Юрий Петрович Зарецкий
Издательский проект Петра Первого. Илья Копиевский и новые русские книги

Памяти моих родителей, Петра Семеновича и Ольги Владимировны

Слово к читателю

Читатель, взявший в руки эту книгу, задастся вопросом – почему она опубликована в серии «Микроистория»? Ответим ему.

Имя Ильи Копиевского знакомо далеко не каждому. Известен он в основном тем, что печатал за границей некие первые учебные книжки на русском языке. Поэтому без упоминания имени Копиевского обычно не обходятся труды по петровским реформам в области образования. Если вы познакомитесь с биографическими данными об этом человеке, то решите, что он был личностью противоречивой, если не сказать малоприятной. К тому же большинство его автографов, сохранившихся в архивах, – это челобитные и жалобы.

Он, безусловно, был неудачником. А истории про неудачников, как известно, не пишут. Однако ему в этом отношении повезло – появился исследователь, который обратил на него внимание! Причем он не попытался сделать из неудачника героя, а перевел рассказ о нем в область микроисторического анализа. В результате Илья Копиевский представлен в книге как «нормальное исключение»: с одной стороны, человек вполне обычный, с другой – совершенно исключительный. Юрию Зарецкому удалось показать, что это был просветитель, сделавший первый шаг в реализации проекта Петра I по массовому изданию учебной литературы. Первый шаг бывает обычно неудачным, его стараются скорее забыть, но без него не было бы и следующих…

За просьбами и сетованиями Копиевского в архивных документах Зарецкий увидел драму маленького человека, ввязавшегося в глобальную реформу российской средневековой культуры, надеявшегося на сотрудничество с верховной властью, которая его сначала к себе призвала, а потом старалась не замечать. Тем не менее он упорно трудился, надеясь, что его труды принесут великую пользу «славянороссийскому народу». Оправдались ли эти надежды? – задается вопросом автор книги. Его поиск ответа в ней оказывается долгим и сложным, превращаясь в многогранное исследование. Именно в силу этой многогранности книга строится не совсем привычным для традиционных биографий образом.

Автор начинает рассказ со знакомства с изданиями Копиевского. У него возникают вопросы, он ищет на них ответы. Один вопрос рождает следующий, потом еще и так далее. По такому извилистому пути Зарецкий и ведет читателя, только ближе к концу подводя его к рассказу о жизни главного героя. Здесь ему удалось найти новые источники и проследить очень непростую биографию этого человека. Каждый из этих источников автор рассматривает чрезвычайно пристально, стремясь максимально раскрыть стоящие за ними смыслы и одновременно делясь с читателями своими гипотезами и сомнениями, погружая их тем самым в «плотное описание» исследуемого объекта.

Микроисторический подход, предложенный в книге, создает впечатление, что ни одна деталь биографии Копиевского, ни один из нюансов содержания его переписки, ни одна из сторон его трудов по созданию первых учебников не были в ней пропущены и все были осмыслены. Но это лишь одно, что обращает на себя внимание. Главное, что ее автору удалось совместить два разных плана: жизнь конкретного человека, поставленную на службу гигантским планам Петра, и ставшие ее результатом печатные учебные книги, которые читались во всей России на протяжении не одного десятилетия. Здесь уместно сказать и еще об одной микроисторической перспективе этой работы. Записи на полях некоторых экземпляров этих учебников дали ниточки, потянув за которые автор смог узнать о людях, читавших книги Копиевского. Так, прослеживая перипетии жизни и деятельности Копиевского, не упуская ни единой улики, он открывает перед читателем новые неизведанные стороны эпохи петровских преобразований.

Редакторы серии «Микроистория»

От автора

Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла.

М. М. Бахтин ¹

Эта книга появилась до некоторой степени случайно. Несколько лет назад, когда я занимался совсем другими историческими сюжетами, на одном из сайтов мне встретился титульный лист старого русского издания с необычным названием: «Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списанное». К этому названию в соответствии с обычаем времени был добавлен пространный подзаголовок. Он указывал на адресатов книги и ее предназначение: «Сей же есть благородным юношам первейшей степени истории и всех премудрых летописцов хотящим читати, читающим совершенно познавати, познавшим благоразумно о всех древних деяниях размышляти, разсуждатати и проповедати». И так же в соответствии с обычаем тех лет за этим подзаголовком приводилось имя правителя, по волеизъявлению которого книга печаталась: «Издана же сия книга по указу пресветлейшаго и великаго государя нашего, царя государя и великаго князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца». Дальше шли ее выходные данные: сначала год на латыни (Anno 1699), затем уточненная дата на русском (очевидно, указывающая на день начала печатания книги) и название типографии: «Напечатася в Амстеродаме в лето от воплощения Бога Слова [1699] в [10] день Месяца Априлия в Друкарни Ивана Андреева Тесинга»². Вопреки моим ожиданиям, имени автора на титульном листе не было, однако, эта загадка быстро разрешилась: во всех каталогах и библиографических справочниках им значился некий Илья Федорович Копиевский или Копиевич (1751–1814), о котором я тогда ничего не слышал.

Но вернемся к титульному листу. Специализируясь по роду своей профессиональной деятельности на всеобщей истории, я без труда догадался, что странное определение «всякая» здесь следует понимать именно как «всеобщая». И тут сразу же стали возникать вопросы. Неужели это был первый печатный обзор всеобщей истории на русском языке? Почему я ничего не знал о нем раньше? Почему он не упоминается в исследованиях по русской историографии? Как была представлена в нем всеобщая история? И конечно, кто был этот Копиевский, составивший его по воле русского царя? Сюжет получался вроде вполне микроисторический, но дальше что-то пошло не так.

Взволнованный своим открытием, я тут же показал титульный лист «Введения» специалисту по русской истории XVIII века, искренне надеясь, что он легко разъяснит мои недоумения. Однако его реакция меня скорее озадачила: вместо ответов на свои вопросы я почувствовал в ней нечто вроде вежливого безразличия. Вполне, впрочем, понятного, поскольку коллега был целиком погружен в проблематику собственных исследований, лишь отдаленно связанную с моим вопросом: «А-а-а, это типография Тессинга, ну, об этом много чего написано». Получив примерно такие же ответы от нескольких других историков петровского времени, я вынужден был начать разбираться со своими недоумениями сам, все больше и больше зарываясь в разнообразную литературу, так или иначе связанную с книгопечатанием, петровскими реформами, историографией, русской книжностью, становлением русского научного языка и т. д. Причем в ходе этих поисков меня интересовали не столько традиционные для истории петровских преобразований общие темы, сколько конкретные обстоятельства и особенно люди, трудами которых стало возможным появление этой книги.

В процессе поисков ответов на свои вопросы у меня стали стремительно появляться новые, потом к ним добавились еще новые, и еще, и еще… Почему русский царь решил издать именно эту книгу? Почему распорядился сделать это не в Москве, а в Амстердаме? Какие русские книги вышли в типографии Тессинга? О чем они были? Кто были их авторы-составители-переводчики? Читали ли эти книги в России? В какой-то момент я понял, что этих вопросов становится слишком много и нужно остановиться. К тому же стало ясно, что многочисленные исследования, которые я штудировал, давали ответы далеко не на все из них.

Параллельно с освоением этих исследований я начал разыскивать книги, изданные в типографии Тессинга, в библиотеках. Мне хотелось не только познакомиться с их содержанием, языком, особенностями печати, шрифта, но и просто подержать в руках. Казалось, что так я смогу физически прикоснуться ко времени и людям, о которых собираюсь писать. Помню свое удивление от первых встреч с этими изданиями: в большинстве случаев это были всего лишь малоформатные тоненькие книжечки в несколько десятков страниц, небрежно набранные каким-то особенным славянским шрифтом.

Позднее, обнаружив, что в этих книжечках иногда встречаются записи их владельцев, мне захотелось разобрать хотя бы некоторые из них. Не расскажут ли они что-нибудь о русских читателях амстердамских изданий? Задача эта вначале казалась мне абсолютно непосильной, однако, спустя некоторое время, чувствуя поддержку коллег, обещавших помощь в прочтении скорописи начала XVIII века, я все же решил от нее не отказываться.

Наконец, в надежде, что ответы на многие оставшиеся у меня вопросы могут дать ранее неизвестные историкам архивные документы, дело дошло и до них. Поначалу мне показалось, что все основные материалы по истории амстердамского издательского проекта Петра были известны моим предшественникам. Однако через некоторое время стало ясно, что я ошибался – сведения о первых русских учебных книгах и их создателях начали неожиданно появляться в самых разных описях и делах Российского государственного архива древних актов (РГАДА).

Причем при знакомстве с этими сведениями меня постоянно преследовала мысль о том, что они не могут дать исчерпывающую картину интересующего меня сюжета. Какие-то важные добавления к нему должны были содержать документы нидерландских архивов, в которых ни одному российскому исследователю книг петровского времени не довелось побывать. И как только появилась такая возможность, я отправился за ними в Амстердам. Увы, сенсаций мои поиски здесь не принесли: документов по теме удалось обнаружить на удивление мало. Возможно, впрочем, что я их просто не смог разыскать из‑за нехватки времени и недостатка специальных знаний. Хотя некоторые все же внесли существенные дополнения и уточнения в картину появления первых русских «ученых» книг.

Скажу еще два слова о самих этих книгах. Пытаясь осмыслить их содержание как посредников в трансляции европейских знаний в Россию, я постоянно сталкивался с массой вопросов лингвистического характера: в этих книгах было слишком много темных мест и диковинных слов. Помимо архаичного синтаксиса, особые затруднения вызывало обилие латинизмов, грецизмов, полонизмов, к которым иногда примешивались еще и причудливые неологизмы. Причем при разборе этих странных текстов меня не оставляло ощущение, что эти трудности были не только моими – похоже, рассказывать русским людям о европейских научных знаниях в то время было вообще непросто.

Безусловно, с самого начала мое особое внимание привлекла фигура автора «Введения краткого» Ильи Копиевского. Тем более что, как скоро выяснилось, он был также автором-составителем-переводчиком всех других «ученых» книг, изданных в Амстердаме. Кто был этот человек? Почему и как он занял место главного исполнителя воли русского царя? Как ему удалось за сравнительно короткий срок подготовить и издать целую серию русских учебников? Какие трудности он встречал в своей работе и как с ними справлялся? Должен признаться, что его биография оказалась настолько необычной, что мне захотелось узнать о ней как можно больше подробностей.

Не могу еще не добавить, что в процессе работы над книгой меня постоянно преследовала фраза британского писателя Лесли Поулса Хартли, с которой начинается его роман «Посредник». Ее первую часть любят цитировать историки: «Прошлое – чужая страна». Однако у Хартли есть и ее продолжение, еще больше подчеркивающее инаковость прошлого: «…они там всё делают по-другому»³. Неожиданно открывшийся мне мир людей, трудами которых в конце XVII – начале XVIII века создавались первые русские научные книги, был, с одной стороны, похож, а с другой – разительно не похож на наш сегодняшний.

Но как рассказывать читателям о своих поисках и находках? С самого начала нужно было ответить на вопрос о предмете моего исследования. Это история петровских культурных реформ? История русской книги? История знаний? История деятельности Копиевского и других участников амстердамского издательского проекта? История появления русского научного языка? История перевода? Микроистория? У меня получалось все это сразу. Какая-то смесь из осколков прошлого, в которой перепутались разные темы, исторические сюжеты и ракурсы их рассмотрения. Но все же в итоге предмет и способ моих поисков приобрели более-менее ясные очертания – надеюсь, читатели книги с этим согласятся. Получился рассказ в жанре микроистории, сегодня, как и десятилетия назад, рождающем множество разнообразных определений⁴. На мой взгляд, он вполне укладывается в рамки одного из них, лаконично сформулированного американским историком Чарльзом Джойнером. Микроистория, уверял он, призвана задавать «большие вопросы на небольшом пространстве»⁵.

Увы, получить ясный ответ на естественно возникающий «большой вопрос» о месте и роли изданий Копиевского-Тессинга в реформах русской культуры петровского времени я так и не смог. Поэтому часто повторяющуюся дальше фразу «прибыток для славянороссийского народа» не следует понимать как указание на их исключительную историческую значимость. Это всего лишь отсылка к грамоте Петра Тессингу, в которой царь определял цель своего начинания: «ко общей народной пользе и прибытку, и ко обучению всяких художеств и ведению»⁶.

Должен еще охотно признать, что появлением этой работы я обязан очень многим людям. В первую очередь моим друзьям и коллегам, специалистам по русской истории XVII–XVIII веков. Без их щедрой и разнообразной помощи осмыслить этот новый материал мне ни за что бы не удалось. Имена многих из этих людей и мои благодарности им читатели увидят дальше в отдельных главах и разделах. Однако одно имя я все же должен назвать уже здесь. На протяжении всех лет работы мне постоянно помогали не только профессиональные советы, но и дружеская поддержка Ольги Евгеньевны Кошелевой. Ее огромный опыт изучения документов петровского времени и ее многочисленные критические (но неизменно доброжелательные) замечания служили для меня бесценным руководством.

Считаю также своим долгом выразить благодарность НИУ ВШЭ, моему университету, который не раз предоставлял мне разнообразные возможности для знакомства с материалами российских и зарубежных библиотек, архивов и музеев, а также для обсуждения отдельных сюжетов этой книги на конференциях. Впрочем, здесь нельзя не добавить, что результатом этой поддержки моих поездок были не только новые знания, но и новые впечатления, которые служили важным стимулом для продолжения работы. Трудно передать ощущения, когда в городском архиве Амстердама я увидел оригинал петровской грамоты Тессингу. Или, когда после долгих поисков в застроенном высотными домами новом микрорайоне Минска все-таки добрался до заснеженной улицы Копиевича.

Введение

…История служит для того, чтобы показать, что то-что-существует не существовало вечно; т. е. что вещи, кажущиеся нам наиболее очевидными, всегда возникают в результате стечения противоречий и случайностей в ходе непредсказуемой и преходящей истории.

Мишель Фуко ⁷

Мы привыкли, что научные знания получают преимущественно из печатных изданий. Теперь, правда, ситуация изменилась: многие печатные книги и журналы переведены в цифровой формат и доступны онлайн или даже вообще публикуются только в электронном виде. Стремительно расширившийся и продолжающий быстро расширяться доступ к миру науки открывает невиданные ранее возможности для сотен миллионов читателей, где бы они ни находились. Неудивительно, что в этом информационном цунами мы редко задаемся вопросом о том, какие знания были доступны нашим предкам в старых бумажных медиа. Например, какие научные книги были первыми для русских читателей и какие сведения они содержали. Еще реже – как эти книги составлялись, печатались и каким образом к ним попадали. Бесспорно, что началом русского научного книгоиздания мы обязаны Петру, который «в Европу прорубил окно», через которое они и начали к нам проникать. Но кто именно и как создавал тогда книги на русском языке, что они собой представляли и кем читались?

Перенос и перевод

Перенос

Историки охотно признают, что распространение научных знаний было важной частью петровского проекта модернизации России. В этой связи они часто упоминают адресованный Петру план Готфрида Лейбница, высоко ценившего пытливый ум и открытость русского царя. Первый набросок этого плана был изложен немецким ученым в записке 1697 года на французском языке. Представляя его, он использовал понятие «пересадки» (transplanter) научного знания на новую почву наподобие пересадки растений⁸. Почти десять лет спустя в «Записке» на ту же тему, составленной теперь на немецком языке, Лейбниц предлагал Петру более подробный вариант своего плана. Теперь он говорил о «введении» (Einführung) «наук и художеств» в России, которое должно было состоять из двух этапов: «переноса» (Beibringung) и последующего «возделывания» (Fortpflanzung)⁹. На первом из них, считал Лейбниц, главную роль должны играть люди, хорошо разбирающиеся в науках (Leute die sie wohl verstehen), и научные книги (Bühern)¹⁰. О последних он говорит особенно подробно. «Ученые» книги, по его мнению, должны составить библиотеку, включающую издания по всем важнейшим областям научных знаний: от математики до истории. В большинстве своем эти книги должны быть на латыни, хотя в России, добавлял он, стоит также иметь «хорошие сочинения на немецком, английском, голландском, французском и итальянском языках»¹¹.

