Александр Суханов
Переписчик

Теперь ты рассказываешь её дальше.

Часть 1 – “Перо и Тьма”

Глава 1 – Сосновый Бор

У меня всегда была странная привычка: покупать блокноты, которых никогда не заполнял. На полках – десятки. Обложки облупились, листы пожелтели, страницы пусты. Иронично, правда? Писатель, который боится писать. А ещё – боится тишины. Именно поэтому я и согласился на эту поездку.

Алина сказала: "Поехали. Там – чистый воздух, лес, тишина. Ты отдохнёшь, может, даже начнёшь писать снова."

Мы ехали молча. Поезд стучал колёсами по рельсам как будто в такт моим сомнениям. На столике дрожал пластиковый стаканчик с чаем в подстаканнике – старом, советском, с узорами, какими ещё пользовались в купе в детстве. Я смотрел в окно: за ним текла зима. Серая, глухая, как чужой сон.

Когда проводница прошептала, что наша станция следующая, я впервые за весь путь почувствовал – что-то не так. Как будто бы мы не едем вперёд, а возвращаемся назад. Но назад – куда?

Станция «Сосновый Бор» была не станцией, а деревянной платформой с одним одиноким фонарём. Фонарь моргал. Всё вокруг казалось выцветшим: лес – бесцветным, воздух – мёртвым. Небо низкое, как будто вот-вот лопнет от снега.

Алина первая ступила на снег. Её ботинок утонул в сугробе почти до щиколотки.

– Ну вот, приехали, – улыбнулась она.

Я вышел следом. Чем глубже я вдыхал этот воздух, тем сильнее казалось, что он… пустой. Без запаха. Без вкуса. Как будто воздух тут уже кем-то выдохнут.

– Где встречающий? – спросил я.

Алина только кивнула в сторону: по тропке к нам шёл мужчина в овчине, с лицом, застывшим в выражении «я вас предупреждал». Он не представился. Просто кивнул. Потом сказал:

– Дом на опушке. Воды нет, газ есть. В лес не ходить.

– Почему?

– А вы сами узнаете.

Он развернулся и ушёл обратно в чащу. Ни тебе ключей, ни инструкции. Дом – и всё.

Дом был старый, скрипучий, но ухоженный. Обои отсыревшие, на кухне – керосиновая лампа, резные стулья, массивный стол. На стене – картина: женщина в белом стоит у озера. Лицо не разглядеть, но от неё веяло… тоской. Я подошёл ближе, и вдруг заметил: под стеклом – едва заметные слова. Почти стерты. Я прочитал вслух:

"Тьма приходит не ночью. Она приходит, когда ты готов её впустить."

Меня передёрнуло.

Алина уже устроилась в спальне. Разложила свои фотоаппараты, достала фляжку с кофе, включила музыку на старом плеере. Я смотрел, как она двигается – уверенно, спокойно, с тем лёгким светом, которого мне давно не хватало. Она была моей якорной точкой. Моей magnum opus.

– Завтра сходим на озеро, – сказала она. – Я видела его по пути. Хочу поснимать лёд.

– Не стоит.

– Почему?

Я не знал, что ответить. Просто чувствовал – не стоит.

Я проснулся от холода. Комната погрузилась в ледяную темноту, как будто кто-то выдернул шнур из самого солнца. Печь не топилась. Звуки исчезли. Ни ветра, ни скрипа. Только я и мой собственный пульс в ушах.

Я позвал:

– Алина?

Тишина.

Встал. Пошёл по дому. Дверь была открыта.

Она ушла.

Снаружи – только лес. Огромный, неподвижный, слепой. Следы – одинокая дорожка в снегу, исчезающая за поворотом. Я надел куртку, схватил первый попавшийся фонарь – старый, пыльный – и пошёл. Шаги в снегу казались слишком громкими. Воздух снова стал безвкусным.

Я шёл. Кричал. Падал. Поднимался.

И вдруг – на пне у дороги – лист бумаги. Пожелтевший, смятый. На нём – мой почерк.

"Когда она исчезнет, он пойдёт за ней. Но он ещё не знает, что идёт не по её следу, а по чужому сценарию. По сюжету, который сам и не написал. Пока что."

Я стоял посреди леса. В руке – мой текст, которого я не помнил. Лес – живой. Фонарь дрожал. Сердце стучало в висках. Где ты, Алина?

И почему я чувствую, что за каждым деревом – кто-то есть?..

Глава 2 – Письмо в белом снегу

Снег под ногами хрустел, будто не просто ломался, а сопротивлялся. В каждом шаге чувствовалось, как лес не хочет пускать дальше. Он будто знал – я чужой. Не просто чужой – враг.

Фонарь дрожал в руке. Луч слабо скользил по стволам сосен, как будто сам боялся заглядывать вглубь. В этом свете деревья казались живыми, точно наблюдали. Где-то вдалеке закричала птица – или то был крик человека? Эхо быстро растворилось в белом воздухе.

Алина. Я повторял её имя, будто заклинание. Вслух, шёпотом. Чтобы не забыть, ради кого я иду. Чтобы не сойти с ума.

Через какое-то время я наткнулся на вторую записку.

Она лежала под тонкой коркой льда, аккуратно прижатая к стволу дерева. Бумага опять моя. Мой почерк. Но я этого не писал. Ни слова. Ни строчки.

"Он будет искать её до конца.

Но лес не даст ему лёгкой дороги.

В каждом повороте – тень.

В каждом шаге – эхо.

И где кончается лес, там начинается она – Тьма."

Я не знаю, как долго стоял там, глядя в эти слова. Снег медленно укрывал мои ботинки. Фонарь трещал, как будто садился. Вокруг будто сгущалась… тишина. Не просто отсутствие звука – намеренное молчание. Как в студии, где гаснет "REC", и ты остаёшься один.

Потом – шорох. Я обернулся.

Никого.

Но я знал – что-то есть. Не кто-то – что-то. Это ощущение, знакомое каждому, кто хоть раз в жизни чувствовал, как кто-то стоит за спиной, хотя комната пуста. Только теперь это было… больше, глубже. Противоестественно.

И тут, впервые, я услышал голос.

– Алексей…

Тихий. Женский. Знакомый.

Это была Алина. Я узнал бы её голос даже сквозь шторм, даже сквозь вечность.

– Алексей… сюда…

Звук шёл справа. Откуда-то из-за плотной стены деревьев. Я метнулся туда, ломая ветки, увязая в снегу. Фонарь бился о ветки, вырывался из руки. Ослеплённый светом, я почти не видел дороги – просто шёл, как зверь, как проклятый.

И вышел на поляну.

Посреди неё стоял… дом.

Одинокий, перекошенный, будто вырос из земли, как гриб после дождя. Крыша – провалена. Дверь – на распашку. Ни дыма, ни огня, ни звука. Только я… и она.

Алина стояла у крыльца. В белом. Без куртки. Волосы – растрёпаны. Кожа – почти прозрачная. Глаза…

Я не могу объяснить. В них была пустота. Не пустота страха или боли. А полная, бескрайняя пустота – как у вещей, которые забыли, зачем были живыми.

– Алина?! – я шагнул вперёд.

Она не ответила. Только медленно повернулась – и вошла в дом.

Я бросился за ней. На пороге дверь сама захлопнулась за моей спиной. Фонарь выпал из рук и прокатился по полу.

И тут я понял: я не один.

Дом внутри был не домом. Он был… чужим. В нём не было ни логики, ни формы. Комнаты гнулись, как шрамы, лестницы вели в темноту, а окна смотрели туда, где ничего нет.

Пыль висела в воздухе, как дым. Стены были покрыты текстом. Не обоями – именно текстом. Ручкой. Мелко, плотно. Всё – мой почерк.

Я читал.

"Он вошёл, и дверь за ним закрылась.

Здесь нет времени.

Здесь всё пишется заново.

Он ищет её, но найдёт себя."

И тогда я услышал второй голос.

Мужской. Хриплый, едкий, как ржавчина. Словно металл скребёт по стеклу.

– Привет, писатель. Давненько ты не писал, да?

Я обернулся.

Из угла выходил силуэт. Тот самый. Автостопщик из сна. Из книги. Из кошмара.

На нём был тёмный плащ, лицо скрыто капюшоном. Но в руке – топор. Свежее, блестящее лезвие. И кровавый капель.

– Пора, братец. Пора платить по счетам.

Я не стал ждать. Бросился прочь. Слепо, в панике. Дом дрожал. Словно сам пытался удержать меня. Пол проваливался, стены гнулись.

