Кирилл Кудряшов
Посмотри на меня

Глава 1

Ее звали Настей. Она уже давно запомнила, что сочетание звуков "Настя" – в исполнении мамы и "Настенок" – в более басовитом исполнении папы, это ее имя. Некая составляющая ее сущности.

Для своих полутора лет она была довольно смышленой и развитой девочкой. Неплохо умела ходить, и даже бегать, правда, бег обычно заканчивался ссадинами на ладошках и коленках, да громким ревом. Но успокаивалась Настя также быстро, как и начала плакать.

А еще Настя многое понимала.

Взрослые считают, что дети в полтора года не понимают ничего кроме своего имени, но это все потому, что взрослые не помнят себя настолько маленькими. Не помнят, как в младенчестве чувствовали даже во сне, как мама отходит от их кроватки, от чего сон их сразу становится беспокойным.

Став взрослыми и родив своих детей, они видят это явление, но не придают ему значения. "Связь матери и ребенка", – говорят они, и пожимают плечами, как и во всех случаях, которые не могут, да и не хотят объяснить.

А Настя многое понимала. И сейчас она понимала, что ей ни в коем случае нельзя садиться в этот автобус.

Сначала, увидев приближающуюся светлую коробку на колесах, она радостно заагукала, показывая на него своей пухлой ручкой.

– Да, автобус! – кивнула мама, наклонившись к коляске и поправив светлые волосы дочки, взъерошенные летним ветерком. – Сейчас на автобусе поедем.

Но с настиного личика уже сходила улыбка. Она чувствовала внутри автобуса что-то. Даже будь она взрослой и сохрани эту способность чувствовать, она не смогла бы, наверное, подобрать слов, чтобы описать то, что вез внутри себя автобус, подходивший к остановке. Но она знала, что это – плохое. Не просто чувствовала. Знала. Она уже сталкивалась с этим.

Иногда папа приносил это домой на себе. Она видела эту субстанцию, как бесформенное черное облако над его головой. И по тому, как низко это облако опускалось, как старалось обхватить, втянуть в себя папину голову, Настя понимала, насколько это сильно.

Увидев темное облако в первый раз, ощутив его своим детским сердечком, Настя перепугалась, отшатнулась от папы и разревелась. И в ту же секунду ощутила, как это стало расти, все крепче обхватывая папину голову, и силясь дотянуться до мамы. Перебросить частичку себя на другого человека. Заразить собой. И тогда Настя, впервые в своей коротенькой жизни, приняла важное решение и заставила себя воплотить его в жизнь. Она перестала плакать, хотя все еще дрожала от пережитого страха, и потянулась к папе руками, мягко касаясь его лица.

И это отступило. Развеялось как дым.

Папа приходил с этим домой не часто. Впрочем, когда тебе всего полтора года, ты еще не знаешь таких понятий, как "часто" или "редко". Ведь это сравнительные понятия, а Насте оставалось еще полгода до того, чтобы научиться считать до пяти. Что есть "часто"? Мама часто обнимала ее и говорила, как она ее любит. Что есть "редко"? Редко к настиным родителям заезжала в гости тетя Катя, живущая сейчас где-то далеко-далеко, куда нужно было не ехать на автобусе, а лететь на самолете.

Папа приходил домой с черным облаком над головой чаще, чем прилетала тетя Катя, но реже, чем мама говорила Насте, как сильно ее любит.

Иногда Настя видела людей с этим. Чужие дяди и тети с черными облачками. Иногда – с маленькими, висящими над головами, а несколько раз и с внушительными черными пятнами, скрывающими их лица. Таких людей она старалась обходить стороной, давая маме понять, что нужно поменять курс движения коляски. Она не пыталась помогать этим людям. Магия ее объятий действовала только на папу, а у некоторых людей попытки общаться с ними давали обратный эффект. Это начинало шевелиться, пытаться расти, активнее тянуться к головам тем, над кем оно находилось. А иногда и начинать тянуться к маме, чего Настя уж точно не могла допустить.

Настя дернулась в коляске, порываясь выбраться, но ремень держал прочно.

– Что такое, доча? Не бузи, сейчас в автобус сядем…

При мысли о том, чтобы сесть в автобус, несущий в себе это в таком количестве, Настя заревела со всей искренностью и отчаянием, на которые способна полуторагодовалая девочка.