Перенос, перевод, книги

Многие из изложенных в этих записках предложений знаменитого ученого не были, конечно, откровениями для Петра. Мы знаем, что «перенос» научных знаний он начал осуществлять уже в самом начале своего царствования, приглашая в Россию из европейских стран инженеров, архитекторов, кораблестроителей, военных, мореплавателей. Не вызывает сомнений, что молодой Петр прекрасно понимал и особую роль, которую должна сыграть печатная книга в строительстве новой России. Однако, в отличие от Лейбница, он считал, что главным способом просвещения его подданных должно стать не собрание библиотеки на иностранных языках, а печатание сочинений европейских авторов в русских переводах. И книгоиздательская политика Петра, в результате которой на русском языке впервые появились тысячи томов «ученых» книг, является лучшим тому свидетельством¹². Очевидно, что важнейшим инструментом переноса научных знаний в этом случае был письменный перевод. Так массово издававшиеся труды европейских ученых положили начало процессу складывания русского языка науки.

Книги рукописные и печатные

Перенос европейских научных знаний в Россию начался, конечно, не с Петра, и происходил он не только через печатные, но и через рукописные переводы. Русским читателям были доступны сотни названий этих переводов, имевших широкое хождение параллельно с печатными книгами вплоть до начала XIX века¹³. Этот параллелизм обычно объясняют двумя причинами. Прежде всего тем, что, несмотря на стремительный рост объема типографской продукции, ее репертуар не мог удовлетворить все многообразие запросов читателей. Соответственно, многочисленные лакуны в самых разных областях знаний восполняла рукописная книга (от историй о разорении Трои до азбуковников, арифметик и травников). Широкое хождение в России рукописных книг исследователи объясняют также тем, что они обходились покупателям сравнительно дешево¹⁴.

И все же с первых десятилетий XVIII века, несмотря на продолжение практики «списывания» книг, основные тенденции в распространении европейских научных знаний в российском обществе стали определять книги печатные. Именно они сыграли решающую роль в реформировании русской культуры, происходившем на протяжении всего XVIII века¹⁵. Помимо массовых тиражей печатных книг, этому способствовало еще одно их важное преимущество перед книгами рукописными – унифицированное содержание¹⁶. Типографский станок, в отличие от копииста, не мог «улучшить» исходный текст, внести в него сокращения, исправления, добавления, поменять расположение материала и т. д.

Два этапа публикации ученых трудов

Петровский издательско-просветительский проект отчетливо распадается на два этапа: иностранный и российский. На первом – русские книги светского содержания издавались за рубежом (почти все в Амстердаме), на втором – в России, созданным специально для них новым «гражданским» шрифтом. Дальше речь пойдет в основном о первом этапе, гораздо менее изученном. О втором вкратце будет сказано в эпилоге, где он рассматривается в связи с двумя темами: «Петр-переводчик» и «трудности складывания русского научного языка».

Как рассказана эта история

Книга состоит из четырех глав, в которых я ищу ответы на свои многочисленные вопросы. В первой – «Русские учебные издания» – рассматриваются причины, побудившие Петра начать издание учебных книг в Амстердаме, обстоятельства осуществления этого замысла и конкретные результаты его реализации. Здесь же приводятся основные сведения о главных исполнителях воли Петра: Яне Тессинге и Илье Копиевском, библиографический список изданных ими русских книг, количество дошедших до нас экземпляров каждой из них и сохранившиеся сведения об их тиражах. Для лучшего понимания новизны содержания этих книг для русских читателей в главу включен краткий обзор русской печатной учебной литературы, вышедшей в допетровское время. Я также пытаюсь найти в ней ответ на вопрос о востребованности амстердамских изданий в России. В заключении главы приводятся примеры, подтверждающие мысль о том, что эти издания положили начало истории русской научной книги.

Во второй главе «„Всякая история“ и ее читатели» речь идет о первой книге, вышедшей в типографии Тессинга. Я рассматриваю ее содержание, способ изложения материала, а также принципиальные отличия «Всякой истории» от сочинений русской летописной традиции. Особое внимание обращается здесь на усилия Копиевского по адаптации содержания европейских трудов по всемирной истории для русских читателей. В главе также ставится вопрос о месте этого исторического обзора в процессе становления российского историописания. Во второй части главы основное внимание уделено выяснению вопроса о круге его читателей. Частично ответить на него позволяет интерпретация нескольких владельческих записей на трех экземплярах книги. Они свидетельствуют о том, что «Всякую историю» в России читали люди самых разных сословий: от писаря до церковного иерарха, причем на протяжении многих десятилетий. Из них можно также заключить, что содержание исторического обзора Копиевского, несмотря на его новизну для русского читателя, было им принято.

Третья глава «Перенос-перевод-локализация знаний в изданиях Копиевского» включает лингвокультурный анализ переноса основ европейских наук в амстердамских учебниках. Здесь рассматриваются задачи, которые стояли перед их автором-переводчиком-составителем, а также его возможности и трудности. На основании разбора нескольких примеров выявляются основные стратегии, которые применял Копиевский в процессе трансляции знаний российским читателям. В главе также обозначены использованные им устойчивые лексические приемы перевода. В заключении обосновывается мысль о том, что для осмысления способа переноса Копиевским европейских научных знаний в русскую лингвокультурную среду целесообразно использовать понятие «локализация».

Последняя, четвертая глава «Жизнь и судьба Ильи Копиевского» посвящена биографии главного исполнителя первого издательского проекта Петра. В ней говорится о годах его детства и отрочества, учебе в гимназии и последующем служении в качестве кальвинистского пастора, трагически закончившемся первом браке, эмиграции и жизни в Голландии, сотрудничестве с русскими во время Великого посольства, работе в типографии Тессинга, издании книг после ухода из нее, скитаниях по Европе и, наконец, поступлении переводчиком в Посольский приказ, переезде в Москву и последних годах жизни. В главе также приводятся оценки роли Копиевского как просветителя и сподвижника Петра в европейских научных изданиях начала – середины XVIII века.

В эпилоге кратко рассматривается практика переводов научной литературы после начала ее массового издания в России. Появление сотен названий новых книг, выходивших тысячными тиражами и транслировавших европейские знания в Россию, рождали новые задачи лингвистического свойства. Для эффективного перенесения этих знаний в новую языковую среду стали жизненно необходимы «нормализация» русского научного языка и дисциплинирование деятельности переводчиков. Главную роль в реализации обеих этих задач играл сам Петр, отчетливо сознававший важность «простого» языка и стандартизации перевода новых «ученых» терминов. Он сам отбирал сочинения иностранных авторов, искал переводчиков, организовывал их работу, следил за ходом ее выполнения, давал конкретные указания по исправлению рукописей. В ходе этой деятельности выработались его принципы упорядочения переводов иностранной научной литературы, реализация которых продолжалась на протяжении всего XVIII века.

Глава 1
Первые светские учебные издания

Много ли сделали голландские издания для «общей народной пользы и прибытка» – положительно неизвестно…

Д. И. Писарев. Бедная русская мысль (1862) ¹⁷

Зарубежная русская типография

Издательский проект Петра

Вряд ли, отправляясь весной 1697 года в Европу, молодой Петр не осознавал важности «революции Гутенберга» для практических нужд управления государством. В первую очередь эти практические нужды были связаны с изданием географических карт и описаний земель – как его собственных владений, так и соседних с Россией стран. При Алексее Михайловиче потребности такого рода частично удовлетворяли рукописные переводы иностранных изданий, выполненные в Посольском приказе. Однако теперь, в связи с усложнением и расширением функций государственного аппарата, эти рукописные копии уже не отвечали новым задачам администрирования обширных российских владений. Не исключено, что дополнительным импульсом к печатанию такого рода изданий стали две публикации Николааса Витсена, вышедшие в Амстердаме на голландском языке: карта восточной и южной части Евразии и описание Сибири. Поскольку обе включали посвящения Петру и были ему поднесены, он, несомненно, был с ними знаком¹⁸.

Однако замысел Петра явно не ограничивался чисто утилитарными задачами государственного управления. Он не мог не осознавать значение изобретения Гутенберга для реализации главной цели своего правления, которую современные историки обозначают понятием «модернизация России». Тем более что с ранних лет общаясь с иностранцами – особенно близко с его учителями Францем Лефортом и Францем Тиммерманом, – он постоянно ощущал скудость познаний россиян в области европейских «наук и художеств». Скорее всего, через этих двух людей состоялось и первое знакомство Петра с печатными трудами европейских ученых на иностранных языках, имевшимися в библиотеке русских царей. Среди них было немало книг и карт, изданных в Амстердаме¹⁹. Хотя весной 1697 года в планы царя вряд ли входило создание русской типографии в Голландии – Великое посольство изначально задумывалось для решения других задач, в первую очередь политических²⁰. Тем не менее именно в Голландии он задумал свой первый проект издания «ученых» книг на русском языке²¹.

Жалованная грамота

17 мая 1698 года, уже на обратном пути в Россию, Петр и его свита подошли на трех яхтах к городу Неймеген, где сделали остановку, поджидая отставшее судно с имуществом – как сказано в документах, с «рухлядью»²². Во время этой остановки (а может быть, и немного раньше, на пути в Неймеген) царь занялся текущей рутиной – рассмотрением разных дел, не имевших первостепенной государственной важности. Процедура эта была вполне обыденная, имевшая собственное название – «читать дела». Петр заслушивал поступившие на его имя челобитные (если они были на иностранных языках, то в переводе) и по каждой сообщал свое решение, которое тут же записывалось, приобретая силу государева указа.

Одним из дел, прочитанных Петру в этот день, была челобитная голландского купца Яна Тессинга, поданная им тремя днями раньше в Амстердаме через русских послов²³. С формальной точки зрения обращение купца было вполне заурядным: он испрашивал у русского царя привилегию на изготовление, ввоз и продажу в России своего товара. Незаурядным был лишь сам товар: разного рода печатная продукция на русском (или, как его еще называли тогда в документах, «славянском», «славенском», «славянороссийском», «славеноросском», «московском») и немецком языках. В зачитанном Петру переводе челобитной этот товар определялся как «всякие земные и морские картины или чертежи, листы и всякое книги о земных и морских ратных людех, о математике, архитектуре, городовом строении и иные художественные книги»²⁴.

Из содержания челобитной следовало, что ко времени ее написания Тессинг уже получил устное согласие Петра на свою просьбу и, не дожидаясь письменного подтверждения, приступил к делу («намерение воспринял и ныне трудится во изготовлении и делании всяких печатных листов и книг»)²⁵. Решение Петра по этой челобитной, по-видимому, было скорым. Во всяком случае, в статейном списке Посольского приказа о нем сказано кратко: «великий государь, царь, слушав того его челобитья, пожаловал галанца Ивана Тесенга»²⁶. Во исполнение этого решения Тессингу (по-видимому, сопровождавшему Петра и его свиту по воде или по суше) в тот же день была выдана «отписка», включавшая подробные условия предоставления привилегии²⁷. В полученном купцом документе определялся пятнадцатилетний срок действия привилегии и прописывался порядок продаж печатной продукции Тессинга в России. Помимо этого, «отписка» включала наказ архангельскому воеводе князю Михаилу Лыкову-Оболенскому записать государево волеизъявление в книгу «для сведения будущих воевод и приказных людей», а также оповестить о нем находящихся в Архангельске иностранцев²⁸.

Не вызывает сомнений, что Тессинг получением «отписки» был доволен. Тем более что по содержанию она почти целиком (а во многих случаях даже дословно) повторяла условия, испрашиваемые им в челобитной. Он тут же распорядился перевести ее на голландский язык и, чтобы придать свою сделку с русским царем широкой огласке, издал какое-то количество экземпляров документа типографским способом²⁹.

Однако купцу этого было мало. В дополнение к «отписке» он рассчитывал получить от Петра и официальную государственную грамоту, оформленную по всем правилам документов подобного рода. Очевидно, что она была нужна ему как новое доказательство его особых отношений с русским царем. И уже через два месяца, 8 (18) июля 1698 года, Тессинг шлет Петру новую челобитную с напоминанием, что продолжает терпеливо ожидать государева документа «о печатаньи и продавании книг»³⁰. В добавление к этой просьбе он сообщает Петру, что уже со рвением приступил к исполнению условий контракта: «Аз не щажу ни трудов, ни убытков для продолжения сего дела охотою и ревностию…»³¹ И здесь же сокрушается, что из‑за нехватки переводчиков издание русских книг идет не так скоро, как ему бы хотелось: «Токмо мне скудость, милостивейший государь, в перевотчиках; инако же бы великие дела почал»³².

Купцу пришлось долго ждать Парадную грамоту русского царя. Она была изготовлена в Москве только полтора года спустя и получена Тессингом за несколько месяцев до его смерти. Но это была уже не деловая «отписка», а красочно оформленный документ, заверенный подписью секретаря Посольского приказа и государственной печатью.

После смерти купца грамота перешла его наследникам, которые долго и бережно ее хранили. Голландский писатель и историк Яков Шельтема рассказывает, что через сто с лишним лет после описываемых событий, он видел ее у одного из потомков Тессинга:

Этот указ, или распоряжение, еще бережно хранится у гос. Хендрика Тейсинга, в Гааге. Он оформлен с императорским великолепием; он написан на весьма большом листе тонкого пергамена, с красивыми буквами, и украшен с отменно и четко нарисованной каймой, с яркими цветами и с большим количеством золота и серебра; наверху размещен большой государственный герб, а по краю еще размещены двадцать пять гербов царств и княжеств Российской земли. Пергамен закутан в кусок красного персидского шелка или дамаста, к которому прикреплен отрезок золотой парчи, на нем же висит большая государственная печать на золотых шнурках в красивом чеканном ковчеге из позолоченного серебра.

И в конце этого описания добавляет от себя:

Среди всех Российских Государственных документов, которые мы видели, нет такого, который может ровняться с этим во внешнем великолепии и искусной каллиграфической и художественной работе³³.

Государева воля

В парадной государевой грамоте 1700 года условия печатания книг в Амстердаме и последующего их распространения в России приобрели окончательные формулировки. В целом они были те же, что и в «отписке», однако теперь содержали несколько существенных уточнений, касающихся репертуара продукции Тессинга и порядка ее продаж. В грамоте также специально подчеркивалось, что привилегия дана купцу за услуги, оказанные Петру и его подданным в Голландии («за учиненные… великому посольству Нашему верныя службы»)³⁴.

Репертуар печатной продукции типографии определялся как «земныя и морския картины, и чертежи, и листы, и персоны, и математическия, и архитектурския, и градостроительныя, и всякия ратныя и художественныя книги на Славянском и на Латинском языке вместе, тако и Славянским и Голландским языком по особу». Новым по сравнению с «отпиской» было и добавление, указывавшее на цель, которой должны служить издания Тессинга: «от чего б Нашего Царскаго Величества подданные много службы и прибытка могли получити и обучатися во всяких художествах и ведениях»³⁵.

Здесь также подробно прописывались коммерческие и организационные условия реализации контракта с Тессингом³⁶. Кроме подтверждения пятнадцатилетнего срока его действия, в грамоте определялся и точный размер государственной пошлины, которую должен был уплачивать купец при ввозе своего товара в Россию («по осьми денег с рубля»). Эту пошлину ему предписывалось внести один раз в Архангельске, после чего он и его приказчики могли торговать книгами по всей России («где похотят, повольною торговлею») без каких-либо дополнительных сборов³⁷. Документ содержал также требование, чтобы все экземпляры книг скреплялись подписью Тессинга и клеймом его типографии – очевидно, для выявления контрафактной продукции, которая могла появиться в будущем.

Грамота устанавливала также три ограничения на репертуар изданий новой типографии. Первое касалось церковных книг кириллической печати («кроме церковных Славянских Греческаго языка книг»). Оно объяснялось тем, что издание этих книг является прерогативой Московского печатного двора, призванного следить за их «исправлением» в соответствии с церковной реформой Никона («книги церковныя Славянския Греческия со исправлением всего православнаго Устава Восточныя Церкви, печатаются в Нашем царствующем граде Москве»)³⁸. Второе ограничение относилось к изданиям о Сибири и восточных российских владениях – привилегия на них раньше уже была дана Петром «московскому торговому иноземцу» Избранту Идесу³⁹. Последнее, третье, относилось к политическому содержанию продукции Тессинга. Оно недвусмысленно требовало, чтобы изданные в его типографии книги прославляли русского царя и Российское государство, не содержали никакой на них хулы и были обращены во благо его подданных:

…Чтоб те чертежи и книги напечатаны были к славе Нашему, Великого Государя, Нашего Царскаго Величества превысокому имени и всему Российскому Нашему Царствию, меж Европейскими Монархи к цветущей наивящей похвале и ко общей народной пользе и прибытку, и ко обучению всяких художеств и ведению, а пониженья б Нашего Царскаго Величества превысокой чести и Государства Наших в славе в тех чертежах и книгах не было⁴⁰.