Я нашёл лестницу. Схватил фонарь.

Выбежал в ночь.

И вдруг – снова лес. Снова тьма.

Но позади, в дверях, он стоял. Улыбался. И шептал:

– Теперь ты часть этой книги. До конца.

Глава 3 – Зеркальный колодец

Я не помню, как снова оказался в лесу.

Ноги вели сами. Хруст снега стал тише. Как будто я больше не наступал на него, а просто… скользил. Времени не было. Фонарь тускнел, но не гас. Его свет казался последней границей между мной и чем-то, что с каждой минутой становилось всё ближе.

Он следовал за мной. Не спеша. Как зверь, который уже наелся, но всё равно идёт за добычей – просто чтобы насладиться её страхом.

Я оглянулся.

Позади – тьма. Настоящая. Живая. В ней двигались формы. Они шевелились не по-человечески, не по-звериному. Как мысли в голове, которые не твои. Я почувствовал, как что-то холодное скользнуло рядом с шеей – как будто Тьма… обнюхивала меня.

Фонарь мигнул.

Я остановился.

Впереди, среди сосен, что-то светилось. Не светом, нет – отражением.

Круглая, каменная кладка. Полузасыпанная снегом. Труба в землю. Колодец.

Он не должен был быть здесь. Я знал каждый элемент этого леса по картам, по гугл-мапсу, по памяти хозяина дома, который коротко сказал – «ничего нет».

Но он был. Как будто всплыл.

Колодец.

Старый. С кованой чугунной оградкой. Рядом – деревянная ручка с верёвкой, из которой давно исчезло ведро. И в его глубине – вода. Чёрная, как нефть. Идеально гладкая.

Я шагнул ближе. Фонарь дрожал в руке.

И я увидел отражение.

Себя.

Но не как в зеркале. Не одновременно. Я стоял над колодцем – и видел, как я поднимаю голову изнутри, как будто второй я – живёт в воде. Лицо – то же. Но черты чуть… искажённые. Усталые. Глубокие морщины. И глаза – совершенно иные.

Холодные. Без мыслей.

Как у кого-то, кто видел всю книгу до конца. И не смог ничего изменить.

– Алина, – выдохнул я.

И отражение улыбнулось.

Не я. Не так. Слишком… неправильно.

– Она не твоя, – сказал он.

И в тот же миг из воды что-то рванулось вверх. Рука. Бледная, костлявая. Схватила меня за ворот куртки и потянула вниз. Я закричал – сорвался – фонарь полетел в сторону, я барахтался в снегу. Воздух в лёгких сгорел. Руки дрожали.

Я оттолкнулся, отполз, в панике, захлёбываясь криками.

Когда я снова посмотрел на колодец – он был пуст. Только лёд. Ни воды. Ни отражения. Ни следов руки.

Только шёпот. Едва слышный, но разборчивый, точно звучащий внутри черепа.

"Ты впустил её.

Она с тобой.

Ты писал её.

Теперь – она пишет тебя."

Я плёлся обратно, как пьяный. Ноги не слушались. Фонарь погас. Его свет не нужен был – я уже видел во тьме. Внутри. Она была во мне. Где-то глубоко – между рёбрами, за сердцем. Я чувствовал, как она меняет меня. Не быстро, нет. Медленно. С любовью. Как редактор, правящий каждую строчку. Строчку моей жизни.

Я не знал, где был. Лес менял форму. Деревья становились ближе, выше. Снег теперь падал вверх, а не вниз. Я больше не шёл, я вспоминал, что шёл. Память стала зыбкой, как вода в колодце.

И тогда я увидел её.

Алина.

Стояла на тропинке, между двух сосен. Вся в белом. Волосы развевались, хотя не было ветра. Глаза смотрели сквозь меня. Лицо… такое родное. Такое далёкое.

– Алексей, – сказала она. – Домой нельзя. Теперь только дальше.

– Ты… ты жива?

– Я написана.

И исчезла.

Я закричал. Не как человек. Не как зверь. Как страница, которую рвут на части.

Снег с неба больше не падал. Он шёл вверх. Словно весь мир начал разворачиваться.

А в руке у меня был новый лист бумаги.

Я не помнил, как он туда попал. Но он был.

И я узнал почерк. Почерк Алины.

"Если ты читаешь это – я ещё рядом.

Но ты должен дойти до станции.

Там будет комната, запертая дверь, и под ней – свет.

Там всё началось.

Там ты сможешь вспомнить, кто ты.

Только не забывай:

Тьма читает вместе с тобой."

Глава 4 – Станция

Дорога к станции не была дорогой.

Скорее – воспоминанием о ней. Обрывком сна. Как будто кто-то, когда-то, нарисовал её углём на белой простыне, а теперь дождь смыл почти всё, кроме самых чётких изгибов.

Сосны отступили. Лес стал реже. Под ногами вместо снега появился лёд, потрескавшийся, скользкий. Где-то вдали – гул. Ни то ветер, ни то… поезд.

Я не помнил, как давно ушёл из дома. Время тут было другим. Никаким.

Иногда казалось, что всё это – просто затянувшийся сон. Что я сейчас проснусь, рядом будет Алина, окно приоткрыто, воздух холодный – но настоящий. С чайником на плите и запахом сигарет с балкона.

А потом я вспоминал – я не сплю. Это всё наяву. Только наяву, где вещи пишутся, а не происходят.

Станция стояла, как памятник.

Одинокое здание из кирпича, частично облупившегося, с надписью «СОСНОВЫЙ БОР» в старых металлических буквах.

Перрон занесён снегом. Часы остановились на 03:16. Лампочка у двери моргала, но не гасла. Тот самый жёлтый свет, как у глаз старой собаки. Усталый, но живой.

Я подошёл к двери. Она была закрыта. Замок – старый, железный, ржавый. Под дверью – тонкая полоска света.

Точно как в записке.

Я постучал. Ответа не было.

Снег усилился. С неба сыпались не просто хлопья, а тяжёлые белые сгустки, как если бы кто-то сверху рвал вату. Я снова постучал.

– Алина? – голос сорвался, хрипел.

И тут я услышал писк радиостанции. Едва различимый. Как в детстве, когда ловил сигналы дальнобойщиков на старом приёмнике.

– Приём… если ты слышишь…

– Станция 3… код 16…

– Она рядом…

Слова шли вперемешку с шумом. Мешались с голосами. Среди них – один отчётливо выделялся. Женский. И знакомый.

– Алексей, если ты читаешь – я знаю, ты слышишь.

– Всё… здесь не случайно.

– Помни, ты писал про поезд, помни про аварийный вход, про…

Шум. Треск.

Связь оборвалась.

Я обошёл здание. Сзади была дверь – полураскрытая. Вела в старый склад, где пахло соляркой, мокрыми досками и чем-то, чего не должно было быть в этом мире.

Шаг за порог – и я оказался в темноте. Фонарь снова трещал. Не хотел светить. Я шёл вслепую, рукой щупая стены. И вдруг – свет впереди.

Не лампа. Экран.

Проекционный экран. Как в школе, когда показывали диафильмы. Только на нём – не сказка.

На нём – я.

Сижу за столом. Пишу. В этом же помещении. Те же стены. Те же ящики. Камера стоит где-то рядом, но я её не вижу.

Я смотрю на экран – и на себя.

А потом… я поднимаю глаза и смотрю прямо в камеру.

И говорю:

– Если ты это видишь, значит, ты снова здесь.

Я остолбенел. Голос мой. Но лицо… чуть старше.

Он продолжает:

– Меня зовут Алексей Векшин. Я писатель. Или был.

– Я не знаю, сколько ты здесь. Но ты читаешь то, что писал я.

– Значит, у тебя есть шанс.

Он берёт лист бумаги. Показывает в камеру. На нём – карта. Станция, колодец, дом. И… озеро.

– Тебе нужно туда. Всё началось у воды. И закончится там.

– Но будь осторожен. Тьма не просто следит. Она – читает. Она редактирует.

– Не верь глазам. Не верь себе. И… если увидишь Алину – спроси у неё, что мы забыли в Питере зимой восемь лет назад.

– Если она не помнит – это не она.

Экран вспыхнул и погас.

Темнота стала гуще.

Я вышел наружу.

Снег закончился. Лес снова стоял молча.

Я держал карту – настоящую. В руке. Не мираж.

И на ней – путь. Через лес, мимо колодца, к озеру, названному «Вороново».

Где всё и началось.

И где, возможно, ещё можно всё исправить.

Глава 5 – Озеро Вороново

Я не думал, что дойду.

Честно.

