Джеральд Даррелл
Пикник и прочие кошмары

Эта книга с любовью посвящается моей сестре Марго, великодушно позволившей мне сделать из нее посмешище и не терявшей чувства юмора

Gerald Durrell

PICNIC AND SUCHLIKE PANDEMONIUM

Copyright © 1979 by Gerald Durrell

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© С. Э. Таск, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Пикник

В тот год март и апрель выдались в Англии небывало сухими и теплыми. Застигнутые врасплох фермеры, не имея возможности объявить себя банкротами по причине поздних заморозков, заговорили, хитрованы, об угрозе засухи. Люди, которые прошлой осенью объясняли нам, что отличный урожай ягод и грибов свидетельствует о предстоящей суровой зиме и еще более суровом лете, теперь утверждали, что изобилие того и другого обещало прекрасную весну. В довершение синоптики, эти мюнхгаузены на окладе, предсказывали высокие температуры с апреля по август. Доверчивые англичане так перевозбудились от этих прогнозов, что скупили все запасы шезлонгов и масла для загара. Во всем Борнмуте на южном побережье, где мы тогда жили, в магазинах не осталось ни одного купальника, а устроиться в тени стало невозможно ни за какие деньги.

Мои домашние, все как один солнцепоклонники, откликнулись на тепло, как клейкие листочки. Они чаще цапались и ссорились, то и дело напевали, стали невоздержанны в еде и питье, и все потому, что из сада повеяло сладкими ароматами, а от солнца, этого желтого кусочка масла, шел настоящий жар. Метеопрогнозы особенно возбудили нашу мать, которая верила радиоприемнику как самой себе.

Для матери это была принципиальная разница: одно дело прочесть гороскоп в женском журнале и другое дело услышать свое будущее из уст странствующего цыгана. На протяжении всей войны британское правительство, включая Черчилля (когда у него не было более важных дел), не вылезало из нашего радиоприемника с единственной целью держать мать в курсе положения на фронтах и угрозы немецкого вторжения. Они ни разу ей не соврали и, что еще важнее, выиграли войну. Все это уже позади, но добросовестность тех, кто жил в ящике, оставалась столь же безупречной, как во время о́но. Слыша рассказы фермеров о повальном падеже скота от жажды и высохших прудах, советы анонимных врачей, как избежать солнечного удара, подсказки косметологов о правильном загаре и сохранении гладкой кожи, мать сделала естественный вывод, что человечество ждет тепловая волна, которая превратит Аляску в Вест-Индию.

– Я придумала, как нам отметить возвращение Ларри, – объявила она однажды за завтраком.

Ларри, по собственному почину отсутствовавший в Англии целых десять лет, решил нанести короткий визит, чтобы поучаствовать в продвижении очередной своей книги. И хотя в письме он признался, что сама мысль о возвращении на «остров Пудинг» вызывает у него тошноту, мать была убеждена, что он просто жаждет увидеть и услышать «веселую Англию» после столь долгого отсутствия.

– Кому сдалось это отмечать, – сказал Лесли, налегая на мармелад.

– Лесли, дорогой, ты же так не думаешь, – возразила мать. – Как хорошо после долгого перерыва снова собраться всей семьей.

– От Ларри одни проблемы, – подала голос моя сестра Марго. – Он всех критикует.

– Я бы не сказала, – сфальшивила мать. – Просто он немного по-другому смотрит на вещи.

– И все обязаны с ним соглашаться, ты это хочешь сказать? – уточнил Лесли.

– Вот-вот, – подтвердила Марго. – Он считает себя самым умным.

– Дорогая, он имеет право на собственное мнение, – сказала мать. – За это мы воевали.

– Вот как? Мы воевали за то, чтобы все соглашались с мнением Ларри? – уточнил Лесли.

– Лесли, ты все отлично понял, и нечего меня путать, – осадила его мать.

– И что же ты придумала? – поинтересовалась Марго.

– Поскольку предстоит невыносимая жара…

– Кто тебе это сказал? – тут же усомнился Лесли.

– Радио, – отрезала мать, как будто речь шла о Дельфийском оракуле. – Нас ждет беспрецедентно высокое давление.

– Я поверю, когда почувствую на своей шкуре, – мрачно изрек Лесли.