– Да что такое-то? – мама опустилась рядом с ней на корточки. – Ты не хочешь ехать на автобусе?

– НЕЕЕТ!

Настя сказала бы маме много больше, если бы умела говорить. Что она не просто не хочет садиться в этот автобус. Что им ни в коем случае нельзя в него садиться. Потому что в нем – это! Черное облако, заполнившее практически все пространство под потолком. Облако, от которого так и веет ужасом и опасностью. Ну почему мама ничего не чувствует? Почему не видит того, что видит она? Почему не понимает, что входить в этот автобус нельзя?

– Посмотри на меня! – сказала мама, склоняясь над коляской.

Обычно этого хватало. Обычно, если Настя капризничала, этого простого "Посмотри на меня" хватало, чтобы мама поймала настин взгляд, и девочка успокаивалась, чувствуя нерушимую связь между ними. Но сейчас Настя хотела, чтобы мама смотрела не на нее, а на автобус. На него она указывала маме глазами, о нем пыталась предупредить своим отчаянным ором.

Двери открылись. Мама подняла коляску с беснующимся в ней ребенком и сделала шаг к автобусу. Настя орала и извивалась, пытаясь вырваться, пытаясь дотянуться до маминой руки, держащей коляску. Впервые в жизни пытаясь осознанно сделать маме больно, чтобы та услышала ее, чтобы поняла, чтобы остановилась.

Потому что входить в автобус нельзя!

Потому что это опаснее, чем злобная собака, которую они с мамой встретили однажды за гаражами. Собака только страшно лаяла и рычала, но и сама боялась людей не меньше, чем люди ее.

Потому, что это опаснее, чем когда они с папой застряли в лифте.

Потому что это опаснее, чем когда папа забыл пристегнуть ее ремнем, и поймал ее, уже вываливающуюся из коляски, в последний момент.

Потому что это опаснее всего на свете!

Темное колеблющееся полотно, густое, как кисель, полностью покрывало потолок автобуса. Черные щупальца тянулись от него к каждому, КАЖДОМУ человеку в автобусе, и над КАЖДЫМ висело по крупному черному облаку, толстой пуповиной связанному с облаком под потолком.

И лица людей были… Неправильными! Ни тени улыбки, ни искорки в глазах. Только усталость, злость, неприязнь и недовольство. Только негативные эмоции, ничего позитивного.

Люди питали это, и оно в свою очередь подпитывало темные пятна над головами пассажиров.

Облако подавляло радость. Облако вызывало злобу и нагоняло тоску. Настя чувствовала, как в облаке что-то перемещается из одного конца автобуса в другой. Как будто ищет кого-то. Ищет, кем овладеть, кого сделать вместилищем своей черной мощи. Облако еще не выбрало, но Настя не сомневалась, скоро выберет. Самого слабого и легко внушаемого, или наоборот самого сильного, и потому самого опасного для остальных. Оно выберет! Оно кинется на него, и тогда произойдет что-то страшное!

И когда это случится, им с мамой лучше быть подальше от этого автобуса, а уж никак не в нем. Ведь это может облепить голову мамы! Мамы, над которой ни разу не появлялась эта страшная, липкая черная гадость.

– ДА УСПОКОЙСЯ ТЫ! – крикнула мама, таща раскачивающуюся коляску к автобусу. Она никогда не кричала на дочку. Ни разу не повышала голос. Никогда!

И взглянув на маму сквозь пелену слез, Настя увидела это у нее над головой. Маленькое, но стремительно разрастающееся облако. И в этот момент Настя поняла, что это не приходит извне. Его порождают и питают сами люди, и в автобусе, двери которого сейчас гостеприимно распахнуты, будто врата в ад, нет ничего страшного и таинственного. Просто в нем собралась критическая масса зла и недовольства.

Что не нечто сидело под потолком автобуса, касаясь каждого, кто войдет в него. Что именно люди принесли это туда.

Но менее опасным автобус от этого не становился.

Пройдет 11 лет, и настины родители однажды придут домой с работы с черными облачками над головой. Некому будет их обнять, разогнав эту черноту, потому что сама Настя, слишком взрослая для своих 12 лет, уже будет переживать период подросткового нигилизма, и сама будет мрачной, затаившей злобу на весь не понимающий ее мир. Сама будет уже неделю как носителем этого. К тому же она уже давно разучится видеть то, что умела видеть, будучи ребенком.