Карта горела в руке – не от жара, а от веса. Бумага пахла копиркой и страхом. Там, где была нарисована точка «Озеро Вороново», стояло чёрное пятно. Оно не напоминало чернила. Скорее – кровь. Слишком тёмная. Слишком живая.

Я шёл долго. Лес снова стал плотным, как тесто. Дышать приходилось рвано, будто воздух протекал через фильтр. Деревья сдвигались, как сцены в театре, стоило отвернуться.

Однажды я обернулся – и увидел, как тропинка, по которой пришёл, исчезла. Просто исчезла.

Будто её не было вовсе.

Будто я не шёл – а думал, что шёл.

Но я всё-таки вышел.

На берегу.

Озеро.

Огромное. Чёрное, как нефть. Ни одной льдинки. Ни ряби. Зеркало. Оно не отражало небо. Оно поглощало его.

Смотрелось не как вода, а как провал. Как шрам в мире.

На другом берегу – какие-то постройки. Полуразрушенная электростанция. Длинная вышка. И старый пирс, ведущий вглубь. Его доски были покрыты инеем, но не обломаны.

Я подошёл.

Каждый шаг скрипел.

Каждый скрип отдавался эхом не в ушах, а в груди.

В конце пирса стояла машинка для письма.

Старая, чёрная. «Ятрань» или «Олимпия» – не важно.

На ней лежала страница.

Одна. Пожелтевшая.

Слова – свежие. Как будто напечатаны только что.

Я прочёл.

"Он пришёл.

Он у воды.

Здесь он писал первую строчку.

Здесь он должен закончить.

Но озеро – не просто вода.

Это дверь.

Открытая.

И кто-то уже вошёл."

Я почувствовал, как позади хрустнул лёд.

Медленно обернулся.

На берегу стояла Алина.

Всё так же – в белом. Без куртки.

Глаза её светились. Не светом. Внутренним… отсутствием.

– Алексей, – сказала она. – Пора.

– Что здесь происходит? – голос сорвался. – Ты… ты умерла?

Она покачала головой.

– Нет. Я… написана.

– Кто это сделал?

– Ты.

Тишина. Озеро дрожало.

Машинка клацнула. Без чьей-либо руки. На ней – новая строка.

"Он отвергнет её.

Он не поверит.

И тогда она покажет истину."

Алина шагнула вперёд. Слишком быстро.

Я отпрянул. Фонарь – мёртв. Ночь – живая.

Она подняла руку – и вокруг всё исчезло.

Я очнулся под водой.

Вода не была холодной. Она была пустой. Без вкуса. Без давления. Я мог дышать. Но не чувствовал лёгких.

Я был не в воде. Я был в тексте.

И передо мной – он.

Тот самый.

Автостопщик.

Теперь лицо его видно полностью. Моё лицо. Только старше. Только съеденное изнутри.

Тени в его глазах шевелились, как чернила.

– Ну, здравствуй, писатель, – сказал он. – Пришёл заканчивать?

Я не мог говорить. Но мысленно – кричал.

– Кто ты?!

Он усмехнулся.

– Я – ты, которого ты не стал.

– Я – автор, которого ты боялся.

– Я – правда, от которой ты бежал всё это время.

– Помнишь? Ты писал книгу про человека, который сталкивается с Тьмой. Только ты не решился её закончить.

– Так Тьма закончила тебя.

Он поднял руку. И в ней – не топор.

Перо. С гусиным наконечником. Чернильное.

Он протянул его мне.

– Пиши, братец.

– Но знай: всё, что ты напишешь – станет правдой.

– И каждый абзац будет отнимать у тебя часть реального.

– А если я откажусь?

– Тогда пиши конец своей жизни.

– Вот прямо тут.

– Одним предложением.

Я взял перо.

Рука дрожала.

Вода вокруг – темнела.

И я начал.

"Он знал, что не выберется. Но если кто-то когда-то найдёт эти страницы – может быть, они поймут. Может быть… они продолжат."

Я написал.

И всё вокруг – вспыхнуло.

Я пришёл в себя… в доме.

В том самом.

Снова в кресле. Снова камин. Снова чай.

На полу – красная шапка Алины.

На столе – машинка.

И на ней – новый лист.

Глава 6 – Рукопись

Камин потрескивал.

Я не чувствовал рук. Ни пальцев, ни запястий. Они будто стали частью бумаги – остались в словах. В чернилах.

В комнате пахло гарью и морозом, но огонь был живой. Он согревал.

На коленях лежал лист. Бумага была слегка влажной – будто её только что вытащили из-под подушки у мёртвого моряка.

Но текст был чёткий. Свежий.

Я не помнил, как оказался здесь.

Я только знал: я вернулся. Или, может быть… меня вернули.

На листе было всего три слова:

"Ты продолжаешь писать."

Я поднялся с кресла.

Дом был тот же, но другой. Как будто кто-то сдвинул предметы на миллиметр – совсем чуть-чуть, но ты всё равно чувствуешь, что всё не так.

Кухня – пуста.

Окна – занавешены.

За дверью – тишина.

Я вышел.

Утро.

Свет впервые выглядел настоящим.

Солнце не светило – оно просто было. Низкое, бледное. Как старик, который тихо наблюдает за тем, как дети играют на кладбище.

Я пошёл вдоль леса, по уже знакомой тропе. Снег здесь был нетронут. Как будто ни один шаг не был сделан. Ни мной. Ни кем-либо другим.

Но я знал – я был здесь.

Всё это уже происходило.

Каждый поворот. Каждое дерево. Всё – как фрагмент из моей головы, спроецированный в мир.

И я понял:

Дом…

Колодец…

Озеро…

Это не локации.

Это главы.

Я шёл по книге. По собственной.

Глава за главой. Только теперь – я не автор.

Я – персонаж.

Тот, кто ищет, как выбраться между строк.

Станция снова встретила меня тишиной.

Но внутри было кое-что новое.

На стене, у окна, появилась доска объявлений. Ржавая, старая. Но один лист выделялся. Свежий. Аккуратно приколотый кнопкой.

Я подошёл ближе.

Распечатка. Текст. Из газеты, кажется.

"Питерская студентка Роза Мельникова заявила о странных совпадениях между манускриптом писателя Алексея Векшина и серией исчезновений в Карелии. Её заявление вызвало волну откликов среди других читателей, утверждающих, что 'ощущают себя героями недописанного романа'…"

Ни имени редакции. Ни даты. Только текст.

Как послание.

Роза.

Имя, несущее свет. Как лампочка в сыром коридоре.

Я не знал её.

Но она знала меня.

И это значило одно – книга ещё не закончена.

Я поднялся на чердак станции.

Там, среди старых ящиков и паутины, стоял стол. На нём – печатная машинка.

Та же.

Но теперь она печатала сама.

Каждые несколько секунд – клац – и на бумаге появлялось слово.

"…он знал, что где-то там, в городе, среди чужих лиц, есть кто-то, кто слышит его слова…"

"…она не помнит, откуда знает его имя…"

"…но чувствует, что они связаны…"

"…и если она найдёт последний лист – он может вернуться."

Я стоял, как вкопанный.

Это был спасательный круг. Но не мне.

Ей.

В ту ночь я снова писал. Не потому, что хотел. А потому, что надо было. Потому что чувствовал, как где-то в другой части страны, в другой жизни, кто-то открывает мою книгу.

Переворачивает страницу.

И шёпотом говорит:

– Я… помню это.

Я не знал её.

Но знал, что она найдёт меня.

И тогда всё изменится.

Глава 7 – Город

Санкт-Петербург.

Конец января.

На улицах – каша из мокрого снега и реагентов. Свет тусклый. Люди серые. Всё дышит ожиданием – чего-то плохого, но привычного. Как будто скоро всё станет ещё хуже, и с этим будет даже легче.

Роза сидела на третьем этаже здания, где когда-то был культурный центр НИИ.

Теперь – архив.

Руки в варежках без пальцев, волосы собраны в пучок, очки сползают на нос. На столе – термос с остывшим чаем, и гора бумажных дел.

Она уже отложила в сторону «Психоаналитические эксперименты 70-х» и «Структурные мифы в советской драматургии». Осталась одна последняя папка. Без подписи. Потёртая.

Она раскрыла её.

На первой странице – заголовка нет. Только:

"Глава I – Сосновый Бор"

Роза хмыкнула.

– Ну, начнём, – сказала вслух и сделала глоток чая.

Сначала было ощущение… дежавю.

Она уже читала что-то такое. Или… снила?

