Действительно, эти тексты были обнаружены и введены в научный оборот Д. М. Климовой. Однако, исторической правоты ради, требовалось, на наш взгляд, сделать существенное уточнение. Почти все новые стихотворения и эпиграммы Ершова в издании 1976 г. были обнаружены Азадовским еще во второй половине 1930‑х гг. Неизвестно, включил ли их М. К. в новосибирское издание 1940 г., но они присутствуют в материалах к однотомнику 1948–1949 гг. (29–4 и 29–6).

Другие примеры – том произведений Ершова, изданный в Иркутске в 1984 г.⁷⁶ (наиболее полное к тому времени собрание сочинений автора «Конька-Горбунка»), и более поздние издания Ершова, осуществленные В. П. Зверевым⁷⁷. Ни в одном из них не упоминается о многолетнем труде М. К.

Не желая ставить под сомнение значимость названных изданий, мы сообщаем об этом лишь для того, чтобы восстановить научный приоритет М. К. Необходимо признать: М. К. был первым, кто еще в начале 1930‑х гг. извлек из небытия ряд стихотворений Ершова (а также его драматические и прозаические произведения, либретто и пр.), пытался соединить их под одной обложкой и был первым их комментатором. Не его вина, что эти издания не состоялись. Издателям и комментаторам Ершова второй половины ХХ в. следовало, приступая к работе, ознакомиться с материалами архива М. К. (доступного с середины 1960‑х гг.) и не спешить с заявлениями о своих «находках». Первооткрыватель и первопубликатор – понятия отнюдь не тождественные.

Глава XXVII. Советский фольклор 1931–1935

Первый год работы М. К. в Институте антропологии и этнографии – при директорстве Н. М. Маторина – видится относительно благополучным. Сотрудничество, начавшееся в Институте по изучению народов СССР, успешно продолжается как в самом институте, так и в редакции «Советской этнографии» (Маторин был в 1931–1934 гг. ответственным редактором журнала). Они часто встречались (тем более что жили по соседству на ул. Герцена). Приятельские отношения связывали Маторина и с Ю. М. Соколовым¹.

Однако в декабре 1933 г. Маторин подает заявление об уходе с директорского поста. На его место назначается И. И. Мещанинов². Тем не менее Маторин – вплоть до своего ареста в ночь со 2 на 3 января 1935 г. —остается сотрудником института.

Этот период отмечен оживлением фольклористической работы – и в Москве, и в Ленинграде. Фольклорная секция Института антропологии и этнографии под руководством М. К. организует экспедиции, поддерживает инициативы «на местах», стимулирует изучение фольклора Гражданской войны, рабочего и городского фольклора… Регулярно проводятся дискуссии и совещания.

Заметным, отчасти переломным, событием для фольклористики начала 1930‑х гг. было однодневное совещание по фольклору; созванное оргкомитетом Союза советских писателей³, оно состоялось в Москве 15 декабря 1933 г. За несколько дней до его начала на страницах «Литературной газеты» появляются две статьи, в которых отразились основные тенденции новой, советской фольклористики. Одна из статей принадлежала Ю. М. Соколову, выдвинувшему на первый план идеологическое и политическое значение фольклора «в эпоху полного переустройства социальных и экономических отношений», его агитационно-пропагандистскую роль. Фольклор, утверждал Соколов, следует рассматривать «как орудие классовой борьбы (и зачастую очень острое) в прошлом и настоящем»⁴.

На той же странице была помещена и статья М. К. Рассказывая о принципиальных сдвигах в подходе к фольклору и его изучению, он выделил основные направления современной фольклористики: революционный фольклор; народное творчество периода Гражданской войны; фабрично-заводской фольклор. Не обошлось и без публицистического пафоса (хотя и в меньшей степени, нежели в статье Соколова). Собирание и изучение фольклора в настоящее время, подчеркнул М. К., имеет воспитательное значение, это задача общественного порядка, связанная с формированием «нового человека» и «учетом моментов, содействующих росту социалистического строительства или, наоборот, тормозящих его»⁵.

Основными докладчиками на московском совещании, состоявшемся по инициативе М. Горького⁶, были ответственный редактор «Литературной газеты» А. А. Болотников (1894–1937; расстрелян) и Ю. М. Соколов, подчеркнувший в своем докладе, что «фольклористика – одна из существеннейших частей литературоведения»⁷. После них выступил «с кратким докладом» М. К., «развернувший программу ближайших организационных задач в деле развития и „упорядочения“ фольклористических изучений»⁸. В совещании участвовали также Н. П. Андреев, В. Д. Бонч-Бруевич (предположительно именно тогда состоялось его личное знакомство с М. К.), В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, А. И. Никифоров и др.; со стороны писателей – П. Н. Васильев, С. М. Городецкий, Вс. В. Иванов и др. Был приглашен (и выступал на заключительном «фольклорном вечере») 74-летний онежский сказитель былин Федор Конашков⁹ (см. илл. 55). Совещание завершилось выбором Центрального бюро, призванного, в частности, создавать филиалы в провинции и направлять их работу. Председателем был избран А. А. Болотников, а в состав постоянного Фольклорного бюро, как бы демонстрируя единство фольклора и литературы, вошли: М. К., В. Д. Бонч-Бруевич, Вс. Иванов, Н. М. Маторин, В. М. Саянов, Ю. М. Соколов и др.

Примечательно отсутствие в этом ряду С. Ф. Ольденбурга, вынужденно отдалившегося после событий 1929 г. от этнографии и краеведения. Назначенный в 1930 г. директором Института востоковедения, возникшего в результате слияния Азиатского музея с другими учреждениями, он посвятил последние годы жизни становлению и совершенствованию этой новой академической структуры. Сергей Федорович пребывал в угнетенном состоянии: аресты ученых и разгром Академии наук подкосили его – по свидетельству современников – и физически, и нравственно.

М. К. пытался сделать все от него зависящее, чтобы поддержать опального академика. Он принял деятельное участие в подготовке его юбилея в 1933 г. (70-летие ученого и 50-летие его научной деятельности), был одним из организаторов юбилейного вечера в Большом конференц-зале Академии наук, состоявшегося 1 февраля 1933 г. Помимо М. К., прочитавшего доклад «С. Ф. Ольденбург и русская фольклористика»¹⁰, на торжественном заседании выступали академики и члены-корреспонденты А. П. Карпинский, Н. Я. Марр, И. А. Орбели, Ф. И. Щербатской. Одновременно появилась вторая статья М. К. – «С. Ф. Ольденбург как фольклорист»¹¹. Наконец, именно М. К. инициировал юбилейный сборник (приглашал авторов, переписывался с ними, редактировал поступавшие тексты и т. д.) и лично доставил свежий экземпляр умирающему Ольденбургу. «Днем Азадовский принес ему переплетенный том юбилейного сборника», – записала в дневнике Е. Г. Ольденбург 6 февраля 1934 г.¹²

В эти последние недели М. К. не раз заходил к Ольденбургу – посидеть у постели умирающего. В заключительной части написанного им некролога сказано:

Я посетил его за три дня до смерти. Я увидел совершенно восковое прозрачное лицо. Уже потух взор живых глаз, уже было слабым его обычно горячее, сухое, нервное пожатие. Но не прошло и пяти минут, как исчезло невольно сковывающее меня ощущение последней встречи. Мы говорили о том, что надо отметить сорокапятилетний юбилей одной далекой сибирской собирательницы¹³, что необходимо издать записанный ею замечательный сборник сказок¹⁴; что необходимо решительно поставить вопрос о расширении академической типографии и т. д. и т. д. <…>

Последние два дня он беспрерывно бредил. В бреду он кому-то доказывал, что нельзя печатать Фирдусси <так!> без комментариев, что Фирдусси нужно печатать тщательно¹⁵, жаловался, что типография что-то задерживает… Этот предсмертный бред – нечаянный штрих в облике С<ергея> Ф<едоровича>. Невольно вспоминается образ, который любил применять сам С<ергей> Ф<едорович>, – образ часового на посту, до последней минуты жизни не выпускающего из рук винтовки¹⁶.

Впоследствии М. К. хлопотал о том, чтобы издать статьи Ольденбурга по фольклору. В 1936 г. он составил такой сборник, намереваясь снабдить его своей вступительной статьей. Однако общая ситуация и конфликтные отношения с Е. Г. Ольденбург, в те годы неприязненно воспринимавшей М. К.¹⁷, послужили препятствием к изданию книги. Сборник не состоялся.

Вскоре после декабрьского совещания началась подготовка к Первому Всесоюзном съезду советских писателей, состоявшемуся в августе 1934 г. В работе съезда принимал участие М. Горький, открывший его продолжительным докладом и завершивший кратким выступлением. Доклад был «установочным»; его отдельные положения, позднее широко растиражированные, будут многократно цитироваться в 1930‑е гг. – не только литераторами, но и фольклористами. Уделявший фольклору особое внимание Горький неоднократно высказывался по вопросам фольклора и, видя в «устном творчестве трудового народа» здоровую основу литературы, поддерживал фольклористические изучения в СССР.

Ю. М. Соколов, читавший лекции в московском Вечернем литературном рабочем университете, созданном в конце 1933 г. (ныне – Литературный институт им. А. М. Горького), сообщал М. К. 17 февраля 1934 г., что «лекции там стенографируются, будут к концу года изданы. А. М. Горький ими интересуется, ему присылается стенограмма каждой лекции» (70–47; 11).

Широчайшее распространение получат впоследствии слова из заключительной речи Горького на Съезде писателей 1 сентября 1934 г.:

…начало искусства слова – в фольклоре. Собирайте ваш фольклор, учитесь на нем, обрабатывайте его. Он очень много дает материала и вам, и нам, поэтам и прозаикам Союза. Чем лучше мы будем знать прошлое, тем легче, тем более глубоко и радостно поймем великое значение творимого нами настоящего¹⁸.

Коснувшись песенного творчества разных народов и упомянув об известных собраниях и собирателях народных песен, Горький сказал:

Старинные, грузинские, украинские песни обладают бесконечным разнообразием музыкальности, и поэтам нашим следовало бы ознакомиться с такими сборниками песен, как, напр<имер>, «Великоросс» Шейна¹⁹, как сборник Драгоманова и Кулиша²⁰ и другие этого типа. Я уверен, что такое знакомство послужило бы источником вдохновения для поэтов и музыкантов и что трудовой народ получил бы прекрасные новые песни – подарок, давно заслуженный им. <…> Не следовало бы молодым поэтам нашим брезговать созданием народных песен²¹.

Эти слова Горького, как и другие его суждения о фольклоре и фольклористике (в письмах, статьях, очерках, заметках, устных выступлениях и т. д.), станут основополагающими для советских ученых. Горький воспринимается в 1930‑е гг. «не только как писатель, но и как теоретик фольклористики»²². Появляется целый ряд работ на тему «Горький и фольклор» (Б. А. Бялика, А. Л. Дымшица, Н. К. Пиксанова и др.). Трудно найти работу какого-нибудь фольклориста 1930‑х гг., не содержащую отсылки к той или иной фразе Горького. (Не являются исключением и работы М. К.)

В целом же ситуация, сложившаяся после писательского съезда, благоприятствовала фольклорной науке. Сближение фольклора с литературой, официально провозглашенное на страницах центральной печати и подтвержденное совещанием 15 декабря 1933 г., создание Фольклорного бюро или Фольклорной комиссии при Союзе писателей²³ и т. д. – все это открывало, казалось, неограниченные возможности для собирателей, исследователей и публикаторов народного творчества. «В „Литгазете“, – писал Ю. М. Соколов 18 октября 1934 г., – читал об издательских планах Академии наук²⁴. И там фольклор… фольклор… фольклор» (70–47; 7).

Внимание к фольклору проявляют ведущие советские журналы. «Вскоре получишь приглашение (как и ряд других ленинградцев) писать статьи по фольклору в ж<урнал> „Лит<ературный> Критик“. Он развертывает большой отдел фольклора. Меня просили помочь в организации его», – сообщает Юрий Матвеевич в Ленинград 11 ноября 1934 г. (70–47; 10 об.)²⁵.

Оживление фольклорной работы в стране не могло не повлиять на статус М. К. – его позиции укрепляются. Помимо руководства Фольклорной секцией в Институте антропологии и этнографии, он принимает ближайшее участие в делах журнала «Советская этнография» – как автор (7 публикаций за 1933–1935 гг.) и как организатор текущей работы.

В этом журнале М. К. публиковался еще в 1926–1927 гг. (рецензии и заметки), однако к началу 1930‑х гг. журнал изменил свой облик: академическая «Этнография», руководимая С. Ф. Ольденбургом, превратилась в боевую «Советскую этнографию». В редакционной заметке, открывавшей первый номер журнала за 1931 г., провозглашалась «задача перестройки этнографического исследования на основе марксистско-ленинского метода и в тесной увязке с социалистическим строительством»²⁶. Редакция переезжает в Ленинград, и журнал становится печатным органом Института антропологии и этнографии, оказавшись, таким образом, в ведении Маторина (редактор) и позднее М. К. (ответственный секретарь с 1933 г.). Переписка М. К. с Ю. М. Соколовым свидетельствует, что Юрий Матвеевич признавал ведущую роль М. К. в этом журнале и воспринимал его именно как редактора и составителя. «Вчера видел в Ц<ентральном> Б<юро> К<раеведения> № 1–2 „Советской Этнографии“, – пишет ему, например, Соколов 28 сентября 1934 г. – Книжка очень содержательная, интересная. Фольклористика представлена богато и разнообразно. Поздравляю тебя с большой удачей» (70–47; 4). И спустя три недели (18 октября 1934 г.) ему же: «„Советскую Этнографию“ сейчас читаю. Опять хорошо. Не ожидал, что так будет богат отдел хроники²⁷. Это очень важно, чтобы знали, что по фольклору действительно идет работа, а не одни разговоры. Отдельно напишу на днях, скорее всего, для „Лит<ературной> Газ<еты>“ или „Сов<етского> краев<едения> <?>“²⁸» (70–47; 6 об. – 7).

В течение 1934 г. М. К. упорно пытается привлечь Ю. М. Соколова к сотрудничеству в журнале; он возвращается к этой теме почти в каждом письме. «Не забудь о тех двух статьях, к<ото>рые ты обещал мне для „Сов<етской> Этн<ографии>“, – напоминает он 3 октября 1934 г. – Фольклор на Съезде писателей – и о провинц<иальных> краеведческих материалах»²⁹. И в письме (ему же) от 12 декабря 1934 г.: «Можно ли рассчитывать для № 3 „Сов<етской> Этн<ографии>“ на статью о Наумане?»³⁰

Дружеские отношения, сложившиеся между М. К. и Ю. М. Соколовым в начале 1930‑х гг., имели огромное значение для судеб советской фольклористики. Собственно, под началом М. К. оказываются в этот период все фольклорные изучения в Ленинграде; аналогичное положение занимает в Москве Ю. М. Соколов. Их постоянное общение, личное и эпистолярное, определяет направление и характер работы двух главных фольклористических центров страны.

Тогда же, в 1934 г., М. К. становится членом Союза писателей.

Постановление от 23 апреля 1932 г., в котором было заявление о создании Союза советских писателей – нового объединения писателей, «поддерживающих платформу советской власти», и решения декабрьской конференции 1933 г., рекомендовавшей рассматривать фольклор как явление литературы, способствовали притоку в писательские ряды профессиональных фольклористов. Вопросами приема занималось Фольклорное бюро при Оргкомитете Союза писателей (М. К. был его членом). Состоявший с 1929 г. в Сибирском союзе писателей, он подал заявление о вступлении в Ленинградское отделение Союза писателей 4 июня 1934 г. и был незамедлительно утвержден³¹.

Впрочем, не все руководители нового объединения готовы были воспринимать фольклористов как «писателей». Примечателен инцидент с Ю. М. Соколовым, тогда же пытавшимся вступить в Союз писателей. О возникшем конфликте и действиях, им предпринятых, Юрий Матвеевич подробно рассказал М. К. 2 июля 1934 г.:

Неизбрание меня – было для меня совершенной неожиданностью, и не в персональном плане, я страшно был возмущен и озадачен со стороны принципиальной: это же что? Развертывали дело, дали такой мощный толчок местам, особ<енно> нац<иональным> республикам и областям, и вдруг такой реприманд. Это я не мог оставить так. Юдин³² мне объяснил (как и многие другие), что дело не во мне, меня «уважают, ценят и любят», но – дело в принципе, как бы не сдублировать Секцию научных работников. Но ведь ряд литературоведов (далеких от критики совр<еменной> л<итерату>ры) принят. А мы, мне казалось, сумели убедить общественность в значении фольклора для совр<еменной> лит<ературы> и роль фольклора в поэзии масс, и вдруг! Я не стерпел такого непонимания, тем более в головах Оргкомитета, который должен бы быть в курсе дела, и – - – <так в оригинале!> написал горячее письмо Алексею Максимовичу, где ставил вопрос на принципиальную почву. Он высказал (я знаю, через Крючкова³³) свое решительное мнение о роли фольклора и фольклористов в литературном движении, и вопрос должен быть решен. Вчера (говорят) было заседание Комиссии Оргкомитета, но решения я не знаю. Завтра, по всей вер<оятности>, будет в газете. Юдин (так говорил Крючков) убедил А<лексе>я Макс<имовича>, что дело не в моей персоне, а в принципиальной стороне: писатели боятся заполонить свой союз ученой братией, у которой есть свое объединение. Но Горький стоял на своем.

Вот видишь, какие дела. Мне было бы очень интересно знать, подавал ли ты заявление или, узнав, как обстояло дело со мною, не подал. Но ты имеешь право и по другой линии, так как ты и издатель Языкова и т. д. Вообще, чепуха! Но я боюсь, что такое отношение к фольклористике в центре может скверно сказаться на периферии. Вот почему я был настойчив (70–47; 1–3).

Обращение к Горькому было в тех условиях естественным и логичным шагом. Оно помогло, видимо, и в данном случае. Ю. М. Соколов стал членом Союза писателей и возглавлял в нем, вплоть до своей смерти, Фольклорную секцию.

С именем Горького связано и создание «Библиотеки поэта».

Эта продолжающаяся поныне серия возникла, как известно, в 1931 г. по инициативе Горького. В редколлегию, которую он возглавил, вошли И. А. Груздев, Б. Л. Пастернак, В. М. Саянов, Н. С. Тихонов и др. Научным редактором был приглашен Ю. Н. Тынянов. Согласно первоначальному плану, сборники должны были печататься в «Издательстве писателей в Ленинграде».

Однако издание «Библиотеки поэта», вызвавшее к себе поначалу общественный интерес, разворачивалось медленно – об этом можно судить, например, по письму Ю. Г. Оксмана к Н. К. Пиксанову от 25 декабря 1931 г.:

Серия «поэтов» под ред<акцией> Горького, о которой много шумели в октябре-ноябре, как будто бы села на мель. Договоров заключено было уже до десятка да раза в два больше предварит<ельных> соглашений, а бумаги дали только на два-три выпуска. Изд<ательст>во требует брони на 25, не желая иначе браться за это дело. У меня заключено два договора, но один я уже расторг из‑за неудобного для меня срока сдачи книжки³⁴.

Первый том «Библиотеки поэта» («Стихотворения» Державина) вышел в мае 1933 г. Он открывался статьей Горького «О „Библиотеке поэта“», во многом и надолго определившей характер и статус этого издания. Тогда же, в 1933 г., Горький выступил с идеей издания особой серии, как бы параллельной «Библиотеке поэта», под названием «Библиотека фольклора». Предварительные разговоры об этом велись, по-видимому, в первой половине лета 1933 г.³⁵, после чего В. М. Саянов, ведавший организационными делами «Библиотеки поэта», официально обратился к М. К. Тот ответил подробным письмом:

В ответ на Ваше обращение вновь подтверждаю свое полное согласие и от своего имени лично, и как руководитель Фольклорной секции в Институте антропологии и этнографии Академии наук, принять всемерное участие в организации серии, посвященной русской песне и эпосу. Вместе с тем и я, и мои товарищи – фольклорные работники, приветствуем инициативу Алексея Максимовича в этом направлении и не можем скрыть своего восхищения перед той необычайной чуткостью, с которой он всегда умеет выдвигать назревшие проблемы. Действительно, в плане вплотную вставших перед советской общественностью задач усвоения литературного наследия прошлого издание фольклорной серии как дополнение к «Библиотеке поэта» является совершенно необходимым³⁶.

Далее М. К. намечает основные «жанровые группы», по которым, с его точки зрения, должна строиться «Библиотека фольклора» (былины, песня, причитания, частушка и т. д.), подчеркивает первостепенное значение песенного фольклора, намечает возможное его распределение по томам («Бунтарские песни», «Любовная лирика», «Свадебная лирика» и т. д.) и рекомендует возможных авторов-составителей будущих томов: Ю. М. Соколова, В. М. Жирмунского, Е. В. Гиппиуса, З. В. Эвальд, А. М. Астахову, А. Н. Лозанову (четверо последних – сотрудники фольклорной секции Института антропологии и этнографии), Г. С. Виноградова и др.³⁷

Об этом письме Саянов доложил М. Горькому, и тот откликнулся подробным письмом от 13 сентября 1933 г., полностью посвященным будущей серии. «Весьма обрадован – писал, в частности, Горький, – согласием Марка (?) Азадовского организовать работу по изданию материалов нашего фольклора»³⁸. Другими словами, Горький видел в М. К. не только участника, но и руководителя будущей серии. Не случайно упомянут в этом письме и В. Арефьев, о котором Горький, по просьбе М. К., написал в 1928 г. заметку для «Сибирской живой старины».

Ясно сознавая научное значение фольклорной серии, М. К. стал обдумывать ее структуру и программу. Осенью 1933 г., после того как вопрос был согласован в московских инстанциях, он составил для «Издательства писателей в Ленинграде» список первых томов. О содержании этого списка (а также о том, сколь близко к сердцу принимал ученый судьбу будущей серии) можно судить по его письму к Ю. М. Соколову от 18 ноября 1933 г.:

Дорогой Юрий Матвеевич,

очередное мое письмо носит, увы, не такой бодрый характер. Как это у Безыменского в «Комсомолии»: «Цека играет человеком»³⁹. На завтра или послезавтра после моего последнего письма к тебе отправился я к Сорокину⁴⁰ с планом работы по Фольклорной Серии. Накануне я внимательно проработал весь план: порядок заключения договоров, очередность и т. д. Первыми договорами должны быть <договора> по детскому фольклору⁴¹, затем шли гиляцкая поэзия⁴², песни крепостной России, частушка со Смирновым-Кутачевским⁴³, которому я даже начал было писать письмо. <…>

Но в тот самый день, когда я пришел к Сорокину, за несколько часов до моего прихода, получилась телеграмма из Культурпропа ЦК: «„Библиотека поэта“ передается в „Academi’ю“. Платежи прекратить, никаких новых договоров не заключать».

Остальное тебе ясно. Фактически это означает смерть «Библиотеки» и вместе с тем нашей серии. Кое-что Л. Б. Каменев берет в свой план, – из фольклорной серии он обещал взять готовую уже «Крестьянскую балладу»⁴⁴. Конечно, на дублирование былин он не пойдет⁴⁵, ты и сам это понимаешь.

Почему так случилось? Почему вдруг было изменено состоявшееся соглашение, какие подводные камни внезапно обнаружились и о которые разбилась и наша утлая ладья, – не ведаю <…>.

Вот тебе мой печальный рассказ! Что скажешь? Теперь ты хозяин Фольклорной серии: сумеешь сколотить из нее что-либо путное, действуй. Кстати, на своей книжке «Причитания» я сейчас не настаиваю – и если она будет снята с плана, не возражаю, это мне даже выгоднее⁴⁶. Важнее, чтоб ты устроил книжку Г. С. Виноградова о детском фольклоре⁴⁷.

Вопрос о многотомной фольклорной серии обсуждался в течение года. В связи с тем, что издание «Библиотеки поэта» перешло в 1934 г. в ведение московского издательства «Советский писатель», созданного вскоре после писательского съезда, осенью 1934 г. М. К. пришлось продолжать переговоры с Ф. М. Левиным, первым его директором. Однако окончательной ясности не наступило вплоть до конца 1934 г. – на серию претендовали и другие издательства. Так, Ю. М. Соколов пытался «пристроить» ее в ГИХЛ, что вызвало раздражение и решительный протест со стороны М. К. (см. его письмо к Ю. М. Соколову от 1 октября 1934 г.⁴⁸). Юрий Матвеевич ответил подробным письмом от 18 октября 1934 г.:

Не далее как вчера третьего дня <так!> состоялось заседание редакционного совета «Academia». Были тут и Каменев, и Луппол⁴⁹, и Волгин⁵⁰. Мне влетело за задержку «Былин» и «Афанасьева»⁵¹ (поделом, конечно). Но тут же Каменев сказал, что нельзя при том огромном сейчас общественном внимании к фольклору, которое подогревается – и правильно – фольклористами, рассчитывать, чтобы одна «Academia» справилась с многочисленными предложениями, идущими со всех нац<иональных> республик. Нужно, чтобы и ГИХЛ, и др<угие> издательства об этом позаботились. Необходимо только сговориться о том, чтобы не было параллелизма. Луппол подтвердил, что на <19>35 г. по фольклору намечено издать 4 книжки, а в следующем году, м<ожет> б<ыть>, больше. Когда Эльсберг⁵² там что-то говорил о том, что теперь Академия Наук тоже будет много издавать, я разъяснил (и Волгин это чмоканьем и кивком головы подтвердил), что характер изданий Ак<адемии> Н<аук> иной – там издаются тексты в подлинниках и в точных прозаических переводах. Что касается Ленинградской Серии б<ывшего> Л<енинградского> Т<оварищест>ва Писателей, то я сослался на твое письмо о серии, что ее намечено сохранить⁵³. Присутствовавший Десницкий⁵⁴ сказал, что это верно. Но ни с Лупполом, ни с Каменевым никто от «Советск<ого> Писателя» (так называется теперь издательство?), никто не говорил и, во всяком случае, против этой серии никто возражать не будет, наоборот, очень поддержат. Из всего заседания я вынес впечатление, что все признают законность и желательность изданий по фольклору по нескольким руслам. Спроси Оксмана, он был на заседании. Мне очень досадно на то <так!>, что по причинам, от меня не зависящим, я так затянул свои работы. И меня вежливо, но больно ругали. Но за рост внимания к фольклору я радуюсь и горжусь, что и моя «популяризаторская» деятельность не прошла даром. М<ожет> б<ыть>, благодаря этой «популяризации» (в какой-то степени) и многовековые чопорные старушки стали более охотно включать в свои планы книжки по фольклору и так издавать, что иные академики разволновались, не затмит ли устная поэзия первопечатные книги.

А ты все ворчишь! (70–47; 6 об. – 7)

Издание «Библиотеки фольклора» в том виде, как это замышлялось Горьким и виделось поначалу М. К., не состоялось. «Библиотека поэта» была закреплена за «Советским писателем», и дальнейшая работа по отдельным томам фольклорной серии успешно продолжалась в ее рамках. «„Серия“ спасена! – восклицал М. К. в письме к Юрию Матвеевичу 12 декабря 1934 г. – Завтра иду в Издательство договариваться о дальнейшем заключении договоров и о выполнении обязательств по законченным – в частности, и о твоих „Былинах“»⁵⁵.

Речь шла о томиках «Эпическая поэзия» и «Крестьянская лирика», подготовленных в последующие месяцы под редакцией М. К. Рукописи обеих книг были сданы в сентябре следующего года и вышли в свет почти одновременно в начале 1936 г. в разделе «Русский фольклор». На первом значилось: «Библиотека поэта. Малая серия № 1»; на втором – «Библиотека поэта. Малая серия № 2»⁵⁶. На их примере можно видеть, как складывался тип изданий «Библиотеки поэта», отличавшихся – даже в «Малой серии» – добротной научной оснащенностью: примечания, библиография по теме (главнейшие публикации былин, исторических песен, крестьянской лирики и причетей), а также – краткие словники («Словарь старинных и областных слов», «Словарь местных и малопонятных слов»).

Первый сборник, подготовленный А. М. Астаховой и Н. П. Андреевым (под редакцией М. К.), открывался предуведомлением «От издательства», содержавшим дальнейший план «Малой серии» (всего 66 выпусков). Фольклор ограничивался в этом списке двумя первыми выпусками, а все дальнейшие сборники «Малой серии» призваны были показать «последовательное развитие русской поэзии от силлабических виршей петровской эпохи до литературы предоктябрьской поры»⁵⁷.

Отклики на первые фольклорные выпуски «Библиотеки поэта» оказались разноречивыми. Сочувственно отозвался, например, фольклорист Ю. А. Самарин (ученик Ю. М. Соколова)⁵⁸. Одобрение было высказано и в эмигрантской печати⁵⁹. Менее доброжелательной была рецензия фольклориста И. П. Дмитракова⁶⁰. С гневным, чуть ли не обличительным, протестом выступил (в центральной «Правде»!) Корней Чуковский, усмотревший в русских колыбельных песнях и статье Е. В. Гиппиуса… клевету на русскую женщину и выразивший сожаление, что к этому «нехорошему делу» приложил свою руку «такой авторитетный фольклорист, как М. Азадовский»⁶¹.

Так начиналась фольклорная серия «Библиотеки поэта». Следующие ее тома выходят (ежегодно) уже в не в «Малой», а в «Большой серии»: «Русская баллада» (изд. подгот. В. И. Чернышевым, вступ. ст. Н. П. Андреева) – в 1936 г.; «Русские плачи» (вступ. ст. Н. П. Андреева и Г. С. Виноградова) – в 1937 г.; «Былины» (изд. подгот. Н. П. Андреев) – в 1938 г. Имя М. К. как редактора отсутствует на титуле этих томов, однако его участие в их подготовке не подлежит сомнению.

Каждый фольклорный том «Библиотеки поэта» представлял собой своего рода антологию – собрание профессионально отобранных и научно обработанных текстов. Наряду с этими томами М. К. видел свою задачу в том, чтобы готовить к изданию научные фольклористические сборники, отражающие уровень и направления современной фольклористики. Первый такой сборник, подготовленный к лету 1933 г., получил название «Советский фольклор». Изданный в 1934 г., он был посвящен исключительно проблемам современного (нового) фольклора.

Идеология «обновления» определяла в СССР уклад жизни почти во всех областях. Строилось новое государство, формировалась новая общность («советский народ»), возникало новое искусство. Старые научные подходы уступали место новой методологии (особенно в области гуманитарных наук).

Появление «нового народа» предполагало и «новый фольклор», что обозначилось уже в 1920‑е гг. Темы и жанры, рожденные в годы революции и Гражданской войны, сказы, притчи и песни, бытующие в современной рабоче-крестьянской среде, – все это никак не напоминало те архаические былины, сказки и плачи, что записывали русские фольклористы накануне 1917 г. Рождался и множился «новый фольклор», призванный отразить «героику» советской эпохи.

Используя это понятие и даже приветствуя появление новых фольклорных форм еще в иркутский период, М. К. в то же время тяготел к традиционному восприятию фольклора и противился, как мы видели, политике его вытеснения из научного обихода. Но уже в начале 1930‑х гг., все более пропитываясь «новой идеологией», он стремится переосмыслить свой «старый» подход, поощряет и стимулирует обращение к новым темам, что определяло, конечно, и работу Фольклорной секции.