Спустя 11 лет она будет сидеть в своей комнате, играть в недавно вышедший квест на "Play Station" и слышать сквозь стену, как на кухне ругаются папа и мама. Она будет злорадно улыбаться, думая: "Вы не понимаете не только меня, вы не в состоянии услышать даже друг друга! Вы смотрите друг на друга, но не видите!" Позже она будет жалеть, что не вышла в ту минуту на кухню, и не попыталась как-то предотвратить катастрофу. Не попыталась разогнать это своей магией, к которой не обращалась с детства. Магией чистой и искренней детской любви.

Позже она будет говорить себе: "Я все равно ничего не смогла бы сделать!" Но в глубине души будет знать: могла. Но не сделала.

Папа впервые ударит маму. Не сильно, но хлестко и оскорбительно. Тыльной стороной ладони по лицу, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Чернота над его головой запульсирует, вызывая головную боль, и он достанет из шкафа бутылку коньяка, хранимую для особых случаев, и выпьет ее практически залпом. И чтобы заглушить боль, и назло жене. А потом уйдет из дома, громко хлопнув дверью. Уйдет демонстративно, уйдет в уверенности, что поступает как гордый и свободолюбивый мужчина.

А не как трус и глупец.

Уйдет, чтобы не вернуться.

Его тело найдут на улице утром. Трое его убийц придут в полицию через два дня. Сами. Написав явку с повинной, в надежде, что им скостят срок. И им не просто скостят, двоим из них дадут условно, а второму – два года колонии, потому что найдутся свидетели, видевшие, что Настин папа, пьяный в дым, едва стоящий на ногах, сам затевает ссору с ними, с тремя крепкими молодыми людьми. Лезет в драку, чтобы доказать что-то себе, им и оставшейся дома жене.

Но никакие свидетели не расскажут, что его вело черное облако, плотно облепившее его голову. Облако, закрывающее глаза, позволяющее видеть все темным, мрачным и страшным.

Но все это будет нескоро. Через 11 лет настина жизнь покатится под откос, и сделать с этими она ничего не сможет. А сейчас у нее все-таки получилось извернуться и вцепиться своими детскими пальчиками в мамину руку, вонзая в нее ногти.

Впервые в жизни Настя хотела причинить маме боль. Хотела настолько яростно и искренне, что ей показалось, что ее ногти разом удлинились раза в два. А может и не показалось… Вблизи столь мощного черного облака все страшное кажется возможным.

Мама вскрикнула от неожиданности и боли, на долю секунды отпустив коляску. Она тут же одумалась и подхватила ее, но удержать на весу уже не смогла. Смогла только смягчить ее падение на асфальт, но от удара у Насти все равно клацнули ее немногочисленные зубы.

Глава 2

– Да нахрен ты нужна мне тут со своей коляской, дура тупая! – процедил сквозь зубы водитель, нажимая на кнопку закрытия дверей. – Понарожают даунов, мля. Уроды, мля. Дебил на дебиле, мля…

Глава 3

Голова болела. Не то чтобы нещадно, не то чтобы невыносимо, но, как минимум, весьма неприятно. В макушке словно бы торчал гвоздь, и по нему время от времени кто-то легонько постукивал молотком. Иной любитель веселого отдыха мог бы сказать, что это нормальное состояние для понедельника, но Женя не имел привычки выпивать по выходным, да и режим блюл свято. Ложился спать не позже 11 вечера, чтобы в семь утра встать бодрым, а не восстать, похожим на ромеровского живого мертвеца.

Он и вчера лег вовремя, памятуя о том, что в понедельник ему на работу. И даже уснул почти сразу, несмотря на то, что вечер не задался. Они снова поругались с Оксаной.

Женя поморщился, пытаясь вспомнить, с чего, собственно, началась ссора, но не смог. Он не был даже уверен в том, что начала все она. Вполне может быть, что и он… В последнее время они собачились безо всякого повода, и Женя в глубине души знал, почему.