Стиль – живой. Рваный. Слишком личный. Словно автор писал, пока горело – и не правил.

Через пару страниц она уже не слышала, как тикает старые настенные часы.

Когда прочла фразу "Ты впустил её. Она с тобой. Ты писал её. Теперь – она пишет тебя.", – мурашки побежали по спине.

Слишком метко.

Слишком… вовремя.

Она отложила листы, встала из-за стола и подошла к окну.

Улица казалась прежней. Машины, прохожие, снег.

Но всё было… немного тише. Как будто кто-то убавил громкость жизни.

На следующий день она вернулась в архив раньше.

Папка ждала её на том же месте. Хотя вчера она была уверена, что убрала её в ящик.

На третьей странице – появилось новое предложение. Она могла поклясться, что раньше его не было.

"И тогда она прочтёт это.

Где-то в городе. С чашкой чая.

И подумает: «Это про меня?»"

Роза замерла.

Рука дрожала, когда она дотронулась до бумаги.

Слова… были живыми.

И она не знала, что страшнее – то, что их кто-то подкинул ночью…

или то, что их написал он. Прямо сейчас. Где-то далеко. В лесу. Один.

В ту ночь ей приснился мужчина.

Он стоял у камина. В кресле – машинка. На ней – страница.

Он повернулся к ней.

И сказал:

– Найди меня.

– До того, как она напишет последнюю главу.

Утром Роза взяла папку, сумку и исчезла из архива.

Она больше не была библиотекарем.

Теперь она – читатель, который вступил в книгу.

Глава 8 – Та, кто пишет

Ночь снова обрушилась внезапно.

Как будто кто-то выключил свет во всей вселенной.

Алексей сидел за столом. В руках – чернильное перо. Оно уже не было чужим. Оно стало продолжением руки. Он почти не замечал, как пишет – буквы ложились сами. Рука дрожала, но не останавливалась. Словно сама история вела его.

На столе копились страницы. Каждая – как гвоздь в гроб. Или – как лестница наружу.

Он не знал, какой из них станет последней.

"Он сидел в доме. В его голове – пустота. Но где-то там, далеко, в мире, ещё не затронутом Тьмой, кто-то читал. Читал внимательно. Осторожно. С трепетом. Словно боялся потревожить."

Алексей замер.

Перо зависло над бумагой.

Он чувствовал. Не один.

Не в религиозном смысле. Не метафизическом. Он чувствовал это в теле.

Как будто его строки впивались в чьи-то зрачки.

Как будто он печатает, а дыхание чужое замедляется.

Кто-то там.

Кто-то живой.

Кто-то… важный.

"Она пролистывает главы. Вчитывается. Находит своё отражение в строчках, написанных не для неё – но о ней."

– Кто ты?.. – прошептал Алексей.

И в этот момент – лампа на столе погасла.

Дом задрожал. Словно стены начали дышать. Словно кто-то огромный, медленный и хищный подошёл слишком близко.

Шёпот.

"Ты пишешь – она читает.

Но ты забыл – я правлю.

Ты писал про неё?

Значит, она теперь – моя."

Он вскочил.

Печатные листы – как крылья, разлетелись по комнате. Некоторые загорелись прямо в воздухе – исчезая с сухим звуком, как горящие снежинки.

Тьма вошла.

Не как тень. Не как фигура. А как чувство.

Сомнение.

Ревность.

Писательское отчаяние, когда читатель ускользает. Когда текст становится чужим.

"Ты не должен был звать её.

Читатель – это зритель.

Но ты сделал её частью книги."

Фонарь вспыхнул сам.

Алексей схватил его – выскочил на улицу.

Лес снова сдвинулся. Деревья теперь стояли ближе. Стволы стали толще. Воздух – тяжёлый.

Он бежал.

Сквозь тьму. Сквозь шёпот. Сквозь собственные слова, ставшие ловушками.

Он не знал, где остановится.

Он не знал, что ищет.

Но знал – где-то там, среди ламп и снега, кто-то сейчас держит его в руках.

Кто-то слушает.

Кто-то верит.

И только это сейчас спасало его от исчезновения.

Глава 9 – Тёмная редактура

Я почти забыл, как дышать.

Бежал долго. Или – думал, что бегу. В темноте время не существует. Оно не тянется и не идёт – оно просто замирает, как воздух в лёгких, когда ты слишком долго не выдыхаешь.

Фонарь снова дрожал.

Свет в нём был… неуверенный. Как взгляд человека, который знает: его вот-вот собьёт поезд.

Деревья сдвигались. Стволы – как стены. Каждая сосна тянулась ко мне, как будто хотела коснуться. Или – остановить. Или – запомнить.

Я вылетел на старую тропу – и замер.

Передо мной стоял указатель.

Дощечка. Вбитая в землю.

Надпись: «ДОМ».

Стрелка – вперёд.

Я напрягся. Этого указателя не было раньше. Я знал точно. Здесь была поляна. Здесь я писал, здесь я читал, здесь…

Нет.

Это не то место.

Я подошёл ближе. Надпись на дощечке медленно поплыла. Слово "ДОМ" превратилось в:

"НАЗАД"

Я не моргал. Просто смотрел.

Фонарь мигнул.

Теперь на табличке было:

"ФИНАЛ"

Я отшатнулся.

Позади – шорох.

Обернулся.

Никого. Только ветер в ветвях. Только снег под ногами. Только я – и что-то внутри, что всё больше начинало говорить вместо меня.

Где-то на границе сознания – шёпот.

"Тебе не нужно помнить.

Не нужно искать.

Доверься.

Мы перепишем всё заново.

Без боли. Без страха. Без неё."

Я продолжил идти.

Тропинка вывела меня к дому.

С виду – тот же. Мои вещи внутри. Машинка на столе. Фотография Алины на стене. Потрескавшийся чайник.

Но что-то было… неправильно.

Я подошёл к столу.

На машинке лежал лист бумаги. Свежий. С надписью:

"Он проснулся. Всё это был сон.

Алина – в постели.

Лес – просто лес.

Он больше не пишет."

Я замер.

Медленно обернулся.

И увидел Алину.

Она стояла у окна. Улыбалась.

Тепло. Ласково. По-настоящему.

Как в те дни, когда она снимала меня тайком на плёнку, пока я не смотрел.

– Доброе утро, – сказала она. – Ты опять говорил во сне.

Я хотел поверить.

Каждая клетка хотела.

Я чувствовал, как что-то внутри сдаётся. Как будто тело само принимало решение – «да, хватит, это реальность, хватит бороться».

Я сделал шаг к ней.

– Я… – начал я.

Но вдруг – из-под рубашки на груди – выпал лист бумаги.

Я поднял его.

Почерк – мой. Слова – не мои.

"Если ты читаешь это – ты всё ещё в книге.

Она не настоящая.

Это редактура.

Спасай воспоминания. Пока они – твои."

Я поднял взгляд.

Алина смотрела прямо на меня.

Её глаза… исчезали. Становились чёрными пятнами. Как чернила, которые размыли дождём.

Лицо плавилось. Тени расходились по щекам, губам, глазам.

– Не надо, Лёша… – прошептала она. – Просто закончи.

И тогда я понял.

Они переписывают меня.

Они не просто меняют прошлое – они делают это через мою веру в него.

Каждая выдуманная улыбка. Каждое фальшивое воспоминание.

Это не призраки.

Это правки.

Тьма редактирует.

Я закричал.

Разметал машинку. Схватил страницы. Вырвал их из лжи.

Всё, что было во мне – вспыхнуло. Вспомнилось. Озеро. Колодец. Рука. Крик. Шёпот. Слово. Перо.

Я рванул к двери.

Выскочил.

В снег.

В реальность.

В боль.

Снег был настоящим.

Холод бил по лицу.

Воздух – горький, как первое воспоминание о смерти.

Я упал на колени.

Руки дрожали.

Но на пальцах – чернила. Настоящие.

Я всё ещё писал.

И где-то там, вдалеке, в городе, среди полок и огоньков, она это знала.

Она тоже держала эти страницы.

И они не могли исчезнуть, пока она верила в них.

Глава 10 – Последний черновик

Я вернулся в дом, когда уже почти рассвело.

Хотя… какое сейчас имеет значение – время суток, если сам день не уверен, существует ли он вообще?

Камин потух.

Стены молчали.

Машинка – разбита.

Алина – исчезла. Окончательно.

Её следы в снегу вели не наружу, а внутрь. Словно она ушла… в сам дом. В его суть. В то, из чего он построен – из фраз, образов, лжи и страха.

Я сидел на полу.

Передо мной – горстка листов.