Добавлю, что это последнее требование – одно из первых документальных подтверждений усилий Петра по созданию благоприятного образа русского государства и его правителя в печатном слове. И одновременно – убедительное свидетельство его отчетливого понимания сугубой важности изобретения Гутенберга для распространения общественно-значимых сведений.

Почему Тессинг

Ян Тессинг принадлежал к одной из известных в Амстердаме купеческих семей и являлся старшим из трех братьев⁴¹. Дело они унаследовали от их отца Хендрика Тессинга, имевшего давние связи с Московией, в частности в качестве участника крупного контракта по доставке мачтового леса из Архангельска в Амстердам. Кроме закупок леса, Хендрик занимался еще сбытом готовых мачт в Европе и другими коммерческими операциями, не связанными с лесоторговлей. Свои дела с Россией он обычно вел из Амстердама, однако с 1657 года несколько раз посещал и Архангельск. Судя по всему, его торговля шла вполне успешно – во всяком случае ко времени кончины купца в 1680 году его сыновья Ян, Эгберт и Фредерик, которым тогда было соответственно 21, 19 и 16 лет, получили солидное наследство.

Ян и Эгберт, продолжая дело отца, занимались закупкой в России мачтового леса, продавали там сукно и изготавливали пиломатериалы. В конце столетия дела Тессингов стали требовать длительного пребывания братьев в Архангельске и Вологде, где младший Фредерик торговал сукном. Ян, находясь в России, немного освоил «московский» язык и в Архангельске, судя по всему, однажды был представлен Петру⁴². Впоследствии это знакомство, по-видимому, сыграло свою роль в его отношениях с царем: когда в августе 1697 года Петр и его свита прибыли в Амстердам, Ян быстро сошелся с русскими и стал оказывать им разного рода услуги. В частности, вместе с другими голландскими купцами выступил посредником при размещении военных заказов Петра в Европе: на литье пушек, закупку мушкетов и кремниевых ружей⁴³.

Давние связи дома Тессингов с Россией явно способствовали расположению Петра к Яну. О степени близости их отношений можно судить по тому, что Петр бывал в его доме (по его собственному свидетельству – «на загородном дворе купца Яна Тессинга в компании»), где вел беседы с хозяином и другими гостями о кораблестроении⁴⁴. Не вызывает сомнений, что разговоры царя в доме купца вопросами кораблестроения не ограничивались. По-видимому, после одной из таких бесед в ноябре 1697 года, получив предварительно одобрение Петра, Ян подал послам «мемориал о понижении вывозных пошлин на мачтовые деревья в Архангельске»⁴⁵. В нем он приводил аргументы в пользу снижения государственных сборов ради успешной конкуренции русского порта с Нарвой и Ригой. Вероятно, в это время у Петра и созрела мысль предложить предприимчивому купцу печатать в Амстердаме русские книги.

Рискованное предприятие

На первый взгляд кажется, что согласие Тессинга на это предложение русского царя (судя по дальнейшему развитию событий, даже охотное) выглядит довольно неожиданно – известно, что по роду своих занятий он никак не был связан с книгоизданием и не обладал знаниями, необходимыми для организации славянской типографии. Однако еще большая его трудность в этом новом деле заключалась в составлении учебных книг на русском языке, который он знал явно недостаточно. Как уже говорилось, Тессинг говорил по-русски, а в письме Петру от 8 (18) июля 1698 года утверждал даже, что занимается переводом с латыни биографии Александра Македонского (хотя, скорее всего, перевод по его заказу делал другой человек, о котором будет подробно сказано дальше)⁴⁶. Тессинг должен был также знать латынь (по крайней мере, на гимназическом уровне) и немецкий язык (на нем написаны несколько из его писем). Вполне также вероятно, что, как и немало голландцев того времени, он в какой-то мере владел еще французским. Мы знаем также, что он собирал предметы искусства и антиквариат, писал стихи, то есть был человеком, как мы бы сегодня сказали, вполне культурным и образованным⁴⁷. Однако никаких специальных знаний и никакого опыта составления русских книг научного содержания и организации русской типографии он явно не имел. Это значило, что для реализации договоренности с русским царем ему нужен был партнер (или помощник) для решения нескольких сложных задач.

Им должен был стать человек, который не только хорошо знал церковнославянский и разговорный русский, но и владел основными языками европейской науки – современными и древними. К тому же этот человек должен был иметь достаточно знаний и умений, чтобы сделать понятным содержание трудов ученых европейцев российским читателям. В общем, не вызывает сомнений, что, соглашаясь на предложение царя, купец брал на себя очень непростые обязательства.

Впрочем, риск, которому он себя подвергал, заключался не только в перечисленных трудностях, но и в коммерческой стороне нового предприятия. Вряд ли для Тессинга, как и для других голландских купцов, торговавших с Московией, было секретом, что особого коммерческого успеха от продаж там «ученых» книг ожидать не стоит⁴⁸. Безразличие московитов к учению в Европе того времени вообще считалось чем-то само собой разумеющимся. О полном отсутствии у них тяги к наукам на протяжении по меньшей мере двух столетий писали иностранцы, посещавшие владения русских государей. Самым известным автором среди них был Сигизмунд Герберштейн, «Записки о Московии» которого в XVI веке выдержали десятки изданий на немецком, латинском, итальянском, английском языках. Это сочинение Герберштейна часто издавалось под одной обложкой с рассказами о Московии Паоло Джовио и Антонио Поссевино, свидетельствовавшими о том же самом. Голландцам, интересовавшимся русскими делами, должна была быть известна и книга Жака Маржерета «Состояние Российской державы и Великого княжества Московского», второе французское издание которой вышло в 1669 году⁴⁹. В ней Маржерет объявлял о бедственном положении наук в российском государстве не менее прямолинейно, чем другие европейские путешественники – как до, так и после него⁵⁰. Тессинг, конечно, совсем не обязательно был знаком с книгой Маржерета – как и с сочинениями Герберштейна, Джовио и Поссевино. Однако он не мог не слышать подобные суждения об общем положении дел с науками в России от кого-нибудь из своих современников.

Двое из этих современников жили в то время в Амстердаме и имели самое непосредственное отношение к издательскому делу⁵¹. Первый – это Ян Блау II, сын и преемник известного картографа и типографа Яна Виллема Блау I. Когда до Блау-младшего дошло известие о намерении Яна начать печатание русских книг по указу Петра, он высказался о его перспективах совершенно недвусмысленно: дело это заведомо обречено на провал из‑за полного отсутствия у московитов интереса к учению. Причем их безразличие к наукам он считал совершенно очевидным и потому не нуждающимся ни в каких объяснениях. «…Москвитяне, как и вам это известно, – писал он в 1700 году, – нисколько тем не интересуются; они все делают по принуждению и в угоду царю, а умри он – прощай наука»⁵². Корреспондентом Блау-сына в данном случае был шведский ученый-славист и дипломат Юхан Спарвенфельд, живо интересовавшийся русскими делами, в особенности русским книгоизданием. Интерес же его к предприятию купца был вполне прагматичным: ученый швед искал славянскую типографию для публикации латинско-русского словаря (Lexicon Slavonicum), работе над которым посвятил долгие годы и который считал главным трудом своей жизни⁵³.

Помимо отсутствия у московитов тяги к наукам, успех нового предприятия вызывал сомнения современников Тессинга еще и вследствие отсутствия у того знаний, необходимых для организации работы русской типографии. О его неготовности к этому делу свидетельствовал другой голландский информатор Спарвенфельда, амстердамский издатель Себастиаан Петцольд, как и Блау II, скорее всего, узнавший о петровском указе из его перевода, напечатанного купцом. В отправленном в этом же году письме в Стокгольм Петцольд высказывался о перспективах предприятия купца довольно скептически: «У Тессинга привилегия на 15 лет, но он очень еще мало сделал, да и нет у него к тому способностей»⁵⁴. К такому заключению Петцольд еще прибавлял, что купцу будет трудно найти в Амстердаме знающего компаньона, необходимого для создания типографии и ее успешной работы: «…разве захочет человек более ученый вмешаться в это дело и сделаться товарищем по предприятию, что очень бы хотелось Тессингу; но трудно ему будет сыскать такого человека»⁵⁵.

Вряд ли Тессинг знал о содержании этих писем Спарвенфельду, однако трудно предположить, что, принимая предложение Петра, он не отдавал себе отчета о высказанных в них сомнениях. Но тогда, спрашивается, почему он дал царю свое согласие? Ответ у меня получается один: он рассчитывал заключить с ним в будущем другие, более выгодные контракты. Охотное согласие купца исполнить волю Петра, скорее всего, подкреплялось еще и тем, что необходимый для нового предприятия «человек более ученый» на примете у него уже имелся. Это был выходец из белорусских земель Великого княжества Литовского Илья Федорович Копиевский (или Копиевич), протестантский пастор, обучавший в 1697–1698 годах в Амстердаме русских дворян и волонтеров разным наукам⁵⁶.

Почему Амстердам

Если Тессинг явно был не самой подходящей кандидатурой для реализации этого издательского проекта Петра, то родной город купца Амстердам – едва ли не лучшим выбором из всех возможных. В конце XVII века, оттеснив на второй план Венецию, он стал важнейшим книгоиздательским центром Европы, производившим огромное количество самой разнообразной печатной продукции: от различных объявлений, каталогов товаров, газет и листовок до многотомных, богато иллюстрированных трудов по картографии, морскому делу, астрономии, анатомии и всем другим наукам, известным в то время в Европе.

Новое место Амстердама в европейском книгопечатании было обусловлено не только его возросшей ролью в мировых финансах и торговле, но также в науке и культуре. Тому, что город стал в это время культурной столицей Европы, сравнимой по своему значению с Лондоном и Парижем, в значительной мере способствовала и открытость политики правительства Голландии в отношении иммигрантов, которые, спасаясь от религиозных и/или политических преследований, стекались сюда со всей Европы. Большинство их были протестантами, причем нередко – людьми известными: писателями, учеными, богословами, уже завоевавшими признание у себя на родине. Эти новые граждане Республики Соединенных провинций сыграли важную роль в превращении ее в новый центр европейской науки. Во многом благодаря им старейший в стране Лейденский университет во второй половине XVII века завоевал славу центра кальвинистского образования, а университет Амстердама с его богатой библиотекой получил известность как один из центров распространения в Европе философских и исторических знаний.

Массовая иммиграция в Голландию сформировала и новый демографический состав ее населения: полиэтничный, поликонфессиональный, мультикультурный и мультиязычный. В особенности Амстердама, где, по подсчетам Фернана Броделя, в конце XVII столетия проживало около 200 000 человек, до половины из которых составляли иммигранты первого поколения⁵⁷. Необычайная пестрота населения страны не могла не оказать влияние на разнообразие репертуара производившейся в ней печатной продукции, выходившей здесь, помимо голландского, на десятках других языков. В первую очередь, конечно, на наиболее распространенных в Европе того времени французском, немецком, итальянском, английском и латинском, но также и на гораздо менее востребованных вроде идиша, армянского или грузинского⁵⁸. Известно также, что в Амстердаме второй половины XVII века имелись и словолитчики, изготавливавшие кириллические шрифты⁵⁹.

Так что вряд ли выбор места для русской типографии Петром был спонтанным или случайным. Скорее, случайностью можно считать, что за это дело взялся купец, далекий от наук. Однако у него было достаточно средств на приобретение оборудования и бумаги, наем работников и, главное, на привлечение к составлению и изданию русских книг Ильи Копиевского, без которого Тессингу не удалось бы реализовать обещанное Петру.

Почему не Москва

Гипотетически, царь, конечно, мог приказать печатать «ученые» книги не в Амстердаме, а в Москве на Печатном дворе, где для этого имелось достаточно типографских возможностей. Однако на практике сделать это было очень непросто в силу иных обстоятельств. Прежде всего из‑за того, что в Московской типографии традиционно издавались книги духовного содержания, причем с обязательного благословения патриарха. При таком положении дел печатание в ней карт и разных учебных книг по арифметике, истории, астрономии, мореплаванию и т. д. вряд ли было уместным. Тем более что это были переводы или переложения сочинений иноверцев. Их появление явно могло озадачить русских читателей, привыкших извлекать из изданий Московского печатного двора исключительно сакральные смыслы⁶⁰.

Но все же главным препятствием здесь, по-видимому, была бы позиция иерархов Русской православной церкви, открыто демонстрировавших нетерпимость ко всему иноверческому. Хорошо известно, что в 1689 году непримиримый противник западного влияния на Русскую церковь патриарх Иоаким по голословному обвинению иезуитов в мятеже настоял на высылке их из страны. Он также наставлял российских государей всячески остерегаться любого сближения с иноверцами и не только запрещать им строить молитвенные дома, но и снести уже имевшиеся⁶¹. Вступивший на патриарший престол в 1690 году преемник Иоакима Адриан оказался еще большим традиционалистом и ригористом. Он открыто выступал против намерений Петра европеизировать русскую культуру, в частности против обучения российских подданных, следуя европейским образцам.

Замысел Петра начать печатание светских учебных книг в Голландии имел, по-видимому, и еще одну причину – в Москве конца XVII века вряд ли имелась возможность подготовить к печати русские издания «ученой» тематики. Причем проблема заключалась не в нехватке знающих языки образованных людей – найти их можно было, например, среди переводчиков Посольского приказа⁶². В России отсутствовало необходимое для этого условие – собрание иностранных книг, на основе которых следовало составлять учебные пособия на русском языке⁶³.

Учебники

Репертуар учебной литературы допетровского времени

Революционный характер амстердамского издательского проекта Петра особенно отчетливо виден при знакомстве с репертуаром печатной продукции, доступной русским читателям того времени.

До начала XVIII века подавляющее большинство изданий учебного характера в России составляли книги религиозного содержания. Это были почти исключительно вышедшие в Москве пособия по церковнославянскому языку, в первую очередь предназначенные для обучения чтению богослужебных книг (и в меньшей степени – письму). Эти азбуки, буквари, грамматики включали молитвы, краткие пересказы житий святых, извлечения из книг Библии, символы веры, перечни грехов и добродетелей, отрывки из сочинений иерархов восточной церкви. Такого рода учебная литература не была рассчитана на то, чтобы обучающиеся по ней языку читали книги светского и тем более научного содержания. О религиозном характере и соответствующем предназначении этих учебников недвусмысленно свидетельствуют их названия: «[Азбука] Началное учение человеком, хотящим разумети божественного писания» (1634, 1637); Мелетий (Смотрицкий) «Грамматики славенския правилное Синтагма» (1648) (1‑е изд. – Евье, 1619); «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1657, 1664); «Букварь языка славенска, писаний чтения учитися хотящым» (1667, 1669); Симеон Полоцкий «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1679); «[Букварь языка славенска (Азбука с орацией)]» (1679); Карион Истомин «Букварь славенороссийских писмен уставных и скорописных, греческих же латинских и полских, со образованми вещей, и со нравоучителными стихами» (1694); [Карион Истомин] «Букварь языка славенска хотящым детем учитися чтения писаний начало всех писмен достолепное начертание: К сему и иныя главизны потребныя во обучении должности христианския с душеспасителною ползою» (1696)⁶⁴. Из всех изданий Московского печатного двора к книгам собственно светского содержания относились только две: учебник военного дела и свод законов Русского царства⁶⁵. Помимо московских, российским читателям XVII века были также в какой-то мере доступны книги, выходившие в типографиях Юго-Западной Руси. Однако поскольку подавляющее их большинство также составляла богослужебная литература, они не меняли общей картины. Единственным исключением здесь был «Синопсис» Иннокентия Гизеля, впервые напечатанный в типографии Киево-Печерской лавры в 1674 году и до начала XVIII века переиздававшийся там же как минимум дважды⁶⁶.

Книги Копиевского

Список Очевидно, что издание в конце XVII – начале XVIII века по указу Петра серии светских учебных книг открыло новую страницу не только в истории русского книгопечатания, но и в истории русской культуры в целом. Эти одиннадцать книг, составленные и/или переведенные Ильей Копиевским, представлены дальше списком, включающим их краткие библиографические описания. Десять из них были изданы им в Амстердаме (в том числе семь в типографии Тессинга) и одна – в польском Штольценберге. Все они, кроме панегирика на взятие Азова (№ 9), самым непосредственным образом преследовали образовательные цели. Не исключением в данном случае является и перевод басен Эзопа (№ 6) – на учебное предназначение книги указывают и двуязычность издания, и нравоучительный характер сочинения древнегреческого автора.

1. Учебник всеобщей истории: Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списанное. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тесинга, 10 апреля 1699. 70 с.