Им обоим было по 32 года, они были женаты вот уже 10 лет, и у них не было детей. Не потому, что они были приверженцами модного нынче движения child free. Они с Оксаной хотели детей, ну, или думали, что хотели. Но не получалось. Проблемы были и у него, и у нее.

Оба лечились. Значительная часть семейного бюджета уходила на лекарства, обследования и даже операции. Но не получалось… От друзей Женя неоднократно слышал, что, мол, и без детей можно прекрасно жить. И вообще, нафиг эти спиногрызы? Вроде вон той девочки, орущей в коляске так, как будто ее облили кислотой. Дура! Нет, не девочка, конечно. Мамаша дура! Поди из тех, что родили ребенка для себя. Из тех чокнутых феминисток, от которых мужики убегают после проведенной вместе ночи, боясь, что те откусят им головы в лучших традициях богомольей любви. Вон как прет коляску в автобус, никого о помощи не попросит. Все сама! Гордая, черт ее возьми. И ей наплевать, что у кого-то в автобусе болит голова, и этому кому-то совершенно не нужен орущий под ухом ребенок.

Еще и коляской по ногам проедется и не соизволит извиниться.

Девушка выронила коляску, кажется, девочка вцепилась ей в руку до крови. К великой жениной радости, водитель закрыл двери и тронулся, не став дожидаться, пока эта ненормальная снова поднимет коляску, чтобы затащить ее в автобус. Правильно сделал!

Нет, у них с Оксаной дочка будет совершенно не такая. Добрая, милая, тихая и воспитанная. Потому что они будут хороши родителями. Правильными! А не как эта чокнутая, воспитывающая маленькую истеричку. Ну и пусть сейчас они ругаются как минимум пару раз в неделю. Это временно. Когда Оксана забеременеет, у них обязательно все наладится.

Женя слышал, как за тонкой перегородкой, отделяющий салон автобуса от кабины, матерится водитель. Стоял он у самой перегородки, у передней двери. Народу в автобусе было немного, заняты все сидячие места, и еще человек 10 стояло, но Женя все равно протиснулся на свое любимое место. Здесь можно было стоять на ступеньках возле кабины, не толкаясь, не нюхая чьи-то потные подмышки, не бояться, что тебе наступят на ногу.

По-дурацки как-то начался этот понедельник. Женю раздражало все вокруг. Смурные лица пассажиров, эта женщина на остановке, и, конечно же, головная боль. Наверное, все дело во вчерашней ссоре с женой. Накрутил себя, надумал всякой ерунды, загадил себе голову плохими мыслями, вот и результат.

– Разрешите пройти, – услышал он в середине салона недовольный женский голос и повернулся к его источнику, поморщившись от короткой вспышки боли в черепе.

– Проходите! – недовольно ответила пассажирка, не сдвинувшись, впрочем, с места.

Девушка являла собой олицетворение стиля "деловая женщина". Возраст – чуть за 30. Белый верх, черный низ. Блузка с длинными рукавами, застегнутая до последней пуговицы, чтоб никакой фривольности, и черная юбка ниже колен, чтобы можно было оценить стройность загорелых ног, но не допустить фантазий о том, где эти ноги заканчиваются. Презрительный взгляд класса "Мой "Лексус" сегодня в ремонте, вот я и еду с вами, плебеи", да каштановые волосы до плеч. Ухоженные, блестящие здоровьем, хоть сейчас в рекламу шампуня о дополнительном объеме.

Девушка стояла в шаге от двери автобуса, держась за вертикальный поручень и загородив собой место кондуктора. Именно к своему рабочему месту и пыталась протиснуться кондуктор, женщина неопределенного возраста, в серой и неприметной одежде, состоящей, казалось, из одного предмета, закрывающего все тело. Типичная кондукторша.

Вздохнув, та протиснулась под рукой девушки, усевшись, наконец, на свое место и наградив фифу укоризненным взглядом.

– Вы бы прошли в салон, нет же давки-то. Люди выходить будут, а вы тут, у дверей. И мне мешаете, опять же.

– Не ваше дело, где я стою. Ваше – продавать билеты, а не мне указывать.