Это различие между «старым», «архаическим» фольклором (поэзия деревни) и «новым», возникшим под влиянием революционных процессов (фольклор Гражданской войны, рабочий фольклор, песни о Ленине и т. д.), определенно подчеркивался в «Предисловии» к первому выпуску «Советского фольклора», написанному М. К. Соответственно были обозначены и новые для фольклористики направления работы: изучение фабрично-заводской среды, фольклора «окраин» и таких «современных» жанров, как, например, частушка. Стремясь «актуализировать» фольклористику, М. К. трактует ее в духе времени – как одну из общественных дисциплин, имеющую прямое отношение к «социалистическому строительству». В том же ключе формулирует он и теоретические задачи, стоящие перед фольклористами, «в первую очередь: установление отражения социальной дифференциации в фольклоре и установление – в какой мере он отражает классовую борьбу»⁶².

Изучение «старого» и «нового» фольклора расширяется в эти годы за счет обращения фольклористов к фольклору «национальных окраин», то есть других народов и национальностей на территории Советского Союза. В конце 1935 г., рассказывая в одном из интервью о работе Фольклорной секции Института антропологии и этнографии, ученый сосредоточил основное внимание именно на этом аспекте:

В ближайшее время выпускается и ряд сборников по национальному фольклору: «Шорский фольклор» (Н. П. Ефремова); «Песни белорусского Полесья» (З. В. Эвальд), «Эскимосский фольклор» (В. Г. Тан-Богораз); «Еврейский фольклор» (С. Д. Магид)⁶³; образцы таджикского, курдского, гурийского, мингрельского фольклора и др. Вся эта огромная работа проводится нами совместно с Институтом народов Севера, Казахстанским, Чувашским, Азербайджанским и другими краевыми институтами⁶⁴.

Статьи, посвященные революционному (а также национальному: бурят-монгольскому, туркменскому, грузинскому) фольклору, всецело определяют характер первого выпуска «Советского фольклора», тогда как исследования, посвященные фольклору «архаическому», вообще отсутствуют. Этим и отличался образ «новой» советской фольклористики.

18 октября 1934 г. Соколов писал М. К.:

Поздравляю тебя с несомненным успехом. «Советский Фольклор» очень удачная книга. Я под свежим же впечатлением написал рецензию и отвез ее в «Известия». К сожалению, не смог быть у Бухарина и отдал ее в Лит<ературно>-Библиогр<афический> Отдел. <…> Не знаю, напечатают ли. Думаю, что да. Было бы глупо не отметить этой книги (70–47; 5)⁶⁵.

То же отметил и П. С. Богословский, рецензируя № 1–2 «Советской этнографии» за 1934 г. и первый выпуск «Советского фольклора»:

К чести руководителя академической фольклористической работы проф<ессора> М. К. Азадовского надо сказать, подбор предлагаемых в первую очередь материалов в указанных изданиях сделан с полным знанием дела и с четким представлением стоящих перед советской фольклористикой задач⁶⁶.

Отвечая на письмо Соколова от 18 октября, М. К. сообщает о своих дальнейших планах. Первоначально он, по-видимому, надеялся осуществить два параллельных издания: тематический «Советский фольклор» и сборники широкого охвата, посвященные фольклору в целом (не только «советскому»). «Как будто мне удалось наши фольклорные сборники превратить в постоянное издание, – пишет он 30 октября 1934 г. – В конце декабря хочу сдать в печать первый выпуск, где будут не только статьи, но и материалы, хроника, библиография, обзоры. Не мыслю № 1 без твоего участия… <…> Напиши, что в ближайшее время можешь предложить для сборников. Рассчитываю на твою статью об исторических песнях»⁶⁷. «Поздравляю с новыми успехами, – откликается Соколов 11 ноября 1934 г. – с превращением „Сов<етского> фольклора“ в журнал, как об этом было сказано в „Известиях“. Что В. М. Жирмунского привлекли, это очень хорошо. Укрепляет академическую солидность» (70–47; 8).

Дело продвигалось. «№ 1–2 „Фольклора“ уже в производстве, в мае сдаю № 3», – радостно информировал М. К. 15 апреля 1935 г. Юрия Матвеевича⁶⁸. Однако в этот момент появляются новые издательские возможности, побудившие М. К. изменить характер издания. Готовые к публикации «материалы, хроника, библиография, обзоры» объединяются в том под «апробированным» названием «Советский фольклор», и в нем соединяются, по всей видимости, № 1–2 и № 3 несостоявшегося «Фольклора». На их основе возникает выпуск 2–3 «Советского фольклора». Этот сдвоенный выпуск, согласно выходным данным, был отправлен в набор 3 июля, а подписан к печати 26 декабря 1935 г. Дата «1935» на титульном листе расходится с указанной ниже датой выхода (1936). М. К. обозначен на обороте титула как «ответственный редактор» и один из членов редколлегии, в которую кроме него вошли В. Г. Богораз-Тан, А. А. Бусыгин⁶⁹, Е. В. Гиппиус, В. М. Жирмунский, Н. Н. Поппе, А. Н. Самойлович.

Сдвоенный выпуск увидит свет в середине 1936 г. В отличие от первого, его содержание далеко выходит за рамки Октябрьской революции и Гражданской войны. Актуальная тема «Фольклор народов СССР» представлена в этом томе лишь одним – из восьми! – разделов. Зато появляются отделы: «Фольклор как исторический источник», «Материалы по истории фольклористики», «Фольклор и литература» и, что важно, «Фольклористика за рубежом». Сохраняя советскую тематику и расставляя «правильные» акценты, М. К. пытается сохранить фольклористику как историческую и международную науку.

Основной корпус работ, опубликованных в этом выпуске, был осуществлен членами Фольклорной секции Института антропологии и этнографии (Астахова, Лозанова, Магид, Ширяева) и самим М. К., поместившим в сборник четыре своих статьи и рецензии. Участвовали и другие ученые (Г. С. Виноградов, Е. Г. Кагаров, А. И. Никифоров, В. Я. Пропп, В. И. Чернышев). Немаловажная роль отводилась восьмому разделу («Хроника советской фольклористики»), в котором сообщалось о положении дел «на местах» – в Саратове и Петрозаводске, в Грузии, Мари, Бурят-Монголии, Туркмении и Узбекистане. Выходец «из провинции», М. К. придавал огромное значение связям с фольклористами, находящимися вне Москвы и Ленинграда. Так, с принципиально важной теоретической статьей («Буржуазная фольклористика и проблема стадиальности») в этом томе выступил киевский исследователь В. П. Петров⁷⁰.

М. К. поместил в этом выпуске четыре свои работы. Первая из них посвящена памяти Н. Я. Марра, ушедшего из жизни в последние дни 1934 г.⁷¹

Издание «Советского фольклора» продолжалось вплоть до 1941 г.; вышло семь сборников.

Другим крупнейшим начинанием середины и второй половины 1930‑х гг. станет трехтомник «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева в издательстве «Academia».

Переговоры по поводу нового (шестого) издания афанасьевских сказок начались, по всей видимости, еще в 1932 г. Внешним импульсом мог послужить тот факт, что в первой половине 1932 г. в издательство обратилась родственница А. Н. Афанасьева, предложившая приобрести у нее рукопись «Заветных сказок» (обычное название: «Народные русские сказки не для печати»). Рукопись была отдана для изучения и оценки Н. С. Ашукину⁷² и М. А. Цявловскому, удостоверившим ее аутентичность. Тогда же, по инициативе Цявловского, с рукописи были сделаны три копии, одна из которых сохранилась в архиве М. К. (33–2; объем рукописи – 452 страницы); другой экземпляр поступил в 1939 г. в Рукописный отдел Института русской литературы⁷³.

26 октября 1932 г. редакционный отдел издательства направляет Н. П. Андрееву копию договора на подготовку к печати «Собрания сказок» Афанасьева⁷⁴. Такой же договор был отправлен, вероятно, и М. К. (не обнаружен). Издание в трех томах было поручено М. К., Н. П. Андрееву и Ю. М. Соколову. «…Нужно нам всем троим редакторам поговорить о сборнике Афанасьева», – предлагает Юрий Матвеевич 3 января 1933 г. в письме к М. К. (70–46; 32 об.). Однако к лету 1933 г. ситуация все еще оставалась неопределенной: не были подписаны договоры.

Главным «двигателем» издания был Ю. М. Соколов, курировавший в «Academia» фольклорные проекты. Летом 1933 г. М. К. писал ему:

За Афанасьева – ты молодец! Мою точку зрения ты знаешь на сей предмет: ее должен был изложить тебе Н. П. Андреев, от которого я впервые и узнал об Афанасьевском предприятии. Но о выпуске 2‑х томов зимой нечего, конечно, и думать. Ведь уже август, а договор еще не подписан. Затем отпуска и отдыха́: по крайней мере я до конца сентября не работоспособен. Первые же два тома очень трудные. Нужно, значит, заготовить все вступ<ительные> статьи, а на это, само собой, уйдет большая часть времени. К тому же эти тома мифологические, и здесь пересмотр особенно потребует много времени. Если б можно было выпускать тома не в порядке, – было бы легче, но по многим причинам неудобно. Полагаю, что нужно начать работу сразу же по всем томам, – а затем уже, закончив всю черновую работу, подготавливать один за одним. Может быть, разбить вступительные статьи по томам. В первый том – общая статья Марра или Маторина и твоя: биография Афанасьева. Во второй том – о мифологической сказке. Но куда еще деть о принципах издания. Вообще, совершенно необходимо общее совещание. <…>

Да, возвращаюсь к Аф<анасьев>у. Если будешь подписывать договор, учти все мои замечания и не иди на легкомысленные требования редакции о сногсшибательных сроках. Это – невозможно!⁷⁵

Работа распределилась следующим образом: М. К. и Андрееву поручалось подготовить тексты и написать комментарий, Соколову – вступительную статью. Весь первый том в готовом виде предполагалось завершить и представить (по первоначальному плану) к 1 декабря 1934 г.; второй и третий – соответственно в 1935 и 1936 гг.

Работа М. К. и Андреева была выполнена в срок⁷⁶ и в начале 1934 г. отправлена в «Academia», откуда поступила к Ю. М. Соколову. «С вниманием и с большой почтительностью читал первый том Афанасьева, – пишет он М. К. 17 февраля 1934 г., – и Н<иколай> П<етрович>, и ты вышли победителями из трудностей. Рукопись уже сдана в „вычитку“. Но у Я. Е. Эльсберга, а за ним и у Л. Б. Каменева возникли некоторые вопросы. Чтобы много не писать, посылаю листок этих „вопросов“. <…> Напишите мне срочно свои соображения» (70–47; 11 об.).

В том же письме Соколов затрагивает тему художественного оформления:

Насчет иллюстрирования, по-моему, прекрасно все выходит: взялась группа близких друг другу по манере художников: В. И. Соколов, М. В. Маторин, Н. П. Дмитревский и Староносов⁷⁷. В томе будет 10 больших гравюр, из них 3 цветных. Портрет Афанасьева будет тоже гравирован. Каждая сказка будет начинаться с инициала, с вплетенными в орнамент сказочными сюжетами. Часть инициалов будет цветная. Тематические разделы сказок будут отмечаться заставками. Суперобложка будет для всех томов общая в основе, но с вариациями в соответствии с содержанием каждого тома. Первые наброски и план работы художников будут обсуждены с нами, когда ты приедешь в Москву (70–47; 11 об.).

Как видно, «Academia» и Ю. М. Соколов привлекли к оформлению книги ряд художников-иллюстраторов, сотрудничавших тогда с этим издательством. Их работу курировал Юрий Матвеевич. «Сегодня художник Дмитревский приносил показывать свои гравюры к Сказкам Афанасьева, – информирует он М. К. 28 сентября 1934 г. – Мне понравились. Соколов свою работу кончил. Остановка, гл<авным> обр<азом>, за художником Маториным, который позадержал портрет Афанасьева» (70–47; 4–4 об.).

В результате работы Н. П. Дмитревского (как и П. Н. Староносова) были отвергнуты. И первый, и два последующих тома украшают черно-белые и цветные ксилографии В. И. Соколова (заставки, инициалы, концовки и переплет) и М. В. Маторина (фронтиспис, титульный лист и суперобложка).

«Я сейчас из сил лезу, чтобы скорее написать статью об Афанасьеве», – сообщал Соколов в Ленинград 11 февраля 1934 г. Однако дело затянулось, и даже в ноябре статья не была завершена. «Как приеду в Москву⁷⁸, закончу статью об Афанасьеве, – обещает Соколов в письме к М. К. 11 ноября 1934 г. – Его призрак душит меня ночью. Снится он мне всегда в сопровождении тебя и Николая Петровича» (70–47; 9 об. – 10).

Статья была завершена в начале 1935 г., однако подверглась жестокой критике со стороны М. К. и Н. П. Андреева, признавших работу Ю. М. Соколова «недоделанной» и упрекавших его в излишней «нарративности». Письмо М. К. к Юрию Матвеевичу от 10 марта 1935 г. содержало развернутую и аргументированную критику. «…Мы просим тебя еще поработать над статьей, – подытоживает М. К. – Без ущерба, нам кажется, можно было бы сократить длинные выписки, относящиеся к первой части: к эпохе детства, женитьбы и т. д. <…> Наконец, есть у тебя и прямые ошибки»⁷⁹.

Ю. М. Соколов принял замечания коллег, и статья была доработана. Правда, к тому времени первый том уже находился в типографии и был, видимо, набран (дата сдачи в набор – 2 октября 1934 г.). Однако пройдет еще более года, прежде чем том будет подписан в печать, издание же состоится лишь в 1936 г. (Неудивительно, если вспомнить о событиях, сотрясавших издательство «Academia» начиная с декабря 1934 г.!)

Два последующих тома «Сказок» появились уже в Гослитиздате. Редакторам удалось сохранить внешний облик издания и даже тираж (10 тысяч экземпляров); неизменным оставался и коллектив редакторов (М. К., Андреев и Соколов). Однако состав участников менялся от тома к тому. Наличие в афанасьевском сборнике украинских и белорусских сказок побудило редакторов привлечь к работе других славистов. Для подготовки украинских текстов был приглашен литературовед, критик и переводчик И. Я. Айзеншток, а в качестве редактора белорусских сказок – славист К. А. Пушкаревич, знакомый М. К. еще по Томскому университету⁸⁰.

Последний том «Сказок» был сдан в набор в апреле 1938 г., а подписан к печати лишь два года спустя; он вышел осенью 1940 г. и примечателен своими приложениями, в особенности третьим: тридцать три текста из «Русских заветных сказок» – первая (хотя и неполная) публикация этого памятника в ХХ в., выполненная не по предыдущим изданиям, а по рукописи, обнаруженной в 1930‑е гг. При этом, не имея возможности публиковать «непристойные» тексты, редакторы отобрали лишь несколько сказок, содержащих едкую сатиру на попов («наиболее удобных для воспроизведения в печати»⁸¹).

В подготовке третьего тома «Сказок» Афанасьева принял также участие – разумеется, по инициативе М. К., – Г. С. Виноградов, выполнивший часть работ по редактированию и комментированию текстов и составивший, кроме того, оба указателя (именной и предметный). Ранее уже говорилось о товарищеском, заботливом отношении М. К. к своему иркутскому другу, которого в 1930‑е гг. он старался приобщить не только к изданию «Русских народных сказок», но и к ряду других проектов. Список опубликованных работ Виноградова между 1930 и 1940 гг. свидетельствует, что М. К. привлекал его также к сотрудничеству с издательством «Academia» – в результате появилась вступительная статья Г. С. Виноградова к двухтомнику П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1936–1937)⁸².

Так завершилось шестое издание русского сказочного эпоса, растянувшееся на восемь лет, – одно из немногих крупных начинаний М. К., которое удалось осуществить полностью. Седьмое издание, выполненное В. Я. Проппом, последует в 1958 г., восьмое, которое подготовили Л. Г. Бараг и Н. В. Новиков (ученик М. К.), – в 1985–1986 гг.

Нереализованным между тем остался другой замысел М. К. – издание дневника А. Н. Афанасьева за 1852–1855 гг., рукопись которого (объемом в 130 листов) находилась в личном собрании М. К. Когда и при каких обстоятельствах она оказалась в его руках, неизвестно. В поле зрения исследователей этот дневник до настоящего времени не попал, однако не вызывает сомнений, что он представляет собой неизвестную часть дневника Афанасьева, предшествующую той, что хранится ныне в ГАРФе (архив Е. И. Якушкина). Современная исследовательница, изучавшая дневники Афанасьева, сообщает, что в архиве имеется писарская копия афанасьевского дневника с июня 1846 по ноябрь 1852 г. и дневниковая рукопись с осени 1855 г.⁸³ Именно этот трехлетний промежуток – с конца 1852 до осени 1855 г. – и охватывает рукопись в архиве М. К. (85–6), который явно собирался ее публиковать и даже перевел рукописный текст на машинку (85–7).

В письме к С. И. Минц⁸⁴ от 6 февраля 1946 г., обсуждая возможность своего участия в очередном томе «Звеньев», М. К. сообщал: «Кстати, у меня имеются отрывки из дневников Афанасьева (около 5 печ<атных> л<истов>) – правда, там фольклорного очень мало, но Афанасьев!»⁸⁵

В 1950 г. М. К. пытался заинтересовать дневником Афанасьева редколлегию «Литературного наследства». В письме к И. С. Зильберштейну (февраль-март 1950 г.) он дал подробную характеристику той части афанасьевского дневника, что оказалась в его собрании:

Располагаю дневником А. Н. Афанасьева, относящимся к 1853–<18>55 гг. (Москва). К сожалению, рукопись, обладателем которой являюсь я, досталась мне в растерзанном виде: она начинается c 56 стр<аницы> и, видимо, утрачен конец. Не пугайтесь имени: там нет ни одного слова о мифологической теории и даже о сказках мало говорится <Излагаются лишь инт<ересные> цензурн<ые> перипетии. – Примеч. М. К.>. Это его еще в основном дофольклорный период. Дневник заполнен чисто литературными (и только ими) материалами. Анекдоты, статьи, эпиграммы, сплетни, наблюдения, оценки и т. п. и т. п. Упоминаются имена Некрасова, Щепкина, <пропуск>, Аполлона Григорьева, всех почти профессоров Московского университета, Щербины (в частности, неизвестная – я, по крайней мере, никогда ее не встречал – сатира последнего: «Перед бюстом автора гостинодворской комедии»:

Трибун невежества и пьянства адвокат

Самодовольствием черты твои сияют…⁸⁶

Есть и другие неизвестные эпиграммы и т. д. Щербины. Затем встречаются имена Погодина, Мих<аила> Дмитриева (его эпиграммы), С. А. Соболевского, И. Панаева, Грановского, Кетчера, Надеждина, Авдотьи Панаевой, Ф. Глинки, Давыдова⁸⁷, приводит один свой разговор с Тургеневым и пр. и пр. и пр. Выводит часто сведения о рукописях Гоголя, Лермонтова, Грибоедова, рассказывает о цензурных деяниях и сделанных им вылазках в <пропуск> произведениях и пр. Среди различных приводимых им текстов <пропуск> «Царя Никиты»⁸⁸ и много всякого другого добра.

Вообще, по-моему, очень интересно и читабельно.

Размер примерно листов 7–8. Полагаю, что при печатании можно будет кое-что выпустить как уже не представляющее интереса. Например, на нескольких страницах он подробно перечисляет псевдонимы и криптонимы «Современника»⁸⁹, раскрывая стоящие за ними имена. Два года тому назад это был бы первоклассный материал – теперь же, после работы Масанова и Некр<асовского> Лит<ературного> Насл<едства>⁹⁰, это уже ни к чему – разве лишнее дополнение и дополнительная документация. Можно эти страницы не перепечатывать, а только упомянуть о них в примечании; но там же есть раскрытие псевдонимов «Москвитянина»⁹¹.

Еще ряд выписок из «Пол<ярной> Звезды» Герцена. Конечно, нет надобности это публиковать целиком⁹².

Остается надеяться, что рано или поздно историки литературы или фольклористы обратят внимание на «интересный» и «читабельный» дневник и завершат начатую М. К. работу.

Работая над «Сказками» Афанасьева, М. К. внимательно изучил рецензию Н. А. Добролюбова на первое их издание (1857), анонимно напечатанную в «Современнике» (1858), и признал ее особенное значение. «Эта замечательная рецензия должна быть включена в число важнейших памятников в истории русской фольклористики», – сказано в статье М. К., посвященной С. Ф. Ольденбургу⁹³. Ученый последовательно старался привлечь внимание к этой рецензии Добролюбова и гордился тем, что ему удалось это сделать. Так, в письме к Ю. М. Соколову от 10 марта 1935 г., напоминая о своей статье, «где отмечена ее <рецензии> роль и значение в истории русской фольклористики», М. К. с удовлетворением добавляет, что его мнение по этому поводу «уже вошло в Dobrolubovian’у»⁹⁴.

В то время готовилось к печати Полное собрание сочинений Добролюбова в шести томах, задуманное как юбилейное (в 1936 г. исполнялось сто лет со дня рождения критика). И хотя критико-публицистические статьи Добролюбова неоднократно издавались и переиздавались еще в дореволюционное время, однако полноценное, научно выверенное издание его произведений отсутствовало. Предстояло наново просмотреть все прижизненные публикации Добролюбова, выявить и изучить тексты, появившиеся анонимно или оставшиеся в рукописи, установить случаи цензурного вмешательства и, наконец, подготовить к печати его стихотворения, а также ранние, оставшиеся неизвестными наброски, заметки и рецензии.

Редактором советского собрания сочинений Добролюбова стал П. И. Лебедев-Полянский⁹⁵, в то время главный редактор «Литературной энциклопедии», возглавлявший также Отдел русской литературы в ГИХЛе (где и началась подготовка шеститомника). Всей конкретной архивной, текстологической и комментаторской работой занимались пушкинодомцы: Ю. Г. Оксман, чья фамилия как редактора стоит на титульном листе первых трех томов (1934–1936), Б. П. Козьмин и И. И. Векслер (именно в такой последовательности их фамилии названы в редакционном предисловии к первому тому). К составлению примечаний привлечены были также ленинградцы С. А. Рейсер, И. Г. Ямпольский, М. М. Калаушин, Н. И. Мордовченко, Н. Л. Степанов и др.⁹⁶

Тесно связанный с Оксманом, М. К. был, разумеется, в курсе начавшейся работы. Нетрудно предположить, что все находки, новые прочтения, спорные места добролюбовских текстов живо обсуждались в дружеском кругу. Том вышел в 1934 г.⁹⁷ Изучив новые, ранее неизвестные ему статьи и рецензии Добролюбова, обнародованные в этом томе, М. К. пришел к выводу, что они представляют собой «большой интерес и для русской фольклористики, и для истории советского краеведения», и счел нужным отметить это в специальной рецензии⁹⁸. Повторив свою оценку «замечательной» рецензии на «Сказки» Афанасьева, М. К. сосредоточил свое внимание на ранней статье Добролюбова «Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева», впервые опубликованной полностью в первом томе. В качестве приложения к своей рецензии М. К. привел две записанные Добролюбовым народные песни («Они представляют помимо специфически „добролюбоведческого“ интереса и чисто фольклористический интерес как любопытные варианты к имеющимся записям»⁹⁹). Эта «мини-публикация» свидетельствует, что М. К. обращался к рукописям Добролюбова.

Появление первого тома стимулировало интерес М. К. к Добролюбову и послужило для него толчком к созданию очерка «Добролюбов и русская фольклористика». Написанная в 1935 г., эта работа занимает среди прочих историографических работ М. К. особое место: с нее начинается исследование «совершенно утраченной в нашей науке линии»¹⁰⁰ – той самой, что получит со временем (и прежде всего благодаря М. К.) конкретное определение: «Фольклористика русской революционной демократии».

Этот раздел был особенно важен для М. К. в контексте его общей, формирующейся в те годы концепции развития русской фольклористики. Понимание народной поэзии было неотделимо в восприятии М. К. от общественной идеологии того или другого периода русской истории. Взгляды демократической, революционно настроенной интеллигенции 1860‑х гг., желавшей – в отличие от славянофилов – видеть в русском народе активное, протестное, творческое начало, были созвучны М. К. – «социалисту-революционеру» 1910‑х и советскому ученому 1930‑х гг. Некоторые высказывания Добролюбова позволяли ему видеть в них близость к «современной» методологии. «Добролюбов, – заключает М. К., – <…> дифференцирует народную поэзию и ищет в ней отражения различных социальных групп и классов. Конечно, он не сумел еще сказать этого на языке нашего времени, но он, как никто из его современников и многих поздних исследователей, сумел приблизиться к классовой точке зрения»¹⁰¹.

Излагая добролюбовскую интерпретацию фольклора, М. К. соотносит ее с деятельностью отдельных этнографов и собирателей 1860‑х гг., отвергавших «официально-патриотическую» доктрину славянофилов и воплотивших в своей конкретной работе теоретические воззрения Добролюбова. В этом ряду «последователей и единомышленников» на первом месте оказываются И. А. Худяков (1842–1886) и И. Г. Прыжов (1827–1885). Такую же идейную связь с Добролюбовым М. К. усматривает и в трудах П. Н. Рыбникова, чьи фольклористические интересы формировались в кругах демократической интеллигенции. «Как собиратель-фольклорист он принадлежит, несомненно, к той же генерации фольклористов, что и Худяков и Прыжов, идейным вождем которой был Добролюбов»¹⁰².

Не случайно и оброненное М. К. как бы вскользь замечание о том, что в своих суждениях о народной поэзии Добролюбов, противопоставляя свою точку зрения славянофильской, решал политическую задачу: борьба за фольклор была для него «одним из моментов его общей борьбы за народность в литературе»¹⁰³. С этой фразой перекликаются заключительные слова статьи, призванные подчеркнуть ее актуальность в середине 1930‑х гг.: «…а то, что правильно политически, должно быть правильно и методологически»¹⁰⁴. Тем самым М. К. обозначил безусловный приоритет революционных демократов, якобы более «прогрессивных», чем все предыдущие (впрочем, и последующие – домарксистские) течения фольклористической мысли в России.

Статья «Добролюбов и русская фольклористика» известна в двух редакциях. Вторая (1937), опубликованная в сборнике «Литература и фольклор», во многом повторяет первую (та же трехчленная композиция, то же расположение материала, те же общие выводы и т. д.). Тем не менее видно, что статья редактировалась автором, использовавшим, в частности, тексты и примечания к ним в следующих двух томах Полного собрания сочинений Добролюбова. В целом же новая редакция была направлена на усиление позиции, изложенной в статье 1935 г. Обсуждая суждения и взгляды Добролюбова, М. К. стремится представить их как самоценный этап русской фольклористики, основанный на новой интерпретации народа и народности.

Статьи М. К. о Добролюбове 1935–1936 гг. были его первой попыткой осмыслить роль и значение «шестидесятников» в истории русской фольклористики и обосновать ее связь с «передовыми» тенденциями эпохи. Эта линия будет продолжена в работах конца 1930‑х гг., посвященных фольклористическим взглядам А. Н. Веселовского и Н. Г. Чернышевского. В последней, опубликованной спустя несколько лет, содержится и самокритичное признание: статья о Добролюбове (в обеих редакциях) представляется М. К. «односторонней» – «вследствие отсутствия в ней упоминания о значении Чернышевского»¹⁰⁵.

Так постепенно, исподволь вызревала глава будущей историографической монографии, посвященная фольклористам-шестидесятникам.

Внимание к новым формам фольклора, возникшим в России после 1917 г., естественно соотносилось с ленинской темой. Рассказы и даже песни о вожде стали распространяться еще при жизни Ленина. М. К., например, слышал их еще летом 1918 г. на пароходе «между Барнаулом и Бийском». А смерть Ленина в январе 1924 г. дала импульс к появлению текстов в жанре «причитания».

Мы не беремся судить об истинном отношении М. К. к Ленину как к политическому деятелю (со временем оно, возможно, менялось). Очевиден, однако, его научный интерес к личности, литературному стилю, ораторской манере Ленина (то же можно сказать о многих советских писателях, художниках и ученых, пытавшихся, особенно в 1920‑е гг., запечатлеть и отобразить фигуру «вождя», осмыслить его наследие и т. д.).

12 декабря 1928 г. М. К. спрашивал М. П. Алексеева (из Ялты):

Не считаете ли нужным устроить заседание О<бщест>ва ист<ории>, лит<ературы> и яз<ыка> по случаю пятилетия со дня смерти Ленина? Темы есть, и они уже разработаны: «Стиль Ленина», «Грамматика» и пр<очее>. Помните специальный выпуск ЛЕФа¹⁰⁶, – и есть еще; эту литературу, конечно, хорошо знает Севочка¹⁰⁷. Если не будет времени подготовить спецдоклад, можно сделать компилятивный: «Литература о стиле Л<енина>»*. <*Еще темы: «Ленин и художественная классическая литература». «Ленин и искусство». – Примеч. М. К.>. Все это более ли менее обработано и разработано. Только сначала обсудите этот вопрос в тесном кругу – и устраивайте только в том случае, если найдутся докладчики достаточно авторитетные и грамотные. Не давайте только докладов А<лександру> С<еменовичу>¹⁰⁸ или уж только в придачу к кому-нибудь. А вот хорошая тема – ей по-настоящему стоит заняться: «Ленин как револ<юционный> оратор». Будь я там, пожалуй бы, соблазнился такой темой. Разве только загрузка и перегрузка Ваша всеобщая помешает этому.

Ленинская тема воспринималась и воплощалась в различных формах; М. К. она интересовала прежде всего в фольклорном плане. Задержимся на истории с публикацией «„Покойнишный вой“ по Ленине», впервые появившейся в «Сибирской живой старине»¹⁰⁹ и спустя десятилетие оказавшейся фактом биографии самого М. К.

Это причитание, выдержанное в традиции народного плача по усопшему, было записано Н. М. Хандзинским в Иркутске в конце ноября 1924 г. от Кати Перетолчиной, девушки из села Кимельтей Иркутской губернии, и свидетельствовало, казалось, об истинном чувстве «народа», скорбящего по ушедшему вождю. М. К. (и впоследствии другие фольклористы) считали это произведение органичным и высоко оценивали его художественное значение. Однако в тексте плача содержалось упоминание о Л. Д. Троцком («Ой што адин будит да испалнять у нас, / Ой што адин толька да Леф Давыдавич»), и, упоминая в разные годы о «Покойнишном вое», М. К. приводил обычно эти строки. Дорабатывая первое издание «Бесед собирателя», он даже расширил его фрагментом из «Покойнишного воя», подкрепив ссылкой на публикацию Родиона Акульшина «Заклятие Лениным и Троцким. История появления одного заговора»¹¹⁰.«Выдающийся памятник», открытый Н. М. Хадзинским, М. К. отметил также в появившейся через несколько лет работе, посвященной Иркутскому университету¹¹¹. В проекте фольклорной серии «Библиотеки поэта», изложенном в письме к В. М. Саянову от 22 июля 1933 г., М. К. описывал том «Причитания» следующим образом: «…От плачей Ирины Федосовой до современных плачей – по Ленину…»¹¹². Нет сомнений: если бы этот том состоялся, М. К. включил бы в него «Покойнишный вой».

Фрагмент этого плача вошел также в хрестоматию «Русский фольклор», составленную Н. П. Андреевым¹¹³; из дарственной надписи составителя (см. илл. 60) явствует, что М. К. принимал в этом издании непосредственное участие.