2. Учебник арифметики: Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 15 апреля 1699. 48 с.

3. Учебник астрономии: Копиевский И. Ф. Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1699. 41 с.

4–5. 2 трехъязычных тематических словаря ⁶⁷ : Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языке. Амстердам: Типография Яна Тесинга, 1700. 127 с.; Копиевский И. Ф. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках. Амстердам: Типография Яна Тессинга, 1700. 127 с.

6. Басни Эзопа на латинском и русском языках в переводе Копиевского и с его толкованиями. В приложении – перевод древнегреческой пародийной поэмой «Батрахомиомахия»: Притчи Эзоповы. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тесинга, 1700. 148 с.

7. Сокращенный перевод трактата о военном искусстве византийского императора Льва VI Мудрого с приложением отрывков из Institutorum Rei Militaris Libri VIII Шимона Старовольского и сочинений других авторов: Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание показующее дел воинских обучение. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1 января 1700. 166 с.

8. Учебник латинского языка: Копиевский И. Ф. Latina grammatica in usum scholarum celeberrimae gentis sclavonico-rosseanae adornata. Амстердам: Тип. Копиевского, 1700. 500 с.

9. Панегирик на взятие Азова: Копиевский И. Ф. Слава торжеств и знамен побед/Gloria triumphorum & trophaeorum. Амстердам, 12 октября 1700. 32 с.

10. Перевод голландского руководства по навигации: Деграф А. Книга учащая Морского Плавания. Амстердам: Печ. Авраам Бреман, 24 ноября 1701. 147 с.

11. Учебник русского языка для иностранцев: Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку, во слаяноросийскую или Московскую/Manductio in grammaticam, in Sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam. Штольценберг: Печ. Ф. Гольциус, 1706. 80 с.

Тиражи и права собственности Дошедшие до нас сведения о тиражах этих книг отрывочны и противоречивы. Первое по времени документальное свидетельство о них относится к учебнику арифметики и принадлежит самому Копиевскому. Оно содержится в его жалобе Петру на обман, совершенный двумя русскими приказчиками, находившимися тогда в Амстердаме. Жалобу Копиевский завершает подсчетом нанесенного ему ущерба и нижайшей просьбой к царю его возместить. В публикации П. П. Пекарского документ не датирован, но из его содержания ясно, что он был составлен в 1699 году.

Как и другие книги, напечатанные по петровскому указу в типографии Тессинга, «Аритметика» должна была отправляться сначала в Архангельск, а затем распространяться по всей России. Однако по утверждению Копиевского, она была издана не на средства купца, а на его собственные по заказу двух приказчиков, братьев Василия Филатьевича и Алексея Филатьевича Остафьевых: «[Василий и Алексей] просили меня, чтоб я написал какую книгу полезную и дал напечатать сколико тысящей, а они обещались поплатить. И я, написав зело полезную книгу цыфирную с притчами, дал напечатать книг 3350. А они меня в том прельстили и книг не хотели взять, а мне убыток великий соделали»⁶⁸.

Дальше Копиевский рассказывает, что дело попытался исправить старший приказчик Михайло Иванов, пожелавший получить тираж книги и оплатить Копиевскому его расходы. Однако этому помешал другой приказчик, Ивашка Федоров, заявивший, что в Архангельск он ехать не собирается и потому книги доставить туда не сможет (хотя на самом деле вскоре туда отправился). Однако, по словам Копиевского, тираж «Аритметики» в Россию все же был отправлен благодаря двум голландским купцам: «И тако по совету Ивана Андреева Тессинга и Ивана Иевлева Молодого послал я книги те к Москве к Логвину Логвинову»⁶⁹. Заканчивается челобитная нижайшей просьбой Копиевского к царю возместить понесенные им убытки на издание «Аритметики» с указанием стоимости одного экземпляра и общей суммы: «Милосердный, пресветлейший и великий государь! Умилосердися надо мною, пожалуй меня, холопа своего: повели им книги мои поплатить и убытки мои на них доправити: по два алтыну точию книга всякая, то соделает тысящо гульденов с лишком 95 гульденов за дом. Змилуйся и проч.»⁷⁰

Из семи человек, названных здесь Копиевским, я могу точно установить только двух: Яна Тессинга («Иван Андреев Тессинг») и Яна де Ионга («Иван Иевлев Молодой»). Последний – амстердамский купец, партнер Тессинга и в будущем компаньон Копиевского (о нем будет сказано подробно в четвертой главе). Кто такой «Логвин Логвинов» установить трудно, однако не исключено, что это был один из русских купцов, известных в то время ведением торговли с голландцами⁷¹. Как бы то ни было, но из сказанного здесь Копиевским следует, что 3350 экземпляров «Аритметики» были изданы им в типографии Тессинга за его собственный счет, что каждая книга стоила ему два алтына, а весть тираж – 95 гульденов. Долгое время это были единственные документальные сведения о тиражах амстердамских изданий и расходах на их печатание, известные исследователям.

Новые данные о тираже «Аритметики» и еще двух книг, напечатанных Копиевским в Амстердаме, мне удалось обнаружить в одном из писем Яна де Ионга Федору Головину от февраля 1705 года⁷². Прежде чем перейти к рассмотрению его содержания, следует иметь в виду, что ко времени его написания де Ионг уже давно разорвал всякие отношения с Копиевским и находился с ним в состоянии открытой вражды. Нужно также помнить о словах Копиевского в челобитной Петру о том, что в 1699 году он был с де Ионгом знаком и что тот вместе с Тессингом содействовал отправке «Аритметики» в Россию. О прежнем сотрудничестве Копиевского с де Ионгом свидетельствовала 19 октября 1715 года и вдова Копиевского Марья в Посольском приказе. Рассказывая о книгах покойного, она назвала имена людей, через которых его книги попадали к русским читателям. По ее словам, эти люди ее мужа обманули, поскольку не вернули ему стоимость изданий, которые он напечатал за собственные средства, среди же этих обманщиков она называет и Яна де Ионга («Юнка Эвода»): «А в Амстердаме книги на словенском и галанском языках печатал и заводил он, Илья, своим коштом. И те книги высылал в город на кораблях таварищ ево Юнк Эвод»⁷³.

Итак, обратимся теперь к содержанию обнаруженного документа. Какие книги называет де Ионг, зачем пишет о них Головину, что говорит об их тиражах и насколько достоверными можно считать сообщаемые им сведения? Начнем разбираться с этим со второго вопроса.

Очевидно, что письмо Ионга – это просьба к высокопоставленному сановнику помочь в ускорении продаж книг в России. Причем он утверждает, что эти книги принадлежат ему. Суть своей просьбы он разъясняет следующим образом: «Такожде при сем приложил роспись всех моих книг, которые многочисленно у моих друзей на Москве и у Города [Архангельска] к моему великому убытку обретаютца. Зело б аз счастлив был, аще бы оные от великие бы лица представлены были, дабы хотя отчасти за кои великие убытки возврат получить, которое (sic!) Боже всемилостиво подай»⁷⁴.

Приложение к письму со списком книг имеет выразительное заглавие: «Роспись всем книгам, которые здесь с великими убытками трудами работою на русском языке печатаны и на Москве не проданы»⁷⁵. Помимо «Аритметики», в списке названы две другие книги, вышедшие в типографии, созданной Копиевским после его ухода от Тессинга: латинская грамматика и панегирик на взятие Азова⁷⁶.

Приведу здесь эту «роспись», включающую тиражи трех изданий Копиевского целиком:

В 1699‑м го послал книжицу имянуемую де аритметику, суще оная зело потребна по искуству цыфири, напечатано их 2700 книг.

В 1700‑м и 1701‑м году напечатана и послана книжица имянуемая Глория триумфорум и трофеорум или Слава торжеств и знамя побед Пресветлейшаго Августейшаго державнейшаго и непобедимейшаго Великого Государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа великия и малые и белыя Росии самодержца, всех их напечатано 5000 книг.

Еще в 1701‑м году напечатано 350 изрядных книг именуемыя Латинская грамматика⁷⁷.

После этого списка де Ионг повторяет свою просьбу о содействии в распространении названных им книг в России:

Все помянутыя 8000 книг зело мне много денег стали, как сие лехко разсудити удобно. А ничему иному, что не для пользы Его царского величества подданныя сочинены. И почитай я весма от того разорился.

И тако доходит всепокорнейшее прошение дабы помянутыя книги по лутчей мере представить, чтоб мне за те великие убытки награждение возможно получить. Во уповании пребываю ежели от Вашего высокографского превосходителства то произойдет⁷⁸.

Рассмотрим теперь подробнее эти сведения о тиражах книг и правах собственности на них. Здесь, конечно, первым возникает вопрос, почему де Ионг называет «Аритметику» своей. Из содержания процитированной выше челобитной Копиевского Петру следует, что отправка книги в Россию произошла еще во время его сотрудничества с Тессингом и что де Ионг принимал в ней участие (можно предположить, что и в делах типографии Тессинга тоже). Не выкупил ли он у Копиевского 2700 экземпляров его книги? Скорее всего, уже после того, как тот отправил Петру свою челобитную.

Как бы то ни было, но письмо де Ионга позволяет с большой долей вероятности утверждать, что в Россию 2700 экземпляров «Аритметики» были доставлены. Такое заключение можно сделать исходя из содержания петровской привилегии Тессингу, по которой с ввезенных в Россию книг в Архангельске требовалось уплачивать пошлину «по осьми денег с рубля»⁷⁹. Поскольку название и количество каждой из ввезенных книг фиксировалось в соответствующих таможенных документах, де Ионг вряд ли осмелился бы его исказить.

Сделанное предположение о выкупе де Ионгом тиража «Аритметики» (или его части) подтверждает приобретение купцом у Копиевского второй книги из приведенной «росписи» – «Латинской грамматики». Об этой его сделке свидетельствует челобитная де Ионга Петру от 4 августа 1700 года, написанная рукою Копиевского. В ней кроме прочего сказано: «такожде [прикладаю] и грамматыку латинскую с толкованием на славенско-российский язык, которую я купил зде у того человека, который сам ю издаде»⁸⁰. То есть практика покупки де Ионгом изданий Копиевского в годы их сотрудничества существовала.

Что касается третьей книги из списка, панегирика на взятие Азова, то никаких сведений о ее выкупе де Ионгом у Копиевского мне разыскать не удалось. Вполне можно допустить, что в этом случае по условиям заключенного контракта свои права автора и издателя Копиевский сразу передавал купцу. Впрочем, не исключено, что дело с правами собственности на эту и две другие книги, названные раньше, было более запутанным. Во всяком случае, в 1710 году, уже живя в Москве, Копиевский жаловался Петру на то, что его книги продаются здесь без его ведома и согласия⁸¹.

Но вернемся к тиражам книг. 5000 экземпляров стихов Копиевского «Слава торжеств и знамен побед» выглядят тиражом исключительным даже в сравнении с тиражами богослужебной литературы и букварей, которые пользовались в России особым спросом. К тому же число сохранившихся экземпляров панегирика на взятие Азова, как будет показано дальше в этой главе, удивительно мало – всего 6. Впрочем, большая часть тиража «Славы торжеств» вполне могла быть не распродана или даже уничтожена в силу изменившихся исторических обстоятельств (как известно, после неудачного похода русской армии по условиям Прутского мирного договора 1711 года Азов снова отошел к Османской империи).

Что касается указанного де Ионгом в перечне «своих» книг тиража Латинской грамматики в 350 экземпляров, то это, скорее всего, лишь его часть, выкупленная купцом у Копиевского и привезенная им в Архангельск. Такое заключение можно сделать исходя из того, что в начале XVIII века книга была хорошо известна в России и дошла до нас в количестве по крайней мере 24 экземпляров. К тому же мы знаем, что 17 сентября 1700 года Копиевский получил привилегию Республики Соединенных провинций на продажу этой книги в Голландии и Вестфалии и на ее основании мог напечатать этот учебник практически любым тиражом⁸².

Итак, что нового мы узнаем из этого письма де Ионга Головину 1705 года? Три названные им книги Копиевского в Россию были доставлены в количестве 2700, 5000, 350 экземпляров соответственно. Причем не исключено, что до российских читателей их дошло больше, поскольку де Ионг указал только то их количество, на которое претендовал в качестве собственника.

Какие-то издания еще? Некоторые исследователи считают, что по петровскому указу, помимо перечисленных выше одиннадцати книг Копиевского, им могли быть изданы и другие, до нас не дошедшие⁸³. Насколько такое мнение обоснованно? Известно, что Копиевский составил и напечатал три списка названий своих книг⁸⁴. Первый, на русском и латинском языках, был приложен к его челобитной Петру от 18 декабря 1699 года; второй, также двуязычный, он включил в изданную им в следующем году Latina grammatica; третий, содержащий только латинские названия, он поместил в конце «Руковедения в грамматыку» 1706 года⁸⁵. Каждый из этих списков он разделял на три части: 1) книги изданные, 2) находящиеся в работе и 3) планируемые к изданию. Поскольку некоторые названия книг, которые обозначены в них как изданные, в библиографиях и библиотечных каталогах отсутствуют, историками прошлых лет был сделан вывод о том, что они не сохранились. Однако сегодня, после того как была проделана скрупулезная работа по выявлению книг петровского времени, этот вывод выглядит малоубедительно. Скорее, есть основания полагать, что Копиевский, публикуя эти списки, выдавал желаемое за действительное, то есть назвал изданными те книги, которые он только готовил к печати.

Некоторыми исследователями высказывались также предположения о том, что Копиевский принимал участие в подготовке по крайней мере двух дошедших до нас книг, не вошедших ни в один из трех списков. Впрочем, никаких убедительных аргументов в пользу этого ими снова не приводится. Первая из этих книг – изданные в 1702 году наследниками Тессинга «Святцы или календарь», включавшие также фрагменты текста на немецком⁸⁶. Вторая – это хорошо известный историкам книги сборник Даниэля де Ла Фея, напечатанный по указу Петра в 1705 году в Амстердаме и получивший русское название «Символы и эмблемата»⁸⁷. Помимо названия, это издание включало пояснения на русском языке, частично напечатанные шрифтами, которыми раньше издавались книги Тессинга и Копиевского⁸⁸. Может ли последнее быть основанием для признания участия обоих в работе над ней? На мой взгляд, такое предположение выглядит малоубедительным по крайней мере по трем причинам. Во-первых, к 1705 году Тессинга уже четыре года не было в живых, а Копиевский жил не в Амстердаме, а в Гданьске. Во-вторых, людей, знающих русский язык, в Голландии в то время уже было предостаточно, и издатель «Символов и эмблемат» вполне мог найти кого-то для составления русских разъяснений к эмблемам. Наконец, как уже отмечалось раньше, славянские шрифты, использовавшиеся в типографиях Тессинга и Копиевского, имелись в Амстердаме еще до приезда туда Петра.

Одно из упоминавшихся выше писем Яна де Ионга Головину 1705 года содержит не только любопытные сведения об истории появления этого амстердамского издания в России, но и позволяет строить новые догадки о ее происхождении. Однако прежде, чем перейти к содержанию этого документа, будет уместно сказать несколько слов об особенностях русской версии «Символов и эмблемат».

Текст в этой роскошно изданной и книге с 840 гравюрами минимален и состоит исключительно из пояснений к изображениям эмблем на восьми языках: русском, латинском, французском, итальянском, испанском, голландском, английском и немецком. Если не считать гравюру с изображением Петра на фронтисписе, оттиснутое под ним русское название книги, воспроизведение этого названия на латинском языке на титульном листе и русские пояснения к эмблемам, то она практически целиком воспроизводит два первых издания труда де Ла Фея⁸⁹. На титульном листе инициатором публикации книги называется Петр I, здесь же приводится имя ее печатника, амстердамского издателя Хендрика Ветстейна (Hendrik Wetstein, 1649–1726).

Хотя эта русская версия сборника де Ла Фея уже давно известна российским историкам книги, геральдистам и искусствоведам, документов о его создании и появлении в России известно немного. Из этих документов следует, что напечатана она была тиражом не менее 800 экземпляров, 755 из которых не позднее середины 1706 года были доставлены в Посольский приказ, где и оставались забытыми целых тринадцать лет⁹⁰.

Приведу теперь отрывок из письма де Ионга, который добавляет к истории этой книги новые детали:

Книга Фиоленатская, которая от покойного господина Кинциюса напечатать заказана, приведена уже оная в готовность, дабы на караблях к городу Архангельскому сослать. При сем для любопытности посылаю листок титл, каково<й> аз способствавать учинил, во уповании пребываю, что благо и приятно прочтено будет⁹¹.