– Но это же не какие-то слухи, дорогой, это радио, – объяснила ему мать. – Сообщения поступили с крыши Министерства авиации.

– Министерству авиации я тоже не доверяю.

– Я тоже, – подхватила Марго. – После того, как они назначили Джорджа Матчмена пилотом…

– Да ты что? – не поверил Лесли. – Он же слепой как крот и к тому же надирается как свинья.

– А как от него пахнет! – поставила жирную точку Марго.

– Я не понимаю, какое отношение имеет Джордж Матчмен к прогнозам погоды, – запротестовала мать, которая всю жизнь никак не могла привыкнуть к неожиданным поворотам, которые принимал самый обычный разговор.

– Может, Джордж сидит там на крыше, – предположил Лесли. – Я не поверю ни одному его слову.

– Это был другой голос, – твердо заявила мать. – Я знаю голос Джорджа.

– Так что же ты придумала? – повторила свой вопрос Марго.

– Поскольку Министерство авиации обещает хорошую погоду, мне кажется, мы должны показать Ларри английскую природу во всем блеске. Вот чего ему не хватало. Когда мы с вашим отцом приезжали из Индии, мы любили уехать за город. Давайте попросим Джека отвезти нас в «роллс-ройсе» на пикник.

Какое-то время семья переваривала услышанное.

– Ларри не согласится, – наконец сказал Лесли. – Ты же его знаешь. Если ему что-то не понравится, он нас поедом съест.

– Я уверена, он обрадуется.

В голосе матери прозвучало сомнение. Она живо вообразила, как Ларри ест нас поедом.

– А давайте устроим для него сюрприз, – предложила Марго. – Спрячем всю еду в багажник и скажем, что просто прокатимся куда-нибудь недалеко.

– Например? – спросил Лесли.

– В Лалвортскую бухту, – сказала мать.

– Это называется «недалеко»? – возмутился Лесли.

– Если он не увидит еды, то ничего не заподозрит, – торжествовала Марго.

– После полутора часов в машине еще как заподозрит. Даже Ларри, – урезонил ее Лесли.

– Мы скажем, что это такой подарок по случаю его приезда, – уточнила мать. – В конце концов, мы не видели его десять лет.

– Десять мирных лет, – поправил ее Лесли.

– Не таких уж мирных. Мы пережили войну.

– В смысле, мирных без Ларри.

– Лесли, дорогой, нехорошо так шутить, – упрекнула его мать.

– Я не шучу.

– Из-за пикника по случаю его приезда он не станет устраивать скандал, – вставила Марго.

– Ларри способен устроить скандал по любому поводу, – убежденно сказал Лесли.

– Не надо преувеличивать, – сказала мать. – Надо будет спросить Джека насчет «роллс-ройса». Чем он, кстати, сейчас занимается?

– Видимо, разбирает автомобиль, – предположил Лесли.

– Как же он меня достал! – пожаловалась Марго. – Мы купили чертову машину три месяца назад, и почти все время она стоит разобранная. Это невозможно! Каждый раз, когда мне надо куда-нибудь поехать, двигатель валяется по всему гаражу миллионом кусков.

– Не надо было выходить замуж за инженера, – сказал Лесли. – Ты что, не знала? Им бы только все разобрать. Маниакальные вредители.

– Мы его попросим постараться и собрать «роллс» ради Ларри, – заключила мать. – Я уверена, он согласится.

Вышеупомянутый великолепный «роллс-ройс» модели 1922 года скромно простаивал в каком-то захолустном гараже, где и был обнаружен Джеком: краска облупилась, хромовые поверхности потускнели, но это по-прежнему была дама голубых кровей. Заплатив за нее приличную сумму в двести фунтов, он с триумфом приехал на ней домой, где под его заботливой опекой она вся расцвела и была наречена «Эсмерельдой». Ее кузов ослеплял, фурнитура из грецкого ореха была начищена до блеска, мотор не оскверняла даже капля машинного масла, а еще там имелись подножки, мягкий откидной верх, убиравшийся в солнечную погоду, поднимающаяся стеклянная перегородка, чтобы водитель не слышал критические замечания в адрес рабочего класса, и – вот где красотища – необычный, похожий на оркестровую трубу, телефон, по которому ты мог отдавать громкие команды шоферу. Это было все равно что владеть динозавром. На переднем и заднем сиденье легко усаживалось по четыре человека. Встроенный бар орехового дерева. Багажник, способный вместить четыре здоровенных сундука или двенадцать чемоданов. На такое авто не жалко никаких расходов. Джек левыми путями раздобыл пожарную сирену, исторгавшую наглое, оглушительное «та-та, та-та». Но ее включали только в особых случаях, а так пользовались обычным клаксоном с черной резиновой грушей, гудевшим, как вежливый морской лев. Его хватало, чтобы поторопить пожилых дам на переходе, а вот услышав пожарную сирену, двухэтажный автобус мог испуганно съехать на обочину, чтобы нас пропустить.