Кондуктор не приняла вызова, не стала спорить, и Женя понимал, почему. Слишком неравны весовые категории. Кондуктора в глазах многих – люди второго сорта. Низшая каста обслуживающего персонала. Люди, поставленные служить. С ними не церемонятся ни пассажиры, ни руководство ПАТП. Один звонок в диспетчерскую, и кондуктор получает втык. Вариантов множество, от выговора до лишения премии, а если у оскорбленного в лучших чувствах пассажира найдется высокий покровитель, так и до увольнения.

Клиент всегда прав. Женя, в студенческие годы проработавший два года официантом, знал это не понаслышке.

Автобус подкатил к следующей остановке, всосав в себя еще пяток человек. Кондуктор встала, ткнувшись макушкой в локоть так и не пожелавшей сдвинуться с места дамочки. Та презрительно фыркнула, но позы не изменила.

Автобус тронулся.

В глазах у Жени потемнело. Не помутилось, а именно потемнело. Люди показались каким-то серыми, а потолок так и вообще потонул в темноте. Он помотал головой, прогоняя морок, чем вызвал новый взрыв боли в центре черепной коробки, а заодно и заработал тяжелый, пристальный взгляд мрачной старушки, сидевшей на переднем сиденье. В ее глазах молодой человек, мотающий головой в автобусе, был как минимум наркоманом. Как максимум – американским шпионом.

– Паноптикум! – пробормотал он себе под нос, подразумевая и бабку, и фифу, и кондукторшу, и весь автобус в целом.

В голове снова что-то взорвалось, но, по крайней мере, зрение больше не чудило.

"Доехать до работы и выпить "Анальгина"…

В ближайшие три месяца головная боль станет постоянным жениным спутником. Он будет пить "Анальгин" сначала пару раз в неделю, потом – каждый день. Потом перейдет на "Парацетамол", которого иногда придется съедать по две таблетки утром и вечером. К исходу третьего месяца Оксана силком отправит его к врачу. Он будет упираться, как может, чем вызовет крупный семейный скандал со слезами и криками. Скандал начнется с "Ты меня никогда не слушаешь" и закончится "Ты представляешь, каким будет наш ребенок, если ты все время на каких-то таблетках?" И, в конце концов, Женя сдастся, обещав сходить к неврологу, потому что даже ежу понятно, что головные боли – от защемления какого-то нерва, скорее всего в шее. Курс массажа и он будет как новенький. И не пошел он к врачу до сих пор не потому, что такой гордый, а потому что некогда. Потому что он – мужик, который занимается зарабатыванием денег для своей семьи, и ему просто некогда ходить по врачам, потому что все деньги тут же тратятся на лечение его жены от бесплодия, хотя всего его друзья говорят, что дело тут не в "железе", а в "софте". В том, что в глубине души она не готова заводить детей, вот организм и противится. Друзьям-то явно виднее, чем гинекологам!

Тем вечером Оксана уйдет из дома и неделю проживет у своих родителей.

Но семь дней спустя вернется, когда пьяный в хлам Женя позвонит ей и расскажет о здоровенном светлом пятне в его мозгу, которое запечатлел магнитно-резонансный томограф, и о результатах анализа на онкомаркеры, который не оставляет сомнений в том, что именно поселилось в его голове.

Будет кредит под залог квартиры, в сомнительной конторе с грабительским процентом, потому что нет времени ждать, пока банк одобрит заявку. Будет операция, длящаяся более двух часов. И будет врач, который придет в бывшую женину палату, где все эти два с лишним часа сидела Оксана, беспрестанно теребя нательный крестик и шепча одними губами "Отче наш", потому что других молитв она просто не знает.

Будет врач, который придет в бывшую женину палату, сказать, что это бывшая женина палата. И что Оксана меняет статус. Она больше не жена. Она вдова.

Выкидыш случится в тот же день…

Но все это будет потом, а в этот день Женя ехал на работу в автобусе, полном серых лиц, думая о спасительной таблетке "Анальгина", что ждет его в офисной аптечке. Ехал в автобусе, под потолком которого в такт движения покачивалось и переливалось густое черное облако, которого не видел никто из пассажиров.

Но многие чувствовали. Чувствовали растущее беспокойство. Чувствовали приближение чего-то страшного, какой-то беды. Чувствовали зуд где-то в подсознании, и за 10 минут до того, как это бросило всю свою силу на одно короткое действие, три человека вышли из автобуса, решив подождать следующий, а добравшись до работы – помониторить новостные сайты в поисках информации об аварии с участием автобуса где-нибудь в районе Купеческого тракта. Слишком сильным было это дурное предчувствие, накрывшее их с головой.