О научном значении «Покойнишного воя» идет речь и в статье М. К. «Ленин в фольклоре» (1934), где приведен фрагмент этого причитания (правда, без упоминания о Троцком). Эта статья М. К. известна в трех редакциях: краткой и развернутой. Первая появилась в ежемесячном журнале «Резец», печатном органе Ленинградского отделения Союза советских писателей¹¹⁴; вторая – в московском ежемесячном литературно-художественном, общественно-политическом и научно-популярном журнале «Молодая гвардия», печатном органе ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ¹¹⁵; третья, наиболее подробная, – в сборнике «Памяти Ленина», подготовленном Академией наук (во главе редколлегии стоял Н. И. Бухарин).

Каждая из этих статей воспринимается, на первый взгляд, – благодаря терминологии и формулировкам 1930‑х гг. – как вполне «советская». Так, народные повествования о конце мира, пришествии Антихриста и т. п., распространившиеся в первые послереволюционные годы, М. К. характеризует как «эсхатологический фольклор», выражающий «в основном антиреволюционные настроения кулацких и близких к ним слоев крестьянства, еще не осознавшего своей социальной позиции и шедшего идеологически еще на поводу у контрреволюционных элементов старой деревни»¹¹⁶.

«Ленинские» статьи М. К. полемичны. Автор подвергает анализу и критике ряд советских сборников, в которых собраны легенды, песни и сказания, спекулирующие на имени Ленина, в первую очередь – сборник А. В. Пясковского «Ленин в русской народной сказке и восточной легенде» ([М.], 1930). Этот сборник не мог не привлечь внимания М. К., поскольку завершался отрывком из «Покойнишного воя», причисленного составителем к распространенным «сибирским причитаниям», и невнятным упоминанием о Пушкинском Доме, куда неведомо каким образом попал якобы этот текст. Убедительно, на основании конкретных примеров, М. К. демонстрирует, в какой степени тексты, опубликованные Пясковским, чужды фольклорной традиции. Критически отзывается он и по поводу «подфольклоренного стиля» у таких писателей, как Л. Сейфуллина и Р. Акульшин. Зато крайне удачным представляется ему фольклоризация образа Ленина в четвертой книге «Тихого Дона». «Трудно сказать, – замечает М. К., – передает ли здесь Шолохов какой-нибудь подслушанный и точно им воспроизведенный разговор или эта сцена является всецело его творческой композицией…»¹¹⁷

В качестве подлинных образцов ленинского фольклора названы «Покойнишный вой по Ленине» («Образ Ленина вошел в старую причеть и заставил ее загореться новым светом»¹¹⁸), сказка о золотой утке, записанная в 1926 г. в Саратовской губернии А. Н. Лозановой, и, наконец, сказания и песни, бытующие на Северном Кавказе и в среднеазиатских республиках (Киргизия, Узбекистан). Особое внимание уделено песенным импровизациям частушечного типа (бурятским, марийским, алтайским, киргизским и др.). Ссылаясь на книгу Л. Соловьева «Ленин в творчестве народов Востока» (Л., 1930), М. К. приводит несколько песен, сложенных якобы народными певцами (нельзя не отметить, что некоторые из них производят на современного читателя прямо-таки комическое впечатление):

Когда плавающая по воде лодка
Уносится течением – жалко;
Когда объединивший народ Ленин
Уносится смертью – жалко

(бурятская песня)¹¹⁹;

Не ищите Ленина в Австралии,
Не ищите Ленина в Германии,
Не ищите Ленина в Америке,
Нигде нет подобного Ленина

(киргизская песня)¹²⁰.

Вероятно, желая видеть в фольклоре живое творчество, опирающееся на архаические образцы, но не равнозначное им, М. К. пытался даже в этих безыскусных и малограмотных строчках уловить некую «подлинность» и «первичность», рожденную воображением народного рапсода, а не усилиями литераторов или фольклористов.

Свою статью М. К. завершает такими словами:

Фольклор не создал образа реального Ленина, как вообще фольклор не создает исторических портретов. Фольклор творит легендарные, символические образы. В образах фольклора конкретизируются народные мечты и надежды. Каждая социальная группа имеет свой любимый образ, в котором сконцентрировано ее мировоззрение и ее идеалы. Таковы образы Зигфрида, Роланда, Ильи Муромца в старом эпосе. Центральным образом нового эпоса является образ великого борца революции, золотую легенду о котором беспрестанно ткут многочисленные народные певцы и сказители¹²¹.

Апологетический пафос этих строк соответствует общему настроению того времени, когда писалась статья М. К. (1934 г.). Тем более что главным героем народного творчества, как и некоторых фольклористических штудий, становится уже не Ленин, а его «продолжатель». Так, в хрестоматии «Русский фольклор» (1936) Н. П. Андрееву пришлось заключить издание разделами: «Ленин в фольклоре» и «Сталин в фольклоре»; впрочем, уже год спустя первая тема все более оттесняется в работах советских фольклористов на задний план, тогда как вторая становится ведущей.

Хочется отметить, что ни в 1930‑е гг., ни позднее сам М. К. не касался или, вернее, старался избегать темы «Сталин в фольклоре» (сознавая, возможно, ее искусственность), хотя неизбежные для того времени ссылки на «великого и мудрого» постоянно встречаются в его работах и публичных выступлениях (не говоря уже о работах его учеников).

Отдельная и немаловажная глава биографии М. К. – его преподавательская и организационная работа в Ленинградском университете и создание при его непосредственном участии университетской кафедры фольклора.

Открытый в 1918–1919 гг. факультет общественных наук (ФОН), объединивший историко-филологический, восточный и юридический факультеты, а также несколько других структур, существовал в течение первой половины 1920‑х гг.; затем началось дробление. Филологическая его часть образовала в 1925 г. факультет языкознания и истории материальной культуры с несколькими отделениями (западноевропейское, восточноевропейское, историческое, восточное и истории материальной культуры). В 1929 г. этот факультет получил название историко-лингвистического (с тремя отделениями), а в 1930 г., в период очередной реорганизации, превратился в самостоятельный Ленинградский историко-лингвистический институт, а позднее, в 1933 г., – в Ленинградский институт истории, философии и лингвистики (ЛИФЛИ), состоящий из четырех факультетов – литературного, лингвистического, исторического и философского. В таком виде он существовал до 1935 г. В 1936/37 учебном году от него отделился исторический факультет, затем – философский. Два оставшихся факультета – литературный и лингвистический – также вошли в 1937 г. в состав университета, образовав существующий до настоящего времени филологический факультет; его первым деканом стал академик И. И. Мещанинов.

Таким образом, в 1934 г. – после почти пятилетнего перерыва – М. К., приглашенный в ЛИФЛИ для чтения фольклорного курса, возвращается к преподавательской работе. Этому способствовало его прочное положение в системе Академии наук, включая докторскую степень: после декрета Совнаркома, восстановившего в СССР ученые степени и звания, он получает диплом о присуждении ему ученой степени доктора филологических наук (без защиты диссертации)¹²².

На литфаке института (впоследствии Ленинградского университета) сложился в середине 1930‑х гг. блестящий профессорско-преподавательский коллектив: П. Н. Берков, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, И. П. Еремин, В. М. Жирмунский, С. С. Мокульский, А. С. Орлов, Л. В. Пумпянский, А. П. Рифтин, И. И. Толстой, О. В. Цехновицер, Б. М. Эйхенбаум, И. Г. Ямпольский… Гуковский возглавлял кафедру русской литературы, Жирмунский – кафедру западноевропейских литератур, О. М. Фрейденберг – кафедру классической филологии. Позднее образовалась кафедра этнографии под руководством профессора И. Н. Винникова. Фольклорная группа была представлена М. К. и В. Я. Проппом, читавшими лекции и приучавшими студентов и аспирантов к серьезной научной работе¹²³. Следуя методике, выработанной за годы преподавания в Петрограде, Чите и Иркутске, М. К. уже осенью 1934 г. организует фольклорный кружок для студентов-первокурсников – с тем, чтобы приобщить их к основам библиографии, экспедиционной деятельности, научной работы и т. д.

Лидия Лотман¹²⁴, поступившая в Институт истории, философии и лингвистики в 1934 г., вспоминает:

Два профессора, преподававших фольклор, придерживались разных точек зрения на анализ фольклорного текста и фольклора как явления культуры. <…> Пропп, который через несколько десятилетий получил мировое признание как основатель структурального подхода к фольклору, изучал модели, стоящие за сюжетом волшебной сказки, и ее происхождение. Азадовский изучал сами тексты, их источники и бытование. Пропп вел у нас два спецкурса: о морфологии и исторических корнях волшебной сказки и о немецкой фольклористике. Оба были очень интересны, но мне казалось, что теория происхождения сказки из ритуала инициации, на которой настаивал Пропп, имеет и свои слабые стороны, свою ограниченность. На первом курсе я активно участвовала в научном фольклорном кружке, организованном Марком Константиновичем Азадовским. Этот кружок был своего рода семинаром, основанном на демократическом принципе: студенты в нем не только выступали, но и участвовали в управлении кружком¹²⁵.

В созданный М. К. фольклорный кружок, объединивший около 20 студентов, входили, помимо Лидии Лотман, В. Чистов¹²⁶, А. Кукулевич¹²⁷, И. Колесницкая¹²⁸, М. Михайлов¹²⁹, А. Соймонов¹³⁰, И. Этина¹³¹ и др. – лифлийцы «первого призыва». М. К. предлагал им темы для научной работы (как правило, на стыке фольклора и литературы); студенты готовили доклады, обсуждали их, критиковали друг друга… Летом будущие фольклористы выезжали в экспедиции (на Север и в другие области). О деятельности кружка в 1934–1937 гг. можно судить по нескольким публикациям в институтской газете¹³², а также по стеклографическому изданию, выпущенному филфаком Ленинградского университета «на правах рукописи». М. К. значится «ответственным редактором» этого выпуска, членами редакции указаны И. Колесницкая и В. Чистов.

Издание открывается предисловием М. К., подчеркнувшего роль сборника и значение научных работ, выполненных его питомцами:

Настоящим сборником мы открываем серию публикаций работ студентов – участников фольклорного кружка. Вместе с тем этот сборник является как бы первым публичным отчетом нашего кружка и первым опытом его трехлетней работы по подготовке молодых кадров – фольклористов. Публикуемые здесь фольклорные материалы являются в основе работами студенческих экспедиций и представляют собою первичные публикации, за которыми, мы надеемся, последуют другие, уже более полные и исчерпывающие; статьи же, по большей части, выросли на основе докладов в семинариях по фольклору, ведшихся за последние два года.

Однако не следует думать, что все эти публикации имеют значение только как показатель студенческих интересов в области фольклора и как свидетельство роста молодых кадров собирателей и исследователей. Отнюдь нет – их значение гораздо шире…¹³³

Приведем перечень мероприятий, осуществленных фольклорным кружком в течение 1934–1937 гг.:

– вечер сказителя-былинщика П. И. Рябинина-Андреева (со вступительным словом М. К.);

– беседы по методике и технике собирания фольклора (их проводила А. М. Астахова);

– выступления аспирантов-фольклористов (Ю. Авалиани, Чужимова, Е. Б. Вирсаладзе);

– Сормовская экспедиция 1935 г.: поездка студенческой группы (Л. Лотман, А. Соймонов, В. Чистов) на завод «Красное Сормово» (Нижний Новгород, с 1932 г. – Горький));

– доклад А. Л. Дымшица «Маяковский и фольклор»;

– участие «кружковцев» в сборнике «Песни и сказки на Онежском заводе» (Петрозаводск, 1937; вступительная статья к сборнику написана А. Соймоновым);

– выступление сказочника М. М. Коргуева (зима 1936/37 г.); заседание открыл М. К., рассказавший о Коргуеве и его сказках.

Последнее заседание кружка в 1937 г. было посвящено вопросу об издании журнала «Студент-фольклорист» (не состоялось)¹³⁴.

Фольклорный кружок продолжал свою деятельность вплоть до самой войны. Кирилл Чистов, младший брат В. В. Чистова, впервые посетивший кружок студентом первого курса (1937/38 учебный год), вспоминает:

В конце сентября в первый раз при мне собрался фольклорный кружок – на нем слушались предварительные доклады об экспедициях прошедшего лета. <…> Занятия проходили весьма непринужденно. Доклады начальников отрядов переходили в общую беседу, расспросы. М. К. Азадовский – известный собиратель с большим экспедиционным опытом – в эти годы «в поле» уже не ездил, но надо было видеть, с каким интересом он расспрашивал вернувшихся из экспедиций. Его радовала увлеченность молодежи, и глаза его светились лаской и открытым удовольствием, когда он видел, что записано что-то особенно интересное и записавший смог это оценить¹³⁵.

Деятельность кружка продолжалась и после образования филологического факультета (1937). Ситуация второй половины 1930‑х гг. благоприятствовала воспитанию молодых фольклористов. Изучение фольклора пользовалось государственной поддержкой, и в этих условиях фольклорная «ячейка», руководимая М. К. и Проппом, естественно превратилась в 1939 г. в кафедру фольклора. Назначенный заведующим, М. К. привлек к работе кафедры своих аспирантов – И. И. Кравченко и А. М. Кукулевича¹³⁶.

«Кафедра работает в тесном контакте с родственными кафедрами и учреждениями», – говорилось в отчете предвоенного времени (автором был, видимо, сам М. К.). Далее перечислялись различные мероприятия и формы работы: заседания кафедры совместно с другими университетскими кафедрами, приглашение к ее работе других авторитетных фольклористов (Н. П. Андреева, В. П. Петрова, Ю. М. Соколова). Упоминается в отчете и такая характерная для советской эпохи форма работы, как «соцсоревнование с кафедрой фольклора Института философии, литературы и истории в Москве (МИФЛИ)»¹³⁷.

Тесная и постоянная связь возникла у кафедры фольклора с Карельским научно-исследовательским институтом культуры (КНИИК). Утвердившийся в 1930‑е гг. как самостоятельный центр по сбору и изучению фольклора, он нуждался в фольклористах-профессионалах, и М. К., хорошо понимавший, что значит работа «на месте», охотно поддерживал начинания института и рекомендовал его дирекции своих питомцев. Между 1936 и 1941 гг. в Петрозаводске работали М. М. Михайлов, Н. В. Новиков, А. Соймонов, В. В. Чистов и другие студенты М. К., участники его фольклорного семинара. «„Команда М. К. Азадовского“ стала для Карелии поставщиком фольклористических кадров», – резюмирует Т. Г. Иванова¹³⁸.

В фольклорном кружке Ленинградского университета начинали свой путь многие ученые, обогатившие своими трудами отечественную фольклористику. Один из них – Николай Новиков¹³⁹. Поступив в 1936 г. в университет, он принял участие в работе фольклорного кружка. Его первая, совместно с А. Соймоновым, В. Чистовым и др., самостоятельная работа – записи фольклора на петрозаводском Онежском заводе, включенные в специальный выпуск фольклорного кружка¹⁴⁰, а затем – полностью – в коллективный сборник Карельского научно-исследовательского института культуры¹⁴¹.

В процессе работы на Онежском заводе Н. Новикову удалось познакомиться с местным сказителем Филиппом Павловичем Господаревым (1864 или 1865 – 1938), от которого он записал более 100 сказок. Весной 1938 г. Господарев побывал в Ленинграде, где знакомился – в сопровождении Новикова – с городскими достопримечательностями. Тогда же он посетил и филфак университета, где выступил со своими сказками перед студентами-фольклористами. Поддержанный М. К. и руководством Карельского института, Новиков приступил к обработке собранного материала и подготовил издание сказок Господарева, состоявшееся накануне войны¹⁴². В экземпляре этой книги, сохранившемся в семейном собрании Азадовских, обнаружен листок с надписью:

Дорогому учителю Марку Константиновичу в знак искренней признательности и глубочайшей благодарности за неоцененную помощь в составлении настоящего сборника. На память о сказочно-далеких университетских 1937–1941 годах.

Как многообещающий фольклорист успел проявить себя до войны и В. В. Чистов. Летом 1936 г. он (вместе с А. Соймоновым) принял участие в студенческой экспедиции в Олонецкий район Карелии, осуществленной в основном силами Карельского научно-исследовательского института (руководитель – П. Г. Ширяева). Сохранилась фотография участников этой экспедиции; среди них (в центре) – М. К., в Олонецкий район, судя по всему, не ездивший, но проводивший в Петрозаводске «методическое совещание»¹⁴³ (см. илл. 58¹⁴⁴).

Позднее, в 1940 г., В. В. Чистов опубликовал свои записи 1937–1938 гг., сделанные им в Карелии¹⁴⁵.

Доверяя своим ученикам ответственную работу по составлению и комментированию, М. К. охотно привлекал их к сотрудничеству и даже соавторству в изданиях, которые готовил сам. Об этом свидетельствуют, например, сборники «Русские плачи Карелии» (совместная работа с М. Михайловым) или сборник «Сказки Магая» (с участием И. Колесницкой).

Упомянем в этой связи и несостоявшийся сборник «Поморские сказки» (записи, статьи и комментарии И. Колесницкой, М. Шнеерсон, Л. Хайкиной, Е. Ленсу и Н. Алексеева). Эта работа, выполненная учениками М. К. под его непосредственным руководством, была завершена к концу 1930‑х гг. и также предназначалась к изданию в Петрозаводске¹⁴⁶.

Не состоялось и намеченное в Карельском научно-исследовательском институте культуры издание «Известий КНИИК». Весной 1941 г. А. Д. Соймонов, с 1938 г. – заведующий Фольклорной секции института, писал М. К. (письмо не датировано; почтовый штемпель: «29. 3. 1941»):

У нас подготовлена (а к концу апреля должна пойти в печать) первая книга «Известий» Института, которые будут выходит периодически. В книге три отдела: история, фольклор, лингвистика. <…> В отделе фольклора будут участвовать все, кто работал в Карелии, и Ваша опытная, хозяйская рука очень помогла бы поставить в рамки наших молодых ребят; ведь Вы знаете всех нас очень хорошо. Статьи по карело-финскому фольклору (их пока 1–2) мы можем отдать на специальную редакцию, чтобы разгрузить Вас, если это будет необходимо. Одним словом, Ваше участие в этом издании в качестве постоянного редактора было бы так хорошо. Я очень прошу Вас дать согласие, я убедился, что нас еще рано оставлять без учителя, а ведь почти все здешние фольклористы – Ваши студенты. Я как старший среди Ваших учеников чувствую, что за всеми нами нужен присмотр.

Если Вы будете редактировать фольклор в периодическом издании института, то осуществится постоянный контроль над работами Новикова, Михайлова, моими и др<угих> товарищей. Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете нас, и такой контроль совершенно необходим. Ведь мы, по существу, еще учимся, хотя и закончили университет (70–41; 14 об. – 15).

Подведем итог.

В нелегких условиях 1930‑х гг. М. К. поднял изучение и преподавание фольклора в Ленинградском университете на новый, небывало высокий уровень – в послевоенное время он начнет снижаться. Под его началом формируется поколение фольклористов, сумевших утвердить себя и успешно работавших в русской науке на протяжении последующих десятилетий.

Глава XXVIII. 1937

Большой террор начался в 1936 г. Первый московский процесс, вошедший в историю как процесс «Троцкистко-зиновьевского центра», состоялся в августе. А в январе 1937 г. в Москве разворачивается Второй московский процесс – суд над участниками «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Г. Л. Пятаков, К. Б. Радек, Г. Я. Сокольников и др.). Газеты пестрели заголовками: «Никакой пощады врагам народа!»; «Отщепенцы»; «Проклятие троцкистской банде!» и т. п. Аресты приобретали массовый характер. Запущенный Сталиным маховик Большого террора стремительно раскручивался, захватывая все новые жертвы. Повсеместно проводились митинги; ораторы клеймили «вредителей» и «шпионов», требовали для них смертной казни.

Второй московский процесс продлится неделю – с 23 по 30 января. Советские газеты заполняются материалами, обличающими Пятакова, Радека и других недавних руководителей. На страницах «Литературной газеты» рядом с фамилиями руководителей Союза писателей (А. Н. Толстой, Н. С. Тихонов, Вс. В. Вишневский) можно видеть имена таких писателей, как И. Бабель, А. Платонов, Д. Мирский¹, С. Маршак, В. Шкловский… Аналогично выглядели и провинциальные газеты. В «Восточно-Сибирской правде» появилась заметка, подписанная Исааком Гольдбергом². Граждане советской страны, в том числе ученые и писатели, «единодушно» обличали «агентов иностранных разведок» и требовали для них «высшей меры»; уклониться от участия в политической кампании, направляемой сверху, было невозможно.

Все это происходило в преддверии всесоюзного пушкинского юбилея. В январе – феврале советские газеты и журналы стали наполняться многообразными пушкинскими материалами. Посильную дань юбилейному жанру пришлось отдать и М. К.: 7–9 февраля он участвует в Пушкинской конференции Института русской литературы в Ленинграде, выступая с докладом «Пушкин и фольклор»³, в то время как в центральной печати появляются одновременно три его заметки о пушкинском фольклоризме⁴. В каждой из них подчеркивается влияние на Пушкина западноевропейских источников и говорится о пушкинском понимании народности как особой историко-культурной категории, не ограниченной национальными рамками.

Однако настоящий 1937‑й начался для М. К. раньше календарного года. В июне 1936 г. был арестован Исаак Троцкий; он будет осужден в 1937 г. на 10 лет (с поражением в правах на 5 лет). В октябре 1936 г. была арестована Н. И. Гаген-Торн (1900–1986), этнограф, ученица Л. Штернберга, В. Богораза, Д. Зеленина, окончившая в 1930 г. аспирантуру в Научно-исследовательском институте сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В письме к М. К. от 2 января 1947 г. она называет себя его «всегда почтительной и рабски преданной» ученицей по институту (60–3; 23). В первой половине 1930‑х гг. Н. И. Гаген-Торн была научным сотрудником Музея антропологии и этнографии и сотрудничала с М. К. в журнале «Советская этнография», исполняя одно время обязанности секретаря редакции. Следствие пыталось связать ее с делом Н. М. Маторина (к тому времени уже расстрелянного). По приговору 1937 г. Гаген-Торн была осуждена на пять лет исправительно-трудовых лагерей⁵.

Тяжелейшим потрясением для М. К., как и для всей московско-ленинградской литературной интеллигенции, был арест Юлиана Оксмана в ночь с 5 на 6 ноября 1936 г. Это было – даже для той эпохи – заметное событие. Оксман был заместителем директора Пушкинского Дома, центральной фигурой нескольких крупных проектов; он вел и координировал огромную работу по подготовке академического издания сочинений Пушкина.

Для М. К. это было страшным ударом, и он имел все основания полагать, что арест Юлиана Григорьевича коснется и его самого, и Л. В. Точно такие же опасения испытывали тогда и другие люди – все, кто был дружен с Оксманом или связан с ним общим делом.

В конце января 1937 г. – накануне пушкинских торжеств – в Ленинграде погибает Сергей Гессен, попавший под колеса автобуса. И хотя Гессен не был арестован, но его преждевременная смерть воспринималась в атмосфере тех дней как некий знак, соответствующий духу времени. Л. П. Миклашевская⁶ вспоминает:

За гробом <Гессена> я шла с его товарищем. Подходя к кладбищу, он шепнул мне: «Может быть, так и лучше? Верьте мне, его бы все равно забрали, вот дали бы закончить <Пушкинскую> выставку и посадили бы… Все мы в списках». Я сжалась от этих слов – откуда он узнал про списки? Его действительно вскоре забрали⁷.

Эскалация террора достигла и берегов Ангары. В марте 1937 г. начались аресты среди редколлегии «Будущей Сибири», переименованной в 1935 г. в «Новую Сибирь» (М. М. Басов, П. П. Петров и др.). Под огнем критики оказались почти все руководители иркутской писательской организации. 15 апреля 1937 г. был арестован Исаак Гольдберг, еще в марте представлявший Иркутск на московском Совещании сибирских писателей. Нетрудно представить себе, как воспринял М. К. известие об аресте друга своей юности. А в августе 1937 г. был арестован Н. Н. Козьмин, обвиненный в сотрудничестве с японской разведкой. В первой половине 1930‑х гг. Козьмин возглавлял всю краеведческую работу в Восточно-Сибирском крае; кроме того, он входил в редколлегию «Будущей Сибири».

Большой террор свирепствовал в Сибири столь же беспощадно, как и в европейской России, захватывая все новых коллег и соратников М. К. Так, в течение 1937–1939 гг. из авторов «Сибирской живой старины» были арестованы, расстреляны или умерли во время следствия: А. П. Бажин, Р. С. Бурштейн, Я. Г. Грошков, В. Ч. Дорогостайский, П. К. Казаринов, Н. Н. Козьмин, Г. Ю. Маннс, М. П. Мельников, И. Ф. Молодых, Б. Э. Петри, А. М. Скородумов, В. И. Сосновский, Е. И. Титов, Я. Н. Ходукин, А. Н. Черкунов. (О судьбе В. Д. Вегмана и Н. М. Хадзинского говорилось выше.) В целом – 17 человек⁸. Погибли поэт А. Балин и Л. Михалкович, коллега М. К. Тяжело пострадал и Музей. Современный иркутский исследователь сообщает, что «в 1937 году в Иркутском краеведческом музее были арестованы и расстреляны все сотрудники»⁹.

Не менее, чем Восточная, пострадала Западная Сибирь. Так, редакция «Сибирских огней» потеряла в репрессиях 1937–1938 гг. двух членов своей редколлегии (А. А. Ансона и В. А. Итина). А в Москве был арестован и вскоре расстрелян В. Я. Зазубрин, секретарь «Сибирских огней» в 1923–1928 гг.

В декабре 1937 г. был арестован Георгий Вяткин, один из членов Потанинского кружка в Томске, в прошлом эсер и участник колчаковского движения. Осужденный в 1920 г. Омским ревтрибуналом, Вяткин сумел, однако, вернуться к литературной работе и занять видное место в сибирской культурной жизни 1920–1930‑х гг. После разгрома первой редакции «Сибирской советской энциклопедии» он продолжал работу в качестве ее секретаря, готовил материалы для четвертого и пятого томов. М. К. был знаком с ним еще по Петербургу – Петрограду, пересекался в годы своего пребывания в Томске, встречался в 1920-гг. в Новосибирске, сотрудничал в период работы для «Сибирской советской энциклопедии».

Весной 1937 г. Вяткин откликнулся в «Сибирских огнях» содержательной (хотя и не без критических замечаний) рецензией на два издания, осуществленные М. К. в 1936 г.: «Стихотворения» Ершова и «Стихотворения» Омулевского (И. В. Федорова)¹⁰.

Тяжко пострадал и Минусинский музей, которым с 1929 г. заведовал А. В. Харчевников. Его вдова (К. Харчевникова) рассказывала Л. В. в письме от 8 ноября 1960 г.:

В 1937 г. в августе месяце из Минусинского музея взято 8 чел<овек>, из них никто не вернулся, а с четырьмя разделались быстро.

Репрессивная машина работала на всю мощность и в Карельской автономии. Принимавший в 1934–1936 гг. непосредственное участие в делах и проектах Карельского научно-исследовательского института М. К. оказался свидетелем полного разгрома этого учреждения в 1937 г. – под предлогом борьбы с «финским национализмом» и «финнизацией» края.

Рассмотрим в этом контексте один документ. Осенью 1936 г. М. К. получил от дирекции Карельского института официальное письмо, подписанное директором В. Я. Никандровым и его заместителем В. И. Машезерским, – о том, что институт, «по решению областного комитета ВКП(б)», приступает к многотомному, рассчитанному на три года (1937–1939) изданию «Сказки Карельского Беломорья», причем первый том предполагалось осуществить к 20-летию Октября. Подготовка издания была поручена А. Н. Нечаеву, открывателю беломорского сказочника М. М. Коргуева. В состав общей редакционной комиссии, сообщалось далее, включены заведующий Отделом школы и политпросветработы П. А. Хюппенен, «народный поэт Карелии» Я. З. Виртанен, академик И. И. Мещанинов, М. К., а также писатели А. П. Чапыгин и А. А. Прокофьев (62–16; 4).

Однако уже в январе 1937 г. происходит реорганизация: Карельский научно-исследовательский институт получает новое название – Карельский научно-исследовательский институт культуры. Активизируется наступление на «финских буржуазных националистов». В июле 1937 г. был арестован Эдвард Гюллинг (1881–1938), руководивший в течение 15 лет Карельской автономией, первый (почетный) директор института; тогда же был арестован (повторно) и вскоре расстрелян историк и этнограф-краевед С. А. Макарьев (1895–1937), его заместитель по институту¹¹. Им обоим вменялось в вину участие в «националистической» организации, ориентированной на культурное сближение с «буржуазной» Финляндией. Процесс «дефиннизации» набирал силу; большинство финнов, занимавших в крае руководящие должности, были сняты с работы, арестованы и затем расстреляны¹². Так, в июле 1937 г. был репрессирован упомянутый в письме к М. К. заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) (ранее – главный редактор газеты «Красная Карелия») П. А. Хюппенен (1906–1938; расстрелян). Репрессии коснулись многих краеведов, в особенности сотрудников Карельского института. Не избежал этой участи, по-видимому, и директор института В. Я. Никандров. А «народный поэт» Ялмари Виртанен (1889–1939), чье творчество отметил М. Горький, будет арестован в 1938 г. (и погибнет в лагере).

Кого из репрессированных карельских руководителей М. К. знал лично и в какой степени, сказать затруднительно. Налаживая в те годы деловые и творческие связи с Карельским научно-исследовательским институтом культуры, рекомендуя на работу в Петрозаводск своих университетских учеников, М. К., естественно, не мог избежать контактов (в Ленинграде или во время своих приездов в Петрозаводск) с дирекцией и сотрудниками этнографо-лингвистического отдела института. Так, еще в 1934 г. он входил (вместе с Макарьевым и Нечаевым) в редколлегию «большого фольклорного сборника», подготовленного к печати сотрудниками Карельского научно-исследовательского института¹³. В конце февраля – начале марта 1935 г. М. К. провел в столице Карелии несколько дней как участник юбилейных торжеств по случаю 100-летия первого издания «Калевалы»¹⁴. Гостей принимали и приветствовали заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) П. А. Хюппенен, нарком просвещения Карельской АССР И. Вихко и др. Вечером 28 февраля на торжественном заседании в Доме национальной культуры М. К. был избран в президиум, где рядом с ним и другими ленинградцами (Е. Г. Кагаров, В. М. Саянов) сидели Э. Гюллинг, П. А. Хюппенен и другие местные руководители¹⁵.

М. К. приезжал в Карелию и в 1936 г., и позднее. Предполагаем, что он был привлечен также к важнейшему начинанию Института культуры, инициатором которого был этнограф-краевед и библиограф Н. Н. Виноградов (1876–1938; расстрелян)¹⁶, – созданию «Карельской советской энциклопедии». Опыт М. К. как одного из членов редколлегии и авторов «Сибирской советской энциклопедии» мог бы, конечно, весьма пригодиться в этом проекте. К сожалению, редколлегия «Карельской энциклопедии» разделила в 1937 г. судьбу редколлегии «Сибирской советской энциклопедии»¹⁷.

Разгромлено было и финноязычное издательство «Кирья», с которым М. К. подписал 27 марта 1935 г. договор на редактирование книги А. Н. Нечаева «Сборник избранных былин» (55–7; 66). В ноябре 1937 г. оно было преобразовано в Карельское государственное издательство, тогда как использование финского языка фактически запрещалось.

Таким образом, план издания, изложенный в письме Карельского института культуры к М. К. от 29 ноября 1936 г., был остановлен, едва начавшись. Удалось, впрочем, спасти «Сказки Карельского Беломорья». А. Н. Нечаев, коего, насколько известно, репрессии 1937 г. задели лишь незначительно¹⁸, сумел издать в 1939 г. – при поддержке М. К. – свою работу, сохранив при этом гриф Карельского научно-исследовательского института культуры¹⁹.