Некоторые страницы были исписаны моим почерком.

Некоторые – чужим. Почти тем же. Но более… резким. Слишком ровным.

Будто писал кто-то, кто не чувствует боли. Только контроль.

Я понял:

у меня осталась одна возможность.

Одна.

Найти финальный лист.

И – переписать его.

Обрезать историю там, где она гниёт.

Остановить Тьму.

Потому что если не я… тогда она сама напишет конец.

Снаружи лес стал другим.

Не то чтобы он изменился физически – но теперь он смотрел.

Я чувствовал, как ветви тянутся, будто антенны. Как тени меняют угол, когда я прохожу мимо.

Снег – не падал. Он зависал в воздухе. В неподвижных хлопьях. Как сцена в книге, где автор ещё не закончил описание.

Я шёл.

Сжимал в руке последний неписаный лист. Чистый. Белый.

Мой финальный шанс.

И с каждой минутой ощущение становилось сильнее:

она за мной идёт.

Не Алина.

Не Роза.

Не кто-то с лицом.

Она.

Та, что редактирует.

Та, что дышит в промежутках между абзацами.

Та, что хочет написать всё по-своему.

"Финал не должен быть хорошим", – шептала она.

"Люди не возвращаются. Ошибки не прощаются. Писатели не спасаются."

И вдруг – дом.

Не мой.

Не тот первый.

Этот был другим.

Маленький. Одинокий.

С крышей, покрытой инеем. С оконцем, светящимся тускло, как больничная лампа.

На двери – табличка. Нарисованная от руки.

"Редакция"

Я рассмеялся. Впервые за всё время.

Сухо. Почти истерично.

– Ну конечно, – сказал я в пустоту. – Конечно. Финальный черновик – в редакции.

Я толкнул дверь.

Внутри – пусто.

Только стол. Стул.

И на столе – одна страница.

Я подошёл.

Прочёл.

"Он вошёл.

Он нашёл.

Он проиграл."

Нет.

Нет.

Нет.

Я дрожащими руками достал свой лист.

Чистый. Белый.

Сел.

Взял чернильное перо, которое всё это время было в кармане.

И начал писать.

"Он вошёл.

Он нашёл.

Он вспомнил."

"Он вспомнил всё.

Озеро. Колодец. Руку. Крик. Её глаза. Своё имя. Текст. Ритм. Боль. Свет.

Он вспомнил, что он – пишет.

А значит – он выбирает."

Тени начали шевелиться за стенами.

Шёпот усилился.

"Ты врёшь…

Ты не автор…

Ты ничего не меняешь…"

Я продолжил.

"Он знал: если читатель держит текст – история ещё жива.

Если хоть один человек в мире верит – история может спастись."

"Он написал это для неё.

Не для славы. Не для продажи.

А чтобы она поняла: она – была не зря.

Она была настоящей."

Тени заголосили. Дом застонал. Крыша заскрипела.

Я чувствовал, как что-то ломается – не внутри дома, а внутри самой книги.

Сюжет дрогнул. Слова пытались выскользнуть. Чернила начали стекать вниз.

Но я успел.

Я написал последнее предложение.

"Он встал из-за стола. И пошёл туда, где всё началось – чтобы закончить это по-своему."

Я вышел из дома.

Впереди – снег.

Путь.

Озеро.

И где-то там, в городе, за лампой и чайником, кто-то держал эти страницы.

И теперь – знал, что это не просто текст.

Это зов.

Глава 11 – Озеро. Снова.

Озеро ждало.

Не злилось, не страдало, не затаивало обиды.

Оно просто… ждало.

Как будто знало, что всё равно всё вернётся к нему – слова, люди, страницы.

Я подошёл к самому краю пирса.

Доски под ногами скрипели, но не ломались.

Вода – по-прежнему чёрная, плотная, зеркальная.

Как будто вся глубина – это не метры, а мысли.

Те, от которых мы отворачиваемся, когда смотрим на экран, в потолок, в алкоголь, в сон.

Я держал в руках лист. Тот самый.

Финальный.

Мной написанный.

Мною пережитый.

И в этот момент я понял – это не финал истории.

Это – финал борьбы.

Потому что если я брошу этот лист в воду – я отдам финал Тьме.

Если сожгу – сотру себя.

Если спрячу – она всё равно найдёт.

Но если я положу его туда, где он будет найден…

Я опустился на колени у края.

Положил страницу на гладкую поверхность.

Она не утонула.

Она зависла.

Как перо в воздухе, как пауза в речи.

Вода дрогнула.

И из глубины – тишина.

Никакого монстра.

Никакой руки.

Никакой последней погони.

Потому что это было концом книги.

Не сражение.

Не победа.

А – выбор.

Я сел прямо на пирсе. Закрыл глаза.

И начал читать вслух.

– Он встал из-за стола. И пошёл туда, где всё началось – чтобы закончить это по-своему.

Слова дрожали. Но звучали.

– Он помнил. Он не был героем. Не был мучеником. Он был писателем. А значит – мог выбирать.

И с каждым словом я чувствовал, как внутри становится светлее.

Как будто слова вычищают отголоски Тьмы.

Не уничтожают её – но вытесняют.

Делают менее важной.

Я открыл глаза.

И увидел, как страница медленно уходит в глубину.

И с ней – Тьма.

Не навсегда.

Но на время.

До следующей главы.

И тогда я почувствовал её.

Не Алину.

Не Тьму.

А её.

Ту, кто читает.

Где-то далеко, в городе.

С термосом, книгой и настольной лампой.

С тревогой и ощущением, что она здесь не просто так.

Роза.

Ты читала.

Ты написала меня обратно.

Спасибо.

Часть 2 – “Голос под кожей”

Пролог – Роза

Сон забрал её слишком глубоко.

Она не сразу поняла, что проснулась.

На секунду между снами и реальностью была чистота – настоящая, честная, как детская тетрадь без единой помарки. Потом пришёл звук. Гулкий, влажный, будто капля падала в пустую чашу. Потом – холод. Он не был зимним. Он был библиотечным, архивным – проникающим под ногти, через одежду, через кожу.

Роза села. Щёлкнула выключателем. Свет не зажёгся. Она щёлкнула ещё раз. Лампа молчала.

На часах – 3:16.

Она узнала это время. Оно было на стене станции в манускрипте.

На столе – раскрытая папка. Листы лежали так, как она оставила, но… нет. Нет, что-то не так.

Один лист… другой. Строка внизу изменилась.

"Он положил страницу на воду. И пошёл к тем, кто читает."

Она не помнила этой фразы. Роза прищурилась. Сердце под кожей ударило сильнее.

Она знала, каково это – читать чужую выдумку. Ты не всегда помнишь детали. Но почерк чувствуется. Интонация. Стиль. Мышечная память глаз.

Эта строчка была новой.

Она схватила папку, пролистала все страницы.

Они были на месте.

Все.

Кроме той, которую она спрятала в ящик стола прошлым вечером.

Её не было.

Вместо неё – новая.

"Она прячет страницы, но они сами пишутся.

Она не персонаж.

Пока."

Она выронила лист, как обожглась. Внутри сжалось что-то древнее, паническое. Инстинкт, переданный от предков, бегущих от грозы.

Но она не выбежала.

Она осталась сидеть.

Долгие минуты.

Пока снова не пришёл сон – на этот раз слишком плотный, слишком насыщенный. Он накрыл её, как покрывало из слов.

Она стояла у берега.

Озеро. Тот же пирс. Та же вода.

На поверхности – страница.

В ней – текст. Чёткий. Она знала эти слова. Она уже читала их.

И тогда она увидела его.

Мужчина. Высокий. Худощавый. Уставший. Он стоял в конце пирса и смотрел прямо на неё. Не как в снах. Как в глаза.

– Ты читаешь? – спросил он.

Она кивнула.

– Хорошо, – ответил он. – Тогда я ещё жив.

Роза проснулась. В поту. Пульс в висках.

На столе – пусто.

Страниц не было.

Папки не было.

Только один лист, приклеенный к стеклу окна изнутри.

На нём – фраза, напечатанная на печатной машинке:

"Приезжай. Сосновый Бор. Остановка по требованию."

Глава 1 – Женщина, которая помнила не всё

Роза не сразу поняла, когда решение стало окончательным.

Было ли это той ночью, когда исчезла страница? Или в том сне с озером? Или раньше, когда она впервые ощутила, как строчка на бумаге смотрит на неё?

Утро в Петербурге было холодным и вялым. Март. Сугробы серые, воздух пах жженой пылью от машин и ранней сыростью.