Но никакой аварии не произошло. И в жениной раковой опухоли это было не виновато. Облако вообще забыло о его существовании после того, как он сыграл свою роль.

Глава 4

Это выбрало цель. Это потянулось к цели. Цель была почти готова для вливания.

Почти.

Глава 5

Вынужденная в пятый или шестой раз подныривать под рукой упрямо стоявшей на ее пути пассажирки, кондуктор все-таки не выдержала и сорвалась.

– Да отойдите, в конце концов! Вы что, не видите, что мне приходится едва ли не проползать под вами? Вам что, так трудно отойти?

– Я скоро выхожу! – презрительно бросила девушка.

– Вы уже минут двадцать "скоро выходите"! Скорей бы уже вы вышли.

– Не ваше дело, когда мне выходить и где стоять!

Подбородок кондукторши заметно дрожал. Казалось, она вот-вот расплачется, но на ее собеседницу это не производило ни малейшего эффекта. Она стояла, гордая и непоколебимая, вздернув нос к потолку, не удостаивая собеседницу даже взгляда.

Пассажиры молчали. Большинство, как и Женя, смотрели на эту сцену с недовольством. Кто-то мысленно уже отвешивал фифе пинка, и в их воображении она летела из автобуса кувырком, разбивая лицо об асфальт, кто-то представлял, как выливает ей на голову ведро холодной воды, сопровождая это лаконичным "Охладись!" Но никто не вступал в разговор. Никто не пытался обратить внимание девушки на ее неадекватное поведение.

– Ведь есть же место! – кондуктор шмыгнула носом, но снова пошла в атаку. – Вон туда, вперед пройдите, и никому не будете мешать.

– Я и так никому не мешаю. Вам надо – обойдите.

– Так ведь негде!

– Так есть же место! – передразнила девушка.

Кондуктор села на свое место и уставилась в окно, не обращая внимания на входивших в автобус людей.

Сдалась.

Женя скривился от очередного укола гвоздя, будто бы застрявшего в черепе, и от неприязни ко всем пассажирам. Почему никто не вступится за кондуктора? Почему никто не поставит наглую бабу на место? Не хотят связываться? Не хотят портить себе и так серое и мерзкое понедельничное настроение?

А почему он сам не сделает этого?

Почему сам молчит? Почему не осадит фифу? Потому что далеко стоит? Так эта проблема решаема, ему как раз выходить через остановку.

Женя двинулся вперед, протискиваясь мимо стоявших в проходе пассажиров.

Его не удивило, что пассажиры очень уж легко расступаются перед ним, как не удивило это и тех, кто уступал ему дорогу. От него хотелось отойти, хотелось держаться от него как можно дальше.

Женя чувствовал себя как-то странно. Головная боль не прошла, но отодвинулась на задний план. Он продолжал чувствовать ее, но в то же время перестал замечать. Вбитый в голову гвоздь перестал быть важным. Важным было только сделать что-нибудь с этой мерзкой барышней. Стереть с ее лица это самодовольное выражение.

Он встал позади нее. Девушка обернулась, смерила его все тем же презрительным взглядом патриция, к которому посмел приблизиться грязный плебей, сделала шаг в сторону, но тут же взяла себя в руки и встала на прежнее место.

Ей тоже хотелось отойти от этого молодого человека. Она чувствовала исходившую от него ауру угрозы, но черное облако слишком крепко облегало ее голову. Черное облако диктовало свои правила. Оно сближало, но только ради того, чтобы столкнуть.

Автобус остановился, изрыгая на свежий воздух еще несколько человек. В другом состоянии Женя обязательно обратил бы внимания на то, что еще два человека, стоявших поблизости от него, дернулись в сторону двери, но так и не решились выйти. Точнее – усилие воли заставили себя остаться в автобусе, загнав дурное предчувствие поглубже под сердце.

И они были правы. Удар был нацелен не на них, им ничего не угрожало, умереть должен был только один. Точнее – одна.

– Вы на следующей выходите? – спросил Женя, и сам не узнал своего голоса. Он говорил хрипло и низко. Его голос напоминал ворчание потревоженного тигра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.