Как видно, дело Карельского института обошло М. К. стороной; его участие в работе института не вызвало у следователей НКВД особого интереса. Впрочем, дело вполне могло обернуться иначе, ведь научные связи молодых фольклористов Ленинградского университета и Фольклорной комиссии Института этнографии с петрозаводскими краеведами в середине 1930‑х гг. были – благодаря М. К.! – надежно и прочно налажены. К тому же М. К. был ранее связан с Каарле Кроном, переписывался с ним, выпустил при его поддержке в Хельсинки свою книгу…

Описывая разгром Карельского института в 1937 г., современный историк сообщает:

В вину краеведам вменялись «вредительские связи» с финскими «фашистскими» историками и лингвистами <…>. Свою роль сыграло и обнаружение в фольклорном архиве КНИИК «контрреволюционных материалов» – антисоветских частушек, анекдотов, песен, собранных карельскими исследователями совместно с фольклорной группой Ленинградского института антропологии и этнографии Академии наук СССР под руководством профессора М. К. Азадовского. О подлинном характере «контрреволюционных материалов» судить сложно, так как данные улики из материалов уголовных дел исчезли еще в советское время²⁰.

Известно, что во времена кровавых катаклизмов и жестоких исторических потрясений проявляется нравственная суть человека: его жизнестойкость, сопротивляемость, интеллигентность. Людей эпохи 1937‑го следует оценивать не столько по степени их запуганности, осторожности и подавленности, сколько по способности внутренне противостоять террору.

Что сказать о М. К.? Боялся ли он, ожидал ли репрессий? Странно было бы утверждать, что не боялся. Страхом и ужасом были охвачены тогда все поголовно, и вряд ли М. К. представлял собой героическое исключение. Вспоминая о тех годах, Л. В. рассказывала, как они с М. К. в ужасе просыпались ночью, когда к дому подъезжала машина.

«Сказать, что 1937 год был ужасен, – мало, – вспоминает Людмила Миклашевская, – ужасен был каждый день и каждый час этого года»²¹. Чтобы не поддаться страху и не впасть в отчаяние, нужно было обладать волевыми качествами – стойкостью, способностью к сопротивлению, умением сосредоточиться на своем деле.

У М. К. были, конечно, основания для тревоги. Он знал, что́ могут ему «припомнить» органы НКВД: эсеровское прошлое, антибольшевистские выступления 1917 г., пребывание в Томске в период Директории Колчака… И, конечно же, близость к людям, уже попавшим в жернова карательной машины, – их число стремительно возрастало. Чувствуя себя уязвимым, он, безусловно, опасался, что его тоже «возьмут». И, ожидая этого, пытался себя обезопасить. Всякий раз, узнав об аресте человека, с которым он дружил или был связан общей работой, М. К. просматривал свой архив и уничтожал письма, рукописи, книги с дарственными надписями и другие «улики». Это был страх не только за самого себя, но и за Л. В., родных в Иркутске, судьбу своих работ…

Бумаги сжигались в печке на улице Герцена. Хорошо знавший цену историко-литературного материала, М. К. страдал, предавая сожжению тот или иной документ. Необходимость уничтожать письма, рукописи и даже книги была для него нравственной пыткой. Об этом рассказывала Л. В. «Я совершаю преступление, – говорил, по ее словам, М. К., отправляя в огонь письма Исаака Гольдберга, – сжигаю историю сибирской литературы последних двадцати лет».

И наконец, вопрос, которого нельзя не коснуться: как он воспринимал то, что происходило в стране? Сознавал ли всю глубину постигшей ее катастрофы? Был ли (и в какой степени) ослеплен потоком пропагандистской лжи? Понимал ли цинизм и фальшь московских процессов? Л. В. утверждала, что М. К., как и большинство советских людей в 1930‑е гг., не представлял себе подлинного масштаба репрессий. «Мы догадывались, но не знали», – говорила Л. В. Могло ли быть иначе? Кто мог тогда знать доподлинно, что творится в застенках НКВД! Думается, что сама структура советской государственно-карательной пирамиды представлялась М. К., как и большинству его современников, в упрощенном виде. «Он вообще идеализировал Сталина», – обмолвилась однажды Л. В.

Анализируя природу страха, Даниил Гранин писал, что 1937 год породил в стране массовый ужас, исказивший сознание народа. Люди пассивно подчинялись судьбе: робко, не решаясь настаивать, «просили за своих <…> избегали встречаться в компаниях»²²; всеобщая подозрительность приобрела маниакальный характер. Что оставалось делать в таких условиях филологу-гуманитарию, воспитанному в традициях «старой русской интеллигенции» и бесконечно преданному науке?

Известные нам свидетельства говорят о том, что М. К. – внутренне – не стал «жертвой Системы». Не подчинился ей полностью, не был раздавлен и сломлен. Он умел находить в себе душевные силы для самосохранения, черпая их в непрерывной работе, поддержке со стороны Л. В. и близких друзей. И еще, возможно, – в свойственном ему идеализме, не допускающем мысли о полном торжестве зла.

В разгар Большого террора он продолжал делать то единственное, что ему оставалось: руководил ленинградскими фольклористами, читал лекции в университете, занимался наукой. Убежденный в том, что это следует делать при любых обстоятельствах, он ходил на заседания в Институт антропологии и этнографии, в архив и библиотеку, спешил выполнять свои договорные обязательства. Принимал посильное участие в пушкинском юбилее.

Он не очерствел, не стал равнодушным к судьбе своих знакомых и близких, оказавшихся в отчаянном положении. Не отказывался протянуть им руку помощи. Пытался, например, сказать свое слово в защиту Оксмана. Сохранилась написанная им «характеристика», отправленная в Москву (неясно, по какому адресу). Приводим часть этого документа (дата: 15 декабря 1939 г.):

Я знаю ОКСМАНА с 1915 года. Мы познакомились в университете, когда он был еще студентом, а я – оставленным при университете для подготовки к профессорскому званию.

С тех пор, в течение двадцати пяти лет, его деятельность, за вычетом немногих лет, когда мы оба отсутствовали из Ленинграда, прошла на моих глазах. Я был свидетелем его научного роста, который можно назвать изумительным, – и очень скоро не только многие из его сверстников, но и из нас, его старших товарищей, почувствовали себя отставшими рядом с ним.

Я считаю Ю. Г. ОКСМАНА одним из крупнейших историков литературы. Современные литературоведы, по большей части, являются отдельными специалистами (по тому или иному писателю, по той или иной эпохе, по какому-либо направлению в литературе) – Ю. Г. ОКСМАН владеет в совершенстве всем материалом истории русской литературы. Он – общепризнанный, выдающийся пушкинист – но в равной мере он может быть назван тургеневистом, выдающимся знатоком Добролюбова, а также декабристов, литературы 60‑х годов, эпохи 40‑х годов, особенно Герцена и Белинского, истории революционного движения. Трудно перечислить хотя бы главнейшие факты, которые он впервые открыл и ввел в науку. Его издание стихотворений Рылеева составило эпоху в изучении декабристской поэзии. Вместе с тем, это издание является одним из лучших образцов (лично я думаю даже: непревзойденным образцом) советской текстологии, по тщательности, по тонкому анализу, направленному на удаление всех элементов, вызванных цензурным вмешательством, по умелым реконструкциям. Примечания же в своей совокупности составляют единое и цельное исследование. Такого же типа и такого же значения его комментарий к сочинениям Тургенева и др. Таким же образцовым изданием, занимающим первое место среди всех декабристоведческих публикаций последнего времени, – его публикация следственного дела о восстании Черниговского полка с замечательным историографическим предисловием. <…>

Я знаю Ю. Г. ОКСМАНА и как общественного деятеля, как педагога, как учителя ряда талантливых современных литературоведов, как исключительного организатора. В моих глазах он всегда был одним из ярких представителей советской науки, человеком, прекрасно понимавшим, что только Советская Власть дала ему возможность так рано и так полно раскрыться во всей широте и силе его таланта.

Я не могу допустить мысли, чтобы он в какой-либо степени мог быть замешан в каком-нибудь контрреволюционном деянии. Весь склад его натуры, вся его деятельность, весь строй его убеждений глубоко противоречат такому предположению. <…>

Он был враг всякой халтуры, всякой небрежности и безответственности к работе. Все это в соединении с некоторой резкостью его характера, с абсолютным неумением сглаживать острые углы в общении с людьми, – все это часто создавало ему многочисленных врагов, из которых некоторые, как это известно очень многим, не стеснялись никакими средствами в борьбе с ним²³.

Среди тех, кто хлопотал в те годы за Оксмана, были также В. Шкловский, В. Каверин, Д. Якубович, О. Цехновицер, Б. Эйхенбаум, В. Гиппиус, Е. Тарле, В. Жирмунский, И. Зильберштейн – ученые и писатели, не до конца ослепленные страхом. Другое дело, что их заявления, направленные руководству НКВД и Генпрокуратуры, как и в различные правительственные и общественные организации, никак не могли облегчить, тем более изменить положение осужденного. Но сегодня, много десятилетий спустя, они дают нам право судить об их позиции – гражданской и человеческой.

Энергичное выступление М. К. в защиту Оксмана не единичный случай. Точно так же он вел себя в отношении других коллег, насильственно изъятых из жизни; стремился поддержать освободившихся, помочь им вернуться к нормальной жизни. Летом 1942 г. он встречается с Н. И. Гаген-Торн, оказавшейся в Иркутске на пути из колымского лагеря в европейскую Россию. Нина Ивановна рассказывала М. К. о своих планах, читала стихи последних лет (поэму «Город»)²⁴. Позднее, в письме от 2 мая 1947 г., она благодарила М. К. за то, что он помог ей при защите кандидатской диссертации: «Я всегда знала, какой Вы верный друг и какой чудесный человек…» (60–3; 6).

Во второй половине 1930‑х гг. М. К. поддерживал поэта и переводчика А. В. Туфанова, впервые обратившегося к нему как руководителю Фольклорной секции Института этнографии осенью 1937 г. (отбыв в 1933–1936 гг. административную ссылку в Орле, Туфанов устроился на службу в Новгородском учительском институте). М. К. способствовал его зачислению в качестве заочного аспиранта на кафедру истории русской литературы Ленинградского университета и взял на себя руководство его диссертационной работой (метрика и ритмика частушек)²⁵.

В 1948 г., получив сообщение о том, что его кузина Мария Стрижевская, осужденная в 1937 г., освободилась и отправлена на поселение, М. К. немедленно написал ей, предложил свою помощь, – это явствует из ответного письма Марии Ринальдовны (71–19). Но помочь ей было не в силах М. К.

Перечень такого рода «историй 1937 года» можно продолжить.

В это время сгущаются тучи и над самим М. К.: он становится мишенью для недвусмысленных (политических) обвинений. Одним из поводов послужила его статья, опубликованная в сборнике «Ленин в фольклоре» (1934), а также «Покойнишный вой по Ленине», где упоминался «Лев Давыдович».

Строки о Троцком, вполне естественные в 1924–1925 гг., сыграли в судьбе публикации (и прежде всего исследователя, их записавшего) роковую роль: «Покойнишный вой» был причислен к разряду «контрреволюционных» произведений. Цитата с именем Троцкого и упоминание о публикации Родиона Акульшина послужат причиной того, что и второе издание «Бесед собирателя» окажется, наряду с третьим выпуском «Сибирской живой старины», в списке книг, запрещенных в Советском Союзе²⁶.

Все связанное с фамилией Троцкий становится в то время настолько угрожающим и одиозным, что Иосиф Моисеевич и его жена, друзья М. К., вынуждены были поменять свою фамилию (Троцкие стали Тронскими).

Атаку на М. К. открыл в 1936 г. этнограф Николай Николаевич Волков (1904–1953; погиб в лагере), в прошлом – аспирант Ленинградского университета (научный руководитель – Н. М. Маторин), а 1931–1935 гг. – сотрудник НКВД²⁷. Расставшись с органами, он поступает на службу в Институт антропологии и этнографии.

В начале 1936 г. Волков пишет одна за другой две погромных рецензии – на статьи М. К. «Ленин в фольклоре» и «Об одном сюжетном совпадении», предъявляя автору как профессиональные, так и политические обвинения. Приведем выдержки из первой рецензии:

…по своему содержанию работа Азадовского не может быть отнесена к разряду работ, которые по линии научной достойны памяти Ильича. Несмотря на подчеркнутую ученость сноски и строгие суждения о работах не-специалистов по фольклору – исследование носит весьма поверхностный характер, а некоторые положения автора просто политически неверны. <…> Комментируя плач о Ленине («Покойничный <так!> вой»), сложенный в Восточной Сибири, как настоящий фольклор, автор и здесь смазывает вопрос об активном участии крестьян в всеобщей революции и всеобщей любви трудящихся к Ленину. <…> В работе немало и других противоречий. М. К. Азадовский всюду проводит мысль, что имя Ленина персонифицируется в образе легендарных сказочных героев, Ленин наделяется их качествами и т. д. Ленин заполняет собою старые фольклорные формы и заставляет их «гореть новым светом». Но при этом нигде не говорится о новых формах фольклорного творчества народов Союза, культурный уровень которых за годы революции неизмеримо вырос. <…>

Последний тезис М. К. Азадовского гласит: «Фольклор не создал образа реального Ленина, как вообще фольклор не создает исторических портретов. Фольклор творит легендарные, символические образы» (стр. 897).

Таким образом, исследование свелось к утверждению того положения, что «фольклор не создал образа реального Ленина». <…>

Азадовский механистически отождествил общественно экономические условия, в которых создавались легенды о Зигфриде, о Роланде, Илье Муромце, Кухулине и др. с условиями периода социалистической революции. Он не понял, что в абстрактных легендарных образах массы персонифицируют свои идеалы лишь до тех пор, пока отчетливо не осознают своих общественно-классовых интересов. Пролетарская революция в России – есть результат этого осознания, и в этом ключ к пониманию вопроса, почему трудящиеся массы пошли за Лениным, Сталиным и почему имена этих людей окружены любовью со стороны угнетенных всего мира²⁸.

Словесная шелуха такого рода, совершенно в стиле 1930‑х гг., была далеко не безопасной и могла даже сыграть роковую роль, если бы дошла до печати. По счастью, этого не случилось. Немаловажным было и то обстоятельство, что авторитетного, хотя и беспартийного, профессора громил именно молодой «марксист», «пролетарий», человек «новой формации».

М. К. был ознакомлен с обеими рецензиями и подробно ответил (вынужден был отвечать!) на аргументы своего оппонента. Этот «обмен мнениями» любопытен опять-таки как примета эпохи, а потому, опуская конкретную аргументацию, приведем лишь общую, «идейную» часть возражений М. К.:

Обе рецензии Н. Волкова считаю основанными на недоразумениях, вызванных тем, что автор их 1) не понял цели и направленности моих статей и 2) тем, что он недостаточно знаком с материалом. В сущности, можно даже говорить только об одной последней причине, т<ак> к<ак> именно она обусловила в полной мере и первую. <…>

Я оставляю в стороне уже совершенно безответственное заявление о том, что я подменяю Маркса Марром, не считаю нужным указывать на связь Тэна с позднейшими фашистами и т. п., и остановлюсь только на той концепции, которую противопоставляет рецензент моей. <…>

Вывод Волкова смыкается с высказываниями реакционнейших литературоведов, не желающих искать строгой закономерности в литературных явлениях и стремящихся свести все историко-литературные процессы к игре случая, к случайным зависимостям и проч.

Может быть, мне не следовало бы так подробно останавливаться на всех этих замечаниях Волкова, но они составляют единое целое со второй рецензией и подчинены некоему единому замыслу, смысл которого вполне очевиден: задача первой рецензии вскрыть мою легковесность как ученого (Волков так и пишет: «Работа не представляет никакой научной ценности»), не марксистски мыслящего, аполитичного и т. д. и т. д.; – вторая работа намекает уже на прямую контрреволюционность, причем для доказательства последнего рецензент прибегает к прямым искажениям моих слов или приписыванию мне чужих мыслей. Вот примеры <…>.

Но самое главное, на что я хотел обратить внимание, – на совершенно недопустимый тон по отношению ко мне как к ученому. Волков позволяет себе третировать меня точно какого-то начинающего аспиранта и заполняет рецензию оскорбительными выражениями по моему адресу и безответственными суждениями и оценками, цитировать которые нет надобности, но которые свидетельствуют о полном отсутствии уважения к работе беспартийного ученого специалиста.

Я не считаю, что мои этюды свободны от ошибок; они, несомненно, имеются, и за указание их я мог бы быть только признателен. Более того, моя работа о Ленине появилась в свет только после того, как я проконсультировал ее <так!> с рядом партийцев нашего Института, и появление ее в свет вызвано в значительной мере настоянием последних. Видимо, для всех этих товарищей были совершенно ясны основные цели, которые я поставил себе при работе над данным очерком и которые так недопустимо интерпретирует Волков.

Очевидно, целый ряд товарищей сумел оценить эти задачи и то, что я подошел к теме, от которой боязливо сторонятся почти все исследователи, ограничиваясь только информационными публикациями. Плохо или хорошо – об этом судить не мне, но мой очерк является единственным опытом исследовательского подхода к этой теме (Волков позволяет себе издеваться над научностью статьи, над ссылками, примечаниями и т. п.; едва ли это делает ему честь как научному работнику), и данная статья как единственный опыт такого рода привлекла к себе внимание и революционных деятелей Западной Европы, и <представителей?> буржуазной науки. <…>

Мне думается, что подобного рода факты имеют и некоторого рода объективное значение и, во всяком случае, должны быть как-то учтены при оценке моих работ и моей деятельности. В рецензиях же Волкова, подошедшего к вопросу в полном смысле слова с кондачка, не потрудившегося, хотя бы бегло, предварительно ознакомиться с самим материалом и литературой вопроса, я усматриваю только желание во что бы то ни стало, не считаясь ни с чем, дискредитировать и опорочить меня в научном и политическом плане, а самый же тон его, с которым он, не владея материалом, все же позволяет себе поучать и третировать меня, мне представляется не чем иным, как ярчайшим выражением типичного комчванства, столь сурово осужденного партией и советской общественностью.

Я полагаю, что мой научный стаж и моя репутация как ученого и общественника дают мне право требовать более внимательного и корректного отношения со стороны молодого партийца, даже и тогда, когда в моих работах встречаются те или иные ошибки.

Следует добавить, что Волков в своей рецензии почти не упоминает о «Льве Давыдовиче», создавая иллюзию чисто научного спора. Его задача заключалась, видимо, в том, чтобы привлечь внимание к профессору, пытающемуся отделить подлинный фольклор о Ленине от искусственного. (Напомним, что «подлинным» М. К. считал именно «Покойнишный вой».)

Ленинская тема (т. е. «Ленин в фольклоре») оставалась в поле внимания М. К. Тексты о Ленине появляются в выпусках 4–5 (1936) и 6 (1939) «Советского фольклора» (но отсутствуют в 7‑м). Изучая сохранившийся отзыв Н. Н. Волкова на рукопись шестого выпуска «Советского фольклора» (один из вариантов будущего сборника), можно видеть, что доступный ему экземпляр содержал материалы («Ленин в армянском фольклоре», «Украинские сказки о Ленине» и др.), не включенные позднее ни в один из сборников²⁹.

Со временем к народной лениниане присоединяется и становится неотъемлемой частью всех фольклористических изучений тема «Сталин в фольклоре». Сотрудники Фольклорной комиссии Института этнографии регистрируют печатные выступления, посвященные Ленину и Сталину, создают картотеки, готовят публикации и статьи. Это иллюстрирует переписка М. К. с издательством «Academia», завязавшаяся в начале 1937 г. Задумав выпустить к 20-летней годовщине Октября ленинско-сталинский сборник, издательство обратилось к М. К. Редактор отдела русской литературы И. Рубановский³⁰ писал ему 20 февраля 1937 г.:

Согласно наших переговоров <так!> прошу Вас срочно выслать издательству библиографию «Ленин и Сталин в фольклоре народов СССР» по материалам Фольклорной секции Академии наук ССССР.

Не откажите также в любезности выслать оттиск Вашей статьи «Ленин в фольклоре» и изданный Вами сборник «Ленин в русской сказке»³¹.

Привет!³²

Откликаясь на эту просьбу издательства, М. К. отправляет Рубановскому рукопись «Указателя литературы о Ленине» и добавляет в сопроводительном письме (без даты):

Имейте в виду, что этот указатель имеет чисто справочное значение, а отнюдь не рекомендательное: тут есть и фальсификации, и идеологически непригодные вещи, и т. п., – почему в таком виде он и не предназначен нами к печати, а используется только для внутренней работы и выдается Вам исключительно для информации. Прошу по использовании данную копию вернуть. Материалы после 1935 г. сюда не вошли³³.

Дело с изданием сборника подвигалось, однако, неспешно, так что 8 мая 1937 г. Рубановский повторяет свою просьбу:

Уважаемый Марк Константинович!

Мне стало известно, что Вы располагаете фольклорным материалом о Ленине и Сталине, который мне хотелось бы получить для нашего юбилейного сборника. В частности, очень хотелось бы иметь былину Конашкова (?) о Сталине³⁴ и «Плач о Ленине»³⁵, ³⁶.

Сборник был выпущен спустя два года³⁷. К тому времени «Academia» окончательно прекратила свое существование, что было, безусловно, ударом для М. К., связанного на протяжении семи лет с этим лучшим советским издательством 1920–1930‑х гг. (и продолжавшего с ним сотрудничать вплоть до начала 1937 г.³⁸).

Тем временем ситуация вокруг «Покойнишного воя» становилась все более угрожающей – настолько, что М. К. вынужден был выступить публично с покаянным заявлением:

В 1924 г. я не сумел распознать ни скрытого контрреволюционного смысла этого плача, ни того, что он являлся, в сущности, мнимо-народным. Я не понял этого и позже и неоднократно ссылался на него в своих работах как на пример подлинно народного памятника. <…> Тем самым я объективно способствовал распространению текста, имеющего по своему существу, как я уже сказал, контрреволюционную направленность³⁹.

Публичное покаяние стало к 1937 г. привычным явлением. Каждому, кто «оступился», надлежало выступить публично и во всеуслышание отмежеваться от своих «ошибок». Отказ от саморазоблачения мог обернуться печальными последствиями. Хорошо понимая необходимость такого шага и его ритуальный характер, М. К. вынужден был отречься от фольклорного произведения, которое всегда считал «подлинным», и от одного из своих любимых учеников, уже поглощенного сталинской репрессивной машиной.

Эхо «Покойнишного воя» сопровождает М. К. в течение нескольких последующих лет. Среди «обличителей» М. К. мы находим и А. В. Гуревича (бывшего ученика), возглавлявшего в 1930‑е гг. секцию фольклора при музее в Иркутске и явно претендовавшего на титул ведущего фольклориста Восточной Сибири. В предисловии к составленному им сборнику можно прочесть следующее:

На протяжении целого десятилетия в области русского фольклора о Ленине в Сибири теоретики фольклора пропагандировали со страниц этнографического журнала «Сибирская живая старина», в различных литературных журналах, в учебных пособиях фальсификацию народного творчества «Покойнишный вой о Ленине» <так!>.

Первая Восточно-Сибирская краевая конференция по фольклору (январь 1937 г.)⁴⁰ вскрыла классово-враждебное содержание Покойнишного воя, с возмущением указала на грубую политическую ошибку проф<ессора> М. К. Азадовского, который десять лет пропагандировал фальсифицированное произведение. Конференция указала также на недопустимое замалчивание троцкистской сущности «покойнишного воя» и другими теоретиками фольклористики⁴¹.

Этот выпад, болезненный для М. К., был ему хорошо известен. Но мог ли он выступить с опровержением!

Впоследствии М. К. еще не раз придется столкнуться с Гуревичем и его «методами».

Что же касается «Покойнишного воя», то это произведение продолжает пользоваться вниманием фольклористов, неизменно подчеркивающих его «аутентичность», то есть внутреннее и формальное соответствие народной обрядовой культуре⁴². Интерес к этому «плачу» и попытки его осмысления можно наблюдать и в наши дни⁴³.

В контексте 1937 г. следует упомянуть также о другом эпизоде, стоившем М. К. немало душевных волнений.

В книге «Русская сказка», сообщая биографические сведения о Н. О. Винокуровой, М. К. указал, что Наталья Осиповна скончалась в 1930 г. в возрасте около 70 лет⁴⁴. Он узнал об этом в Иркутске незадолго до своего отъезда в Ленинград и с горечью воспринял это известие. «Знаете, какое у меня горе, – писал он 31 июля 1930 г. А. А. Богдановой, – умерла моя бабушка Винокурова, к которой я собирался еще раз съездить на Лену»⁴⁵.

Сообщение оказалось ошибкой. Верхнеленская сказочница еще здравствовала, о чем М. К. стало известно через семь лет благодаря разразившемуся скандалу.

Летом 1937 г. в главной иркутской газете появилась заметка:

СКАЗОЧНИЦА ВИНОКУРОВА ЖИВА

Винокурова Наталья Осиповна – сибирская сказочница. Ее сказки не раз издавались в разных сборниках, хрестоматиях и в изданиях библиотеки «Сокровища мировой литературы»⁴⁶. Жила Наталья Осиповна сначала в селе Челпаново бывшего Верхоленского округа, а в последние годы переехала в деревню Ор на реке Куленге Качугского района Восточно-Сибирской области.

Живет она в этой деревне и по сей день. Несколько дней тому назад ее посетил научный сотрудник Общества изучения Восточной Сибири фольклорист Шубин.

Сказочница Винокурова находится в полном здоровьи. И неизвестно почему некоему М. К. Азадовскому нужно было хоронить прекрасную сказочницу Восточной Сибири Наталью Осиповну Винокурову. В издании «Академия» <так!>, том 1, «Русская сказка», том 1, им написано, что «Н. О. Винокурова скончалась только в текущем году (1930 год) на седьмом десятке лет жизни».

Заверяем издательство «Академия», что сказочница Винокурова жива. Обществом изучения Восточной Сибири ей выдано 500 руб. Заботятся о ней и качугские организации.

Общество изучения Восточно-Сибирской области

Шевцов, Иванов⁴⁷.

Через месяц эту заметку пересказала – правда, в иной тональности – иркутская молодежная газета, сообщив новые подробности о Винокуровой и навестившем ее «фольклористе Шубине»:

…Наталья Осиповна Винокурова жива и здорова. Живет она в деревне Ор Качугского района, в колхозе. Ее сыновья – также состоят в колхозе, а во время навигации работают в Ленском пароходстве.

Наталью Осиповну Винокурову отыскал Шубин, студент фининститута, член фольклорной секции Общества по изучению Восточной Сибири. Будучи в командировке по сбору фольклора, он встретился с учителями, ехавшими из Качуга, которые и рассказали ему о Винокуровой. Шубин поехал в деревню Ор и там встретился с ней.

Семидесятилетней старушке, знатоку множества сказок и преданий, Наталье Осиповне Винокуровой Обществом по изучению Восточной Сибири выдано единовременное пособие в сумме 500 рублей⁴⁸.

А через несколько дней на страницах «Восточно-Сибирской правды» появилась еще одна заметка, в которой сообщалось, что Н. О. Винокурова, член колхоза «Октябрьская революция», отметила свой 70-летний юбилей и что «колхозники, комсомольцы, коллектив Усть-Тельминской неполной средней школы», собравшись по этому поводу, попросили Наталью Осиповну рассказать сказку. «Целый час аудитория с напряженным вниманием слушала интересную и увлекательную сказку „Портупей-прапорщик“»⁴⁹.

Об Азадовском в этой заметке не упоминалось.

Скандал вокруг Винокуровой, пусть даже регионального масштаба, мог в 1937 г. иметь серьезные для М. К. последствия, тем более что Общество изучения Восточной Сибири, спутав по безграмотности издательство «Academia» с Академией наук СССР, направило в Отделение общественных наук гневное письмо. Изложив историю поездки в Качуг студента фининститута Шубина, записавшего «ряд новых текстов» Винокуровой, Шевцов, чья подпись указана под письмом, вопрошал:

Мы спрашиваем редакцию «Академии», почему в нашу эпоху, когда так дорожат людьми, тем более выдающимися в той или иной области, и когда особенно принимаются меры к выявлению талантов, в частности, к выявлению носителей фольклора, редакция и М. Азадовский хоронят заживо одну из лучших не только в Сибири, но и СССР сказительницу.

И, как того требует жанр клеветнического доноса, Шевцов (от имени Общества изучения Восточно-Сибирской области) просил «Академию» «срочно расследовать поведение М. Азадовского и сообщить о результатах Об<щест>ву для того, чтобы можно было информировать общественность» (57–32; 3).

Приводим (в сокращении) ответ М. К., адресованный академику-секретарю отделения А. М. Деборину:

Я получил Ваше отношение от 26 сентября и копию письма Общества изучения Сибири⁵⁰; с поставленным в ней вопросом я ознакомился уже несколько ранее по заметке в газете «Восточно-Сибирская Правда», копию с которой прилагаю.

Прежде всего я должен констатировать, что и заметка в газете, и пересланное мне Вами письмо составлены так, что определенно вводят в заблуждение читателя. По прямому смыслу этих документов выходит, что в Сибири уже давно была известна знаменитая сказительница Винокурова, что ее сказки неоднократно печатались, что о ней писались исследования; среди этих собирателей и исследователей был и я, записавший от нее несколько десятков сказок и позже давший ложную информацию о ее смерти.

Однако, в действительности, дело обстоит совсем иначе. Сибирскую сказительницу Винокурову открыл впервые я, и я же своим исследованием определил ее значение и место в общем ряду русских сказителей. Я записал ее сказки в 1915 году <…>. Категорически утверждаю, что до моей встречи с Винокуровой, вернее, до появления моей работы о ней, Н. О. Винокурова была никому не известна и о ней ни разу не было никаких упоминаний ни в научной, ни в краеведческой, ни в общей печати. Широкая известность Винокуровой начинается только после выхода в свет моего сборника, который имел большой успех и вызвал целый ряд лестных откликов как советских исследователей и краеведов, так и западноевропейских ученых. <…>

Совершенно справедливо, что имя Винокуровой часто встречается как в русской, так и в западноевропейской сказковедческой литературе, но это произошло только после появления моих работ и всегда со ссылками на них. Таким образом, противопоставление моих работ каким-то другим работам и исследованиям, отнесшимся якобы с большим пиететом и вниманием к Н. О. Винокуровой, явно несостоятельно и, можно даже сказать, совершенно вымышлено, ибо никаких других работ о Винокуровой, кроме моих, не существует и не существовало.

Но действительно, в названной выше антологии «Русская сказка» я допустил, как это сейчас выясняется, крупную ошибку, сообщив в краткой биографической заметке о Винокуровой (стр. 376) о смерти сказительницы. Происхождение этой ошибки следующее.

В 1930 году я предполагал повторно посетить Ленский район, главным образом, Наталью Осиповну Винокурову, чтобы выяснить эволюцию ее творчества за 15 лет. Эта поездка вошла в план работ Вост<очно>-Сиб<ирского> Отдела и была утверждена Правлением Общества изучения Сибири, которым и было отпущено специальное ассигнование для этой цели (полагаю, что все это легко может быть подтверждено протоколами или бумагами Вост<очно>-Сиб<ирского> Отд<ела> и Общества изучения Сибири за 1930 год). О своем проекте посетить Н. О. Винокурову я написал ей, запрашивая, где она будет летом, а вскоре, находясь уже в Ленинграде, я получил уведомление от местных людей об ее смерти (от моей родственницы Новоселовой), чему, конечно, у меня не было никаких оснований не доверять. В результате я отказался от предложенного мне ассигнования, отменил свою поездку и включил это сообщение о смерти Н. О. Винокуровой в антологию, над которой как раз в то время я работал (сдана в издательство 1 октября 1930 г.).