Тут как раз на завтрак пришел Джек в рубашке с закатанными рукавами, перепачканный машинным маслом. Мужчина среднего роста, с копной темных вьющихся волос, яркими голубыми глазами и носом, которому позавидовал бы римский император. Тот еще нос, с каким нельзя не считаться, выдающийся, увесистый, способный тронуть сердце самого Сирано де Бержерака, нос, возвещавший заморозки, и открытие паба, и шумную вечеринку: тут он начинал играть всеми красками, что твой хамелеон. В минуты тщеславия такой нос следовало выставлять напоказ, а в моменты стресса прятаться за ним как за каменной стеной. Он мог выглядеть то гордо, то комично, в зависимости от настроения. Раз увидев, забыть его было невозможно, как и клюв утконоса.

– Ага! – Нос у Джека зарумянился и задергался. – Кажется, запахло кипперсами?[1]

– На кухне, они еще теплые, – сказала мать.

– Чем ты занимался?

Этот вопрос Марго могла и не задавать: комбинезон в пятнах был достаточно красноречив.

– Чистил мотор «Эсмерельды», – последовало такое же излишнее объяснение.

Джек ушел на кухню, принес тарелку с двумя рыбинами, сел и принялся их разделывать.

– Не понимаю, что ты там делаешь с этой машиной. Вечно она у тебя разобрана, – посетовала Марго.

– Я знавал человека, который отлично разбирался с кипперсами, – обратился ко мне Джек, проигнорировав жалобы моей сестры. – Он их переворачивал на спинку и вытаскивал скелет. Очень лихо. Все косточки разом. Как струны арфы. До сих пор не знаю, как это у него получалось.

– Что с ней не так? – не отставала Марго.

– С чем? – в задумчивости переспросил муж. Он словно гипнотизировал рыбьи кости в надежде, что они сами вывалятся под его взглядом.

– С «роллсом», – уточнила Марго.

– С «Эсмерельдой»? – всполошился Джек. – А что с ней не так?

– Это я тебя спрашиваю. Ты меня просто бесишь.

– С ней все в порядке. Прекрасный автомобиль.

– Если бы мы на нем хоть иногда выезжали, – саркастически заметила Марго. – А что прекрасного в автомобиле, который вечно стоит в гараже с внутренностями снаружи?

– Внутренности не могут быть снаружи. На то они и внутренности, чтобы быть внутри.

– Как же ты меня злишь! – вскинулась Марго.

– Успокойся, дорогая, – вмешалась мать. – Если Джек говорит, что с автомобилем все в порядке, значит все будет хорошо.

– В каком смысле? – спросил Джек, заинтригованный.

– Мы хотим свозить Ларри на пикник, когда он приедет, – объяснила мать, – и подумали, что «роллс» отлично для этого подойдет.

Джек задумался, жуя копченую селедку.

– Хорошая идея, – наконец сказал он, к нашему удивлению. – Я как раз отладил мотор. Небольшая пробежка пойдет «Эсмерельде» на пользу. А куда вы хотите поехать?

– В Лалворт, – сказала мать. – Красивые места. Полуостров Пёрбек.

– А еще там хорошие холмы, – подхватил Джек. – Заодно проверю коробку передач.