О ком и о чем здесь идет речь? «Книга Фиоленатская», как нетрудно догадаться, это и есть «Символы и эмблемата» («фиоленатская» – производное от имени ее составителя Daniel de La Feuille ). «Покойный господин Кинциюс» – это умерший в 1703 году голландский купец Аврам (Абрахам) Михайлов Кинсиус (Кинсьюс, Кинтциус), доставлявший почту и посылки из Голландии в Россию⁹². Таким образом, из текста документа мы узнаем имена двух человек, причастных к изданию «Символов и емблемат»: Аврама Кинсиуса и Яна де Ионга. Причем последний непосредственно занимался отправкой книги в Россию.

Из содержания письма также выходит, что де Ионг каким-то образом участвовал и в составлении ее русского и/или латинского заглавий. Можно предположить, что образцовое латинское заглавие на титульном листе книги было составлено не им, а каким-то более ученым человеком по его заказу, а повторяющее его с ошибками русское, гравированное на фронтисписе книги, – это перевод самого де Ионга. Впрочем, вполне возможно, что ошибки на фронтисписе были допущены не де Ионгом, а гравером.

Как видим, в письме нет даже косвенного намека на причастность Копиевского и Тессинга к созданию «Символов и емблемат». Никаких упоминаний об этой книге нет и в письмах самого Копиевского. В связи с последним уместно задаться вопросом: мог ли этот чрезвычайно честолюбивый человек умолчать о своем участии в работе над таким роскошным изданием, напечатанным по личному распоряжению Петра?

Амстердамские издания в России

Не/популярность Обычно считается, что все (или почти все) книги Копиевского в том или ином количестве были доставлены в Россию, однако не получили здесь широкого распространения и, соответственно, не сыграли заметной роли в петровских образовательных реформах. Исследователи второй половины прошлого века иногда говорили, что сам Петр не был удовлетворен их тематикой и научным содержанием, а также далеким от совершенства русским языком. Некоторые также добавляли, что издание русских книг за рубежом вообще не могло увенчаться успехом⁹³. Т. А. Быкова в целом разделяла эту точку зрения и приводила в ее поддержку два главных аргумента: малоизвестность амстердамских книг в России и их неудовлетворительное научное содержание⁹⁴. Насколько убедительно выглядят эти аргументы сегодня?

Причиной малоизвестности изданий Копиевского – Тессинга исследовательница называет возможные потери части их тиражей при транспортировке в Архангельск. Поскольку никаких данных в подтверждение этой гипотезы она не приводит, то такое мнение выглядит не слишком убедительно. К тому же мои попытки найти хотя бы косвенные намеки на такие потери и в архивных документах о торговле голландских купцов в России, и в исторической литературе оказались безуспешными⁹⁵. Что же касается неудовлетворительного содержания этих книг («научной легковесности» и «учебной неполноценности»), то при ближайшем рассмотрении эти суждения также оказываются спорными. В подтверждение их Т. А. Быкова приводит два основных довода. Первый – что «Руковедение во Аритметыку» сильно проигрывало в содержательном отношении «Арифметике» Магницкого⁹⁶. Второй – что известный педагог петровского времени Эрнст Глюк указывал на многочисленные ошибки «Латинской грамматики»⁹⁷. Безусловно, в обоих случаях речь действительно идет о недостатках. Однако вряд ли они могли стать причиной невостребованности этих книг в России. Как известно, основательный учебник Магницкого был напечатан лишь спустя четыре года после выхода амстердамской «Аритметыки», которая к тому же предназначалась для начального обучения. Оценить же достоинства или недостатки учебника латинской грамматики русские читатели в большинстве своем вообще не могли, поскольку раньше никаких латинских грамматик просто не видели. В отличие, необходимо добавить, от Эрнста Глюка, обучавшегося в Виттенбергском и Лейпцигском университетах.

Впоследствии к мнению о несущественной роли книг Копиевского – Тессинга в процессе становления научного знания в России историки добавили еще один аргумент: европейским знаниям препятствовали православная ортодоксия и общий традиционалистский характер русской культуры. По мнению Макса Окенфусса, эта характерная особенность российского общества и привела к провалу амстердамского издательского проекта Петра⁹⁸. Однако такой вывод он основывал исключительно на суждениях отдельных церковных писателей, считая, что по их трудам можно судить о русской культуре петровского времени в целом. Между тем новые исследования убедительно показывают, что культура России петровского времени была далеко не однородной и что значительная часть российского общества конца XVII – начала XVIII века охотно принимала европейские научные знания. В частности, Даниэль Уо в качестве одного из примеров ее гетерогенности указал на ученые занятия хлыновского дьячка Семена Попова, «списавшего», кроме прочих, две книги Копиевского⁹⁹. Об интересе русских людей к европейским научным знаниям свидетельствуют и многочисленные владельческие записи на печатных экземплярах амстердамских учебников, оставленные дворянами, чиновниками, священнослужителями, торговыми людьми, студентами¹⁰⁰.

Наконец, еще одно основание для заключения о малоизвестности этих учебников в России основывается на сведениях библиографов XIX–XX веков. Прежде всего, на подсчетах количества их экземпляров в главных библиотеках СССР и на суждениях составителей старых каталогов русской старопечатной книги. Последние обычно добавляли к описаниям изданий Копиевского – Тессинга пометки вроде «книга чрезвычайно редкая», «встречается очень редко», «книжка очень редкая» и т. п.¹⁰¹ В наши дни к этим пометкам нужно, однако, относиться с осторожностью: теперь мы знаем, что этих изданий сохранилось гораздо больше, чем считалось раньше. К тому же их выявление в собраниях библиотек и музеев все еще продолжается – как в России, так и за рубежом.

И все же, учитывая, что некоторые книги Копиевского печатались значительными по тем временам тиражами, можно согласиться, что до нас их дошло немного. Но здесь нужно помнить о специфических условия их бытования – количество сохранившихся экземпляров старой книги зависит от самых разных обстоятельств и потому далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности или наоборот. Что касается учебной литературы, то здесь случай особый – она быстро приходит в физическую негодность из‑за активного использования и потому редко живет долго. К тому же учебники Копиевского были небольшими по объему и не отличались полиграфическими достоинствами – соответственно, вряд ли они часто помещались их владельцами в дорогие переплеты и особо бережно ими хранились. Здесь можно было бы, скажем, сравнить число этих учебников с числом дошедших до нас «Арифметик» Магницкого (1703, тираж 2400 экземпляров) или «Букварей» Поликарпова-Орлова (1701, тираж 3000 экземпляров)¹⁰². Однако нельзя забывать, что такое сравнение будет не вполне репрезентативно: оба московских издания существенно превосходили книги Копиевского как по объему, так и по качеству печати, благодаря чему имели гораздо больше шансов сохраниться до сегодняшнего дня.

Размышляя об известности/неизвестности амстердамских книг в России, нужно еще помнить, что они были лишь первым шагом в реализации грандиозного проекта Петра по печатанию светской учебной литературы. Через несколько лет после их выхода на российских читателей обрушился целый поток разнообразных «ученых» изданий, печатавшихся уже не в далеком «Амстеродаме», а в Москве и Санкт-Петербурге. Очевидно, что этот поток не мог не оттеснить книги Копиевского на второй план. Однако совсем забыты они, конечно, не были, продолжая служить для русских людей источником знаний вплоть до последних десятилетий XVIII века¹⁰³. А, по крайней мере, в одном случае, о котором речь пойдет в следующей главе, и до середины следующего столетия.

По городам и весям Как же происходило распространение амстердамских изданий в России? Разошлись ли они по ее необъятным просторам? Каким образом и кому они попадали в руки?

Хорошо известно, что в соответствии с петровской привилегией Тессингу из Амстердама книги доставлялись морским путем в Архангельск, а оттуда в Москву и другие российские города и села. Очевидно, какая-то небольшая их часть по традиции была сразу «безденежно» передана Петру, членам его семьи и высокопоставленным особам из ближайшего окружения царя. Во всяком случае, они вскоре оказались в петровской библиотеке, книжных собраниях Д. М. Голицына и Я. В. Брюса, а также в «книгохранителной келье» архиерейской ризницы митрополита Иова в Колмовском монастыре¹⁰⁴. Еще несколько экземпляров поступило по крайней мере в два государственных учреждения: Посольский приказ и Московский печатный двор¹⁰⁵. Что касается большей части амстердамских книг, то они, снова в соответствии со сказанным в государевой грамоте, распространялись «повольною торговлей» и, следовательно, попадали в руки к самым разным людям.

Первым местом этой торговли была архангельская ярмарка – одна из крупнейших в России того времени. Русские купцы сотнями съезжались сюда со своими товарами по течению Двины и возвращались обратно с заморскими – в Москву, Ярославль, Кострому, Вологду, Каргополь, другие губернские и уездные города, слободы и села¹⁰⁶. Среди этих заморских товаров должны были находиться и амстердамские учебники, хотя, скорее всего, их было не слишком много, поскольку большинство отправлялось из Архангельска напрямую в Москву, где печатная продукция пользовалась особым спросом и для нее имелись специализированные места продаж: книжный ряд и «библиотеки»¹⁰⁷.

О торговле в Москве книгами Копиевского мне известно три свидетельства. Согласно первому, их привозил сюда голландец Елисей Клюк, отдавал часть на продажу русским купцам, а оставшуюся распространял сам через нанятых торговцев («сидельцев»). Одним из этих сидельцев был торговавший в Самопальном (то есть оружейном) ряду наборщик Печатного двора Дмитрий Коробов¹⁰⁸. Второе свидетельство находим в исследовании Эдварда Винтера, ссылающегося на неопубликованное письмо от 11 марта 1704 года немецкого филолога Генриха Лудольфа ученому и богослову Августу Франке. В нем Лудольф, кроме прочего, называет имя одного из продавцов книг Копиевского, некоего Шумана¹⁰⁹. Наконец третье, наиболее подробное, принадлежит самому Копиевскому и содержится в его челобитной Петру 1710 года. В ней говорится, что книги, которые он «тискал в Амстердаме», продаются в Москве без его ведома и согласия, что приносит ему «обиду немалую и разорение»¹¹⁰. Обвинение в обмане Копиевский предъявляет здесь трем лицам: уже упоминавшемуся купцу Елисею Клюку, переводчику Посольского приказа Венедикту Шиллингу (Шилинхту) и некоему иноземцу «Ивану Фоншвейдену»¹¹¹. Назвав имена своих обидчиков, он просит царя их «сыскать и допросить и свой милостивый монарший указ учинить»¹¹².

До нас дошло также сообщение о ходе продаж в Москве учебника латинской грамматики Копиевского¹¹³. В упоминавшемся письме Лудольфа к Франке от 11 марта 1704 года говорится, что в городе на время его написания уже нельзя было найти ни одного ее экземпляра¹¹⁴. Если доверять этому сообщению, то книга была распродана на удивление быстро: мы знаем, что путь светских изданий из типографии к читателю в России первой половины XVIII века измерялся годами, а иногда и десятилетиями¹¹⁵.

К сказанному нужно добавить, что много новых важных сведений о бытовании амстердамских изданий в России может дать обстоятельный анализ содержащихся в них владельческих записей. По моим предварительным подсчетам, сделанным на основе этих записей, география распространения книг Копиевского, кроме обеих столиц, включала по меньшей мере еще восемь русских городов: Архангельск, Великий Новгород, Великий Устюг, Вятку (Хлынов), Нижний Новгород, Пустозерск, Тверь, Ярославль¹¹⁶.

Читатели

«Благородные юноши» В предисловии к первой изданной им книге, «Введению краткому», Копиевский адресовал ее «благородным юношам»¹¹⁷. Очевидно, что к этой же аудитории он прежде всего обращался и в других своих учебных пособиях. Насколько эта аудитория была широкой и из кого состояла? К сожалению, за исключением единичных случаев мы мало что о ней знаем. Известно только, что в числе этих «благородных юношей» оказались десятки или в лучшем случае несколько сотен учеников духовных училищ и первых российских светских школ.

В первые же месяцы после выхода из печати Латинской грамматики несколько ее экземпляров, несмотря на свое критическое отношение к книге, закупил для своего училища Эрнст Глюк¹¹⁸. По этому же учебнику осваивали начала латыни ученики Новгородской славяно-греческой школы братьев Лихудов и, вероятно, нескольких других духовных и светских учебных заведений¹¹⁹. Помимо Латинской грамматики, особенно востребованными, судя по всему, оказались еще две книги: пособие по русскому языку и русско-латинско-немецкий «номенклатор»¹²⁰. О популярности последнего могут свидетельствовать три его переиздания в первые десятилетия XVIII века. Последнее, вышедшее в Санкт-Петербурге в 1732 году под названием «Латинороссийская и немецкая словесная книга», помимо обеих столиц, использовалось в латинской школе Екатеринбурга¹²¹. Что касается сведений об учебнике русского языка, то он был в употреблении в Устюжской семинарии и, по-видимому, в латинской католической школе Немецкой слободы в Москве¹²². Историки русского образования считают, что по книгам Копиевского обучались также в цифирных школах и Школе навигацких и математических наук¹²³. Впрочем, поскольку образование в России во времена Петра и еще долго после было преимущественно домашним, вряд ли ученики школ и училищ составили большинство их читателей. Скорее, этим большинством были просто любознательные русские люди самых разных возрастов и сословий.

Федор Поликарпов Среди русских читателей амстердамских книг находились и люди известные. Одним из них был справщик Московской типографии Федор Поликарпов-Орлов, в 1701 году назначенный начальником Приказа книг Печатного двора. Он был не только одним из первых, но и одним из самых внимательных их читателей, по крайней мере двух: русско-латинско-немецкого «номенклатора» и «Притч Эзоповых»¹²⁴.

Об обстоятельном знакомстве с «номенклатором» свидетельствует использование его материалов в составленном Поликарповым славяно-греко-латинском букваре, печатание которого началось 28 декабря 1700 года, то есть спустя несколько месяцев после выхода словаря Копиевского¹²⁵. Исследователи установили, что в одной из глав в несколько измененных формах здесь приводятся те же самые лексемы¹²⁶. По-видимому, одновременно с «номенклатором» до Поликарпова дошли и «Притчи Эзоповы», также вышедшие из типографии Тессинга в первые месяцы 1700 года. Об этом снова свидетельствует его «Букварь», содержащий неодобрительный отзыв о появлении печатного перевода Эзопа. Богоугодное содержание своего собственного сочинения (в него вошли нравоучения Григория Богослова, святителя Геннадия I и других чтимых Восточной церковью авторов) Поликарпов противопоставляет сомнительным в вероисповедном отношении сочинениям языческих писателей и в качестве одного из них называет «типографическо зримы» басни Эзопа¹²⁷.

Сохранившиеся экземпляры

Размышляя о месте учебных книг Копиевского – Тессинга в петровском проекте модернизации России, уместно задаться вопросом о количестве их экземпляров, дошедших до нас. Поскольку специально к выявлению этих книг исследователи приступили только недавно, их результаты имеют лишь предварительный характер¹²⁸. Однако очевидно, что амстердамских изданий сохранилось значительно больше, чем считалось раньше. Ниже приводятся мои предварительные подсчеты по электронным и карточным каталогам российских и зарубежных библиотек с указанием: а) общего количества выявленных экземпляров; б) экземпляров в Российских книгохранилищах (с их названиями); в) экземпляров, находящихся за рубежом (только с обозначением страны)¹²⁹.

1. Введение краткое во всякую историю – 22. В России: РГБ – 1; РНБ – 3; БАН – 2; ГИМ – 2; РГАДА – 1; СГУ – 1 (по сообщению С. А. Мезина); ЯМЗ – 1; Частная коллекция? – 1¹³⁰. За рубежом: Нидерланды – 6; Великобритания – 1; Германия – 1; Канада – 1; Украина – 1¹³¹.

2. Краткое и полезное руковедение во аритметику – 7. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; ГИМ – 1. За рубежом: Германия – 1; США – 1.

3. Уготование и толкование ясное и зело изрядное – 4. В России: РНБ – 1; БАН – 1; РГБ* – 1; ГЭ* – 1¹³².

4. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках – 9. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; НГОУНБ – 1; ЯМЗ – 1. За рубежом: Швеция – 2; Франция – 1¹³³.

5. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках – 8. В России: РГБ – 3; РНБ – 3; ГИМ – 1; БАН* – 1.

6. Притчи Эзоповы – 5. В России: РГБ – 1; РНБ – 1; ГИМ – 1; ИРЛИ* – 1. За рубежом: Великобритания – 1.