Я вижу теперь отчетливо, что поступил очень неосторожно, не предприняв тщательной проверки сообщенного мне известия; я причинил этим большую неприятность сказочнице, а во-вторых, очень пострадал и сам, ибо отказался от очень важного для меня дальнейшего исследования ее творчества. Но думаю, что из всего сказанного совершенно ясно, что мысль о каком-то сознательном извращении истины с моей стороны абсолютно нелепа и абсурдна. Во всяком действии должен быть какой-то смысл. Какой же смыл был мне, после опубликования ряда работ о Винокуровой, в преддверии дальнейших исследований объявлять сказочницу, при публикации нескольких ее текстов в антологии, умершей. Ясно, что никакого удовлетворительного ответа дать на этот вопрос невозможно. Думаю, что это сознают и сами авторы письма, иначе им незачем было бы так тщательно затушевывать подлинное значение моих работ о Винокуровой и делать мнимые противопоставления.

Конечно, я заслуживаю большого и серьезного упрека за допущенную мной неосторожность, и следует быть чрезвычайно благодарным Обществу изучения Восточной Сибири, сумевшему эту мою невольную ошибку устранить и исправить, – но методы и приемы, допущенные при этом гр. гр. Шевцовым и Ивановым, вызывают с моей стороны глубокий протест и негодование.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В письме к Ю. Г. Оксману (июнь 1949 г.) М. К. заметил, что в ГИРКе фактически директорствовал Л. П. Якубинский (Переписка. С. 115). Лев Петрович Якубинский (1892–1945), языковед; окончил историко-филологический факультет в 1913 г. Примыкал к ОПОЯЗу. Ученый секретарь ГИРКа; в конце 1930 г. руководил проведенной в институте «чисткой».

Вернуться

2

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 2.

Вернуться

3

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 77 (письмо от 6 октября 1930 г.).

Вернуться

4

Сообщено В. С. Отяковским.

Вернуться

5

Василий Алексеевич Десницкий (один из псевдонимов В. Строев; 1878–1958), революционер (социал-демократ); литературовед; профессор ЛГУ. Известен своей близостью к Горькому.

Вернуться

6

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран (письмо от 17 октября 1930 г.).

Вернуться

7

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955), филолог, антиковед, культуролог; с 1932 по 1950 г. профессор Ленинградского университета. Двоюродная сестра Бориса Пастернака. Автор «Записок» – яркого публицистического документа сталинской эпохи.

Вернуться

8

Полный текст доклада опубликован: Брагинская Н. В. Siste, viator! // Орфей: Человек в истории. 1995. С. 244–271.

Вернуться

9

В своем «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в ИПИНе была создана весной 1931 г. по его предложению (М. К. Азадовский в автобиографических документах / Публ. К. М. Азадовского // Русская литература. 2013. № 4. С. 101).

Вернуться

10

Основатель и глава советской германистической школы, В. М. Жирмунский уделял на протяжении всей своей научной деятельности особое внимание фольклору, выступая и как собиратель (немецких народных песен на юге Украины и в Крыму в 1926–1931 гг.), и как теоретик-исследователь. Занимался немецкой диалектологией. Участвовал во многих фольклористических конференциях, заседаниях, обсуждениях (в 1929 г. был командирован с докладом на международный Съезд фольклористов в Берлине). В годы войны, находясь в Ташкенте, приступил к изучению среднеазиатского героического эпоса («Алпамыш», «Манас»).

Вернуться

11

Израиль Григорьевич (Гершонович) Франк-Каменецкий (1880–1937), востоковед (египтолог и гебраист), младший брат иркутского врача-офтальмолога З. Г. Франк-Каменецкого и химика А. Г. Франк-Каменецкого. Последователь и сторонник яфетической теории Марра. Погиб, попав под автомобиль.

Вернуться

12

См.: Астахова А. Дискуссия о сущности и задачах фольклора // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 239–240. Там же (с. 241–242) опубликован и основной текст выступления М. К.

Вернуться

13

Там же. С. 240.

Вернуться

14

Там же. С. 241.

Вернуться

15

Иванова 2009. С. 518.

Вернуться

16

СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 1. № 84. Л. 39 об.

Вернуться

17

Андреев Н. П. Группа фольклора Государственного института речевой культуры в 1929–1930 и 1930–1931 гг. // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 249. Среди перечисленных докладчиков М. К. не значится.

Вернуться

18

В течение нескольких месяцев М. К. исполнял обязанности ученого секретаря ГИРКа.

Вернуться

19

Видимо, речь идет о планировавшейся операции на горле.

Вернуться

20

Наум Яковлевич Берковский (1901–1972), историк русской и западноевропейской литературы, литературный и театральный критик. В начале 1930‑х гг. работал в ГИРКе. В 1936–1941 гг. – сотрудник ИЛИ, профессор и заведующий кафедрой западноевропейских литератур в Ленинградском государственном педагогическом институте им. М. Н. Покровского.

Вернуться

21

Б. А. Кржевский.

Вернуться

22

Александр Александрович Смирнов (1883–1962), историк литературы, литературный критик и переводчик; шекспировед; один из первых российских кельтологов.

Вернуться

23

В 1938 г. ему пришлось изменить фамилию «Троцкий» на «Тронский».

Вернуться

24

М. К. был назначен на эту должность 1 июня и исполнял ее до 31 декабря 1931 г. (55–6; 3; справка из архива АН СССР от 29 сентября 1948 г.).

Вернуться

25

В этом (последнем) сборнике серии «Язык и литература» появилась статья М. К. «Сказительство и книга» – о грамотности народных сказителей, влиянии книги на их репертуар, формах соприкосновения сказочников с книжной культурой, книжных напластованиях в современной сказке и т. д. Первоначально эта статья (под названием «Сказочник и книга») предназначалась для несостоявшегося в 1930 г. сборника в честь С. Ф. Ольденбурга (см. главу XIX). Дата (в конце статьи): май-июнь 1929 г.

Вернуться

26

Имеется в виду Иеремия Исаевич Иоффе (1891–1947), искусствовед, культуролог, сотрудник ГИРКа; создатель «синтетической» теории искусств.

Вернуться

27

Для Вас! (франц.)

Вернуться

28

Обыгрывается мотив «съеденного сердца», распространенный в средневековой литературе.

Вернуться

29

Сохранилось в записи Л. В.

Вернуться

30

Анна Михайловна Астахова (1886–1971), фольклорист, исследователь северного фольклора, прежде всего былин; в 1922–1931 г. – сотрудница ГИИИ, позднее – ИПИНа и Музея антропологии и этнографии, с 1939 г. – в ИРЛИ. Член Русского географического общества.

Вернуться

31

Евгений Владимирович Гиппиус (1903–1985), фольклорист-музыковед. Учился на факультете истории музыки ГИИИ, с 1927 г. – в аспирантуре. Ученый секретарь Фольклорной комиссии института, основатель и хранитель фольклорного Фонограммархива (ГИИИ, ИПИН, ИАЭ, ИРЛИ). С 1944 г. – в Москве.

Вернуться

32

Ирина Валерьяновна Карнаухова (1901–1959), фольклорист, исполнительница народных сказок; писательница.

Вернуться

33

Наталья Павловна Колпакова (1902–1994) окончила в 1924 г. Высшие курсы искусствознания при ГИИИ и была зачислена в Крестьянскую секцию института. С января 1939 г. заведовала Кабинетом народного творчества на филфаке ЛГУ. В 1943–1948 гг. преподавала в Педагогическом институте им. А. И. Герцена; в 1945–1948 гг. – на филфаке ЛГУ. Сотрудница ИРЛИ с 1953 по 1957 г.

Вернуться

34

Александр Исаакович Никифоров (1893–1942), фольклорист, историк литературы. В ГИИИ числился как внештатный сотрудник.

Вернуться

35

Зинаида Викторовна Эвальд (1894–1942), фольклорист, этномузыковед, автор работ о народной лирике.

Вернуться

36

Подробнее об экспедициях ГИИИ 1920‑х гг. и научной деятельности упомянутых фольклористов см.: Иванова 2009. С. 285–304.

Вернуться

37

Более точными в отношении последних месяцев существования ГИИИ представляются такие определения, как «развал», «разгром» и «ликвидация» (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам. М., 2014. С. 8–128).

Вернуться

38

Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 4. Стб. 536.

Вернуться

39

Имеется в виду собрание в ГИИИ 5 июня 1930 г.

Вернуться

40

[Б. п.] За кулисами науки // Красная газета. Вечерний выпуск. 1930. № 132, 6 июня. С. 3.

Вернуться

41

Эти сведения восходят к работам К. А. Кумпан (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов) и Т. Г. Ивановой (Иванова 2009. С 461–462), использовавших архивные источники.

Вернуться

42

Иванова Т. Г. Фольклористика в Государственном институте истории искусств в 1920‑е гг. // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 2004. Т. 32. С. 65.

Вернуться

43

Иванова 2009. С. 463.

Вернуться

44

См.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов. С. 124.

Вернуться

45

Именно так именовался реорганизованный институт в 1931–1932 гг. – ЛО ГАИС; в 1933–1936 гг. – ГАИС (см.: Лапин В. А. Изучение фольклора в РИИИ // Временник Зубовского института. СПб., 2013. Вып. 11: Фольклористика в Зубовском институте. С. 12).

Вернуться

46

В течение нескольких месяцев ГАИС воспринималась как новое подразделение ГАХН. В мае 1931 г., заполняя анкету (в связи с переписью научных и научно-технических работников) и перечисляя места своей работы в Ленинграде, М. К. указывает не ГАИС, а именно ГАХН (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 178).

Вернуться

47

Николай Федорович Бельчиков (1890–1979), историк литературы, текстолог. Один из инициаторов и член редколлегии журнала «Литература и марксизм». В 1946–1948 гг. – ответственный секретарь Отделения литературы и языка АН СССР. Директор Пушкинского Дома в 1949–1955 гг. Член-корреспондент АН СССР (1953). О его роли в судьбе М. К. см. главы XXXVII и XXXVIII.

Вернуться

48

Николай Михайлович Маторин (1898–1936; расстрелян), этнограф. С 1933 г. – директор Института антропологии и этнографии (Ленинград).

Вернуться

49

В письме к Н. М. Маторину от 28 августа 1931 г. М. К. называет «Советскую этнографию» «ипиновским журналом» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 232).

Вернуться

50

В «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в Академии наук была создана по его предложению (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 64).

Вернуться

51

В справке из архива АН СССР от 26 января 1948 г., выданной М. К. для ходатайства о пенсии, сказано, что он работал в системе Академии наук с 13 апреля 1931 г. по 1 марта 1939 г. в должности старшего ученого специалиста, а затем – заведующего Фольклорной комиссией (55–6; 1).

Вернуться

52

Александр Николаевич Нечаев (1902–1986), фольклорист-«выдвиженец»; в 1934–1938 гг. возглавлял этнографо-лингвистическую секцию Карельского научно-исследовательского института в Петрозаводске; позднее – в Ленинграде и Москве (см. о нем подробно: Иванова 2009. С. 477–478).

Вернуться

53

Иванова 2009. С. 465.

Вернуться

54

Александра Николаевна Лозанова (1896–1968), фольклорист. В 1930–1933 гг. – аспирантка ИПИНа. Впоследствии сотрудник ИРЛИ.

Вернуться

55

См.: Астахова А. М., Гиппиус Е. В. Фольклорная секция Института по изучению народов СССР Академии наук (ИПИН) // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 242–243.

Вернуться

56

Иван Степанович Ежов (Ежов-Беляев; 1880–1959), литературовед; издательский работник, сотрудник издательства «Academia», в 1929–1932 гг. – заместитель директора (И. И. Ионова).

Вернуться

57

Михаил Порфирьевич Сокольников (1888–1979), искусствовед, литератор; художественный редактор издательства «Academia» в 1929–1937 гг.

Вернуться

58

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 6–7.

Вернуться

59

Точные дата и тема этого заседания неизвестны.

Вернуться

60

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–234.

Вернуться

61

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 7.

Вернуться

62

Абрамзон С. М. Советская этнография в начале 30‑х годов: (Из воспоминаний этнографа) // Советская этнография. 1976. № 4. С. 90.

Вернуться

63

Александр Евлампиевич Плотников (1877–1942), библиотечный работник; заведовал НИИК с 1925 г. Член РСДРП с 1903 г.; с 1920 г. – член ВКП(б).

Вернуться

64

Лидия Викториновна Булгакова (1893–1947), книговед, библиотечный работник. Служила в Библиотеке Академии наук, Публичной библиотеке и др. В 1923–1931 гг. – ученый секретарь и член президиума НИИК.

Вернуться

65

ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 75. Л. 1.

Вернуться

66

Рецензия М. К. на кн. Г. К. Ульянова «Обзор литературы по вопросам культуры и просвещения народов СССР» (М.; Л., 1930) опубликована в журнале «Советская этнография» (1932. № 3. С. 129–132) под названием «За библиографию культуры народов СССР» (название, очевидно, редакционное).

Вернуться

67

Имеется в виду: Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых: (От начала русской образованности до наших дней). 2‑е изд., совершенно перераб., иллюстрированное. Пг., 1915. Т. 1, вып. 1–3: Предварительный список русских писателей и ученых и первые о них справки: (Емельянов – Куликов); Пг., 1918. Т. 2, вып. 4–5: (Куликов – Павлов).

Вернуться

68

ОР РНБ. Ф. 316. № 84. Л. 1–1 об.

Вернуться

69

Там же. Л. 2.

Вернуться

70

Владимир Эммануилович Банк (1876–1942), историк, библиотековед, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки (с 1898 г.). Член совета НИИКа. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям.

Вернуться

71

В списке штатного состава НИИКа на 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует.

Вернуться

72

Издание выходило в Ленинграде в 1925–1934 гг.

Вернуться

73

СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 177, 178 об. Дата заполнения анкетного листка: 24 мая 1931 г. Тем не менее в списке штатного состава НИИКа от 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует (ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 65. Л. 1).

Вернуться

74

См.: Платонова Н. И. Годы репрессий в жизни С. И. Руденко: Сравнительный анализ архивных источников // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. Вып. 4/2. С. 151–158 (серия «История»).

Вернуться

75

Лепехин М. П. Об авторе этой книги // Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века / Коммент. изд. под ред. Н. К. Леликовой, М. П. Лепехина. М., 2012. С. XL.

Вернуться

76

Имеется в виду «дело славистов» («Дело российской национальной партии»), начавшееся в 1933 г., но получившее особый размах в первую половину 1934 г. По этому делу привлекались видные слависты, академики и профессора, а также филологи-«древники» (В. Н. Перетц, М. Н. Сперанский), лингвисты (А. М. Селищев, В. В. Виноградов) и др. См.: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 1930‑е годы. М., 1994.

Вернуться

77

Неточная цитата из стихотворения Пушкина «19 октября» (1825). У Пушкина: «Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет, / Судьба глядит…»

Вернуться

78

Б. М. Соколов умер в Москве 30 июля 1930 г.

Вернуться

79

Намек на арест С. П. Шестерикова.

Вернуться

80

Ю. Г. Оксман.

Вернуться

81

«Хандра» Оксмана была вызвана скорее всего его арестом в начале 1930 г., а также семейными обстоятельствами (болезнь жены) и др. «Для меня 1930 г. был очень тяжелым, – писал он Н. К. Пиксанову 1 января 1931 г,. – может быть, самым тяжелым за 35 лет годом – начался и закончился в ДПЗ. <…> Все, наконец, закончилось и больше меня тревожить не будут из‑за моих коллег. Но дома у нас очень неблагополучно. Ант<онина> Петровна страшно подорвала себя. Итак, каков бы ни был будущий год – хуже 1930 г. ему не стать для нас…» (РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран). ДПЗ – Дом предварительного заключения, где Оксман оказался еще раз в декабре 1930 г.; Антонина Петровна Оксман (урожд. Семенова; 1894–1984), жена Оксмана.

Вернуться

82

Текст телеграммы: «Скорблю вместе с вами какая бесконечно тяжелая утрата Марк Азадовский» (РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 3).

Вернуться

83

В Ленинграде Ю. М. Соколов прочитал в те дни два доклада: 18 ноября – в ИЛЯЗВе («О трансформации фольклорных жанров / Былина и историческая песня») и 19 ноября – в Фольклорном кабинете ГИИИ (о работе созданного им аналогичного кабинета в Государственной академии художественных наук).

Вернуться

84

Н. Ф. Бельчиков.

Вернуться

85

Предполагалось издать «брошюру» с материалами заседания памяти Б. М. Соколова.

Вернуться

86

Сохранилась рукопись с вариантами (1–18).

Вернуться

87

Александр Сергеевич Орлов (1871–1947), историк древнерусской литературы, академик (1931), профессор ЛГУ; зам. директора ИРЛИ, возглавлял Отдел древнерусской литературы.

Вернуться

88

Н. М. Маторин.

Вернуться

89

Институт востоковедения Академии наук был создан в 1930 г.; С. Ф. Ольденбург был его первым директором.

Вернуться

90

Имеется в виду Таджикистанская база АН СССР, созданная в январе 1933 г.; С. Ф. Ольденбург был ее председателем.

Вернуться

91

Ю. М. Соколов приезжал в Ленинград и выступал в ГИРКе с докладом в феврале 1933 г.

Вернуться

92

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 361 (1). Л. 1–3.

Вернуться

93

Там же. № 360 (1). Л. 2–3.

Вернуться

94

Евгений Георгиевич Кагаров (1882–1942), этнограф, историк, фольклорист, исследователь теории мифа. Профессор Харьковского, с 1927 г. – Ленинградского университетов. Научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, а также Института антропологии и этнографии.

Вернуться

95

См. подробнее: Иванова 2009. С. 465–470. Доклад, посвященный советской фольклористике с 1918 по 1932 г., был опубликован на французском и английском языках в изданиях ВОКСа. Статья «Памяти И. Поливки» – в «Трудах Института славяноведения АН СССР» (1934. Т. 2. С. 377–382).

Вернуться

96

РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 15–15 об. Письмо это в основной своей части опубликовано (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 239–241), однако данный фрагмент отсутствует.

Вернуться

1

Книга тысячи и одной ночи: В 8 т. / Пер., вступ. ст. и коммент. М. А. Салье; ред. И. Ю. Крачковского; ст. М. Горького «О сказках»; предисл. С. Ф. Ольденбурга. М.; Л., 1929–1938 (в 1932 г. вышли: 2‑е изд. первого тома, тома второй и третий)

Вернуться

2

Армянские сказки / Пер. и примеч. Я. Хачатрянца; введ. М. Шагинян. [Л.], 1930 (в 1933 г. вышло 2‑е изд. этой книги, значительно дополненное).

Вернуться

3

Имеется в виду: Русские народные сказки / Предисл. С. Ф. Ольденбурга; вступ. ст. А. И. Никифорова; сост. О. И. Капица. М.; Л., 1930. Основу этого сборника составили сказки А. Н. Афанасьева.

Ольга Иеронимовна Капица (1866–1937), фольклорист, автор работ по детскому фольклору; педагог.

Вернуться

4

Озаровская О. Э. Пятиречье. Л., 1931. Книга представляет собой сборник сказок, «старин» и т. п.

Вернуться

5

Поп и мужик: Русские народные сказки / Под ред. и с предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1931.

Вернуться

6

Имеется в виду: Сказки и присказки деда Чмыхала // Сборник в пользу недостаточных студентов университета св. Владимира. СПб., 1895. С. 211–234. На украинском языке: Оповiданя Р. Ф. Чмихала зiбрав Володимир Лесевич. Львiв, 1904 (Етнографiчный збiрник. Т. 14). М. К. оценивал «Сказки и присказки» как «первый опыт публикации целостного репертуара сказочника» (см.: История русской фольклористики. Т. 2. С. 920).

Родион Федорович Чмыхало, сказочник из Полтавской губернии; Владимир Викторович Лесевич (1837–1905), философ, публицист, общественный деятель.

Вернуться

7

Своеобразный, единственный в своем роде (лат.).

Вернуться

8

Поддержал ли М. П. Алексеев этот замысел М. К., и если поддержал, то каким образом, неизвестно. Переиздание не состоялось.

Вернуться

9

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 1.

Вернуться

10

Там же.

Вернуться

11

Русская сказка: Избранные мастера: В 2 т. / Ред. и коммент. М. Азадовского. [Л., 1932].

Вернуться

12

Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тоталитарного террора 1929–1953. СПб., 2000. С. 67–68.

Вернуться

13

Никифоров А. И. Проблема сказочного сборника // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1935. Вып. 2–3. С. 415.

Вернуться

14

Метод исследования, при котором во главу угла ставится индивидуальность сказителя.

Вернуться

15

Пропп В. Я. А. И. Никифоров и его «Севернорусские сказки» // Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. М.; Л., 1961. С. 8, 9, 18.

Вернуться

16

Андре Мазон, крупнейший в то время французский славист, отметил в своем обзоре, что вступительная статья и комментарии в книге «Русская сказка» – «высшего сорта» (Revue des études slaves. 1932. Vol. 12. Fasc. 3–4. P. 257).

Вернуться

17

«Это подлинный образец научного и вместе с тем популярного, т. е. рассчитанного на широкий круг читателей, издания. <…> Обширная вступительная статья, по-новому ставящая ряд вопросов, вводные замечания о каждом отдельном сказочнике, краткие, но четкие примечания, удачный выбор текстов <…> чрезвычайное изящество издания делают сборник „Русская сказка“ одним из самых замечательных явлений всей нашей сказочной литературы» (Андреев Н. П. Издания сказок (русских или на русском языке) за последние пятилетие // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 410).

Вернуться

18

Словцов Р. Русские сказочники // Последние новости (Париж). 1932. № 4082, 26 мая. С. 2; перепечатано в: Новое русское слово (Нью-Йорк). 1932. № 7077, 12 июня. С. 8 (раздел «Литература и искусство»).

Вернуться

19

См. о ней: Литературная энциклопедия Русского Зарубежья 1918–1940: Писатели Русского Зарубежья. М., 1997. С. 49–50 (автор статьи В. В. Леонидов).

Вернуться

20

Числа (Париж). 1933. № 7–8. С. 279.

Вернуться

21

Там же. С. 281.

Вернуться

22

ЛНС. Т. 1. С. 52.

Вернуться

23

Отвечая на это письмо Ю. М. Соколова и соглашаясь, в целом, с его доводами, М. К., в частности, написал: «Представь себе, что первоначальное заглавие моей книги было: „Мастера русской сказки“, но его отвергли… Ежов заявил, что с таким заглавием „книга не пойдет“. Увы, но sic!» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 8). Упоминается И. С. Ежов.

Вернуться

24

Имеется в виду задуманная Ю. М. Соколовым тематическая серия по фольклору в издательстве «Academia». Вышло две книги: «Поп и мужик» (1931) и «Барин и мужик» (1932); Ю. М. Соколов значится в них как редактор и автор предисловий.

Вернуться

25

Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М., 1934.

Вернуться

26

Имеется в виду антология русских былин, работу над которой Соколов продолжал до 1936 г. В начале 1937 г. он сам отказался от издания уже готовой книги; рукопись хранится в РГАЛИ (см.: Бахтина В. А. Фольклористическая школа братьев Соколовых: (Достоинство и превратности научного знания). М., 2000. С. 51, 76).

Вернуться

27

Леопольд Леонидович Авербах (1903–1937; расстрелян, по другой версии – покончил с собой во время следствия), литературный критик, публицист; генеральный секретарь Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).

Вернуться

28

Имеется в виду дискуссия о специфике фольклора, организованная в июне 1931 г. литературным отделом московской ГАИС. Основным был доклад Ю. М. Соколова «Значение фольклора и фольклористики в реконструктивный период». (см.: Иванова 2009. С. 520–522).

Вернуться

29

Всесоюзное объединений ассоциаций пролетарских писателей (1928–1932).

Вернуться

30

РАПП, ВОАПП и ряд других писательских объединений были ликвидированы постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций». Тогда же было принято решение о создании Союза советских писателей.

Вернуться

31

Илья Семенов, белозерский крестьянин, сказочник. М. К. включил в сборник две его сказки: «Иван-Царевич и богатырка-Синеглазка» и «Купец богатой».

Вернуться

32

Рецензия не была написана.

Вернуться

33

И. Н. Розанов.

Вернуться

34

«Русская сказка» действительно пользовалась читательским успехом и распродавалась настолько быстро, что уже через несколько месяцев был поднят вопрос о переиздании или допечатке. «Говорят, что будет 2‑е издание „Сказок русских“», – сообщал М. К. в Иркутск М. П. Алексееву 7 июля 1932 г. и уточнял: – <…> без перемен: в качестве допечатки: таково мое требование, – иначе, если будет поставлено «2‑е издание», – прошу несколько месяцев на переработку…»

2‑е издание (т. е. допечатка) состоялось в том же году, что, однако, не указано ни на титульном листе, ни в выходных данных.

Вернуться

35

Статьи Соколова «Лубочная литература (русская)» и «Народная литература» появились: первая – в т. 6 «Литературой энциклопедии» (М., 1932. С. 595–606), вторая – в т. 7 (М., 1934. С. 592–607).

Вернуться

36

Имеется в виду дворец великого князя Владимира Александровича (1847–1909) на Дворцовой набережной, 26, построенный в 1867–1872 гг. и выделяющийся разнообразием и богатством своей внешней и внутренней отделки (сохранилась до настоящего времени); с 1920 г. – Дом ученых (с 1940 г. – им. М. Горького).

Вернуться

37

Т. е. дешевые лубочные картинки «для народа», которые выпускала Литография И. Д. Сытина.

Вернуться

38

Б. М. Соколов.

Вернуться

39

В предисловии к сказкам Абрама Новопольцева М. К. пишет: «Б. М. Соколов в своей книге о русской сказке относит Новопольцева к типу сказителей-эпиков <…> это несомненная ошибка» (Русская сказка: Избранные мастера. Т. 1. С. 133).

Вернуться

40

См. выше примеч. 3.

Вернуться

41

Намерение не осуществилось.

Вернуться

42

См. выше примеч. 14.

Вернуться

43

И. В. Карнаухова.

Вернуться

44

См.: Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1934 (книга вышла в издательстве «Academia» в серии «Фольклор», которую редактировал Ю. М. Соколов).

Вернуться

45

В начале 1932 г. М. К. готовил к печати (при участии московских фольклористов) фольклорный «Библиографический сборник», о чем идет речь, например, в его недатированном письме к Ю. М. Соколову (по содержанию – март–апрель 1932 г.): «Дорогой Юрий Матвеевич, что же делаешь ты со мной, ты и твоя публика. Ведь библиографический сборник сорвется! Если мы не сдадим материал к началу июня, у нас отберут ассигнованную нам бумагу и все придется начинать сначала» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 360 (2). Л. 3). Сборник не состоялся.

Вернуться

46

В мае 1932 г. в Ленинграде проходило Всероссийское археолого-этнографическое совещание.

Вернуться

47

Московское отделение Государственной академии истории материальной культуры (1919–1937; с 1935 по 1950 г. – им. Н. Я. Марра; ныне – Институт археологии РАН).

Вернуться

48

Федор Васильевич Кипарисов (1886–1936; расстрелян), археолог. Фактический руководитель Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) в 1929–1936 (до 1934 г. – первый заместитель Н. Я. Марра, председателя ГАИМКа). В 1935–1936 гг. – председатель академии.

Вернуться

49

Александр Васильевич Мишулин (1901–1948), историк-антиковед, позднее – профессор МГУ.

Вернуться

50

Н. М. Маторин.

Вернуться

51

Речь идет о создании Государственного литературного музея, возникшего в 1934 г. благодаря слиянию Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики Наркомпроса РСФСР и Литературного музея при Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина.

Вернуться

52

Ю. М. Соколов имеет в виду Фольклорный кабинет при московском отделении ГАИС.

Вернуться

53

Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938; расстрелян), советский военный и политический деятель, в 1929–1937 гг. – нарком просвещения.

Вернуться

54

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1877–1955), революционер, большевик, соратник В. И. Ленина; публицист, этнограф, исследователь русского сектантства. Создатель и первый директор Государственного литературного музея (1933–1945), директор Музея истории религии и атеизма АН СССР (1945–1955).

Вернуться

55

Имеется в виду: Дынник В. А. Неизвестные страницы Анатоля Франса // ЛН. Т. 2. С. 249–261. Валентина Александровна Дынник (Дынник-Соколова; 1898–1979), литературовед, переводчица. Жена Ю. М. Соколова.

Вернуться

56

Имеется в виду: Виноградов А. Три цвета времени. М., 1932. Роман вышел с предисловием М. Горького.

Вернуться

57

Избранный членом-корреспондентом Академии наук в 1931 г., Пиксанов переехал в 1932 г. из Москвы в Ленинград. Заведовал в 1932–1934 гг. Рукописным отделом Пушкинского Дома; с 1933 г. – профессор (в 1934–1938 гг. – заведующий кафедрой русской литературы ЛГУ).

Вернуться

58

Н. Л. Бродский.

Вернуться

59

Коммунистическая академия (сокр. Комакадемия) – высшее учебное заведение, а также научно-исследовательское учреждение РСФСР и СССР (Москва, 1929–1936). Включала научные институты философии, истории, литературы, искусства и языка, советского строительства и права, мирового хозяйства и мировой политики, экономики, аграрный, институты естествознания.

Вернуться

60

Имеется в виду постановка пьесы Л. Н. Толстого «Плоды просвещения» (1890) на сцене московского Малого театра (режиссер К. П. Хохлов; в спектакле участвовали также А. Истомин, А. Остужев, В. Пашенная, А. Яблочкина и др.).

Вернуться

61

Т. Н. и В. М. Жирмунские.

Вернуться

62

В. А. Дынник.

Вернуться

63

А. М. Астахова.

Вернуться

64

З. В. Эвальд.

Вернуться

65

Е. В. Гиппиус.

Вернуться

66

М. Г. Худяков (1894–1936; расстрелян), историк, археолог, краевед, этнограф. Работал в Казани; автор работ, посвященных Казанскому ханству. В 1920‑е гг. – сотрудник ГПБ, ИПИНа; преподаватель ЛГУ и ЛИФЛИ. См. о нем статью А. Я. Разумова в кн.: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2. С. 620–622.

Вернуться

67

Имеется в виду 4‑й выпуск серии «Русский фольклор»: Частушки. Мещанские и блатные песни. Фабрично-заводской и колхозный фольклор. М., 1932.

Вернуться

68

М. К. вряд ли смог выполнить эту просьбу. В своем ответном письме, жалуясь на обстановку в ИПИНе, он, в частности, пишет: «Худяков развивает такую травлю меня и всей Секции, что дышать трудно. Причем действует не на открытом фронте, а мелкой сапой. Рядом с ним подвизаются и другие: помельче. Я же все это болезненно переживаю, т<ак> к<ак>, вообще, чувствую себя очень плохо» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363).

Вернуться

69

В мае 1932 г. Л. Б. Каменев стал заместителем М. Горького, возглавившего редакционный совет издательства «Academia»; в мае 1933 г. Каменев был назначен директором.

Вернуться

70

См. примеч. 130 к главе XIV.