Она шла по набережной с рюкзаком, в котором лежали только самое необходимое: блокнот, старый Olympus, ножик, два тома "Стилистики вымысла", и папка с распечатанными страницами манускрипта.

Поезд отходил в 12:08. Северо-Запад. До станции, которую нет смысла искать в расписании. Она проверяла. Её нет. Но она есть.

На перроне её заметил проводник. Пожилой, с лицом, на котором было столько морщин, что он казался сделанным из картона. Он посмотрел в её билет, потом на неё. Улыбнулся – как-то слишком… понимающе.

– Вам куда?

– Сосновый Бор.

– О. Ну… по запросу. Мы там не всегда тормозим, – сказал он и добавил, тише, почти с уважением: – Вы ведь писатель?

Роза подняла брови.

– Нет.

– А… значит, пока нет, – ответил он, словно поправляя судьбу.

В купе она ехала с мужчиной лет сорока, с ноутбуком и глазами, в которых жил недосып.

Он первым заговорил.

– В командировку?

– Нет.

– А… родственники?

– Нет.

– Тогда просто так?

– Не совсем. Я ищу писателя.

Он отложил ноутбук.

– Современного?

– Нет. Исчезнувшего.

Он рассмеялся.

– А, у вас что, магистрская по литературному мифу?

– Пожалуй, – ответила она. И не уточнила, что ни одного диплома у неё нет. Только чувство, которое не хочет уходить.

– Ну, если найдёте, – он взялся за ноутбук, – передайте, чтобы он дописал, наконец, что начал. А то сколько можно… такие начинают, потом их читаешь, а конца всё нет.

Роза молчала.

Внутри что-то шевельнулось.

Ближе к ночи поезд замедлился.

Сосны за окном сдвинулись ближе к путям.

Ветер стал тише.

Свет в коридоре мигал.

Проводник снова появился у двери.

– Следующая – ваша, – сказал он.

– Но на табло её нет.

– Там всегда по-другому, – сказал он. – Главное – не пропустите, если позовут по имени.

– Меня никто не знает.

– А кто сказал, что звать будут голосом?

Поезд остановился.

Неожиданно. Без объявления.

Дверь купе сама чуть приоткрылась.

Роза вышла.

Платформа была деревянной. Маленькой. Одинокий фонарь светил, как в гоголевском сне – не на мир, а на страх.

Снег – свежий. Ветер – молчаливый.

Никого.

Потом, из темноты, вышел человек.

Мужчина. Высокий, в ватнике, вязаная шапка, усы, как у старого милиционера.

– Вы Мельникова?

– Да.

– Ну, пошли. Пешком дальше. Там домик вам подготовлен.

– Кто подготовил?

– А вы разве не знаете?

Он не обернулся. Пошёл.

Она последовала.

Шаг за шагом. В снежной тишине.

Роза не знала, что всё уже началось.

Что она не просто приехала к писателю.

Она приехала в главу, которую кто-то уже начал печатать от её имени.

Глава 2 – Дом, которого не было в реестре

Дорога от платформы до посёлка заняла почти час, но Роза не заметила времени.

Она не смотрела на телефон. Не потому что боялась – просто не было желания. Что-то в этом лесу было таким… плотным, что электронные вещи в руках казались глупыми.

Экран гас сам. Пальцы не слушались. Воздух был слишком плотным. Слишком древним. Как будто ещё до цивилизации.

Водитель, не назвавшийся, шёл молча. Ни разу не оглянулся. Ни разу не предложил фонарь.

Он держал ровный темп, но не торопился. Роза понимала – он знает дорогу не как маршрут, а как ритуал. Как будто эти сосны каждую ночь проверяют, кто проходит. И кого впускают.

Лес был… странно живым.

Деревья не шумели. Не скрипели. Но от них тянуло теплом. Тихим. Старым. Как от тяжёлого шерстяного одеяла.

Она шла и чувствовала, что кто-то идёт рядом, невидимый. Как будто буквы в тексте раздвинулись, и между ними появилась ещё одна строчка. Непрочитанная.

– А вы… были тут раньше? – вдруг спросила она.

Мужчина остановился.

– Не помню, – сказал он. – Тут никто не помнит. Это одно из условий.

– Условий?

Он только пожал плечами и пошёл дальше.

Дом был… правильным.

Слишком правильным.

Окна одинаковые. Дверь ровная. Номер на табличке выведен тушью, как по трафарету.

Дым из трубы шёл ровно, как будто чертили линейкой. Ни одна доска не скрипела, когда она зашла. Свет внутри горел. В прихожей – чисто. Пахло деревом и бумажной пылью. Как в архиве.

И – как ни странно – немного чернилами.

На столе в гостиной стояла записка.

Аккуратным, мужским почерком:

Роза,

комната на втором этаже, налево.

Еда в шкафу. Печь топится автоматически.

Не открывайте третью дверь справа.

Я приду, когда будет время.

Пожалуйста, не пытайтесь вспомнить, были ли вы здесь раньше. Это помешает книге.

– А.

Роза перечитала записку трижды.

«А.»

Алексей?

Нет, слишком просто.

Она медленно поднялась наверх.

Ступени – мягкие. Старые, но будто подстроенные под её шаг. Не скрипели. Не пугали.

Комната налево была уютной.

Плед. Стол. Письменный. Настольная лампа с зелёным абажуром. Стакан с карандашами. Всё будто из фильма 70-х.

На стене – карта. Без названий. Просто – лес. Озеро. Станция. Колодец. И крошечный пунктир, ведущий от точки «П» к точке «К».

Только эти две буквы.

«П» – платформа.

«К» – колодец?

Она села.

И только теперь поняла, как сильно устала.

Не от дороги.

От ощущения наблюдения.

Как будто кто-то всё это время смотрел, как она читает мир вокруг.

Ночью ей приснилась женщина.

Та стояла у письменного стола.

В профиль. Волосы убраны в тугой пучок, строгий воротник, в руках – лист бумаги.

Она читала. Но – вслух.

Роза слышала каждое слово. Хотя не помнила текста.

А потом женщина медленно повернулась.

И на её лице было… её же лицо.

Роза вздрогнула. Проснулась.

На полу лежал лист бумаги.

Его не было вечером.

На нём – коротко, без подписи:

"Она вернулась. Она просто ещё не помнит."

Глава 3 – Окно, в котором была строка

Утро не пришло.

Скорее – просто сменилась температура. Свет стал холоднее, резче, но не ярче. Окно в комнате напоминало монитор с выключенной подсветкой: видно всё, но ничего не происходит.

Роза сидела за столом с чашкой кофе. Растворимый, мерзкий, горький. Но он был здесь – уже готовым, в стеклянной банке без этикетки, как из чужого детства. С сахаром в мягкой пачке и ложкой с надрезанным краем.

И это раздражало сильнее всего.

Кто-то готовил это для неё.

Не как гостиница. Не как услуга.

А как будто кто-то её знает.

Она потянулась к ручке – и замерла.

Пальцы остановились в воздухе.

На стекле окна, слегка запотевшем от дыхания, были буквы.

Они не были написаны.

Не выцарапаны.

Они просто… были.

"Осторожно с тем, что читаешь вслух."

Роза застыла. Поднялась медленно, как кошка, чьи усы почувствовали ток.

Подошла ближе.

Стерла пар.

Надпись исчезла.

Она присела обратно и замерла, глядя в окно.

На снег.

На лес.

На пустое пространство между.

Внутри росло ощущение, что всё это – не подстроено под неё, а написано о ней, задолго до того, как она вообще появилась в этом доме.

Как будто кто-то набирал фразы на печатной машинке, и по мере их появления мир за окном менялся.

Она не сдержалась.

Достала лист бумаги.

Обычный. Белый.

Взяла карандаш.

И написала:

"Кто ты?"

Подождала.

Минуту. Две.

Ничего.

И вдруг, совсем тихо, дом хрустнул.

Как будто дыхнул.

И в коридоре за стеной что-то зачитало вслух.

– Кто ты?..

Голос был её.

Её интонация. Её дыхание.

Но – чужой.

Роза замерла.

Не шевельнулась.

Стук. Один. Где-то внизу.

Тогда она встала. Медленно.

Пошла к двери.

Открыла её.

На пороге лежал лист.

"Не задавай вопросов вслух.

Она слушает.

Лучше пиши."

Подпись:

А.

День она провела в доме.

Читала фрагменты рукописи. Сверяла с картой. Пыталась понять структуру – не сюжета, а влияния.

В какой момент текст становится реальностью?