7. Лев VI Мудрый. Краткое собрание – 19. В России: РГБ – 8; РНБ – 4; БАН – 1; ГИМ – 2; МК – 1; РГАДА* – 1. За рубежом: Германия – 2.

8. Latina grammatica – 24. В России: РГБ – 6; РНБ – 1; БАН – 1; ГИМ – 3; СПбГУ – 1; ЯМЗ – 1. За рубежом: Франция – 1; Великобритания – 1; Германия – 1; Дания – 2; Нидерланды – 6.

9. Слава торжеств и знамен побед – 7. В России: БАН – 1; ВСМЗ – 1; ГИМ – 1; РГБ – 1; РНБ – 1; ИИРАН – 1*. За рубежом: Украина – 1*.

10. Книга учащая морского плавания – 7. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; МК – 1; НМЗ – 1; РГАДА – 1*.

11. Руковедение в грамматыку – 5. В России: РГБ – 2; РНБ – 1. За рубежом: Германия – 1; Швеция – 1.

Что могут сказать приведенные цифры о распространенности этих книг в России начала XVIII века? Учитывая тысячные тиражи, которыми они издавались, сохранилось их явно немного. Однако из такого заключения вовсе не следует, что они были малоизвестны и малодоступны русским читателям. Как выше уже отмечалось, помимо тиража, количество дошедших до нас экземпляров той или иной книги зависит от разных обстоятельств и далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности (или наоборот).

«Общая народная польза и прибыток»

Главный и наиболее трудный вопрос, который возникает в связи с амстердамскими книгами, – принесли ли они России тот результат, на который рассчитывал Петр? Чтобы более-менее определенно ответить на него, потребуется еще проделать серьезную работу в самых разных направлениях.

Прежде всего, скрупулезно исследовать владельческие записи и рукописные пометы на уже известных экземплярах и выявить те, которые все еще затеряны в российских и зарубежных книгохранилищах. Исследователей здесь, несомненно, ждут находки, способные существенно дополнить общую картину.

Перспективным в этом направлении может также стать исследование их рукописных копий¹³⁴. Известно, что в России вплоть до начала XIX века многие печатные книги, особенно светского содержания, массово переписывались, выполняя те же общественные функции, что и печатные. Очевидно, что амстердамские издания в данном случае не были исключением. Еще в середине прошлого века Н. Н. Розов обнаружил среди рукописей собирателя древностей А. А. Титова переработанную и дополненную неизвестным переписчиком середины XVIII века копию «Введения краткого»¹³⁵. Затем в начале нынешнего Даниэль Уо установил, что «Аритметика» и «Слава торжеств» в петровское время были «списаны» дьячком Богоявленского собора в Хлынове Семеном Поповым¹³⁶. Наконец, совсем недавно О. В. Русаковский обратил внимание на два аналогичных документа: сокращенный текст «Краткого собрания Льва Миротворца», списанный в Сибири между 1708 и 1720 годами Федором Поповым в его «Записную книгу военного человека», и на утраченную рукопись этого же сочинения Льва VI из собрания Свято-Успенской Флорищевой пустыни в Нижегородской области¹³⁷. Можно не сомневаться, что за этими находками в скором будущем последуют и другие.

Особая тема – непосредственное влияние амстердамских книг на общие перемены в русской культуре начала XVIII века. Совершенно очевидно, что они не стали ключевым событием в просветительских реформах Петра I. Тем более что десятилетие спустя по его распоряжению началось по-настоящему массовое издание переводов сочинений европейских авторов, теперь уже в России. Однако, будучи первыми печатными учебниками, по которым сотни или даже тысячи русских людей впервые знакомились с европейскими «науками и художествами», они сыграли в этих реформах заметную роль¹³⁸.

Переводные «ученые» книги европейцев были, конечно, известны и в допетровской Руси, однако все они были рукописными. Начало же тиражирования научных знаний с помощью печатного станка внесло важные изменения в процесс их распространения. Прежде всего, конечно, это привело к многократному увеличению объема книжной продукции. Однако важным было и то, что содержание печатных книг, не зависевшее от воли переписчиков, стало теперь абсолютно тождественным¹³⁹. В результате европейские знания не только могли распространяться в России в небывалых раньше масштабах, но и дойти до читателей в унифицированном виде – в полном соответствии с одним из важнейших принципов научности¹⁴⁰. Так, из книг Копиевского – Тессинга массовый русский читатель впервые мог получить единообразные толкования многих научных терминов, печатную карту звездного неба с обозначением созвездий на русском языке и много других полезных знаний еще¹⁴¹.

Если говорить о месте этих книг в преобразованиях русской культуры начала XVIII века в целом, то вполне можно согласиться с теми учеными, которые считали, что они стали началом ее принципиально важных изменений. По заключению М. М. Богословского, это были первые признаки «того нового явления в духовной жизни русского общества, каким было научное знание»¹⁴². В другом месте историк подчеркивал, что амстердамские издания дали старт решительному обновлению репертуара русской печатной продукции, став началом «того поворота на новый путь в деле книжного просвещения… поворота от церковной литературы к научному знанию»¹⁴³.

О важных новациях, привнесенных изданиями Копиевского – Тессинга в русское книгопечатание, говорят и историки книги. Они указывают на то, что в них использовался новый славянский шрифт, ставший прообразом «гражданки», впервые употреблялись арабские цифры и титульный лист европейского типа с подчеркнуто выделенными заглавием и выходными данными. К этому они добавляют, что Копиевскому принадлежит заслуга создания первой печатной библиографии русских изданий, ставшей одновременно и первой русской персональной библиографией¹⁴⁴.

В общем, будучи первым вкладом в те грандиозные перемены, которые произошли в русской культуре в XVIII веке, «пользу и прибыток» амстердамские издания, безусловно, принесли, пусть сегодня и не слишком заметную.

Глава 2
«Всякая история» и ее читатели

Зде помощь к познанию всякия истории подастся: что знаменует история, и что в себе содержит, и какова с нея полза, и к чему всякая история написана есть…

Илья Копиевский. Предисловие к «Введению краткому»

Эта глава целиком посвящена одной книге Копиевского, вышедшей первой в типографии Тессинга, – пособию по всемирной истории¹⁴⁵. В первой части речь идет о структуре учебника, содержании представленного в нем исторического материала и способе его изложения. Какие сведения о прошлом человечества он включал? На каких принципах строится в нем рассказ Копиевского о всемирной истории? Какие сочинения европейских авторов он мог использовать при подготовке этого труда? Наконец, какие задачи ему приходилось решать в процессе перевода и адаптации этих сочинений к «горизонту ожидания» российских читателей¹⁴⁶?

Во второй части главы содержится обзор литературы по всемирной истории, доступной в России накануне выхода «Введения краткого», и на его основе реконструируется картина прошлого человечества русских книжников. Специальное внимание в этом обзоре обращено на отличия содержания и построения известных русским людям рукописных исторических сочинений от трудов по всемирной истории западноевропейских авторов XVI–XVII веков. Эти отличия позволяют сделать вывод о том, что учебник истории Копиевского представлял русским читателям не только новую для них картину прошлого человечества, но и незнакомый им способ рассказа о нем. Также кратко определяется место «Введения краткого» в процессе становления российского историописания.

Наконец, в третьей части представлен опыт реконструкции читательской аудитории книги. Здесь обобщаются данные о поступлении «Введения краткого» в государственные и частные собрания в начале XVIII века и количестве его экземпляров сохранившихся сегодня. Однако главное внимание уделяется подробному рассмотрению владельческих записей на трех из дошедших до нас экземплярах. Они позволяют проследить конкретные обстоятельства бытования всемирной истории Копиевского в России XVIII – первой половины XIX века. В заключении главы суммируются сведения о читателях этой книги и строятся догадки о степени ее известности и востребованности.

Книга

Как мы уже знаем, главным действующим лицом в реализации проекта Петра по изданию серии светских учебных пособий на русском языке выпало стать Илье Копиевскому, и первым его учебником было краткое пособие по всемирной истории, уместившееся в скромную семидесятистраничную книжку. Объясняя во введении читателям, почему именно учебник истории он издает первым, Копиевский отсылал их к суждению Цицерона об истории как наставнице жизни. Сообщив о том, что вскоре для них будут напечатаны и другие учебники («математическия, геометричныя, архитектонские и ратные земные и морские книги, и прочия всякия художные»), он добавлял, что путь к пониманию других наук открывает именно история: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего, сицевую книгу, имущую имя введения, неточию бо ведет во всякую историю, но и во всякую выже именнованную книгу, и по подобию ключа всякую отворит…»¹⁴⁷

Содержание

Совершенно очевидно, что, составляя свой учебник, Копиевский не претендовал на звание историка и свою первоочередную задачу видел в том, чтобы в сжатом виде передать русским читателям основное содержание исторических трудов европейских ученых. Соответственно, и книгу он строил по принятому в их трудах порядку: введение и основная часть из двух разделов. В первом давалось общее представление о предмете истории, а во втором, основном, рассказывалось об исторических событиях от сотворения мира до первой половины XVII века. Поскольку в Европе того времени история нередко преподавалась вместе с географией, в этот второй раздел Копиевский на нескольких страницах добавил и краткое географическое описание мира.

Совершенно очевидно и то, что он стремился сделать содержание своего учебника максимально ясным и понятным читателям. Это особенно заметно по его усилиям по систематизации разнообразного исторического материала: каждая из небольших главок разбита им на параграфы и/или включает пронумерованные перечни понятий, обозначений исторических периодов, имен правителей, названий государств, топонимов и т. д. Примером такой систематизации может служить классификация видов исторических сочинений в первой главе первого раздела книги. Этих видов Копиевский насчитывает шесть: «кроника» (ее прототипом он называет Паралипоменон, ветхозаветные книги священной истории), «временописие» (так им обозначается краткое собрание «деяний или дел»), «летописие или деяние» (по его определению, это «книги по церковнославянскому», в которых «всякого лета деяния пишутся»), «деннописие» (то есть поденные хроники, где «всякого дне деяния или дела содержатся»), «властописие» (вероятно, здесь имеются в виду хроники правления королей и императоров – «в ним же власти, по обычаю римлян, всякия деяния, или дела на всякое лето пишутся») и, наконец, «житияписие», то есть биография («жития поведение или бытия некоторых людей и деяния или дел их»). В последнем случае жанровая атрибуция не вызывает никаких затруднений благодаря ссылке Копиевского на общеизвестный пример: «Сицевыи же есть Плютарх, иже многих описа житие и дела».

Главное содержание второго, основного раздела – изложение событий всемирной истории. Он существенно превосходит первый по объему и включает три главы: «В первой сама синопсис историчная», «Вторая заключает летописие» и «Третия – описание всея вселенныя». «Синопсис» – это и есть краткое изложение событий «всея истории», выстроенное в соответствии со все еще распространенной в историографии XVII века средневековой периодизацией. Рассказ о прошлом человечества разделен здесь на две основных части, до Потопа и после, на две бо́льшие по объему части разделена и история после Потопа: до и после рождения Христа.

Представление допотопной истории традиционно строится на ключевых эпизодах ветхозаветных рассказов: сотворение мира, грехопадение, «братоубийство каиново», «изобретение всякаго рукоделия» и т. д. После Потопа – по четырем монархиям (вавилонской, персидской, македонской и римской). О самих исторических событиях здесь говорится очень кратко и схематично: по каждой из монархий приводится список «царей» с указанием времени их правления – и только в заключение к каждому из списков даются скупые пояснения.

В центре исторического повествования находится Римская монархия: сведения о ней занимают целых десять страниц, то есть седьмую часть книги. Список римских правителей начинается у Копиевского традиционно с Юлия Цезаря и заканчивается императором Священной Римской империи германской нации Фердинандом II. В пояснениях к этому списку он сообщает читателям, что от Цезаря до Константина Великого империя была едина, но затем разделилась на две части, Восточную и Западную. Примечательно, что этот разрыв он объясняет «отвержением Запада», а не наоборот, то есть отступает от западноевропейской историографической традиции. Из такого объяснения выходит, что прямой наследницей Древнего Рима является Византия, а не Священная Римская империя, как считали европейцы: «Восточнии или константинопольскии [императоры] царствоваху прежде отвержения Запада от Константина Великаго даже до Кароля Великаго и Ницефора, по отвержении же Запада от Никефора, даже до Палеолога. Под ним же взят есть Константинополь или Царь Город»¹⁴⁸.

В следующей главе, «О летописии» (этим полонизмом в книге обозначается то, что мы сегодня назвали бы временным измерением истории), прервав обрушенный на читателей поток имен, дат и событий, Копиевский возвращается к истолкованию исторических понятий. Теперь он представляет им еще три: «хронология», «эпоха» и «синхронизм». «Синхронизм, – разъясняет он, – есть подобие или соглашение в делах народов или князей». И дальше делает отсылку к семантике этого слова в греческом языке: «Синхронизм у греков нарицается от сих иже воедино время совокуплени бывают и паки зовутся единолетнии, единовременнии». Это не очень внятное толкование он подкрепляет историческими примерами, проясняющими эрудированному читателю смысл понятия: «Яко Сервии Туллий римский царь и Писистрат афиниенский мучитель во едино время быша, такожде и Питагор философ и царь Тарквиний Гордый в едино время и лето быша…»

Завершает же вторую часть книги глава «Вселеннописие», содержащая краткий обзор географических знаний о водном пространстве и суше, необходимый для знакомства со всемирной историей. Сведения о суше (в основном это названия стран и гор) представлены в ней по трем «древним» частям света (Европа, Африка и Азия) и двум «новым». К последним относятся «Островы северные» («Исландия», «Фрисландия», «Спесберга», «Гринландия, зелены остров», «Новая земля») и Америка («Северная и Полуденная»). После географического обзора следует перечень европейских мер длины и их сопоставление со славянскими, а вслед за ним – изображение «круга земли» с указанием его диаметра и периметра в милях. Последнее предложение в книге – это традиционная благочестивая формула, заключающая сочинение христианского писателя: «Конец. Слава Господу Богу, давшему совершити».

История для славянороссийского народа

Читателей «Введения краткого» и других своих учебников Копиевский обычно называет «славянороссийским народом». Это словосочетание, восходящее к «Синопсису» Иннокентия Гизеля, в конце XVII – начале XVIII века было широко распространено и в большинстве случаев имело в виду подданных Российского государства. Очевидно, что для такой читательской аудитории автору нельзя было ограничиться простым пересказом западноевропейских ученых книг – трансляция европейского исторического знания в Россию требовала также переформатирования их содержания. В русской версии это знание должно было стать не только понятным, но и максимально благожелательно принятым читателями, удаленными от большинства стран и народов Европы в географическом, культурном, религиозном и языковом отношениях.

И мы видим, как в разных местах «Введения» его автор разными способами стремится приблизить западноевропейскую картину мировой истории к «горизонту ожидания» своих читателей. Например, объясняя им суть различий в летоисчислении от Сотворения Мира до рождения Христа в Европе и России. Однако разъяснение различий в летоисчислении на Руси и в странах Европы было далеко не единственной и далеко не главной задачей Копиевского. Гораздо важнее было убедить читателей в «правильности» своей книги. Об этой «правильности» с самого начала свидетельствовало ее предисловие, озаглавленное по образцу предисловий богоугодных книг Московского печатного двора: «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати и умудрятися». Эта традиционная формула, хорошо знакомая русским книжникам, указывала на благочестивое содержание «Введения», а повторяющиеся дальше настойчивые отсылки к православной вере читателей служили этому дополнительным подтверждением: «Зде обрящеши, православныи читателю», «на милость православных читателей», «молимся, православныи читателю…», «веждь, православныи читателю…», «восприми же, православныи читателю».

Примечательно, что о своей принадлежности к реформатской церкви Копиевский здесь благоразумно умалчивает, заверяя лишь, что так же, как и его читатели, является христианином¹⁴⁹. И не устает на разные лады подчеркивать собственную принадлежность к христианской вере: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего…», «помощию всемогущаго Господа Бога нашего», «Бог мира и Отец щедротам, да совершит всякаго благочестиваго читателя во всяком деле блазе творити…», «…благоугодно Господем нашим Иисус Христом».

Ясно, что, рассказывая о прошлом человечества «славянороссийскому народу», Копиевский не мог ограничиться скудными и предвзятыми сведениями о московитах, содержавшимися в его время в обзорах всемирной истории западноевропейских авторов. Из-за нехватки времени и недостаточного знакомства с предметом у него вряд ли была также возможность эти сведения самостоятельно разыскать и переработать. В итоге явно ожидавшийся его читателями обстоятельный рассказ о «славянороссийском народе» он заменяет высокопарным превознесением его достоинств.