Вернуться

71

Чистов К. В. М. К. Азадовский и фольклористика: (К 100-летию со дня рождения) // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР. 1988. № 16. Серия истории, филологии и философии. Вып. 3. С. 38.

Вернуться

72

Имеется в виду Библиотека Академии наук (БАН).

Вернуться

73

М. К. высоко ценил книжную графику Е. А. Кибрика, интересовался его творчеством и в дальнейшем. В конце 1951 г. он просил московских фольклористов достать для него только что изданную книгу «Героические былины» (М.; Л, 1951; сост., ред. текстов и вступ. ст. В. И. Чичерова) с рисунками Кибрика; см. письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 16 декабря 1951 г. (64–11; 76).

Вернуться

74

СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 2. № 10. Л. 3. Эти строки представляют собой постскриптум к данному письму, опущенный при его публикации (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–233).

Вернуться

75

Имеются в виду отдельные книги «антирелигиозной серии» ленинградского отделения ГИЗа.

Вернуться

76

Андреев Н. П. Фольклор и антирелигиозная работа // Советский фольклор: [Сборник статей Фольклорной секции Ленинградского отделения Союза советских писателей]. Л., 1939. С. 306.

Вернуться

77

Эрна Васильевна Померанцева (урожд. Гофман; 1899–1980), фольклорист, ученица Б. М. и Ю. М. Соколовых. В 1940‑е гг. и позже – близкий друг Азадовских.

Вернуться

78

Текст предисловия, написанного Н. М. Маториным, обнаружить не удалось.

Вернуться

79

М. А. Сергеев был в 1926–1929 гг. директором этого издательства.

Вернуться

80

Цит. по: Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском / Публ. М. Д. Эльзона // Русская литература. 2006. № 2. С. 106.

Вернуться

81

В. Д. Бонч-Бруевич.

Вернуться

82

М. М. Шейнман (1902–1977), историк религии, пропагандист атеизма. В 1947–1965 гг. – научный сотрудник Института истории АН СССР.

Вернуться

83

Народные сказки о боге, святых и попах русские, украинские и белорусские / Сост. М. К. Азадовский; подгот. текста Н. И. Савушкина; ред. и вступ. ст. Л. Н. Пушкарева. М., 1963.

Вернуться

84

Там же. С. 17.

Вернуться

85

Масштабное 15-томное издание, осуществленное Гёттингенской академией в 1980–2015 гг., – итог фольклористических изучений в разных странах мира за последние два столетия.

Вернуться

86

Московские фольклористы С. Ю. Неклюдов и Н. В. Петров готовили в 2010‑е гг. аутентичное воспроизведение макета 1932 г., оснащенное современным научным аппаратом. Однако в своем аутентичном виде (т. е. со всеми текстами, отобранными в свое время М. К., иллюстрациями Е. А. Кибрика и т. д.) книга до сих пор не издана.

Вернуться

1

РГАЛИ. Ф. 124. Оп. 1. № 107. Л. 4 (письмо из Иркутска).

Вернуться

2

«Арпоэпис» – литературный альманах, изданный в 1921 г. в Новониколаевске. В подзаголовке значится: «Первая сибирская артель поэтов и писателей в пользу голодающих». См.: Кузнецов И. «Арпоэпис», или Стихи в пользу голодающих // Сибирские огни. 1979. № 3. С. 176–182.

Вернуться

3

Имеется в виду заметка М. К. «Альманахи литературные» (ССЭ. Т. 1. Стб. 91–92).

Вернуться

4

В открытке от 20 апреля 1930 г. М. К. пишет (ошибочно), что такого сборника не существовало. В действительности сборник состоялся. См.: Отзвуки: Сборник в пользу голодающих. Иркутск, 1921. Инициатором издания был Ис. Гольдберг, поместивший на его страницах свой рассказ «Человек с ружьем».

Вернуться

5

Неизвестная область (лат.). Правильно: terra incognita.

Вернуться

6

Сохранилось удостоверение, выданное 8 августа 1921 г. отделом народного образования военно-революционного комитета Крыма, о том, что «предъявитель сего есть студент Института Брун Лидия».

Вернуться

7

См. о нем: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1995. Т. 1: Императорская Публичная библиотека 1795–1917. С. 571–573 (статья Л. Ф. Капраловой).

Вернуться

8

Ираклий Луарсабович Андроников (1908–1990), писатель, литературовед; в 1934 г. сотрудник Публичной библиотеки.

Вернуться

9

Борис Яковлевич Бухштаб (1904–1987), историк русской литературы, текстолог, библиограф.

Вернуться

10

Ольга Борисовна Враская (1905–1985), книговед, библиограф; ученица Н. П. Анциферова и И. М. Гревса.

Вернуться

11

Яков Петрович Гребенщиков (1887–1935; репрессирован), библиотековед, библиограф.

Вернуться

12

Соломон Абрамович Рейсер (1905–1989), историк литературы, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки в 1931–1946 гг.

Вернуться

13

Владимир Александрович Брилиант (1883–1969), библиотековед, экслибрист.

Вернуться

14

Георгий Александрович Дюперрон (1877–1934), библиограф, историк физкультуры и спорта; сотрудник Публичной библиотеки в 1907–1930 гг.

Вернуться

15

Ольга Павловна Захарьина (1871–1961), библиотековед. Племянница А. И. Герцена. Работала в Публичной библиотеке с 1923 г. (в Кабинете иностранной литературы). См. о ней: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 295–298 (авторы статьи – О. С. Острой и М. Д. Эльзон).

Вернуться

16

Лидия Иосифовна Олавская (урожд. Новицкая; 1889–1975), историк-медиевист, библиотековед, библиограф. В 1922–1930 гг. заведовала Кабинетом новой иностранной литературы Публичной библиотеки. В 1935 г. выслана из Ленинграда (вернулась в 1945 г.).

Вернуться

17

Николай Павлович Анциферов (1889–1958), историк, филолог, краевед, и его первая жена Татьяна Николаевна (урожд. Оберучева; 1889–1929), историк.

Вернуться

18

Сохранился проект типового трудового договора (оригинал), подписанный Л. Брун и С. Балухатым.

Вернуться

19

Видимо, Ю. Г. Оксман, курировавший, по просьбе М. К., работу Л. В. Летом 1934 г. Оксман отдыхал в Крыму.

Вернуться

20

Очевидно, договор был подписан на основании представленной рукописи.

Вернуться

21

Имеется в виду П. Л. Тымянская (урожд. Рабинович; 1899 – после 1946; репрессирована), ответственный исполнитель канцелярии ИРЛИ в первой половине 1930‑х гг. Жена философа Г. С. Тымянского (1893–1936; расстрелян), переводчика Спинозы и Декарта.

Вернуться

22

Александр Николаевич Губанов (1893–1939?; репрессирован), директор Восточно-Сибирского краевого отделения ОГИЗа в 1931–1937 гг.

Вернуться

23

Имеется в виду кн.: Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Иркутск, 1932 Т. 1 (2‑е изд.: Иркутск, 1941). В обсуждении и подготовке этой книги М. К. принимал непосредственное участие (в частности, привлек к работе над ней П. А. Шиллинговского).

Вернуться

24

М. К. был противником универсальной десятичной системы, принятой для классификации печатных изданий; он полагал, что краеведческая литература имеет свою специфику и требует особого подхода (см.: Томина В. П. Библиографическая деятельность М. К. Азадовского // Советская библиография. 1975. № 2. С. 48–49).

Вернуться

25

Азадовская 1978. С. 231. Упомянутые Л. В. Азадовской материалы хранятся ныне в ОР РГБ (41–7) и представляют собой машинопись объемом в 347 страниц (первые 10 страниц – «Проект предисловия»). В конце рукописи – четыре указателя (личных имен, географических названий, предметный и систематический).

Вернуться

26

Общественно-научный журнал (Москва, 1930–1935); издавался Комитетом Севера при президиуме ВЦИКа.

Вернуться

27

Вероятно, имеется в виду Центральный научно-исследовательский институт методов краевой работы (Москва), где Здобнов работал с весны 1932 г., являясь руководителем Библиографического сектора.

Вернуться

28

Судя по этой фразе, М. К. предполагал опубликовать в «Советской этнографии» предварительные материалы по библиографии Дальневосточного края. Публикация не состоялась.

Вернуться

29

См. вступительный очерк М. П. Лепехина в кн.: Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века. С. XLIV–XLV.

Вернуться

30

Библиография Дальневосточного края. 1890–1931: [В 2 т.] / Отв. ред. А. Н. Асаткин, В. А. Самойлов. М., 1935 (т. 1 – Физическая география; т. 2 – Геология, полезные ископаемые, палеонтология).

Вернуться

31

В конце 1937 г. у Здобнова появилась надежда на возобновление работы. «Началось заметное движение моего дела и по „Библиографии ДВК“, – писал он М. К. 9 октября 1937 г. – Президиум Академии наук избрал специальную комиссию (во главе с Дебориным) для расследования травли и оттирания меня (но об этом пока никому не говорите). Комиссия уже приступила к работе» (цит. по машинописной копии в архиве Н. В. Здобнова – АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 3. № 2).

Абрам Моисеевич Деборин (наст. фамилия Иоффе; 1881–1963), философ-марксист. В 1937 г. – академик-секретарь Отделения общественных наук АН СССР.

Вернуться

32

Том назывался «Культура и быт. Этнография». Его составителем был А. Н. Турунов.

Вернуться

33

Шекспир. Трагическая история о Гамлете принце датском. М.; Л., 1933 (серия «Школьная библиотека классиков»).

Вернуться

34

Экземпляр хранится в Музее ИРЛИ.

Вернуться

35

Фиолент – мыс на Гераклейском полуострове Крыма (в Балаклавском районе Севастополя).

Вернуться

36

В 1932–1935 гг. Л. В. заведовала Межбиблиотечным абонементом Публичной библиотеки.

Вернуться

37

В скобках указаны, очевидно, номера комнат.

Вернуться

38

Дом отдыха «Гаспра» занимал бывший Голицынский дворец (позднее – дворец графини Паниной) и представлял собой здание с двумя восьмигранными боковыми башнями (в настоящее время – санаторий «Ясная Поляна»).

Вернуться

39

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 244.

Вернуться

40

Там же.

Вернуться

41

Вероятно, Фрейденберг имеет в виду смерть Надежды Павловны.

Вернуться

42

Фрейденберг напоминает о любовном напитке, который, как гласит предание, по ошибке выпили Тристан и Изольда.

Вернуться

43

История XIX века: [В 8 т.] / Под ред. Э. Лависса и А. Рамбо; пер. с франц. 2‑е изд., испр. и доп. под ред. проф. Е. В. Тарле. М., 1938–1939. Первый том с обширным библиографическим разделом был выпущен московским ОГИЗом во второй половине 1938 г.

Вернуться

44

В 1956 г. институт войдет в состав Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена.

Вернуться

1

В списке участников Пушкинского семинария за 1908–1913 гг. фамилия Азадовский отсутствует (см.: Пушкинист: Историко-литературный сборник I /. Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. С. 233–239.

Вернуться

2

Откликаясь на смерть М. К., Оксман упоминает о встречах с ним в 1910‑е гг. «на вечерах у Бема» («Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов) / Публ. М. Д. Эльзона; предисл. В. Д. Рака; примеч. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 4. С. 218 (письмо к П. Н. Беркову от 4 декабря 1954 г.)).

Вернуться

3

Так, в письме к М. П. Алексееву от 4 июля 1930 г., обсуждая предстоящий приезд Михаила Павловича в Ленинград, М. К. пишет:

«Итак – жду
Как молодой повеса…
Или еще лучше:
Я жду тебя, мой запоздалый друг,
Поговорим о бурных днях…»

(цитируются строки из «маленькой трагедии» «Скупой рыцарь» и стихотворения «19 октября»).

См. также пушкинские цитаты или реминисценции в письме М. К. к В. Ю. Крупянской от 3 сентября 1941 г. (Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 205) и в его письме к А. М. Астаховой от 27 сентября 1942 г. (Письмо военного времени М. К. Азадовского / Публ. и коммент. Т. Г. Ивановой // Живая старина. 2005. № 2. С. 45–47).

Вернуться

4

Имеется в виду: Пушкин / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924. Сб. 1. Согласно Списку книг библиотеки М. К., это издание (с автографом редактора) хранилось в его библиотеке до 1955 г. (54–7; 206).

Вернуться

5

«Пушкинский уголок» (официальное название: Общество друзей госзаповедника «Пушкинский уголок») возник в недрах Пушкинского заповедника весной 1922 г.; к судьбе «Уголка» проявил внимание С. Ф. Ольденбург. Председателем Общества был избран академик А. П. Карпинский; повседневную работу направлял Б. Л. Модзалевский, один из его заместителей. В работе Общества принимали участие Л. П. Гроссман, Ю. Н. Тынянов и др. (к числу активных участников принадлежал Л. С. Троцкий, университетский товарищ М. К.).

Вернуться

6

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 10.

Вернуться

7

Общество формировалось и пополняло свои ряды (особенно в течение 1927 г.) за счет главным образом ленинградских жителей. К 1 января 1927 г. Общество насчитывало 135 членов; к 1 января 1928 г. – 716 (из них 628 – ленинградцы). См.: Отчет правления Общества друзей Пушкинского заповедника за 1926–1927 гг. (30 октября 1926 г. – 1 января 1928 г.). Л., 1928. С. 9.

Вернуться

8

Дата вступления М. К. в Пушкинское общество неизвестна (видимо, середина 1930‑х гг.). Членский билет № 789 (55–1; 182).

Вернуться

9

См.: Гольдфарб С., Щербаков Н. Иркутский государственный университет 1918–1998. Хроника событий // Иркутский государственный университет (1918–1998): В 3 т. Иркутск, 1998. Т. 1. С. 60.

Вернуться

10

Измайлов Н. В. Из воспоминаний о Пушкинском Доме (1918–1928) // Русская литература. 1981. № 1. С. 103–104.

Вернуться

11

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева; вступ. ст. А. В. Луначарского. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 3: Поэмы и драмы / Ред. С. М. Бонди, Б. В. Томашевского и П. Е. Щеголева; ст. Н. С. Ашукина. С. 263–264 (раздел «Программы и планы»). Фамилия М. К. как редактора «набросков к Бове» указана в оглавлении на с. 480.

Вернуться

12

РО ИРЛИ. Ф. 627, оп. 4, № 22, л. 1 (письмо, судя по содержанию и обратному адресу, от осени 1929 г.).

Вернуться

13

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1931. Т. 6: Путеводитель по Пушкину. С. 24. (републ.: М., 2009).

Вернуться

14

Вероятно, «карточки» с характеристиками поэтов «пушкинской плеяды», которые Верховский предлагал использовать в качестве статей или заметок для «Путеводителя».

Вернуться

15

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 303. Л. 19 об. В приписке к этому письму, сделанной на другой день Д. П. Якубовичем, уточняется: «Ю. Н. Верховский будет указан в числе сотрудников Пут<еводите>ля, но вряд ли его именем нужно подписывать те очень мелкие заметки, которые им выполнены. Быть может, подписать их его инициалами? <…> Подпись „М. А.“, о которой Вы спрашиваете, как может догадаться всякий заинтересовавшийся читатель, из общего списка авторов, – означает М. К. Азадовского и дана так тоже потому, что заметка (а не статья) „Сказка“ не велика. Разумеется, можно дать целиком фамилию» (Там же. Л. 20 об.). В итоге все статьи и заметки Путеводителя появились без подписей и даже инициалов. Верховский указан в «Списке сотрудников», но отсутствует в списке авторов «важнейших статей» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 24–28).

Вернуться

16

Обе этих мелких (но непростых для дешифровки) текстологических работы не обозначены ни в Библиографии 1944, ни в Указателе 1983.

Вернуться

17

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 1.

Вернуться

18

См.: Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина / Изд. подгот. К. П. Богаевская и С. И. Панов. М., 2000. С. 66. Фотография опубликована в кн.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005 (вклейки между с. 192 и 193).

Вернуться

19

Цит. по: Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. М., 2004. С. 82–83.

Вернуться

20

Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia». С. 83–84. Б. В. Томашевский отклонил предложение Каменева в связи с тем, что общее редактирование было поручено Оксману и Цявловскому.

Вернуться

21

Там же. С. 84.

Вернуться

22

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1935. Т. 3 (комментарий М. К. – на с. 372–404).

Вернуться

23

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 3.

Вернуться

24

Отдельное комментированное издание «Сказок» в «Academia» не состоялось. Однако в 1937 г. пять пушкинских сказок, подготовленные М. К., но лишенные научного комментария, были изданы отдельными книжками, красочно оформленными мастерами Палеха (см. далее).

Вернуться

25

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 3. Этот документ (с карандашной пометой «М. А. Цявловскому») сохранился также в личном фонде М. А. и Т. Г. Цявловских (РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. № 449. Л. 7).

Вернуться

26

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 4.

Вернуться

27

Там же. Л. 2.

Вернуться

28

[Б. п.] Завершенный круг преступлений // Правда. 1935. № 17, 17 января. С. 1.

Вернуться

29

Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. Г. Морева. СПб., 1998. С. 142 (запись от 26 декабря 1934 г.). Кузмин был постоянным автором «Academia». Его дневник 1934 г. фиксирует знакомство с М. К. (в детскосельском Доме отдыха научных работников) и их беседу «о Гриммах, сказках Пушкина, о театре, книгах, о Прусте, не обо всем впопад, об „Academi’и“, об Шекспире, о Берковском, Смирнове и Жирмунском» (с. 37 (запись от 18 мая); упоминаются: Н. Я. Берковский, редактировавший в «Academia» Полное собрание сочинений Гейне, А. А. Смирнов, готовивший для того же издательства Полное собрание сочинений Шекспира, и В. М. Жирмунский).

Вернуться

30

Чуковский К. Дневник 1930–1969 / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М., 1994. С. 111.

Вернуться

31

См.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг.: (По материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2020. Вып. 34. С. 154. В исследовании приводится восстановленный по архивным источникам состав Пушкинской комиссии в 1931–1936 гг. и участие ее членов в научных заседаниях. М. К. присутствовал на десяти заседаниях (из 43); впервые – 3 февраля 1933 г. на выступлении А. В. Луначарского, посвященном академическому собранию сочинений Пушкина (Там же. С. 159); 25 февраля 1935 г. он выступал на докладе Оксмана «Пугачевская тема в творчестве Пушкина»; сохранилась стенограмма выступления (РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 25).

Вернуться

32

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. [М.], 1935–1938 (т. 7 вышел в ГИХЛе).

Вернуться

33

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1936. Т. 2 (комментарий М. К. – на с. 557–566).

Вернуться

34

Первое печатное выступление М. К. на эту тему: Азадовский М. К истории сказки Пушкина «О рыбаке и рыбке» // Резец. 1935. № 13. С. 20–21.

Вернуться

35

Доклад под названием «Пушкин и сборник сказок братьев Гримм» был произнесен 13 июня 1934 г. (см.: Список докладов и сообщений, прочитанных в Пушкинской комиссии в 1934–1935 гг. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 1. С. 364).

Вернуться

36

Точная дата не установлена. Однако с тем же докладом, озаглавленным «Об источниках сказок Пушкина», М. К. выступал в Москве 28 апреля 1935 г. (Там же. С. 366).

Вернуться

37

Определенно писал об этом В. В. Сиповский в статье «„Руслан и Людмила“: (К литературной истории поэмы)»: «…для прекрасной сказки „О рыбаке и рыбке“ напрасно искали источник в русских простонародных сказках – она нашлась <так!> среди немецких, у братьев Гриммов…» (Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1906. Вып. 4. С. 81).

Вернуться

38

Впервые этот отрывок опубликован исследователем в кн.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 2, кн. 4: Стихотворения 1826–1936. Сказки. С. 282–283. См. также: Бонди С. Стихи о «Римской Папе» // Бонди С. Новые страницы Пушкина. Стихи, проза, письма. М., 1931. С. 53–58.

Вернуться

39

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 229–230.

Вернуться

40

См.: Ахматова А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 161–176.

Вернуться

41

Имеется в виду работа В. Ф. Миллера «Пушкин как этнограф» (СПб., 1898).

Вернуться

42

Имеется в виду «Собрание разных песен», составленное М. Д. Чулковым (1734?–1792). 1‑е изд.: 1773–1774.

Вернуться

43

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 157.

Вернуться

44

Наблюдения и размышления М. К. относительно текстологии сказок о Балде и о медведихе см. в его рецензии на кн.: Пушкин. Сказки / Ред., вступ. ст. А. Слонимского. 2‑е изд. М.; Л., 1933 (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 322–328). См. также полемику М. К. с Б. В. Томашевским о датировке «Сказки о попе и о работнике его Балде» (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 2. С. 317–324).

Вернуться

45

Pushkin Review / Пушкинский вестник (Bloomington, IN). 2018. Vol. 20. P. 1.

Вернуться

46

Анатолий Андреевич Волков (1909–1981), литературовед, автор многочисленных статей и рецензий в советской печати. Доктор наук, профессор, член Союза советских писателей. Заведовал кафедрой советской литературы в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. О его работах в «Краткой литературной энциклопедии» сказано, что они «носят по преимуществу компилятивный характер» (М., 1962. Т. 1. С. 1049).

Вернуться

47

Волков Ан. О пушкинском «Временнике» и о некоторых проблемах пушкиноведения // Новый мир. 1937. № 1. С. 264.

Вернуться

48

Там же. С. 260, 261, 262.

Вернуться

49

Там же. С. 262.

Вернуться

50

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 138.

Вернуться

51

Литература и фольклор. С. 69.

Вернуться

52

Там же. С. 293.

Вернуться

53

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Т.] 3. С. 152–182.

Вернуться

54

Литература и фольклор. С. 44.

Вернуться

55

Клефты – греческие повстанцы, боровшиеся против владычества Османской империи; песни, прославляющие их подвиги, относятся к жанру «разбойничьих» либо «героических».

Вернуться

56

Les chants populaires de la Grèce moderne, recueillis et publiés par C. Fauriel. Paris, 1824. T. 1–2.

Вернуться

57

Литература и фольклор. С. 32.

Вернуться

58

Там же. С. 40.

Вернуться

59

Известен отклик Пушкина на этот перевод Гнедича («Песни греческие – прелесть…»). См.: Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. Т. 1: 1815–1825. С. 118 (письмо к Н. И. Гнедичу от 23 февраля 1825 г.).

Вернуться

60

Литература и фольклор. С. 47.

Вернуться

61

Там же. С. 36.

Вернуться

62

Имеется в виду план статьи Пушкина, предназначавшейся для сборника песен П. В. Киреевского; набросан на листе бумаги, использованном в 1830 г. для черновиков «Путешествия Онегина» (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 183–184).

Вернуться

63

Литература и фольклор. С. 46. Взглядам Пушкина на фольклор посвящена также главка «Фольклористические воззрения Пушкина», написанная М. К. для вузовского пособия «Русское народное поэтическое творчество» (М., 1954. С. 71–77). См. главы XXXVIII и XL.

Вернуться

64

Литература и фольклор. С. 47.

Вернуться

65

Там же. С. 64.

Вернуться

66

Литературный Ленинград. 1934. № 59, 26 ноября. С. 2.

Вернуться

67

Литература и фольклор. С. 290–291.

Вернуться

68

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Правда. 1937. № 35, 5 февраля. С. 2; статья повторяет (почти дословно) основные положения одноименной статьи М. К. во «Временнике Пушкинской комиссии» (см. выше примеч. 52).

Вернуться

69

Азадовский М. Сказки Пушкина // Труд. 1937. № 29, 5 февраля. С. 2.

Вернуться

70

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 1.

Вернуться

71

Сохранилась машинописная копия письма, направленного М. К. в апреле 1935 г. заместителем заведующего издательством «Academia» Г. Я. Беусом, с напоминанием о пушкинских «Сказках» и просьбой «срочно сообщить» дату сдачи рукописи (Там же. Л. 2).

Вернуться

72

Вопрос оставался «открытым» до конца года. В декабре 1935 г. издательство сообщило М. К., что, учитывая его «болезненное состояние», оно готово отложить представление рукописи «Сказок» до 10 января 1936 г. (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 13. Л. 5).

Вернуться

73

См. главу XXVI.

Вернуться

74

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 3–4.

Вернуться

75

Григорий Яковлевич Беус (1889–1938; расстрелян), издательский работник, один из руководителей «Academia» после ареста Л. Б. Каменева.

Вернуться

76

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 9–12.

Вернуться

77

Договор был расторгнут 11 октября 1937 г. (Там же. Л. 21). Протокол подписан Я. Д. Янсоном.

Вернуться

78

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–391. Оп. 2. № 2. Л. 8.

Вернуться

79

Ленинградская правда. 1936. № 230, 5 октября. С. 3.

Вернуться

80

Литературная газета. 1937. № 3, 15 января. С. 5.

Вернуться

81

Литературное обозрение. 1937. № 2. С. 77–78.

Вернуться

82

Там же. С. 78.

Вернуться

83

Звезда. 1938, № 5. С. 228–231.

Вернуться

84

Евфимий Алексеевич Болховитинов (митрополит Евгений; 1767–1837), филолог, археограф и библиограф; церковный историк. В своей статье М. К. высказал предположение, что Пушкин был знаком с его книгой «Историческое изображение Грузии в политическом, церковном и учебном ее состоянии» (1802).

Вернуться

85

Грузинский фольклорист и литературовед М. Я. Чиковани (1909–1983) писал М. К. 6 июля 1938 г.: «Перевод статьи „Руставели в стихах Пушкина“ передан в редакции <так!> журнала „Мнатоби“ и, как сказал меня <так!> редактор – поэт Алио Машашвили – будет напечатан» (72–52; 1 об.). Однако в «Мнатоби» статья М. К. не появилась.

Вернуться

86

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63, Л. 9–10 об. (от высказывания в печати Цявловский тем не менее воздержался).

Вернуться

87

Мегрелидзе И. В. Письма русских фольклористов грузинскому фольклористу // Фольклор и современность (на грузинском языке). Тбилиси, 1982. С. 140 (письмо от 4 июля 1940 г.).

Вернуться

88

Красная новь. 1940. № 11–12. С. 314.

Вернуться

89

Измайлов Н. В. Мицкевич в стихах Пушкина: (К интерпретации стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов…») // Ученые записки Чкаловского пед. ин-та. Чкалов, 1952. Вып. 6. С. 171–214.

Вернуться

90

См.: Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 125–173.

Вернуться

91

Деятели русской культуры о Шота Руставели. Тбилиси, 1964. С. 120–128.

Вернуться

92

См.: Нольман М. Л. Пушкин и Саади: (К истолкованию стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов») // Русская литература. 1965. № 1. С. 123–134.

Вернуться

93

Есипов В. М. Стихотворение «В прохладе сладостной фонтанов…»: Кто же он, «поэт той чудной стороны»? // Вопросы литературы. 2015. № 3. С. 79–90.

Вернуться

94

Азадовский М. К. Сказка, рассказанная Пушкиным Далю // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии Л., 1939. [Т.] 4–5. С. 489.

Вернуться

1

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Ред., вступ. ст. и коммент. М. К. Азадовского. М.; Л., 1934. С. 67.

Вернуться

2

Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова // ЛН. Т. 19–21. С. 341.

Вернуться

3

Семен Моисеевич Брейтбург (1899–1970), историк литературы, автор работ о Л. Толстом. В 1921–1922 гг. – ученый секретарь Одесского областного архива, с 1925 г. – в редакции журнала «Каторга и ссылка». Позднее – профессор различных московских вузов. См. ниже примеч. 5.

Вернуться

4

Son métier – его специальность (франц.).

Вернуться

5

Журнал «Марксистско-ленинское искусствознание», орган Института красной профессуры, литературы, искусства и большевистской печати Комакадемии, продолжавший журналы «Печать и революция» и «Литература и искусство», издавался в первой половине 1932 г. М. К. имеет в виду учиненный С. Брейтбургом (под псевдонимом Б. Семенов) разгром книги «Н. С. Лесков. Избранные сочинения» (М., 1931), изданной «Academia» и подготовленной Б. М. Эйхенбаумом (см.: Семенов Б. Против оппортунизма в редактуре «классиков» // Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 145–149).

Вернуться

6

В перечне лиц, которым выражается благодарность, значится 29 фамилий. Среди них: М. П. Алексеев, Н. Ф. Бельчиков, П. Н. Берков, И. А. Бычков, Г. А. Гуковский, М. К. Клеман, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Т. Э. Степанова, И. М. Троцкий, А. Н. Турунов, Д. И. Шаховской, И. Г. Ямпольский и др.

Вернуться

7

РГАЛИ. Ф. 300. Оп. 1. № 55. Л. 1 об. (письмо от 2–3 марта 1931 г.)

Вернуться

8

О Вересаеве упоминается во вступительной статье М. К. (см.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 8).

Вернуться

9

Николай Петрович Киселев (1884–1965), книговед, библиограф, историк русского масонства и оккультизма; принадлежал в 1910-гг. к московскому кружку «аргонавтов», центральной фигурой которого был Андрей Белый. Научный сотрудник Румянцевского музея (с перерывами).

Вернуться

10

А. Н. Турунов.

Вернуться

11

Владимир Иванович Шенрок (1853–1910), историк русской литературы, собиратель и издатель сочинений и писем Гоголя, публикатор писем Н. М. Языкова к его брату А. М. Языкову (1903).

Вернуться

12

См.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 708.

Вернуться

13

Вероятно, имеется в виду А. Н. Турунов.

Вернуться

14

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 4 об. и 5 об.

Вернуться

15

Там же. Л. 6 (письмо без даты). Речь идет о копировании текстов из тетради Шенрока.

Вернуться

16

Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова. С. 360.

Вернуться

17

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 28, 76, 78 и др.

Вернуться

18

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 53.

Вернуться

19

Там же. С. 74.

Вернуться

20

В этот отдел включено лишь одно стихотворение – эпиграмма на графа С. Г. Строганова. Однако первоначально М. К. намеревался, видимо, привести здесь же «с подробной аргументацией в примечаниях» еще несколько произведений, обнаруженных им в альманахах и журналах 1820–1830‑х гг., – «неподписанных пьес», которые «с весьма солидными основаниями» можно было бы приписать Языкову (Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова. С. 362).

Вернуться

21

Новый мир. 1934. № 6. С. 226–227.

Вернуться

22

Там же. С. 227.

Вернуться

23

Тимонич А. Далеко не безупречное издание // Художественная литература. 1935. № 6. С. 55.

Вернуться

24

Киселев Н. П. Из истории русского розенкрейцерства / Сост., подгот. текста и коммент. М. В. Рейзина, А. И. Серкова. СПб., 2005. С. 173.

Вернуться

25

Иван Васильевич Сергиевский (1905–1954), историк литературы, критик; многолетний сотрудник «Литературного наследства». Работал в 1946–1949 гг. в аппарате ЦК КПСС; с 1950 г. – ученый секретарь Отделения литературы и языка АН СССР.

Вернуться

26

Когда, где и при каких обстоятельствах состоялось знакомство М. К. с И. С. Зильберштейном, в точности неизвестно. Нетрудно, впрочем, предположить, что оно произошло в Ленинграде во второй половине 1920‑х гг. в кругу П. Е. Щеголева – Ю. Г. Оксмана – Б. Л. Модзалевского (в 1923–1926 гг. Зильберштейн был студентом на факультете общественных наук Петроградского (Ленинградского) университета, причем Щеголев и Модзалевский были его прямыми учителями).