Когда ты читаешь? Когда ты думаешь? Когда пишешь?

Она написала ещё одну фразу:

"Ты – Алексей?"

На этот раз ничего не произошло.

Вечером она услышала второй голос.

Низкий.

Сухой.

Как звук старой ленты в магнитофоне.

– Ты уже внутри. Не прикидывайся читателем. Всё, что ты напишешь – может быть использовано против тебя.

Она бросилась к окну.

Никого.

Только в стекле – вновь проступили буквы.

"Первая ошибка – думать, что ты всё ещё в реальности."

В ту ночь она не спала.

Сидела у окна. Писала. Рвала листы. Сжигала в камине. Пила. Смотрела на текст – и не верила.

А он смотрел на неё – и помнил.

Глава 4 – Голоса в скобках

Утро снова не пришло. Оно просто… перестало быть нужным.

Роза проснулась не от солнца и не от будильника. От запаха.

Старого чернильного запаха, едва уловимого, но цепляющего. Как если бы кто-то рвал на мелкие кусочки книгу в соседней комнате.

Она встала. Подошла к столу.

Блокнот лежал там, где она его оставила.

Но внутри – не только её почерк.

На первой странице, где она вчера написала "Я – Роза Мельникова", под этим кто-то дописал:

(или уже нет)

Карандашом. Тем же. Почерк чуть кривой.

Но – не её.

Она пролистала дальше.

Там, где были её заметки:

"Колодец на карте связан с главой V. Он появляется после исчезновения Алины."

Подчёркнуто. И рядом вставлено:

(проверь, ты уверена, что читала это?)

На другой странице:

"Голос за стеной звучал, как мой."

Теперь приписано:

(не как твой. как ты. разница тонкая.)

Роза резко откинулась на спинку стула.

Выдохнула.

Впервые за много лет её ничто не отвлекло. Ни телефон. Ни новости. Ни мысли. Только… страх.

Тот самый, первобытный. Когда ты читаешь чужую исповедь – и вдруг понимаешь, что в середине абзаца речь пошла о тебе. Слишком точно. Слишком в точку. Как будто кто-то смотрит изнутри глаз.

Она порывисто закрыла блокнот.

И в эту же секунду – на полу хрустнула бумага.

Лист.

Не старый. Не новый. Тот же желтоватый, с грубым волокном, как в машинописных черновиках.

"Ты поняла. Хорошо.

Но ты не пишешь одна.

Даже этот блокнот – уже не твой.

(следующая мысль будет не твоя)

Продолжай."

Роза не вышла из дома.

Она не чувствовала себя в нём в безопасности – но снаружи было хуже.

В этом доме, хотя бы, всё происходило внутри бумаги, внутри фраз, внутри букв.

А за порогом начинался мир между строк.

К вечеру она попыталась снова что-то записать. Просто – свои мысли.

Проверка.

"Я боюсь. Но не отступлю. Я должна понять, что случилось с Алексеем."

И ниже – спустя пару минут, её же почерком:

(а если он не хочет, чтобы ты знала?)

Она не помнила, чтобы писала это.

Перед сном она закрыла блокнот, но положила рядом с собой.

И всю ночь видела сны, как по страницам кто-то ходит. Медленно.

Листы трещат.

И где-то на краю поля зрения – силуэт.

Женский. Высокий.

Он идёт не к ней.

Он идёт в неё.

Утром, на подоконнике, лежал ещё один лист.

На нём – аккуратно напечатано:

Следующая глава пишется сейчас.

Вы будете в ней.

И вы это уже знаете.

Спасибо.

Продолжайте.

Глава 5 – Печатается

Всё началось со звука.

Того самого – щелчок, треск, удар металлической клавиши по ролику. Пауза. Ещё один. Чуть с задержкой. Ритм машинописного набора.

Только не было машинки.

Роза замерла.

Она стояла на лестнице между первым и вторым этажом, в халате, с чашкой чая в руках. Тёплый пар поднимался к лицу. Запах липы и сухого мёда.

Звук доносился снизу. Из той комнаты, которую просили не открывать.

Третья дверь справа.

Она считала их каждый вечер, когда проходила по коридору – просто чтобы знать, что ничего не изменилось. Чтобы убедиться, что мир хоть в чём-то держится на месте.

Сейчас дверь была… приоткрыта.

Не нараспашку. Не драматично.

Просто… не до конца закрыта.

Как если бы кто-то только что вышел. Или хотел, чтобы зашли.

Роза стояла так несколько секунд, вслушиваясь.

Машинка продолжала работать.

Тихо. Спокойно. Словно набирала инструкцию.

Она сделала шаг.

Чай обжёг пальцы, но она не поставила чашку. Держала – как якорь.

Дверь скрипнула, как в книгах – плавно, тягуче, выразительно.

Внутри – полумрак.

Комната была пустой.

Пустой в том смысле, что ничего не бросалось в глаза. Стол. Окно. Стена с гвоздями без картин.

Но звук был здесь.

Не из-за стены.

Не из-за пола.

Он был внутри комнаты.

Только машинки не было.

Зато на столе лежал лист бумаги, а рядом – карандаш, который двигался.

Писал сам.

Плавно, уверенно, будто кто-то водил им, стоя над невидимым телом.

Роза не дышала.

Она наблюдала, как на листе появляется строка.

Слово за словом.

Медленно. Почти издеваясь.

"Ты не сказала маме."

Она не кричала.

Не отшатнулась.

Она поставила чашку на подоконник и подошла ближе.

"Ты не сказала ей, что едешь в Сосновый Бор.

Не оставила записки.

Не написала Саше.

Не позвонила на работу."

Карандаш дрожал.

Но продолжал писать.

"Ты исчезла.

Потому что хотела исчезнуть.

Потому что тебе было проще так."

Роза протянула руку.

Карандаш резко остановился.

Словно испугался.

И тишина – как занавес после последнего акта.

Она взяла лист.

Он дрожал. Словно только что был напечатан изнутри.

Она села на край кровати.

И поняла:

да, это правда.

Она не сказала никому.

Не предупредила.

Уехала, как будто просто вышла в магазин.

И ей не было страшно.

Она ждала, что исчезновение будет частью истории.

В детстве она часто думала, каково это – пропасть.

Чтобы никто не знал, где ты. Чтобы не было связи. Ни звонка, ни письма, ни соцсетей.

Чтобы не было ожиданий, давления, долга.

Чтобы было просто исчезновение. Красивое. Тихое. Как начало новой главы.

Сейчас она жила в этом.

И не знала – она ещё на черновике, или уже в финале.

В ту ночь она снова слышала, как пишется текст.

Не карандашом.

Машинкой.

Где-то под полом.

Чётко. Мерно.

клац

клац

клац… клац… клац

…стоп.

И пауза.

А потом – звук, будто лист медленно вытягивают из каретки.

Наутро она нашла его в прихожей.

Сверху было её имя.

"Роза Мельникова

– с первого взгляда – читатель.

– со второго – сомневающийся персонаж.

– на третьем – соавтор.

(и никто из них не предупредил, что всё это уже началось.)"

Глава 6 – Он знал моё имя

Роза знала, что мир сдвинулся, ещё в поезде.

Когда проводник спросил, не писатель ли она. Когда лампа в купе трижды моргнула точно в те секунды, когда она прочитала знакомую строчку. Когда бумага в сумке пахла так же, как тот архив в НИИ, который снесли ещё пять лет назад.

Она знала, и всё равно ехала дальше.

А теперь – осталась.

Не потому что нельзя уехать.

А потому что, если уйти – история не закончится.

Она будет ждать.

Под подушкой. В почте. В зеркале. На рекламном щите. В случайной реплике кассира.

И однажды снова скажет:

"Ты не закончила."

Мобильный телефон Розы работал.

Полоски сигнала были. Даже интернет.

Она могла написать маме. Подруге. Своей бывшей коллеге Саше. Хоть кому. Хоть смайлик.

Но она не писала.

Потому что там не осталось слов.

Что сказать?

«Я уехала в глушь искать писателя, который исчез много лет назад, но, кажется, продолжает печатать мою жизнь»?

«Я живу в доме, где слова появляются на окне, а блокнот спорит со мной»?

«Не ищите меня. Я часть рукописи»?

Нет.

Лучше – молчать.

Утром, после ночи, полной щелчков под полом, она решила пройтись.

Снег выпал снова – мягкий, ровный. Как будто ночь была переписана.

Следов у дома не было. Ни её, ни чьих-либо других.

Она вышла на узкую дорожку и пошла наугад.

Вокруг – лес.