В предисловии он объявляет, что не стал бы писать свою книгу «варварскому какову народу». К славянороссийскому же обращается без всяких колебаний, поскольку тот не только не принадлежит к числу «варварских», но даже превосходит прославленные европейские. Первое его превосходство – «благоразумие» («славянороссийский народ славно прославися паче всех народов своим благоразумием»). Под благоразумием Копиевский в данном случае имеет в виду особое достоинство, дарованное свыше, – язык, распространенный едва ли не по всему свету. «Прочия народы, – заявляет он, – и порубежнаго не разумеют языка. Славянороссийский же народ сие дарование Божие имеет, яко едва не всю Европу о своим языке преидет». И дальше приводит доказательство сказанному: «Не помяну зде полския земли, прус, чехов, моравов, венгров, волошан, словаков, кашубов, иллириан, даже до Азыи россеаном откровенныи язык»¹⁵⁰.

Другое превосходство славянороссийского народа имеет нравственную природу и состоит в его скромности и смирении – двух достоинствах, также дарованных Богом («по благодати Духа Святаго»). Оба эти достоинства Копиевский противопоставляет порокам других народов, прежде всего, высокомерию и заносчивости. Он приводит и подтверждение этого превосходства: «Славнии италиане, французы, но точию в своей земли, за рубежем – варвари тщеславнии. Славянороссийский же народ славный, не тщеславный, смиреномудренно держится, аще же паче всех тех язык родоязычия имеет»¹⁵¹.

Очевидно, что в представлении всемирной истории читателям «Введения краткого» Копиевский не мог ограничиться возвеличением их достоинств, не указав на особое место в этой истории Московского государства. Решая эту задачу в последней главе, «О еографии или описанию всея вселенныя», он, в обход европейской историографии, напрямую сопрягает прошлое Руси с историей библейских времен. В разделе «Славнейшие реки восточные», следуя распространенному в то время представлению, название Москвы-реки он соотносит с именем «праотца российского» Мосоха¹⁵². И следом, используя ветхозаветные образы, уподобляет Российское государство новому раю, а его правителя – величайшим из всех царей¹⁵³.

В этом месте после упоминания Днепра, реки Москвы и Двины сухой стиль географического описания неожиданно превращается в панегирический: «Сие же три реки, Днепр, Москва и Дзвина, от единаго изшедши (аки из Едема) места, разыдошася на три начала по образу райскому». Затем Копиевский призывает читателя обратить на это подобие с раем сугубое внимание: «Иже чтет да разумеет, зде мудрость есть, иже имать ум». После чего приступает к ревностной проповеди богоизбранности населяющего этот новый рай народа:

Зде удивится! Приидите вси боящися Господа, приидите и видите дела Божия, яко Господь огради люди своя на Восток от Запада и от полуденное страны трема великими и славными реками в вечные роды, колико великих царств и память уста по зразорений (sic!) их. Над славянороссийским же народом искони сияет благодать Вседержителя Господа Бога нашего, аки над вторым Парадызом…

Вслед за этим вполне ожидаемо следует прославление правителя этого богоугодного государства:

Даде Господь Бог и пастыря единаго всем, возлюбленнаго помазанника своего пресветлейшаго и великаго государя, его же величество вознесе даже до небесе с высокаго на высочайший степень, паче всех царей земных, вовеки. Утверждает, где Бог, завет мирен и завещание вечно будет.

Помимо такого принципиально важного переформатирования исторического метанарратива в угоду ожиданиям «славянороссийского народа», Копиевскому приходилось решать в своем учебнике и менее масштабные, хотя и тоже непростые задачи. В частности, связанные с переложением на русский язык иностранных географических и исторических названий и имен. Поскольку в Амстердаме в его распоряжении не было славянских рукописных переводов европейских историков, во многих случаях ему приходилось переводить их самостоятельно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 350.

Вернуться

2

В оригинале дата выхода обозначена буквами кириллического алфавита.

Вернуться

3

«The past is a foreign country: they do things differently there». – Hartley L. P. The Go-Between. Harmondsworth, 1987. P. 7.

Вернуться

4

См., например, материалы о микроистории, опубликованные в «Новом литературном обозрении»: Микроистория в России: the State of the Art // Новое литературное обозрение. 2019. № 6 (160). С. 83–119.

Вернуться

5

Joyner Ch. Shared Traditions: Southern History and Folk Culture. Urbana, 1999. P. 1.

Вернуться

6

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Т. 4: 1700–1712. СПб., 1830. С. 7.

Вернуться

7

Foucault M. Politics, Philosophy, Culture: Interviews and Other Writings, 1977–1984. London, 1988. P. 37.

Вернуться

8

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов Лейбница, относящихся к России и Петру Великому / Издал В. И. Герье. СПб., 1873. С. 15.

Вернуться

9

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов. С. 95–99; Герье В. И. Лейбниц и его век: отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб., 2008. С. 648–650.

Вернуться

10

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов. С. 96.

Вернуться

11

Герье В. И. Лейбниц и его век. С. 649. Дополнительно ученый рекомендовал Петру пополнять это собрание научной литературы разными древними и новыми славянскими, арабскими, персидскими, турецкими и китайскими рукописями.

Вернуться

12

Обозначение «русский язык» здесь и дальше достаточно условно, поскольку его стандарта в то время не существовало и язык Московской Руси называли и в России, и в других странах по-разному.

Вернуться

13

Розов H. H. Зачем, кому и какая рукописная книга нужна была в России XVI–XIX столетий // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 210–217; Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в. Л., 1970; Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России в первом сорокалетии XVIII в. (проблема сосуществования) // Рукописная и печатная книга. М., 1975. С. 182–192; Соколова Н. В. К проблеме совместного бытования рукописных и печатных книг в среде провинциального духовенства на рубеже XVII–XVIII веков // Исторический курьер. 2023. № 2 (28). С. 35–48. О соотношении рукописной и печатной книги в репертуаре европейских читателей раннего Нового времени см.: Dover P. M. The Information Revolution in Early Modern Europe. Cambridge, 2021; Glauser J. The simultaneity of media. Manuscripts and printed books in late medieval and early modern Europe // Hidden harmonies. Manuscript and print on the North Atlantic Fringe, 1500–1900 / ed. M. J. Driscoll and N. Mac Cathmhaoil. Copenhagen, 2021. P. 1–28; Between Manuscript and Print: Transcultural Perspectives, ca. 1400–1800 / ed. S. Brockstieger and P. Schweitzer-Martin. Boston, 2023.

Вернуться

14

Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России. С. 107–108.

Вернуться

15

Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton, NJ, 1985; Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA, 2004. P. 257–276.

Вернуться

16

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. Cambridge, 2000. P. 11.

Вернуться

17

Писарев Д. И. Бедная русская мысль («Наука и литература в России при Петре Великом». Исследование П. Пекарского) // Он же. Сочинения в четырех томах. Т. 2. М., 1955. С. 85.

Вернуться

18

Witsen N. Nieuwe Lantkaarte Van het Noorder en Ooster deel van Asia en Europa Strekkende van Nova Zemla Tot China. Amsterdam, 1687; Witsen N. Noord en oost Tartarye. t’Amsterdam, 1692; Копанев Н. А. Голландские издатели-книготорговцы и дело Петра Великого // Петр I и Голландия. СПб., 1997. С. 245–246.

Вернуться

19

Библиотека Петра I. Указатель-справочник. Л., 1978. № 862, 863, 867, 875, 912 и др.; Копанев Н. А. Голландские издатели-книготорговцы. С. 243–244.

Вернуться

20

Богословский М. М. Петр Великий: материалы для биографии. Т. 1. М., 2005. С. 383.

Вернуться

21

См. новые исследования о начале амстердамского издательского проекта Петра: Bragone M.Cr. Петр поддерживает светское книгопечатание // Days from the Reigns of Eighteenth-Century Russian Rulers. Proceedings of a Workshop, dedicated to the memory of Professor Lindsey Hughes, held at the Biblioteca di Storia Contemporanea «A. Oriani», Ravenna, Italy, 12–13 September 2007. Part I / ed. by A. Cross. Cambridge, 2007. P. 13–21; Зарецкий Ю.﻿ П. Первая русская зарубежная типография: голландские книги для подданных Петра I // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2020. № 5. С. 257–270; Зарецкий Ю. П. Проект Петра Первого по изданию светских учебников: осуществление замысла // Quaestio Rossica. 2021. № 4. С. 1411–1424.

Вернуться

22

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. [М.], 1941. С. 426.

Вернуться

23

Там же.

Вернуться

24

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. [М.], 1948. С. 294.

Вернуться

25

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 295.

Вернуться

26

Там же. Т. 2. С. 426–427.

Вернуться

27

Содержания прошения Тессинга и «отписки» см.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VIII. СПб., 1867. Стлб. 1298–1302. Об отписке как делопроизводственном жанре см.: Чащина Е. А. Отписки как один из видов деловой письменности Московской Руси // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2011. № 1. С. 118–122.

Вернуться

28

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. С. 428.

Вернуться

29

Оцифрованный экземпляр см. на Google Books: https://shorturl.at/GeNhy. Оригинал находится в Королевской национальной библиотеке Нидерландов (Koninklijke Bibliotheek).

Вернуться

30

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. С. 428.

Вернуться

31

Там же. С. 429.

Вернуться

32

Там же.

Вернуться

33

Scheltema J. Rusland en de Nederlanden beschowd in derzelven wederkeerige betrekkingen door Jacobus Scheltema. T. 3. Amsterdam, 1817. P. 437 (пер. Бастиаана Ломанна). О позднейшем местонахождении грамоты узнаем из статьи голландского историка Яна Велувенкампа 1977 года (Veluwenkamp J. W. «‘n Huis op Archangel». De Amsterdamse koopmansfamilie Thesing 1650–1750 // Jaarboek Amstelodamum. 1977. Vol. 69. P. 123–139). В ней содержится глухая ссылка на городской архив Амстердама без названия фонда и номера документа, а также перевод грамоты на голландский (очевидно, когда исследователь знакомился с ее текстом, она только поступила в архив и еще не была описана). В декабре 2021 года я нашел ее в городском архиве Амстердама (Stadsarchief Amsterdam. Collectie Handschriften, 272. Charter van Peter de Grote). Текст оригинала лишь в незначительных деталях отличается от опубликованного в Полном собрании законов Российской империи (см. дальше). В частности, в нем указана другая дата издания указа: 6 (17) февраля 1700 года. Как следует из сопроводительных материалов, грамота была передана в архив Авраамом Хендриком Тессингом, большую часть жизни проведшим в городке Стенвейк и работавшим там учителем немецкого языка в средней школе (Abraham Hendrik Thesingh, 1887–1965. См. о нем: https://www.genealogieonline.nl/en/gezinsreconstructies-steenwijk/I20895.php). Очевидно, что Авраам Хендрик унаследовал этот раритет от того самого Хендрика Тессинга, о котором писал Я. Шельтема. Текст грамоты по ее оригиналу был издан наследниками Тессинга в русско-немецком календаре: Святцы. Амстердам: Тип. И. А. Тессинга, 1702.

Вернуться

34

ПСЗРИ. Т. 4. С. 6–8.

Вернуться

35

Там же.

Вернуться

36

Единственное не вполне понятное здесь требование – предъявлять ввезенную в Россию печатную продукцию государственным органам, возможно, с целью цензуры («а на Москве с теми чертежами и листами являться им в Нашем Государственном Посольском приказе»). – Там же.

Вернуться

37

То есть после единовременной уплаты ввозной пошлины они освобождались от существовавших в России того времени внутренних таможенных сборов.

Вернуться

38

В «отписке» об этом сказано более лаконично: «опричь церковных книг греческого закона». – Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 294.

Вернуться

39

Опубликована в книге: Идес И. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695) / Вступ. ст., пер. и коммент. М. И. Казанина. М., 1967. С. 384–385.

Вернуться

40

ПСЗРИ. Т. 4. С. 7.

Вернуться

41

Помимо упоминавшейся раньше статьи (Veluwenkamp J. W. «‘n Huis op Archangel») о деятельности дома Тессингов, в особенности их торговых связях с Архангельском, см.: Велувенкамп Я. В. Архангельск: нидерландские предприниматели в России, 1550–1785. М., 2006. С. 170–175. Сведения о Яне Тессинге также даются дальше по: Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 293–297; RKD – Netherlands Institute for Art History: https://rkd.nl/en/explore/artists/438278.

Вернуться

42

Коничев К. И. Петр Первый на Севере. Л., 1973. С. 248.

Вернуться

43

О посреднических услугах Яна и Эгберта Тессингов при закупке вооружения для русской армии см.: Памятники дипломатических сношений древней России. Т. VIII. СПб., 1867. Стлб. 1190, 1192, 1201.

Вернуться

44

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 293.

Вернуться

45

Там же. Т. 2. С. 428.

Вернуться

46

Там же.

Вернуться

47

После смерти Тессинга его имущество, включавшее художественную коллекцию, было выставлено на аукцион: https://research.rkd.nl/nl/detail/https%3A%2f%2fdata.rkd.nl%2fartists%2f438278 (по состоянию на 25 мая 2024). См. также сведения о нем на сайте: ECATRICO: https://ecartico.org/persons/38598 (по состоянию на 25 мая 2024).

Вернуться

48

См. об этом: Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 294–295.

Вернуться

49

Margeret J. Estat de l’empire de Russie, et grande duché de Moscovie. Paris: chez Jacques Langlois, 1669.

Вернуться

50

«<…> Невежество среди народа таково, что и треть не знает, что такое Отче Наш или Символ веры. Словом, можно сказать, что невежество – мать их благочестия. Они ненавидят учение и, в особенности, латинский язык. У них нет ни одной школы, ни университета. Только священники обучают молодежь читать и писать, что мало кого привлекает». – Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях / ред. Ан. Берелович, В. Н. Назаров, П. Ю. Уваров. М., 2007. С. 128.

Вернуться

51

Скорее всего, оба эти современника узнали о предприятии Тессинга из изданного им в 1698 году перевода петровского указа, о котором говорилось выше.

Вернуться

52

Bergius N. et al. Exercitatio Historico-Theologica De Statu Ecclesiæ et Religionis Moscoviticæ… Lubecae: Wiedemeyer, 1709. S. 157. Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. СПб., 1862. С. 12–13.

Вернуться

53

О Спарвенфельде и его поисках русской типографии см. дальше в главе 4.

Вернуться

54

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. I. С. 13.

Вернуться

55

Там же.

Вернуться

56

См. основные исследования о Копиевском и его изданиях: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I–II. СПб., 1862; Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. М.; Л., 1958. С. 318–341; Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor, tłumacz, wydawca i drukarz świeckich książek dla Rosji w epoce wczesnego oświecenia // Libri Gedanenses: rocznik Biblioteki Gdańskiej Polskiej Akademii Nauk. T. 2–3 (1968–1969). Gdańsk, 1970. S. 35–86. Подробную реконструкцию биографии Копиевского см. дальше в четвертой главе.

Вернуться

57

См.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3: Время мира. М., 1992. С. 186–187.

Вернуться

58

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. P. 164; Pettegree A., der Weduwen A. The Bookshop of the World: Making and Trading Books in the Dutch Golden Age. New Haven, 2019; Pettegree A., der Weduwen A. What was published in the seventeenth-century Dutch Republic? // Livre. Revue historique. 2018. No. 1. https://hal.archives-ouvertes.fr/hal-01713274 (по состоянию на 25 мая 2024).

Вернуться

59

Приношу искреннюю благодарность Александру Николаевичу Левичкину за возможность ознакомиться с рукописью его неопубликованной статьи, посвященной этой теме.

Вернуться

60

Краснобаев Б. И., Черная Л. А. Книжное дело // Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2. М., 1987. С. 294.

Вернуться

61

Житие и завещание святейшего патриарха Московского Иоакима. СПб., 1879. С. 120, 121 и др.

Вернуться

62

См. о них новые материалы в сборниках: Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. М., 2019; Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Вып. 2. М., 2021; Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Вып. 3. М., 2023.

Вернуться

63

Отдельные сочинения европейских ученых, пригодные для этой цели, в то время находились лишь в нескольких личных библиотеках, в частности библиотеке Якова Брюса (Библиотека Я. В. Брюса. Каталог / Сост. Е. А. Савельева. Л., 1989). Известно также, что в петровское время было переведено и издано несколько книг из собрания Андрея Виниуса (Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 209).

Вернуться

64

Немировский Е. Л., Шустова Ю. Э. Кириллические Азбуки и Буквари XVI–XVIII вв.: библиографический свод изданий // «В России надо жить по книге»: начальное обучение чтению и письму (становление учебной книги в XVI–XIX вв.). М., 2015. С. 185–337.