Вернуться

27

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 4. Что касается «реакционной оды», то речь идет, видимо, об анонимной эпиграмме на Николая I. Неопубликованная заметка М. К. на эту тему сохранилась в его архиве (6–10).

Вернуться

28

Имеется в виду том 16–18 (выйдет из печати в начале 1935 г.). Редакторы: И. С. Зильберштейн и И. В. Сергиевский.

Вернуться

29

В копиях, которыми мы пользовались в РГАЛИ (Ф. 603), слова «Вы», «Вас», «Ваш» и т. п. написаны то со строчной, то с заглавной буквы. Мы сочли возможным унифицировать написание.

Вернуться

30

В 3‑м томе «Литературного наследства» (1932) была опубликована статья С. А. Макашина «Судьба литературного наследства М. Е. Салтыкова-Щедрина» (с. 281–308).

Вернуться

31

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 4.

Вернуться

32

Николай Андреевич Маркевич (1804–1860), украинский историк, этнограф и писатель.

Вернуться

33

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 7–8.

Вернуться

34

См. выше примеч. 28.

Вернуться

35

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 6–6 об.

Вернуться

36

Письма редакции «Литературного наследства» к М. К. сохранились в машинописных копиях, не имеющих, как правило, подписи.

Вернуться

37

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 9.

Вернуться

38

Вероятно, имеется в виду пребывание М. К. в Москве в октябре 1932 г. (на обратном пути из Кисловодска в Ленинград).

Вернуться

39

См.: Н. М. Языков и Ф. В. Чижов: Переписка 1843–1845 гг. / Публ. И. Н. Розанова // ЛН. Т. 19–21. С. 105–142. Федор Васильевич Чижов (1811–1877), промышленник, издатель, благотворитель; автор научных статей (в разных областях).

Вернуться

40

С. А. Рейсер.

Вернуться

41

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 10.

Вернуться

42

Там же. Л. 11–12.

Вернуться

43

Там же. Л. 15–15 об.

Вернуться

44

Появление этой публикации было отмечено П. Г. Богатыревым в пражской немецкой газете «Prager Presse» (1936. № 62, 5. März. S. 5; подпись: P. B.; заметка под названием «Kirejevskij in Prag»).

Вернуться

45

Так, М. К. вынужден был полностью изъять полемику с историком-марксистом В. З. Зельцером (1903–1937; расстрелян), автором статьи «Капитализм и русская фольклористика» (Литература и марксизм. 1929. № 5).

Вернуться

46

Н. М. Языков / Публ. П. Д. Ухова; вступ. ст. и коммент. А. Д. Соймонова // ЛН. Т. 79. С. 346. Говоря о «пересмотре гипотез», Соймонов ссылается на статью в том же томе («П. В. Киреевский и собранные им песни»), написанную им в соавторстве с Г. Н. Париловой (Там же. С. 10–76).

Вернуться

47

Н. М. Языков и В. Д. Комовский: Переписка 1831–1833 гг. / Публ. М. Азадовского // ЛН. Т. 19–21. С. 39. Александр Васильевич Никитенко (1804–1877), историк литературы и журналист, автор известного «Дневника». Служил в Петербургском цензурном комитете.

Вернуться

48

См.: <Гессен> С. Пушкин в переписке Н. М. Языкова с В. Д. Комовским // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 381–383.

Вернуться

49

Языков Н. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. М. Азадовского. Л., 1936. С. 16 (Библиотека поэта. Малая серия).

Вернуться

50

Там же. С. 8.

Вернуться

51

Там же. С. 266–267.

Вернуться

52

Иеремия Яковлевич Айзеншток (1900–1980), русско-украинский историк литературы, критик и переводчик; один из организаторов Института украинской литературы им. Т. Г. Шевченко (Харьков), издатель сочинений и «Дневника» Шевченко. В начале 1930‑х гг. переехал в Ленинград; в 1934–1936 гг. – научный сотрудник Пушкинского Дома; участвовал в издании сочинений русских писателей (Гоголя, Лескова, Тургенева и др.). Его знакомство с М. К. в середине 1930‑х гг. переросло со временем в дружеские отношения.

Вернуться

53

Использовано в статье Л. В. (Азадовская 1978. С. 219).

Вернуться

54

Библиография 1944. С. 20.

Вернуться

55

См.: История русской литературы. М.; Л., 1953. Т. 6: Литература 1820–1830‑х годов. С. 430–437 (автор статьи о Языкове в этом томе – В. Н. Орлов; о работах М. К., посвященных Языкову, не упоминается).

Вернуться

56

Упоминание о «Переписке с друзьями» и гоголевская цитата (без отсылки к источнику) во вступительной статье сохранились. См.: Языков Н. М. Собрание стихотворений / Вступ. ст., ред. и примеч. М. К. Азадовского. Л., 1948. С. XXIII–XXIV (Библиотека поэта. Большая серия).

Вернуться

57

В связи с улучшением российско-германских отношений после подписания Договора о ненападении (пакт Молотова – Риббентропа) 23 августа 1939 г.

Вернуться

58

Переписка. С. 74.

Вернуться

59

Видимо, И. А. Груздев.

Вернуться

60

ЛНС. Т. 8. С. 280.

Вернуться

61

См.: Языков Н. М. Собрание стихотворений. С. 128.

Вернуться

62

В Библиографии 1944 в разделе «Сдано в печать» о письмах Гоголя не упоминается.

Вернуться

63

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Вступ. ст., подгот., текста и примеч. К. К. Бухмейер. М.; Л., 1964. С. 575–576 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.).

Следующее издание Языкова в «Большой серии» «Библиотеки поэта» было выпущено в 1988 г. под названием «Стихотворения и поэмы» (вступ. ст. – К. К. Бухмейер; сост., подгот. текста и примеч. – К. К. Бухмейер и Б. М. Толочинской).

Вернуться

64

Среди работ последнего времени отметим книгу: Абашева Д. В. Н. М. Языков и народно-поэтическая традиция. М., 2017. Многократно упоминая в этой книге (а ранее – в своей докторской диссертации «Братья Языковы в истории русской литературы и фольклористики» (Чебоксары, 2000)) о работах М. К., автор тем не менее не сочла нужным обозначить его пионерскую роль.

Вернуться

1

ССЭ. Т. 1. Стб. 902.

Вернуться

2

Там же. Т. 3. Стб. 166–167.

Вернуться

3

Азадовский М. Сто лет «Конька-Горбунка» // Литературная газета. 1934. № 51, 24 апреля. С. 1.

Вернуться

4

А. И. Мокроусов – член Тобольской юбилейной комиссии, созданной летом 1919 г. в связи с 90-летием П. П. Ершова. Его публикация, о которой упоминает М. К., появилась в «Журнале Министерства народного просвещения», издававшемся правительством Колчака в Омске и продолжавшем одноименное дореволюционное издание (1919. № 1. Июль–август. С. 126–134).

Вернуться

5

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 80.

Вернуться

6

Георгий (Егор) Иванович Симонов (1889–1923), создатель Кабинета по изучению П. П. Ершова в Омске, исследователь его рукописей в Тобольском музее, автор нескольких брошюр, изданных в Омске и связанных с изучением Ершова (начало 1920‑х гг.). Покончил с собой «под гнетом долгих материальных лишений и вызванного ими нервного расстройства» (П. Д. Георгий Иванович Симонов // Краеведение (М.; Л.). 1924. № 4. С. 477). См. также: Солодова Т. И. Судьба тобольского учителя, краеведа и просветителя Г. И. Симонова в годы революции и Гражданской войны // Краеведческая конференция «Наше наследие»: Материалы докладов и сообщений. Ишим, 2018. С. 46–49.

В собрании М. К. находилась коллекция работ Симонова «в виде и листовок, и тоненьких брошюрок. Бумага темно-серая, жесткая, ломкая, прямо оберточная. М. К. безумно ею дорожил», – сообщала Л. В. 11 января 1968 г. Е. Д. Петряеву, добавляя, что «имела глупость» продать всю коллекцию в Новосибирскую областную библиотеку (ныне Новосибирская государственная областная научная библиотека).

Вернуться

7

ОР РГБ. Ф. 269. Карт. 230. № 36. Л. 3–3 об.

Вернуться

8

В сборниках «Звенья» материалы по Ершову не появлялись.

Вернуться

9

«Тобольские тетради», хранящиеся ныне в Омском краеведческом музее, – «единственное известное ныне рукописное собрание стихотворных произведений Ершова, послужившее основным источником посмертных публикаций», – сообщает Д. М. Климова, поясняя, что эти «тетради» представляют собой «четыре переплетенных вместе сборника стихотворных сочинений Ершова, переписанных самим автором в конце 1850‑х и в 1860‑х годах» (Ершов П. П. Конек-Горбунок. Стихотворения / Вступ. ст. И. П. Лупановой; сост., подгот. текста и примеч. Д. М. Климовой. Л., 1976. С. 295–296 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.).

Вернуться

10

Ершов П. Конек-Горбунок: Русская сказка в трех частях / Рисунки и обложка Т. Глебовой. Л.; М., 1933. Издание предназначалось «для младшего и среднего возраста». Переиздано – в 1935 г. в ленинградском отделении Детгиза; 3‑е изд. – в 1936 г. в Издательстве детской литературы ЦК ВЛКСМ. Переиздавалось также в серии «Школьная библиотека» в 1941 г. (М.; Л., 1941, 1946). Все издания после 1933 г. – с иллюстрациями Ю. А. Васнецова.

Вернуться

11

Ершов П. Конек-горбунок / Общ. и худ. ред. А. Н. Тихонова; подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского; литографии Н. Розенфельда. [М., 1934; по другим сведениям – 1935]. С. 115–122.

Вернуться

12

Азадовская 1978. С. 231. Вероятно, именно для того, чтобы «дать полную, исчерпывающую библиографию», М. К. составил указатель всех изданий «Конька-Горбунка» за 1834–1930 гг., в котором он «тщательно учел не только все тексты сказки, но и переложения, подражания. Этот неопубликованный указатель является единственным сводом всех публикаций „Конька-Горбунка“» (Томина В. П. Библиографическая деятельность М. К. Азадовского. С. 56).

Вернуться

13

Ершов П. Конек-Горбунок. С. 13, 12.

Вернуться

14

Так называлось дело (началось в январе, завершилось в июле 1935 г.) о государственной измене, направленное против А. С. Енукидзе и ряда сотрудников кремлевского аппарата (в частности – кремлевской библиотеки, где служила Н. А. Розенфельд, бывшая жена художника), замышлявших якобы покушение на Сталина. К «кремлевскому делу» был притянут и Л. Б. Каменев, уже осужденный в январе 1935 г. (по новому приговору срок его заключения увеличился до 10 лет).

Вернуться

15

Лебедев Дм. Вредная мазня // Комсомольская правда. 1936. № 36, 14 февраля. С. 4. На той же странице – анонимная статья «Против формализма и „левацкого уродства“ в искусстве».

Вернуться

16

Правда. 1936. № 60, 1 марта. С. 3.

Вернуться

17

Обе эти идеологически актуальные статьи были включены в сборник «Против формализма и натурализма в искусстве» (М., 1937. С. 11–20).

Вернуться

18

Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова» // Сибирские огни. 1962. № 9. С. 170.

Вернуться

19

В списке 66 книг, предназначенных для издания в «Малой серии», «Стихотворения» Ершова значатся под № 31 (см.: Русский фольклор: Эпическая поэзия / Общ. ред. М. Азадовского; ст., ред. и примеч. А. М. Астаховой и Н. Андреева. Л., 1935. С. 7 (вступление, озаглавленное «От издательства»)).

Вернуться

20

Выходные данные «Стихотворений» Ершова (Малая серия, № 31): сдано в набор 29/VI 1936 г.; подписано к печати 2/XI 1936 г.

Вернуться

21

ЛНС. Т. 1. С. 285.

Вернуться

22

Азадовский М. Автор «Конька-Горбунка» // Литература и фольклор. С. 106–132. Этот «этюд» М. К. частично использовал затем, по его собственному сообщению, в статье «Первая глава биографии Ершова» (Очерки. С. 153–164).

Вернуться

23

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 2. С. 315–316.

Вернуться

24

Воскресшее в 1990‑е гг., это утверждение разрослось со временем до легенды о том, что Пушкин якобы – истинный автор «Конька-горбунка» (легенда бытует и в настоящее время). Убедительное опровержение этим дилетантским домыслам см. в статье: Савченкова Т. П. «Конек-Горбунок» в кривом зеркале «сенсационного литературоведения» // Савченкова Т. П. Петр Павлович Ершов (1815–1869): Архивные находки и библиографические разыскания: Монография. Ишим, 2011. С. 170–203. «Статья Азадовского, – резюмирует автор, анализируя заметку М. К. 1936 г., – убедила пушкинистов; первые строки сказки в дальнейшем в пушкинские собрания не включались» (с. 184).

Вернуться

25

Высказывания М. К. относительно начальных строк «Конька-Горбунка» сопоставлены и рассмотрены в статье: Савченкова Т. П. М. К. Азадовский об авторстве зачина сказки П. П. Ершова «Конек-Горбунок» // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2013. № 4. С. 77–82.

Вернуться

26

Ершов П. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. М. Азадовского. Л., 1936. С. 159 (Библиотека поэта. Малая серия).

Вернуться

27

Это издательство, неоднократно менявшее название, прекратит свое существование в 2008 г.

Вернуться

28

«Сузге. Сибирское предание» – поэма Ершова (первая публикация – 1838).

Вернуться

29

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма / Сост., автор вступ. ст. и примеч. Н. Н. Яновский; публ. писем Р. И. Линецкой. Новосибирск, 1976. С. 104. Цитируемое письмо – без даты.

Вернуться

30

Там же. С. 107.

Вернуться

31

«Болезнь моя опять выбивает все из колеи, – писал М. К. 9 ноября 1939 г. Кожевникову. – Врачи нашли у меня острое нервное истощение на почве сильнейшего переутомления; в настоящее время это осложнилось у меня еще сильным гриппом, причем есть опасение, как бы последний снова не обратился в воспаление легких, к которым я, к сожалению, очень предрасположен» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 259).

Вернуться

32

Ср. в письме М. К. к Кожевникову от 10 февраля 1940 г.: «…работать же сейчас в читальных залах Публичной библиотеки и Академии наук очень трудно. Просто холодно…» (Там же. С. 263).

Вернуться

33

Там же. С. 258.

Вернуться

34

Цикл рассказов Ершова. Первая публикация в «Живописном сборнике замечательных предметов из наук, искусств, промышленности и общежития» за 1857 г. под инициалами П. Е.

Вернуться

35

«Страшный меч: Либретто большой волшебно-героической оперы, в 5-ти действиях» (1836). Первая публикация – 1876.

Вернуться

36

Имеется в виду оперетта в трех картинах под названием «Черепослов, сиречь Френолог» (первая публикация – 1860). В ее основу положена стихотворная сцена под тем же названием, переданная П. П. Ершовым в 1854 г. в Тобольске В. М. Жемчужникову и включенная во вторую картину (см.: Козьма Прутков. Полн. собр. соч. / Вступ ст., подгот. текста и коммент. Б. Я. Бухштаба. М.; Л., 1965. С. 450 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.)).

Вернуться

37

«Суворов и станционный смотритель» (1835).

Вернуться

38

Цикл эпиграмм Ершова (полное название: «Parbleu ou pour le bleu»).

Вернуться

39

В оригинале, возможно, pre-commentarii, т. е. предварительные комментарии (лат.).

Вернуться

40

Константин Иванович Тимковский (1814–1881), петрашевец, друг юности Ершова. М. К. посвятит Тимковскому несколько страниц в своем очерке «Первая глава биографии Ершова» (Очерки. С. 161–163); см. также: Ершов П. П. «Конек-горбунок». Стихотворения / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского. Л., 1961. С. 10–12).

Вернуться

41

Михаил Иванович Теребенев (1795–1864), живописец и график, миниатюрист; академик живописи.

Вернуться

42

М. С. Знаменский.

Вернуться

43

О названных выше работах и их воспроизведении см.: Савченкова Т. П. Ершовская иконография // Савченкова Т. П. Петр Павлович Ершов (1815–1869). С. 44–63.

Вернуться

44

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 110–112.

Вернуться

45

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 112 (письмо от 17 февраля 1940 г.).

Вернуться

46

ЛНС. Т. 1. С. 292.

Вернуться

47

Там же. С. 293 (письмо от 28 июня 1940 г.).

Вернуться

48

Там же.

Вернуться

49

См.: Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 115–116 (письмо от 1 июля 1940 г.).

Вернуться

50

В прижизненной библиографии трудов М. К. эта книга описана следующим образом: «П. Ершов. Избранные сочинения. Новосиб. Облизд / Вступ. ст., коммент. и ред. М. К. Азадовского» (Библиография 1944. С. 20; раздел «Сдано в печать»).

Вернуться

51

Ершов П. Избранные сочинения / Под ред. Ф. Г. Копылова. Омск, 1937.

Вернуться

52

Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова». С. 171.

Вернуться

53

«Я назначен редактором „Сиб<ирских> Огней“ (по совместительству с работой в изд<ательст>ве), – сообщал Кожевников 8 марта 1940 г. – Обращаюсь к Вам с просьбой активно в нем сотрудничать. Черкните, что бы Вы могли предложить в 1940 г.» (62–60; 21).

Вернуться

54

Георгий Павлович Павлов (1895–1943), писатель.

Вернуться

55

Вайнерман В. Один год из жизни Сергея Григорьевича Тихонова // Сибирские огни. 2005. № 9. С. 195. См. также письмо Кожевникова к М. К. от 8 марта 1940 г.: «Очень сожалеем, что Вы не могли приехать к нам на ершовский юбилей и на фольклорное совещание» (62–60; 20).

Вернуться

56

М. С. Знаменский.

Вернуться

57

В архиве М. К. сохранились автограф и машинопись статьи Л. В. Хайкиной «Ершов и фольклор» (82–5).

Вернуться

58

«Статью тов. Хайкиной мы получили с опозданием, и поэтому она для первого номера „Сибирских Огней“ не успела, – писал Кожевников 8 марта 1940 г. – А Ваша заметка о неопубликованных произведениях Ершова поступила еще позднее. Таким образом, в первом номере „Сибирских Огней“ идет только один очерк Уткова» (62–60; 20).

Вернуться

59

Сибирские огни. 1940. № 1. С. 108–117 (номер вышел в конце марта). Посвященная Ершову заметка появилась также в № 4–5 «Сибирских огней» за 1940 г. (автор – И. С. Абрамов).

Вернуться

60

См.: Азадовский М. К. Раннее культурное и литературное движение в Сибири. Статья первая // Сибирские огни. 1940. № 3. С. 143–155 (раздел «Страницы прошлого»). Название статьи принадлежало редакции (см.: ЛНС. Т. 1. С. 294 (письмо Кожевникова от 28 июня 1940 г.)).

Вернуться

61

«Кое-кто из наших историков читал ее <статью>, и их она привела в восторг, – сообщал Кожевников 28 июня 1940 г. – Один из них сказал: почему он не засядет за книгу об истории Сибири» (ЛНС. Т. 1. С. 294).

Вернуться

62

Там же (письмо от 28 июня 1940 г.).

Вернуться

63

М. К. имел в виду материалы по Ершову, собранные в 1930‑е гг. В. Д. Бонч-Бруевичем и позднее поступившие в Центральный литературный архив (ныне – РГАЛИ).

Вернуться

64

А. Н. Турунов пытался выполнить просьбу М. К., хотя и без особого успеха; см. его письма к М. К. от 25 октября и 7 ноября 1948 г. (71–47; 42 и 42 об.).

Вернуться

65

Надежда Александровна Смолева (1874/1875 – 1945), внучка П. П. Ершова.

Вернуться

66

Пантелеймон Петрович Чукомин (1874–1938; расстрелян), тобольский художник и педагог.

Вернуться

67

См. подробнее: Савченкова Т. П. Ершовская иконография. С. 58.

Вернуться

68

Алексей Федорович Афанасьев (1850–1920), живописец-жанрист, график, иллюстратор. Особенно известны его акварельные иллюстрации к «Коньку-Горбунку», публиковавшиеся в 1897–1898 гг. в петербургском журнале «Шут». В коллекции М. К. находилось несколько таких работ Афанасьева (оригиналы), которые он, очевидно, предполагал использовать в издании «Библиотеки поэта».

Вернуться

69

Имеется в виду надгробие на могиле Ершова (первый памятник поэту в Тобольске был открыт лишь в 1972 г.).

Вернуться

70

В соответствии с духом времени Груздев требовал заменить слова «амплификация» и «корреспондирует» русскими словами.

Вернуться

71

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 250.

Вернуться

72

Василий Григорьевич Базанов (1911–1981), литературовед и фольклорист, занимался проблемами творчества писателей-декабристов и революционных народников. Директор Пушкинского Дома в 1965–1975 гг. Член-корреспондент АН СССР (с 1962 г.).

Вернуться

73

Это было, собственно уже третье издание Ершова в «Малой серии»; 2‑е изд.: Ершов П. Конек-горбунок. Стихотворения / Вступ. ст., примеч. и подгот. текста В. Уткова. Л., 1951. Об этом издании Уткова, повторяющем им же ранее осуществленные издания (Омск, 1937; 1950), см.: Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова». С. 171.

Вернуться

74

Сохранилась папка с материалами по подготовке этого издания (34–2).

Вернуться

75

См. выше примеч. 9.

Вернуться

76

Ершов П. П. Сузге. Стихотворения, драматические произведения, проза, письма / Сост. тома, коммент., послесловие В. Г. Уткова. Иркутск, 1984 («Литературные памятники Сибири»).

Вернуться

77

Ершов П. П. Стихотворения / Автор вступ. ст. и примеч. В. П. Зверев. М., 1989 (серия «Поэтическая Россия»); Ершов П. П. Конек-Горбунок. Избранные произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. М., 2005 (Новая библиотека русской классики. Обязательный экземпляр). Последнее издание завершается разделом «Библиография для любознательных». Упомянув в первой его части («Сочинения Ершова») оба томика в «Малой серии» «Библиотеки поэта» (1936, 1961), автор во второй части («О жизни и творчестве Ершова») не приводит ни одной работы М. К.

Вернуться

1

«Я был очень рад Николаю Михайловичу, – сообщал, например, Соколов в письме к М. К. 18 октября 1934 г., – тому, что с ним увиделся и поговорил. Я его очень люблю и ценю. Никогда не надо забывать, как он много для нас всех делал в годы, когда еще не было общественного понимания всей большой работы, которую мы делали» (70–47; 5 об.).

Вернуться

2

Иван Иванович Мещанинов (1883–1967), языковед, историк. Академик (1932). Директор Института антропологии и этнографии (1934–1937) и одновременно – Института языка и мышления (1935–1950). Академик-секретарь Отделения литературы и языка АН СССР (1934–1950). Сподвижник и последователь Н. Я. Марра.

Вернуться

3

Оргкомитет Союза советских писателей по РСФСР был создан в мае 1932 г. (в связи с постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций»).

Вернуться

4

Соколов Ю. М. Фольклор в эпоху социалистического строительства. К I совещанию по фольклору при Оргкомитете Союза советских писателей // Литературная газета. 1933. № 57, 11 декабря. С. 4.

Вернуться

5

Азадовский М. К. Новые темы в советской фольклористике // Там же.

Вернуться

6

[Б. п.] На фольклорном совещании в Оргкомитете // Литературная газета. 1933. № 58, 17 декабря. С. 6.

Вернуться

7

А. Н. Первое совещание писателей и фольклористов // Советская этнография. 1934. № 1–2. С. 204.

Вернуться

8

Там же. С. 205.

Вернуться

9

[Б. п.] Совещание о советском фольклоре // Правда. 1933. № 346, 17 декабря. С. 4.

Вернуться

10

Опубликовано: Сергею Федоровичу Ольденбургу: К пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882–1932. Л., 1934. С. 25–35. Это юбилейное издание существует в двух вариантах: сборник речей, произнесенных в заседании 1 февраля 1933 г. (Н. Я. Марр, Ф. И. Щербатской, М. К. Азадовский), и сборник статей с предисловием В. П. Волгина (44 автора, помимо вышеуказанных). Издание завершается (в обоих вариантах) «материалами для библиографии» С. Ф. Ольденбурга, составленными китаеведом П. Е. Скачковым (1892–1964; репрессирован в 1937 г.).

Вернуться

11

Советская этнография. 1933. № 1. С. 15–38.

Вернуться

12

Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург: Опыт биографии. С. 221.

Вернуться

13

Речь идет о М. В. Красноженовой. См.: Азадовский М. К. К сорокапятилетнему юбилею М. В. Красноженовой // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 460–461.

Вернуться

14

Это начинание М. К. удалось осуществить спустя три года. См.: Сказки Красноярского края: Сборник М. В. Красноженовой / Под общ. ред. М. К. Азадовского и Н. П. Андреева. Л., 1937.

Вернуться

15

В 1934 г. отмечался тысячелетний юбилей Фирдоуси.

Вернуться

16

Фронт науки и техники. 1934. № 3. С. 33. Журнал считался печатным органом Всесоюзной ассоциации работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР и Секции научных работников Всероссийского союза работников просвещения. Ольденбург был членом редколлегии этого журнала, и, видимо, при его содействии М. К. поместил в первом номере «Фронта» за 1934 г. свою «программную» статью «Фольклористика перед XVII съездом партии» (с. 111–113).

Вернуться

17

См., в частности, письмо Е. Г. Ольденбург к В. И. и Н. Е. Вернадским от 8 ноября 1938 г. (Ананьев В. Г., Бухарин М. Д. Время Ольденбурга: Postfactum II: Сохранение научного наследия академика С. Ф. Ольденбурга в письмах и документах // Диалог со временем. 2020. Вып. 71. С. 421).

Вернуться

18

Правда. 1934. № 242, 2 сентября. С. 2.

Вернуться

19

См.: Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п.: Материалы, собранные и приведенные в порядок П. В. Шейном. СПб., Т. 1, вып. 1–2. 1898–1900.

Вернуться

20

Вероятно, имеются в виду следующие издания: 1. «Исторические песни малорусского народа с объяснениями Вл. Антоновича и М. Драгоманова» (Т. 1–2. Киев, 1874); 2. «Записки о Южной Руси» (Т. 1–2. СПб., 1856–1857); автор – П. А. Кулиш (1819–1897), украинский писатель, этнограф, критик и собиратель фольклора.

Вернуться

21

Правда. 1934. № 242, 2 сентября. С. 2.

Вернуться

22

Иванова 2009. С. 523.

Вернуться

23

Комиссия была создана постановлением Секретариата правления ССП СССР от 23 ноября 1934 г.; в нее, помимо М. К., вошли: А. А. Болотников, А. А. Лахути (таджикский и иранский поэт), Н. М. Маторин, Ю. М. Соколов и Р. О. Шор (71–12; 2). Основанием послужила докладная записка в правление ССП, поданная в декабре 1933 г. М. К. и Ю. М. Соколовым (см.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 649. Л. 10; Краткое жизнеописание от 6 июня 1946 г.). Позднее М. К. будет избран руководителем Фольклорной секции при Ленинградском отделении ССП.

Вернуться

24

Имеется в виду интервью с П. И. Чагиным, директором Издательства Академии наук, озаглавленное «Издания Академии наук. 600 исследовательских работ в 1935 году» (Литературная газета. 1934. № 137, 12 октября. С. 1). Среди намеченных к изданию книг по антропологии и этнографии упоминается, в частности, «сборник статей по фольклору под редакцией Азадовского» (очевидно, сборник «Советский фольклор»).

Вернуться

25

Участие Ю. М. Соколова в работе «Литературного критика» в середине и второй половине 1930‑х гг. окажется действительно весьма заметным, тогда как М. К. не публиковался в этом журнале ни разу.

Вернуться

26

Советская этнография. 1931. № 1–2. С. 3.

Вернуться

27

Две статьи этого номера, часть раздела «Хроника», оба некролога (К. Крона и Б. М. Едемского), а также составленный М. К. обзор «Книги и статьи по фольклору за 1933 г.» перепечатаны в издании, подготовленном Фольклорной секцией. См.: Фольклор: Бюллетень фольклорной секции Института антропологии и этнографии Академии наук СССР (отд. оттиск из № 1–2 журнала «Советская этнография» за 1934 г.). Издание, насчитывающее 52 страницы, открывается кратким вступлением «От редакции», также написанным М. К.

Вернуться

28

Статью (или заметку) о журнале «Советская этнография» Ю. М. Соколов, по-видимому, не успел написать.

Вернуться

29

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363. Обещанные Соколовым статьи в «Советской этнографии» не появились. Статья, посвященная вопросам фольклора на Съезде советских писателей, была написана М. И. Шахновичем (Советская этнография. 1934. № 5. С. 97–100). А свою статью «Фольклор и писательский съезд» Ю. М. Соколов опубликовал в журнале «Советское краеведение» (1934. № 10. С. 4–7).

Михаил Иосифович Шахнович (1911–1992), историк культуры, этнограф и фольклорист, специалист в области религиоведения. В начале 1930‑х гг. – аспирант Института антропологии и этнографии и одновременно секретарь журнала «Советская этнография».

Вернуться

30

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363. Ганс Науман (Науманн; 1886–1951), немецкий филолог и фольклорист, чья взгляды на аристократическое происхождение фольклора стали к середине 1930‑х гг. расцениваться как выражение фашистской идеологии, так что Ю. М. Соколов и другие фольклористы вынуждены были позднее публично отмежевываться от «вредоносной» и «антинаучной» теории. В действительности теория «аристократического происхождения» высказывалась еще в 1890‑е гг. как западными учеными, так и в России (В. Ф. Миллером). См.: Комелина Н. Г. О рецепции Ганса Наумана в советской фольклористике // Рябининские чтения – 2015: Материалы VII конференции по изучению и актуализации культурного наследия русского Севера. Петрозаводск, 2015. С. 313–315.

Вернуться

31

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 1.

Вернуться

32

Павел Федорович Юдин (1899–1968), философ, общественный деятель. Автор работ о трудах Сталина, «Бесед о коммунизме (1963), о Белинском, Чернышевском и др. Директор Института красной профессуры (1932–1938) и Института философии АН СССР (1938–1944); академик (1953). Советский посол в КНР в 1953–1959 гг.

Вернуться

33

Петр Петрович Крючков (1889–1938; расстрелян), издательский работник, секретарь М. Горького, приближенный к нему в 1930‑е гг.

Вернуться

34

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

Вернуться

35

См.: Саянов В. Статьи и воспоминания. Л., 1958. С. 171 (глава «Встречи с Горьким»).

Вернуться

36

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 235 (письмо от 22 июля 1933 г.).

Вернуться

37

Там же. С. 235–237.

Вернуться

38

Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2022. Т. 22: Письма. Март 1933 – июнь 1934. С. 153 (письмо от 13 сентября 1933 г.). Вопросительный знак означает, что Горький не знал отчества М. К. Об этом письме М. К. узнал из письма Саянова от 22 сентября 1933 г. (см.: ЛНС. Т. 1. С. 52).

Вернуться

39

Известная строчка из поэмы А. И. Безыменского. Так же («Комсомолия. Страницы истории») озаглавлен сборник стихов, неоднократно переиздававшийся (1‑е изд.: М.; Л., 1924) и впоследствии запрещенный советской цензурой.

Вернуться

40

Григорий Эммануилович Сорокин (1898–1954), писатель; заведующий «Издательством писателей в Ленинграде» (с 1934 г. – главный редактор издательства «Советский писатель»).

Вернуться

41

Нет сомнений, что эти тома М. К. собирался предложить Г. С. Виноградову.