Сосны, как стражи. Воздух неподвижный. И только вдалеке – тонкая тропинка, уводящая в сторону.

На повороте она заметила человека.

Мужчина лет шестидесяти, в старом зелёном пальто. Шапка вязаная, сапоги, лицо – уставшее, но спокойное. Он стоял, как будто знал, что она выйдет именно сейчас.

– Доброе утро, Роза, – сказал он.

Она замерла.

Она не называла своё имя. Ни при бронировании, ни при приезде, ни здесь.

– Простите?..

– У вас была рукопись, верно? Без подписи.

– Откуда вы…

– Вы её не выбирали. Она выбрала вас.

Он усмехнулся.

– Или, если хотите, ты. Мы здесь на «ты», поверь.

Она молчала. Дыхание – поверхностное.

Он посмотрел в лес.

– Ты приехала потому, что не могла не приехать.

Пауза.

– Ты ждала этого. Всю жизнь. Просто раньше боялась назвать словами. Ты всегда чувствовала – что всё слишком просто, и где-то есть другое измерение, более честное. Более живое. Где слова живут.

– Кто вы? – спросила она, почти шёпотом.

– Помощник, – ответил он. – Я знал Алексея. До того, как он исчез. После того, как он написал первую треть.

Он посмотрел на неё пристально.

– Он просил, чтобы, когда ты появишься… я отвёл тебя к его последней странице.

Роза ощутила дрожь.

Не из-за слов.

Из-за чувства, что это – верно.

Что всё это было запланировано, и не только им.

Что всё, что она делала, думала, даже боялась сказать – уже было написано где-то раньше.

Они пошли вместе.

Медленно.

Он шёл уверенно, без лишних слов. Как будто каждый шаг был не движением, а выполнением указания из невидимого сценария.

И она поняла, что он знал.

Не кто она.

А зачем она здесь.

Потому что Тьма, которую не дописал Алексей – нашла выход.

И теперь, чтобы закрыть рукопись…

нужен кто-то, кто умеет читать между строк.

Глава 7 – Последняя страница

Они шли по узкой тропе, где снег был плотным и не хрустел под ногами, будто лес сам не хотел тревожиться.

Мужчина не называл своего имени. Не задавал вопросов.

Он вёл, как будто знал: слова не нужны, пока ты идёшь туда, где всё уже написано.

Роза смотрела на его шаги – тяжёлые, размеренные. В них была странная ритмика, почти ритм строки.

Как будто он шёл в метре.

Снег здесь лежал чище.

Сосны тянулись вверх.

И воздух… был другим.

Как будто в нём не было времени.

Вскоре впереди показалась избушка.

Очень старая. Крыша провалена. Стены покосившиеся.

Но вокруг – ни одного следа времени. Никакого мусора, гнили, даже снега на крыше.

Словно кто-то держал это место вне логики.

Мужчина остановился.

– Дальше ты одна.

– Вы не пойдёте?

– Нет. Это… не моя глава.

Она кивнула.

Взялась за дверную ручку.

Внутри пахло бумагой.

Сухой. Старой. Горелой.

На столе – один предмет.

Тонкая папка, сшитая верёвкой. Формат А4. Без подписи.

Сверху – только надпись:

"Роза Мельникова.

Последняя страница."

Её пальцы дрожали.

Она разрезала верёвку.

Открыла папку.

Внутри – всего один лист.

Один.

С напечатанным текстом.

Она прочла.

Раз.

Потом ещё раз.

И поняла, что всё… уже началось.

"Она приедет. Не сразу. Не тогда, когда надо, а когда будет готова. У неё будут глаза, которые читают, и руки, которые сомневаются. Она будет не следователем. Не спасателем. Не свидетелем. Она будет страницей, которая вдруг узнала, что может писать с обратной стороны."

*"Роза.

Ты держишь последнюю страницу.

Не чтобы прочесть.

Чтобы продолжить."*

(На другой стороне – бело.

Только ты можешь начать текст.

И только Тьма будет знать, насколько ты честна.)

"Если ты не напишешь, она продолжит сама.

И тогда герои умрут.

Не сразу. Но тихо.

И ты не вспомнишь, как их звали."

На обратной стороне – чисто.

Пусто.

Но рядом лежало перо.

Чёрное. Чернильное. Как у Алексея.

И она поняла, что ей дали не выбор.

А право.

Закончить.

Или…

Открыть продолжение.

Она села.

Сделала вдох.

И написала первое слово.

"Станция."

Часть 3 – “Обитель отражений”

Пролог – Место, где всё написано

В этой тьме не было ужаса.

Она не шевелилась. Не шептала. Не давила.

Она была хуже.

Обычной.

Как комната, в которой ты просыпаешься каждый день, но вдруг не узнаёшь ни одну вещь.

Алексей стоял в студии.

Большой зал. Бетонные стены. Лампы. Чёрные шторы. Один стол, стул и старая кинокамера на штативе.

Микрофон над головой висел в воздухе, как пепел, застывший во времени.

Он знал, где он.

Это не было Нью-Йорком.

Не лесом.

Не прошлым.

Это было место, где писали всё остальное.

Обитель. Студия.

Павильон, в котором живут отражения.

На одной стене висел экран.

На нём – он сам.

Сидит в том же кресле. Говорит в камеру. Но говорит не те слова.

– Добро пожаловать.

Сегодня мы покажем вам, как из любого слова сделать капкан.

Как мысль может стать ножом.

И как читатель превращается в жертву.

Алексей подошёл ближе.

Картинка зависла.

Он видел своё лицо. Оно улыбалось. Медленно. Без радости. Как будто кто-то натянул улыбку на чужое тело.

Он не знал, кто это писал.

Он не знал – кто теперь автор.

Он оказался здесь после того, как положил последнюю страницу на озеро.

Он думал – закончил.

Но книга не закрылась.

Она открылась изнутри.

И втянула его туда, где сюжет – форма Тьмы.

Где каждый предмет – сцена.

Где каждый диалог – сценарий.

Где он – не герой, а… ведущий?

Он открыл дверь.

Попал в другую комнату.

Пустая квартира. Как будто вырезанная из старого сериала. Всё точно, но слишком чисто. Телевизор – включён. Картинка дрожит. Чай на столе парит, но никто не пил.

На экране – снова он.

“Сегодня в выпуске:

Писатель, который стал страницей.

Редактор, который пишет изнутри.

И женщина, которая думает, что читает.”

“Не переключайтесь. Вы уже здесь.”

Алексей закрыл глаза.

И сказал вслух:

– Роза, если ты меня слышишь…

Продолжай.

Пиши.

Я иду к тебе между абзацами.

Глава 1 – Шоу, которое смотрит в тебя

В студии было тихо.

Не тишина, а именно тишина съёмочной площадки – густая, странно механическая. Воздух звенел, как перед тем, как загорятся красные лампы, и режиссёр крикнет: "Мотор!"

Алексей стоял посреди круга.

Вокруг – камеры. Пять. Все направлены на него.

С потолка свисали лампы. Свет был холодный, точечный. Каждая тень отбрасывала дубликат.

Он чувствовал себя расфокусированным, как фото на старую плёнку: вроде он – это он, но где-то чуть сбито.

Перед ним – стол.

На нём – бумага.

И микрофон.

– Садитесь, – сказал голос.

Он не видел, кто сказал.

Голос шёл откуда-то из динамиков. Спокойный. Телевизионный. Нейтральный.

Но в нём была особенность – он оставлял паузу после имени.

– Алексей.

Он сел.

Экран напротив ожил.

На нём – снова он.

Но одет иначе. Более молод. Лицо свежее. Глаза блестят. И голос – живой.

– Добрый вечер, уважаемые зрители, – сказал экранный Алексей. – Сегодня с вами мы поговорим о том, как стать героем собственной книги. И стоит ли вообще пытаться.

Алексей, настоящий, застыл.

Он помнил этот текст. Он писал его десять лет назад, в чёрновиках, которые считал утерянными. Но сейчас – он звучал с экрана.

Не как монолог. А как ведущий шоу.

– Передача называется "В Тени Автора", – продолжил экран. – Это место, где мы задаём себе честные вопросы. Например…

Экранный Алексей замер. Улыбнулся.

– Почему ты здесь? Почему ты не можешь уйти? Почему ты бросил Алину, а теперь хочешь, чтобы Роза тебя спасла?

– Стоп, – прошептал Алексей. – Это не…

– Это не ты? – экран наклонил голову. – Тебе не нравится, как звучит правда?

Щёлк.

Студия погасла.

Всё исчезло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.