Вернуться

65

Вальхаузен И. Я. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. М.: Печатный двор, 26 августа 1647; Соборное уложение царя Алексея Михайловича. М.: Печатный двор, 29 января 1649.

Вернуться

66

Иннокентий. Синопсис или Краткое собрание от разных летописцев, о начале славяно-российскаго народа, и первоначальных князей богоспасаемаго града Киева. Киев: Типография Лавры, 1674.

Вернуться

67

Титульные листы обоих словарей не сохранились, их описания, составленные по спискам книг Копиевского, приводятся по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 284, 285.

Вернуться

68

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. 1. С. 527.

Вернуться

69

Там же.

Вернуться

70

Там же. За дом = за все.

Вернуться

71

Данилевский В. В. Русская техническая литература. Л., 1954. С. 38.

Вернуться

72

Письма к боярину Федору Головину Иогана Деионга о выданных им в Голландии российских книгах. – РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 1–14. Подборка включает письма де Ионга на разные темы от февраля и мая 1705 года на голландском языке и их перевод на русский. Отмечу, что знакомство с делом вызвало ряд трудностей. Прежде всего связанных с тем, что нумерация листов в нем ошибочная, голландские оригиналы содержат лакуны из‑за физических повреждений рукописи, а полнота передачи содержания писем русским переводчиком вызывает сомнения. Однако, за отсутствием других сведений о тиражах книг Копиевского, эти документы представляют безусловную ценность. Моя благодарность О. Е. Кошелевой за помощь в их прочтении и истолковании.

Вернуться

73

Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей: Дело о пожитках и книгах, оставшихся после умершаго переводчика Илии Копиевскаго (1715 г. 15 октября) // Библиограф. 1885. № 4. С. 80.

Вернуться

74

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 9 об., 10.

Вернуться

75

Там же. Л. 9 об., 10.

Вернуться

76

Копиевский И. Ф. Latina grammatica; Копиевский И. Ф. Слава торжеств и знамен побед.

Вернуться

77

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 12, 12 об.

Вернуться

78

Там же. Л. 12 об., 13.

Вернуться

79

ПСЗРИ. Т. 4. С. 7.

Вернуться

80

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. 1. С. 528. (Курсив мой. – Ю. З.)

Вернуться

81

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1710 г. Д. 19. Л. 1 – 1 об. См. об этом подробнее в главе 4.

Вернуться

82

Текст привилегии на русском и латинском языках он опубликовал в начале книги.

Вернуться

83

См., например: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 282, 284, 285, 300.

Вернуться

84

Все три опубликованы: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523–526.

Вернуться

85

Копиевский И. Ф. Latina grammatica; Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку.

Вернуться

86

Святцы.

Вернуться

87

Символы и Эмблемата. Amsterdam: Henricum Westenium, 1705.

Вернуться

88

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 297; Александрова А. Д. «Символы и Эмблемата» Петра I // Интерактивная наука. 2018. № 1 (23). С. 19.

Вернуться

89

de La Feuille D. Devises et emblemes anciennes et modernes… par les soins de Daniel de LaFeuille. Amsterdam, 1691, 1696.

Вернуться

90

Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей (Продолжение) // Библиограф. 1885. № 6. С. 105–111.

Вернуться

91

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 9 об.

Вернуться

92

Гордон П. Дневник, 1696–1698. М., 2018. С. 6, 7, 127.

Вернуться

93

400 лет русского книгопечатания. 1564–1964. [Т. 1]: Русское книгопечатание до 1917 года. 1564–1917. М., 1964. С. 134; Okenfuss M. J. Inauspicious Beginnings: Jan Thessing, Amsterdam, and the Origins of Petrine Printing // Russia and the Low Countries in the Eighteenth Century / ed. E. Waegemans. Groningen, 1998. P. 15–24.

Вернуться

94

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 340–341. Эта точка зрения часто повторяется и в новых исследованиях: Cracraft J. The Petrine Revolution. P. 265.

Вернуться

95

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. Эпоха Петра I. М., 1996; Велувенкамп Я. В. Архангельск: нидерландские предприниматели.

Вернуться

96

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику; Магницкий Л. Ф. Арифметика. М.: Синодальная тип., январь 1703.

Вернуться

97

Копиевский И. Ф. Latina grammatica. См. об этом: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 341.

Вернуться

98

Okenfuss M. J. Inauspicious Beginnings. P. 21.

Вернуться

99

Уо Д. К. История одной книги. Вятка и «несовременность» в русской культуре петровского времени. СПб., 2003. С. 101, 102, 270, 271. Массовая практика переписывания печатных книг продолжалась в России по меньшей мере до конца XVIII века. Очевидно, что одной из ее причин была сравнительная дешевизна рукописных копий (Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России. С. 107–108). Однако не вызывает сомнений, что важными здесь были также слабое развитие книжного рынка и отсутствие эффективных способов информирования читателей о поступавших на него изданиях.

Вернуться

100

Некоторые из них приводятся в библиографических описаниях амстердамских изданий: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 292 и др.

Вернуться

101

Строев П. М. Обстоятельное описание старопечатных книг славянских и российских, хранящихся в библиотеке тайного советника, сенатора графа Федора Андреевича Толстова. М., 1829. С. 386, 393, 394 и др.

Вернуться

102

Магницкий Л. Ф. Арифметика; Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский. М.: Синодальная тип., июнь 1701. Что касается «Букваря», то на сегодняшний день в книгохранилищах России, Украины и Польши выявлено 70 его экземпляров: Рамазанова Д. Н. Славяно-греко-латинский Букварь Федора Поликарпова (1701 г.): история создания и источники // Вестник ПСТГУ. Сер. IV. 2013. Вып. 4 (31). С. 85.

Вернуться

103

В собрании ГИМ, например, хранится рукописная копия конца XVIII века изданного Копиевским в 1700 году трактата о воинском искусстве Льва VI (Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание) с красочно оформленным титульным листом (ГИМ 80270/14).

Вернуться

104

Библиотека Петра I. № 398, 524, 525, 526, 527, 546, 601; Градова Б. А., Клосс Б. М., Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына // Археографический ежегодник за 1978 год. М., 1979. № 230, 265, 310; Библиотека Я. В. Брюса. № 384; Опись архиерейской ризницы, находящейся в Софийском соборе, и имущества, оставшегося после смерти Иова, митрополита Великаго Новгорода и Великих Лук [1716] // Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего правительствующего синода. Т. 1. СПб., 1868. Стлб. LXXXVI, LXXXIX, XCVII.

Вернуться

105

В Посольский приказ издания Тессинга доставлялись по петровскому указу (ПСЗРИ. С. 7). В фонде Библиотеки Московской Синодальной типографии РГАДА сегодня хранится экземпляр по крайней мере одного из амстердамских учебников: «Введения краткого во всякую историю» Копиевского. – См.: Российский государственный архив древних актов: Путеводитель: В 4 т. / Сост.: М. В. Бабич, Ю. М. Эскин, Л. А. Тимошина. Т. 4. М., 1999. С. 468. На кожаном переплете книги XVIII века имеется поздняя бумажная наклейка, свидетельствующая о ее прежней принадлежности Библиотеке московской синодальной типографии, с 1721 года являвшейся официальной преемницей книжного собрания Московского печатного двора. Моя благодарность Андрею Алексеевичу Булычеву за помощь в обнаружении и знакомстве с этим экземпляром.

Вернуться

106

Козинцева Р. И. Внешнеторговый оборот Архангельской ярмарки и ее роль в развитии всероссийского рынка // Исследования по истории феодально-крепостнической России. М.; Л., 1964. С. 135–136.

Вернуться

107

В начале XVIII века библиотеками в России назывались не только места, где можно было взять книгу для чтения на время, но также и книжные магазины.

Вернуться

108

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. С. 213.

Вернуться

109

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde im 18. Jahrhundert. Berlin, 1953. S. 215.

Вернуться

110

Цит. по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 236.

Вернуться

111

Разнообразные сведения о Шиллинге/Шиллинхте см. в материалах Посольского приказа: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1.

Вернуться

112

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 236.

Вернуться

113

Копиевский И. Ф. Latina grammatica.

Вернуться

114

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 215.

Вернуться

115

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в. С. 113, 144–145 и др.

Вернуться

116

См. об этих подсчетах и содержании записей дальше.

Вернуться

117

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

Вернуться

118

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 215, 377.

Вернуться

119

Григорьева И. Л., Салоников Н. В. Новгородская Академия: к истории учебных заведений Новгорода XVIII в. // Новгородский исторический сборник. 2008. Вып. 11 (21). С. 201. О востребованности этого учебника говорит его экземпляр, хранящийся в Библиотеке иностранной литературы им. М. И. Рудомино с многочисленными читательскими пометами разными почерками первой половины XVIII века.

Вернуться

120

Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку; Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках.

Вернуться

121

См.: Сафронова А. М. В. Н. Татищев и организация латинской школы в Екатеринбурге. Екатеринбург, 2018. С. 29, 31–32.

Вернуться

122

Строев П. М. Описание старопечатных книг славянских, служащее дополнением к описаниям библиотек графа Ф. А. Толстова и купца И. Н. Царского. М., 1841. С. 220 (№ 135); Безрогов В. Г. Die un/sichtbare Welt. С. 280, прим. 13.

Вернуться

123

Горощенова О. А. Школа математических и навигацких наук в Москве (1701–1752 гг.) и ее продолжатели // Вопросы истории: ежемесячный журнал. 2005. № 10. С. 151.

Вернуться

124

Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках; Притчи Эзоповы.

Вернуться

125

Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский; Рамазанова Д. Н. Славяно-греко-латинский Букварь Федора Поликарпова. С. 79; Чума А. А. Ян Амос Коменский и русская школа (до 70‑х годов XVIII века). Bratislava, 1970. С. 50.

Вернуться

126

Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 90; Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 20.

Вернуться

127

Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский. С. 5. То, что здесь имеется в виду именно издание Копиевского, не вызывает сомнений, поскольку «Притчи Эзоповы» были первым печатным переводом баснописца на русский язык.

Вернуться

128

См. первый опыт работы в этом направлении: Мельничек А. А. Книжное наследие Ильи Федоровича Копиевича: библиографический список сохранившихся изданий // Беларуская кніга ў кантэксце сусветнай кніжнай культуры: зборнік навуковых артыкулаў. Вып. 5. Мінск, 2014. С. 155–161.

Вернуться

129

Здесь и далее используются сокращения: БАН – Библиотека Российской академии наук; ВСМЗ – Государственный Владимиро-Суздальский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник; ГИМ – Государственный исторический музей; ГЭ – Государственный Эрмитаж; ИРЛИ – Институт русской литературы РАН; МК – музей-заповедник «Коломенское»; НГОУНБ – Нижегородская государственная областная универсальная научная библиотека им. В. И. Ленина; НМЗ – Новгородский музей-заповедник; РГАДА – Российский государственный архив древних актов; РГБ – Российская государственная библиотека; РНБ – Российская национальная библиотека; СГУ – Зональная научная библиотека им. В. А. Артисевич Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского; СПбГУ – Научная библиотека им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного университета; СПбИИ РАН – Санкт-Петербургский институт истории РАН; ЯМЗ – Ярославский музей-заповедник.

Вернуться

130

Книга была продана 13 февраля 2020 года в Москве на аукционе «Литфонд» (https://www.litfund.ru/auction/204/3/).

Вернуться

131

Экземпляр установлен по каталогу: Петров С. О. Славянские книги кирилловской печати XV–XVIII вв.: Описание книг, хранящихся в Гос. публичной б-ке УССР. Киев, 1958. С. 91.

Вернуться

132

Здесь и далее звездочкой обозначены неизвестные мне экземпляры, выявленные А. А. Мельничек (Мельничек А. А. Книжное наследие Ильи Федоровича Копиевича).

Вернуться

133

Поскольку тиражи обоих «номенклаторов» вышли без титульных листов, их выявление и описание представляет очевидные трудности. В Bibliothèque nationale de France, например, немецкий «номенклатор» описан по латинскому заголовку первого раздела: De Deo et spiritibus… (https://catalogue.bnf.fr/ark:/12148/cb333399206).

Вернуться

134

Waugh D. G. How Might We Write a History of Reading in Pre-Eighteenth-Century Russia? // Reading Russia. Vol. 1 / ed. D. Rebecchini, R. Vassena. Milan, 2020. P. 66–73.

Вернуться

135

Титов А. А. Охранный каталог славяно-русских рукописей А. А. Титова. Вып. 3. М., 1888. С. 13; Розов Н. Н. Светская рукописная книга XVIII–XIX вв. в собрании А. А. Титова // Сборник ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вып. 2. Л., 1954. С. 129–130.

Вернуться

136

Уо Д. К. История одной книги. С. 101, 102, 270, 271.

Вернуться

137

Русаковский О. В. Два перевода «Тактики» императора Льва в России рубежа XVII–XVIII веков // Лаборатория понятий: перевод и языки политики в России XVIII века: сборник статей / под ред. С. В. Польского, В. С. Ржеуцкого. М., 2022. С. 394.

Вернуться

138

Об отсутствии до 1700 года в репертуаре российских читателей изданий с научно-технической тематикой см.: Данилевский В. В. Русская техническая литература. С. 27.

Вернуться

139

Горфункель А. Х., Николаев Н. И. Неотчуждаемая ценность. Рассказы о книжных редкостях университетской библиотеки. Л., 1984. С. 6.

Вернуться

140

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. P. 11.

Вернуться

141

О разнообразных новациях изданий Копиевского см.: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 289; Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. II. С. 47; Данилевский В. В. Русская техническая литература. С. 27–29; Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 84–85; Березкина Н. Ю. Библиотеки и распространение научных знаний в Беларуси (XVI–XХ вв.). Минск, 2011. С. 120.

Вернуться

142

Богословский М. М. Петр I. Т. 4. С. 299.

Вернуться

143

Там же. С. 303–304.

Вернуться

144

Сидоров А. А. История оформления русской книги. М.; Л., 1946. С. 126; Здобнов Н. В. История русской библиографии до начала XX века. 3‑е изд. М., 1955. С. 50–51; Шицгал А. Г. Русский типографский шрифт. М., 1985. С. 31, 32, 34, 42, 43, 56, 58.

Вернуться

145

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

Вернуться

146

Здесь имеется в виду Erwartungshorizont – понятие, разработанное Х. Р. Яуссом для обозначения отношений: а) читателя к содержанию сочинения до его прочтения (например, когда он держит в руках книгу, но еще ее не открыл) и б) автора к воображаемому читателю в ходе работы над своим текстом. – Яусс Х. Р. К проблеме диалогического понимания // Вопросы философии. 1994. № 12. С. 97–106.

Вернуться

147

Вследствие часто ошибочной пагинации в книгах Копиевского здесь и в других случаях цитаты даются без указания страниц. Если не указано иное, в этой главе все цитаты даются из «Введения краткого».

Вернуться

148

Ницефор/Никефор – Византийский император Никифор I Геник (760–811), отказавшийся признать Карла императором; Палеолог – Константин XI Палеолог (1405–1453), последний император Византийской империи.

Вернуться

149

Для такой осторожности, у него, по-видимому, имелось достаточно оснований. По наблюдению Л. А. Черной, «даже к концу царствования Петра Великого неприятие иноверческой литературы и догматов оставалось в массе православных читателей». – Черная Л. А. Принципы перевода зарубежной литературы в петровское время // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетий. М., 2019. С. 172.

Вернуться

150

Включая в этот ряд венгров и валахов, Копиевский, по-видимому, имеет в виду, что в их землях славяне составляли значительную часть населения.

Вернуться

151

Родоязычие здесь, скорее всего, следует понимать как полилингвизм («Елико же кто вас, православных читателей Иафефо-Российскаго народа, со благодарением сие дело от иных приемше, елико кто изообилует дарованем родоязычия…» – Триодь постная. М.: Печатный двор, 17 марта 1656. Л. 738).

Вернуться

152

Об этой традиции в историографии см.: Доронин А. В. О Мосохе, «праотце российском» // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. М., 2019. С. 480–512.

Вернуться

153

О складывании образа русской истории в учебной литературе XVIII века см.: Володина Т. А. У истоков «национальной идеи» в русской историографии // Вопросы истории. 2000. № 11–12. С. 3–19; Кошелева О. Е. Формирование учебных книг по предмету «История России» (XVII–XVIII вв.) // Педагогическая наука: генезис и прогнозы развития. Т. 1. М., 2014. С. 298–317.

Вернуться