Вернуться

42

Гиляки или нивхи – малочисленная этническая группа в Приамурье, на Сахалине и в Японии. К работе над этим сборником М. К. намеревался, скорее всего, привлечь этнографа Е. А. Крейновича (1906–1985), ученика Л. Я. Штернберга.

Вернуться

43

Алексей Матвеевич Смирнов-Кутачевский (1876–1958), фольклорист, собиратель и исследователь народной частушки. В 1931–1935 гг. преподавал в Московском государственном педагогическом институте. М. К. откликнулся рецензией на его статью «Кадрильные песни», опубликованную в 1933 г. в чешском журнале «Slavia», и упрекнул автора в том, что он «играет» текстами, «не ставя вопросов об их генезисе, не анализируя их источников и не вскрывая их социальной природы» (см.: Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 431).

Вернуться

44

Имеется в виду рукопись, подготовленная В. И. Чернышевым и Н. П. Андреевым. Издание ее в «Academia» не состоялось и было осуществлено в «Большой серии» «Библиотеки поэта» в 1936 г. под названием «Русская баллада» (предисл., ред. и примеч. В. И. Чернышева, вступ. ст. Н. П. Андреева).

Вернуться

45

Предполагалось, что «Былины» для Фольклорной серии «Библиотеки поэта» подготовит Ю. М. Соколов, уже заключивший договор на ту же книгу с издательством «Academia». (Оба издания не осуществились.)

Вернуться

46

В одном из недатированных писем к Ю. М. Соколову (по содержанию – август 1933 г.), обсуждая программу издательства «Academia», М. К. писал: «О Барсове я, признаться, никогда не думал, но несколько лет тому назад подавал заявку (дважды отвергнутую Ежовым) о русских плачах на 10 листов. Антология причитаний» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 18). Имеются в виду «Причитания Северного края» Е. В. Барсова. Упоминается И. С. Ежов.

Вернуться

47

Там же. № 364 (4). Л. 8–8 об. Книга Г. С. Виноградова в издательстве «Academia» не состоялась.

Вернуться

48

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (6).

Вернуться

49

Иван Капитонович Луппол (1896–1943), философ, литературовед. Академик (1939). Второй (после Л. Б. Каменева) директор ИМЛИ (1935–1941). Главный редактор ГИХЛ (1934–1938). Арестован осенью 1940 г., приговорен к расстрелу, замененному на 20-летний срок. Погиб в лагере.

Вернуться

50

Вячеслав Петрович Волгин (1879–1962), историк, общественный деятель. Академик (1930) и непременный секретарь АН СССР в 1930–1935 гг., вице-президент – в 1942–1953 гг.

Вернуться

51

Имеются в виду два издания для фольклорной серии «Academia», которые готовил и «курировал» Ю. М. Соколов: «Былины» (см. выше примеч. 16) и «Сказки» Афанасьева.

Вернуться

52

Я. Е. Эльсберг.

Вернуться

53

Вероятно, имеется в виду письмо М. К. к Ю. М. Соколову от 1 октября 1934 г. (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50 № 363 (6)).

Вернуться

54

В. А. Десницкий

Вернуться

55

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (7). Л. 15 об.

Вернуться

56

Под № 3 в «Малой серии» «Библиотеки поэта» вышла книга «Вирши. Силлабическая поэзия XVII–XVIII веков» (Л., 1935; общ. ред. П. Беркова; вступ. ст. Ив. Розанова).

Вернуться

57

Русский фольклор: Эпическая поэзия. С. 6.

Вернуться

58

Литературное обозрение. 1936. № 3. С. 13–16.

Вернуться

59

Словцов Р. На двух полюсах // Последние новости. 1936. № 5509, 23 апреля. С. 3.

Вернуться

60

Литературное обозрение. 1937. № 4. С. 48–51.

Вернуться

61

Чуковский К. Враки // Правда. 1936. № 149, 1 июля. С. 4. «Протест» К. Чуковского был отмечен в эмигрантской печати (см.: Последние новости. 1936. № 5554, 8 июля. С. 2).

Вернуться

62

Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Л., 1934. Вып. 1. С. 7–8.

Вернуться

63

Из этих запланированных к изданию сборников удалось осуществить лишь один: Шорский фольклор / Записи, пер., вступ. ст. и примеч. Н. П. Дыренковой. М.; Л., 1940 (имя автора на обложке не указано).

Вернуться

64

[Б. п.] Новые работы в области фольклора: (Беседа с зав. Фольклорной секцией Академии наук проф. М. К. Азадовским) // Литературный Ленинград. 1935. № 47, 14 октября. С. 4.

Вернуться

65

Рецензия была напечатана (Известия. 1934. № 288, 10 декабря. С. 4).

Вернуться

66

Советское краеведение. 1934. № 12. С. 52.

Вернуться

67

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (5). Л. 4–5.

Вернуться

68

Там же. № 364 (3). Л. 7.

Вернуться

69

Александр Александрович Бусыгин (1899–1936; расстрелян), философ-марксист. В 1934–1935 гг. – замдиректора Института антропологии и этнографии. Редактировал работу М. К. «Письма П. В. Киреевского к Н. М. Языкову» (1935), изданную в «Трудах Института антропологии и этнографии».

Вернуться

70

Виктор Платонович Петров (1896–1969), философ, антрополог, археолог, этнограф и фольклорист; писатель-прозаик (псевд. В. Домонтович). В 1941–1949 гг. – советский агент на Западе, о чем станет известно лишь в конце 1950‑х гг. М. К. высоко ценил работы В. П. Петрова и охотно приглашал его к сотрудничеству.

Вернуться

71

О личном знакомстве с Марром и отношении М. К. к «новому учению об языке» см.: Азадовский К. Марризм и советская фольклористика: (По материалам архива М. К. Азадовского) // Литературный факт. 2023. № 1 (27). С. 217–243.

Вернуться

72

Николай Сергеевич Ашукин (1890–1972), поэт, литературный критик, краевед; составитель (совместно с М. Г. Ашукиной) известной книги «Крылатые слова» (1‑е изд.: 1955). В 1930‑е гг. – сотрудник издательства «Academia».

Вернуться

73

См.: Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А. Н. Афанасьевым 1857–1862 / Изд. подгот. О. Б. Алексеева, В. И. Еремина, Е. А. Костюхин, Л. В. Бессмертных. М., 1997. С. 560–561.

Вернуться

74

РНБ. Ф. 20. № 178. Л. 1.

Вернуться

75

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 3–5. Недатированное письмо; судя по содержанию – август.

Вернуться

76

Летом 1933 г. Н. П. Андреев сообщал Ю. М. Соколову, что он (Андреев) и М. К. «сильно двинули работу по первому тому» (70–46; 42 об; письмо Ю. М. Соколова к М. К. от 31 июля 1933 г.).

Вернуться

77

Упоминаются художники: Владимир Иванович Соколов (1872–1946), Михаил Владимирович Маторин (1901–1976), Николай Павлович Дмитревский (1890–1938; расстрелян), Петр Николаевич Староносов (1893–1942).

Вернуться

78

В октябре – ноябре 1934 г. Ю. М. Соколов отдыхал под Москвой в санатории ОГИЗа.

Вернуться

79

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 241–242.

Вернуться

80

Константин Алексеевич Пушкаревич (1890–1942), филолог-славист. Окончил в 1917 г. историко-филологический факультет Петроградского университета. В 1918–1922 гг. преподавал в Томском университете. С осени 1931 г. – старший ученый хранитель Института славяноведения СССР, с 1939 г. – старший научный сотрудник Института этнографии АН СССР. Умер в блокаду.

Вернуться

81

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки: В 3 т. / Под ред. М. К. Азадовского, Н. П. Андреева, Ю. М. Соколова. Л., [1940]. Т. 3. С. 472.

Вернуться

82

См.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах: Роман: В 2 т. / Подгот. текста и коммент. И. С. Ежова; вступ. ст. Г. С. Виноградова. М.; Л., 1936–1937.

Вернуться

83

Володина Н. Н. Общественные взгляды издателя русских сказок А. Н. Афанасьева по материалам его дневника // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2012. № 1. С. 54–63. См. также: Лазутин С. Дневник А. Н. Афанасьева // Подъем (Воронеж). 1973. № 4. Июль–август. С. 153–160.

Вернуться

84

Софья Исааковна Минц (1899–1964), собирательница и исследовательница фольклора, с 1944 г. – сотрудница Государственного литературного музея (заведовала Сектором фольклора).

Вернуться

85

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 238.

Вернуться

86

«Сатира» Н. Ф. Щербины на А. Н. Островского (полный текст неизвестен).

Вернуться

87

Имеется в виду поэт Д. В. Давыдов.

Вернуться

88

«Царь Никита и сорок его дочерей» – пушкинская сказка в стихах, опубликованная полностью в 1861 г. в Лондоне.

Вернуться

89

Литературный и общественно-политический журнал, основанный Пушкиным (СПб., 1836–1866).

Вернуться

90

Имеются в виду: «Словарь псевдонимов» И. Ф. Масанова (М. К. было известно первое сокращенное издание, выходившее в 1941–1945 гг.) и тома 49–50, 51–52 и 53–54 «Литературного наследства», посвященные Н. А. Некрасову (1946–1949).

Вернуться

91

«Учено-литературный журнал», издававшийся М. П. Погодиным (М., 1841–1856).

Вернуться

92

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157. Л. 2–2 об. (машинописная копия, сохранившаяся в редакционном портфеле «Литературного наследства»).

Вернуться

93

Азадовский М. С. Ф. Ольденбург как фольклорист: (К 50-летию его научной деятельности) // Советская этнография. 1933. № 1. С. 22.

Вернуться

94

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 242–243.

Вернуться

95

Павел Иванович Лебедев-Полянский (наст. фамилия Лебедев; псевд. Валериан Полянский; 1882–1948), литературовед и литературный критик; член партии большевиков с 1902 г. После 1917 г. – один из руководящих советских идеологов и функционеров. В 1922–1933 гг. – начальник Главлита; в 1934–1939 гг. – главный редактор «Литературной энциклопедии». Член-корреспондент АН СССР (1939), академик (1946). В 1937–1948 гг. директор Института литературы (Пушкинский Дом).

Вернуться

96

Примечательна история этого издания. Имя Ю. Г. Оксмана, поначалу редактировавшего все тома, указано лишь на первых трех, появившихся соответственно в 1934, 1935 и 1936 гг. Три последних тома редактировал Б. П. Козьмин. Четвертый том вышел в 1937 г. (вступ. ст. Б. Я. Бухштаба, подгот. текста и примеч. Б. Я. Бухштаба и С. А. Рейсера); шестой том – в 1939 г.; пятый (последний) том – в 1946 г. См.: Оксман Ю. Г. 1) О некоторых итогах работы над первым советским изданием полного собрания сочинений Н. А. Добролюбова // Ученые записки Горьковского гос. ун-та. 1966. Вып. 78. С. 3–20; 2) Старые и новые издания сочинений Н. А. Добролюбова: Критический обзор основных изданий за 100 лет // Добролюбов Н. А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин, И. С. Тургенев / Изд. подгот. Ю. Г. Оксман. М., 1970. С. 528–566 («Литературные памятники»).

Вернуться

97

Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. П. И. Лебедева-Полянского [Л.], 1934. Т. 1: Литературная критика. Статьи и рецензии 1856–1858 г./ Ред. Ю. Г. Оксман.

Вернуться

98

Азадовский М. Добролюбов – фольклорист // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 423–425.

Вернуться

99

Там же. С. 425.

Вернуться

100

Азадовский М. К. Добролюбов и русская фольклористика // Известия АН СССР. Отделение общественных наук. 1936. № 1–2. С. 159.

Вернуться

101

Там же. С. 148.

Вернуться

102

Азадовский М. К. Добролюбов и русская фольклористика. С. 156.

Вернуться

103

Там же. С. 146.

Вернуться

104

Там же. С. 159.

Вернуться

105

Азадовский М. К. Н. Г. Чернышевский в истории русской фольклористки (Глава из курса по истории русской фольклористики) // Ученые записки [ЛГУ]. Серия филологических наук. Л., 1941. С. 5.

Вернуться

106

Тематический номер «ЛЕФа», посвященный в основном анализу языка Ленина, вышел в 1924 г. (№ 1). Авторами статей были участники ОПОЯЗа и Московского лингвистического кружка: Б. В. Казанский, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум.

Вернуться

107

В. А. Малаховский.

Вернуться

108

А. С. Гобов.

Вернуться

109

СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 53–64. Издано также в виде отдельного оттиска.

Вернуться

110

Перевал. 1924. № 2. С. 281–287. Родион Михайлович Акульшин (1896–1988, США), поэт, писатель (в основном для детей), драматург. Входил в группу «Перевал». В 1941 г. попал в плен и был отправлен к Германию; после 1945 г. переехал в США.

Вернуться

111

Азадовский М., Миротворцев К. Иркутский университет и изучение местного края. 1918–1926. Иркутск, 1928. С. 10.

Вернуться

112

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 236.

Вернуться

113

Русский фольклор: Хрестоматия для высших педагогических учебных заведений / Сост. проф. Н. П. Андреев. М.; Л., 1936 (2‑е изд., перераб.: 1938).

Вернуться

114

Азадовский М. Ленин в фольклоре // Резец. 1934. № 2. С. 17–18 («ленинский» номер – к 10-летию со дня смерти).

Вернуться

115

Азадовский М. Легенды о Ленине // Молодая гвардия. 1935. № 1. С. 113–117.

Вернуться

116

Азадовский М. Ленин в фольклоре // Памяти Ленина: К 10-летию со дня смерти. 1924–1934. М.; Л., 1935. С. 882–883.

Вернуться

117

Там же. С. 891.

Вернуться

118

Там же. С. 889.

Вернуться

119

Азадовский М. Ленин в фольклоре. С. 895.

Вернуться

120

Там же.

Вернуться

121

Там же. С. 897.

Вернуться

122

Решение было принято на заседании Президиума АН СССР 14 декабря 1934 г. «вследствие представления Квалификационной Комиссии по Отделению Общественных Наук», о чем непременный секретарь отделения академик В. П. Волгин официально уведомил М. К. письмом от 20 января 1935 г. См. также копию справки, выданной М. К. в Институте этнографии для представления в Комиссию содействия ученым (КСУ) 7 сентября 1935 г. (ГАРФ. Р–4733. Оп. 2. № 658. Л. 1).

Вернуться

123

Кроме М. К. и В. Я. Проппа, на кафедре с 1939 г. работала Н. П. Колпакова (М. К. поручил ей создание Кабинета народного творчества).

Вернуться

124

Лидия Михайловна Лотман (1917–2011), историк русской литературы. После окончания ЛИФЛИ (1939) поступила в аспирантуру ИЛИ. С 1946 г. – научный сотрудник ИРЛИ.

Вернуться

125

Лотман Л. М. Воспоминания. СПб., 2007. С. 82–83.

Вернуться

126

Василий Васильевич Чистов (1916–2000), в 1934–1939 гг. студент ЛИФЛИ; фольклорист. Позднее закончил Академию внешней торговли и находился на дипломатической работе. Брат К. В. Чистова. До войны составил и издал в Карельском научно-исследовательском институте культуры (самостоятельно или в соавторстве с ленинградскими фольклористами) несколько фольклорных сборников: «Сказы и плачи о Ленине» (1939), «Киров в народном творчестве» (1939), «Народное творчество Карело-Финской ССР» (1940) и др,

Вернуться

127

Анатолий Михайлович Кукулевич (1913–1942), окончил филологический факультет ЛГУ в 1939 г. и был оставлен в аспирантуре. Погиб на фронте. К. Чистов называет его «самым талантливым предвоенным учеником» М. К. (Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском // Воспоминания. С. 67).

Вернуться

128

Ирина Михайловна Колесницкая (1917–1994), фольклористка, преподаватель ЛГУ (кафедра истории русской литературы) в 1943–1989 гг. См. о ней: Иванова Т. Г. Ирина Михайловна Колесницкая: (Отдавая долги нашим ученым) // Этнографическое обозрение. 1996. № 6. С. 132–138.

Вернуться

129

Михаил Михайлович Михайлов (1908–1941), в 1936–1940 гг. – студент ЛИФЛИ/ЛГУ. Составил и издал (под руководством М. К.) сборник «Русские плачи Карелии» (1940). Ушел добровольцем в армию и погиб на фронте.

Вернуться

130

Алексей Дмитриевич Соймонов (1912–1995), окончил ЛГУ в 1939 г.; в 1939–1940 г. возглавлял Отдел фольклора в Карельском научно-исследовательском институте культуры. В 1945–1948 гг. – в аспирантуре ЛГУ. С 1949 по 1978 г. – научный сотрудник ИРЛИ. См.: Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. Г. Комелиной // Русская литература. 2009. № 1. С. 229–255.

Вернуться

131

Ида Николаевна Этина (даты жизни неизвестны). См. о ней: Петрова Л. И. Эпические записи И. Н. Этиной в материалах фольклорного хранилища Пушкинского Дома // Из истории русской фольклористики. СПб., 2018. Вып. 11. С. 330–351.

Вернуться

132

Соймонов [А]., Чистов [В]. На фольклорном кружке // За пролетарские кадры. 1935. № 10 (85), 1 мая. С. [4]; Чистов В. Фольклористы нашего института // Там же. 1936. № 5 (99), 1 мая. С. [4].

Вернуться

133

Студенческие записки филологического факультета (специальный номер статей и материалов студенческого научно-исследовательского фольклорного кружка). Л., 1937. [С. 1]. Судя по выходным данным, сборник был издан тиражом 50 экземпляров; разрешение Леноблгорлита от 5.11.1937. Экземпляр, сохранившийся в РНБ, восходит к личной библиотеке Н. П. Андреева, о чем свидетельствует надпись: «Многоуважаемому Николаю Петровичу от фольклорного кружка филологич<еского> ф<акульте>та ЛГУ (б<ывшего> ЛИФЛИ). 28 – XII – 37 г.»

Вернуться

134

Там же. С. 137.

Вернуться

135

Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском. С. 62.

Вернуться

136

См.: Ширяева П. Г. Фольклорная работа в СССР за последние три года // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1941. Вып. 7. С. 264.

Вернуться

137

Отчет о деятельности Ленинградского государственного университета за 1940 год. Научно-исследовательская работа. Л., 1941. С. 155. Кафедра фольклора в московском Институте истории, философии и лингвистики была открыта в 1938 г.; заведующим стал Ю. М. Соколов, его помощницей – Э. В. Гофман.

Вернуться

138

Иванова Т. Г. Роль ленинградских ученых в становлении фольклористики в Карельском научно-исследовательском институте // Труды Карельского научного центра РАН. 2010. № 4. С. 115–122.

Вернуться

139

Николай Владимирович Новиков (1911–1997), фольклорист. Окончил в 1940 г. филологический факультет ЛГУ и тогда же поступил в аспирантуру, которую заканчивал уже после войны – в 1945–1948 г. Научный сотрудник ИРЛИ в 1953–1967 гг.

Вернуться

140

Студенческие записки филологического факультета (специальный номер статей и материалов студенческого научно-исследовательского фольклорного кружка). С. 32–68.

Вернуться

141

Песни и сказки на Онежском заводе / Отв. ред. А. Л. Дымшиц. Петрозаводск, 1937 (раздел «Сказки» подготовлен Н. Новиковым).

Вернуться

142

Сказки Филиппа Павловича Господарева / Запись текста, вступ. ст., примеч. Н. В. Новикова; общ. ред. и предисл. М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1941.

Вернуться

143

См.: [Б. п.]. В Олонецкий район за фольклором // Красная Карелия. 1936. № 154, 6 июля. С. 4. См. также: Ширяева П., Соймонов А., Чистов В. Фольклорная экспедиция в Олонецком районе // Там же. № 181, 8 августа. С. 3.

Вернуться

144

Эта фотография, примечательная в известном отношении, впервые опубликована в 2010 г. (см.: Комелина Н. Г. Советская фольклористика в отдельно взятой республике. Отдел фольклора в Карельском научно-исследовательском институте культуры в 1939–1941 гг.: (По материалам архива А. Д. Соймонова) // «Калевала» в контексте региональной и мировой культуры. Петрозаводск, 2010. С. 540–554 (в подписи к фотографии указаны фамилии некоторых участников экспедиции 1936 г.).

Вернуться

145

См.: Народное творчество Карело-Финской ССР. Записи 1937–1938 гг. / Подгот. текста, вступ. ст. и примеч. В. Чистова; под ред. А. Н. Лозановой. Петрозаводск, 1940.

Вернуться

146

Отчет о деятельности Ленинградского государственного университета за 1940 год. Научно-исследовательская работа. С. 154.

Вернуться

1

Князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890–1939) вернулся в СССР в 1932 г. и активно включился в строительство «социалистической культуры». Опубликовал ряд статей по истории русской литературы, занимался пушкинистикой. Был тесно связан с Оксманом, позднее встретившим его на Колыме. Арестован и осужден в 1937 г. Погиб в лагере.

Вернуться

2

Гольдберг И. Огнем и железом выжечь остатки врагов Родины // Восточно-Сибирская правда. 1937. № 23, 28 января. С. 3.

Вернуться

3

Среди участников конференции – М. П. Алексеев, В. А. Десницкий, В. М. Жирмунский, А. С. Орлов, Н. К. Пиксанов и др.

Вернуться

4

Азадовский М. 1) Пушкин и фольклор // Правда. № 35, 5 февраля. С. 2; 2) Сказки Пушкина // Труд. 1937. № 29, 5 февраля. С. 2; 3) Пушкин и народность // Большевистская печать. 1937. № 2–3. С. 63–66.

Вернуться

5

До 1942 г. находилась в колымском лагере, затем провела несколько лет в ссылке (Курганская область), преподавала в местном техникуме. В 1946 г. защитила в Москве кандидатскую диссертацию по этнографии. В 1947 г. – вторичный арест и новый пятилетний срок. Освободилась (по амнистии) в 1954 г.

Вернуться

6

Людмила Павловна Миклашевская (урожд. Эйзенгардт; 1899–1976), мемуаристка. В 1920–1928 гг. – жена К. М. Миклашевского (1885–1943; Париж), актера, режиссера, историка театра и театрального деятеля. С 1930 г. – жена Ис. М. Троцкого (брак не был зарегистрирован). В 1937 г. выслана из Ленинграда как жена репрессированного в Архангельскую область; в 1938 г. арестована и осуждена на 10 лет (среди предъявленных ей обвинений – намерение убить наркома Ежова). Провела в ссылке, тюрьмах и лагерях в общей сложности 17 лет. Ее дочь Елена Эйзенгардт (в замуж. Элиашберг; 1930–1958) воспитывалась в семье Иос. М. и М. Л. Тронских, удочеривших ее как свою родственницу (иначе девочку отправили бы в детский дом).

Вернуться

7

Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: Женские судьбы XX века. С. 318.

Вернуться

8

Данные приводятся по составленному нами указателю: Список авторов и участников «Сибирской живой старины» и роспись их публикаций // Сибирская живая старина: Этнографический сборник: Репринтное издание 1923–1924 годов. Т. 1, вып. 1, 2. СПб., 2008. С. XLV–LVI (в «Списке» 87 фамилий).

Вернуться

9

Свинин В. В. Краеведение в Восточной Сибири в XX веке // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 21.

Вернуться

10

В<яткин> Г. Сибирский поэт П. Ершов // Сибирские огни. 1937. № 2 (март – апрель). С. 147–149.

Вернуться

11

С. А. Макарьев был дружен (со студенческих лет) с Н. М. Маториным (см.: Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. Петрозаводск, 2012. С. 110).

Вернуться

12

См.: Кангаспуро М. Взлет и падение «красных финнов» // Север. 1997. № 11–12. С. 121–122.

Вернуться

13

См.: Шафранская К. В. Фольклорно-этнографические исследования в Карелии в первые десятилетия советской власти (1917–1937 гг.) // Рябининские чтения – 2007: Материалы V научной конференции по изучению народной культуры Русского Севера. Петрозаводск, 2007. С. 402.

Вернуться

14

«Почему не был в Карелии, где тебя ждали и где я очень хотел тебя встретить?..» – укорял он Ю. М. Соколова в письме от 10 марта 1935 г. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 241).

Вернуться

15

Красная Карелия. 1935. № 50, 1 марта. С. 1.

Вернуться

16

О личных контактах М. К. с Н. Н. Виноградовым в 1930‑е гг. сведений не имеется.

Вернуться

17

Н. Н. Виноградов готовил также к печати «Библиографический словарь сказителей былин» (см.: Красная Карелия. 1936. № 216, 18 сентября. С. 4; заметка под названием «Книги в гранках»). Судьба этого издания неизвестна.

Вернуться

18

К. В. Шафранская сообщает, что летом – осенью 1937 г. Нечаев подвергался аресту (Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. С. 110). Тем не менее в начале 1938 г. он издает в Петрозаводске «Беломорские сказки, рассказанные М. М. Коргуевым» (согласно выходным данным, книга была сдана в набор 11.07.1937, а подписана к печати – 11.11.1937).

Вернуться

19

Сказки М. М. Коргуева / Записи, вступ. ст. и коммент. А. Н. Нечаева; предисл. М. К. Азадовского; под общ. ред. М. К. Азадовского и др. Петрозаводск, 1939. Кн. 1–2. Издание, выпущенное под грифом КНИИКа, представляет собой первый том серии «Сказки Карельского Беломорья». Второй том не состоялся.

Вернуться

20

Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. С. 110.

Вернуться

21

Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: Женские судьбы XX века. С. 319.

Вернуться

22

Гранин Д. Страх. СПб., 1997. С. 202–203.

Вернуться

23

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 1083. Л. 34–34 об. Впервые: Фролов М. «Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…»: К истории ареста, заключения и реабилитации Ю. Г. Оксмана (1936–1958) // Вопросы литературы. 2011. № 3. С. 454–456 (опубликовано по машинописной копии из архива Ю. Г. Оксмана).

Вернуться

24

См. письмо Н. И. Гаген-Торн к М. К. от 25 ноября 1943 г., отправленное из поселка Чаша Курганской области (60–3; 29 об.).

Вернуться

25

См.: Письма ссыльного литератора: Переписка А. В. и М. В. Туфановых 1921–1942 / Сост., вступ. ст., подгот. текста и коммент. Т. М. Двинятиной и А. В. Крусанова. М., 2013. Там же – о роли М. К. в аспирантской истории Туфанова в 1937–1941 гг. (по указателю).

Вернуться

26

См.: Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. С. 293, 321, 327–328.

Вернуться

27

См. о нем биографическую справку в кн.: Решетов А. М. Материалы к библиографическому словарю российских этнографов и антропологов. XX век. СПб., 1997. С. 153. О Волкове здесь говорится, что, пройдя всю войну и побывав в плену, он был арестован в 1947 г. по обвинению в антисоветской деятельности. В другой статье А. М. Решетов сообщает, что Волков был в 1937 г. исключен из ВКП(б) «за притупление бдительности и непринятие мер к врагам народа» (Решетов А. М. Отдание долга // Этнографическое обозрение. 1995. № 4. С. 8).

Вернуться

28

Цитируется по машинописной копии (8 страниц), сохранившейся в семейном архиве. Подпись как таковая отсутствует; в скобках указано: Н. Волков. Дата под текстом: «21/I – 36 г.».

Вернуться

29

Научный архив МАЭ РАН им. Петра Великого. Ф. 13. Оп. 1. № 76. Дата отзыва: 15 июня 1936 г. Отсутствует в № 6 и ряд других упомянутых Волковым материалов.

Вернуться

30

Илья Маркович Рубановский (1900–1976), поэт, журналист. В 1948 г. был арестован (в связи с начавшейся «борьбой против космополитизма»).

Вернуться

31

Такого сборника у М. К. не было. Возможно, имеется в виду кн.: Ленин в русской народной сказке и восточной легенде. [М.], 1930 (сост. А. В. Пясковский).

Вернуться

32

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 100а. Л. 7.

Вернуться

33

Там же. Л. 26.

Вернуться

34

О какой именно «былине» идет речь, неясно.

Вернуться

35

Можно предположить, что Рубановский имел в виду «Покойнишный вой», хотя жанр «плача» по ушедшему вождю был в те годы весьма распространен в СССР – фольклористами выявлено несколько десятков аналогичных текстов (см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора / Изд. подгот. А. Л. Топорков, Т. Г. Иванова, Л. П. Лаптева, Е. Е. Левкиевская. М., 2002. С. 436–475).

Вернуться

36

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 100а. Л. 52.

Вернуться

37

Ленин и Сталин в поэзии народов СССР. М., 1938 (книга вышла в Гослитиздате, завершавшем издания, начатые в «Academia»).

Вернуться

38

Последний (несостоявшийся) проект с участием М. К. – издание в «Academia» книги «Сказки и предания Самарского края» (сборник Д. Н. Садовникова). «…По моему предложению такая книга была однажды включена в план издательства „Academia“ – рассказывал М. К. в письме к В. Ю. Крупянской от 3 августа 1940 г. – Но дело с договором (исключительно по моей вине) затянулось, а потом началась ликвидация, и все оборвалось». Однако из переписки М. К. с редакторами «Academia» (вторая половина 1936 г.) следует, что идея сборника принадлежала издательству, тогда как М. К. предлагалось взять на себя его редактирование (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 284. Л. 2–3, 6, 8 об. – 10).

Вернуться

39

Советская этнография. 1937. № 6. С. 164 (дата под письмом: 9 апреля 1937 г.).

Вернуться

40

Имеется в виду совещание, созванное Фольклорной секцией Общества изучения Восточной Сибири и проходившее в Иркутске с 25 по 27 января 1937 г. В совещании принимали участие И. Гольдберг, И. Молчанов-Сибирский, А. Балин (Восточно-Сибирская правда. 1937. № 22, 27 января. С. 4; заметка под заглавием «Областное совещание фольклористов»). Трудно предположить, что кто-либо из участников совещания мог позволить себе в присутствии этих писателей обличительные речи в адрес М. К. Дело представляется следующим образом. Составляя во второй половине 1937 г. сборник «Фольклор Восточной Сибири», А. В. Гуревич, напуганный арестами в Иркутске и прочитавший покаянное письмо М. К. в «Советской этнографии», рассудил, что в недалеком будущем репрессии настигнут и бывшего его учителя, а потому предпочел «проявить бдительность» и своевременно от него отстраниться.

Вернуться

41

Гуревич А. Фольклор Восточной Сибири и задачи собирателей народного творчества // Фольклор Восточной Сибири: Сборник / Сост. А. Гуревич. Иркутск, 1938. С. V.

Вернуться

42

Иванова 2009. С. 671–672.

Вернуться

43

См. научно оснащенное переиздание: Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине / Предисл. Е. Югай; Послесл. С. Мохова. Тель-Авив, 2021.

Вернуться

44

Русская сказка: Избранные мастера. Т. 1. С. 376.

Вернуться

45

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 75.

Вернуться

46

Название серии издательства «Academia», в которой и была издана «Русская сказка».

Вернуться

47

Восточно-Сибирская правда. 1937. № 190, 17 августа. С. 4.

Вернуться

48

Сказочница Наталья Осиповна Винокурова // Восточно-Сибирский комсомолец (Иркутск). 1937. № 130, 16 сентября. С. 4 (подпись: Верхоленская первичная комсомольская организация).

Вернуться

49

Толмачева Н. Юбилей сказительницы Н. О. Винокуровой // Восточно-Сибирская правда. № 220, 21 сентября. С. 3.

Вернуться

50

Оба документа сохранились в архиве М. К. (57–32).

Вернуться