Укрепленная мыслью, что с «роллсом» все в порядке, мать с энтузиазмом начала готовиться к пикнику. Как всегда, еды, приготовленной на один день, хватило бы армии Наполеона при отступлении из Москвы. Слойки с карри и корнуэльские пироги, дрожжевые пирожки с ветчиной и большой пирог с дичью, три жареные курицы, две буханки домашнего хлеба, торт с патокой, печенье с коньяком, безе, не говоря уже о трех видах домашнего чатни[2], всевозможных джемах, печенье, фруктовом пироге и бисквите. Когда все это было выставлено на кухонном столе, она позвала нас поглядеть.

– Как считаете, этого хватит? – обеспокоенно спросила она.

– Я думал, мы едем на полдня в Лалворт, а выходит, отправляемся в эмиграцию, – сказал Лесли.

– Мама, мы этого никогда не съедим! – воскликнула Марго.

– Глупости! Когда мы жили на Корфу, я брала вдвое больше.

– Но на Корфу с гостями набиралось двенадцать-четырнадцать человек, а сейчас нас только шестеро, – заметил ей Лесли.

– Похоже на двухгодичную помощь Красного Креста жертвам голода, – сказал Джек.

– Совсем не так много, – защищалась мать. – Вы же знаете, как Ларри любит поесть. К тому же пикник будет на побережье, а морской воздух пробуждает аппетит.

– Надеюсь, все это поместится в багажнике, – прокомментировал Джек.

На следующий день мать, несмотря на все наши протесты, заставила нас, прежде чем поедем встречать Ларри на вокзале, одеться понаряднее. Но Марго никак не могла подобрать помаду нужного оттенка, и все планы матери пошли насмарку: только мы собирались рассесться в «роллс-ройсе», как подъехало такси, а в нем сидел Ларри, прибывший более ранним поездом. Он опустил стекло и уставился на нас.

– Ларри, дорогой! – закричала мать. – Какой чудесный сюрприз!

– Кто-нибудь здесь болеет простудой? – прошипел он раздраженно. Это были его первые слова, обращенные к семье после десятилетнего отсутствия. – Если да, то я отправляюсь в отель.

– Простуда? – удивилась мать. – Нет, дорогой. А почему ты спрашиваешь?

– На этом богом забытом острове решительно все болеют. – Ларри вылез из машины. – Всю неделю в Лондоне я только тем и занимался, что спасался от полчища бактерий. Все чихают и сопят, как целый выводок бульдогов с катаром верхних дыхательных путей. Вы бы видели, что творилось в поезде: такой кашель и отхаркивания, словно перевозили туберкулезный санаторий! Я всю дорогу просидел в туалете, зажав нос и брызгая назальным спреем в замочную скважину. Как вы только выживаете на этом заразном острове, ума не приложу. Готов поклясться, что в Лондоне сейчас больных больше, чем было во время Великой чумы.

Он заплатил таксисту и с чемоданом направился в дом; мы – за ним. На нем были охотничья шапка из твида с узором «собачий зуб» и на редкость невзрачный тартановый костюм болезненно-зеленой расцветки в тусклую красную полоску. Он был похож на маленького толстенького Шерлока Холмса.

– Слава богу, ни у кого из нас нет простуды, – сказала мать, следуя за ним. – У нас прекрасная погода. Дорогой, как ты насчет чая?

– Я бы предпочел большой стакан виски с содовой. – С этими словами Ларри достал из просторного кармана пальто полупустую бутылку. – Лучше всего от простуды.

– Но ты сказал, что у тебя нет простуды, – напомнила ему мать.

– Пока нет, – он наполнил стакан, – но могу подхватить. Это называется профилактическая медицина.

Было очевидно, что по дороге домой он прибегал к ней уже неоднократно; человек веселел на глазах, и мать решила затронуть тему пикника:

– Крыша Министерства авиации твердо обещает жару, и мы подумали взять «роллс» и отправиться завтра на пикник.

– Тебе не кажется грубоватым бросить меня одного, после того как мы десять лет не виделись? – сказал Ларри.

– Дорогой, не говори глупости. Ты поедешь с нами.

– Только не пикник в Англии, – запротестовал Ларри. – Я этого не выдержу. Помню с детства! Все эти муравьи с песком в еде, костер, не разжигающийся из-за мокрого хвороста, орущие чайки, а когда ты надкусываешь бутерброд с огурцом, вдруг тебе на голову падают хлопья снега…

– Ну что ты, дорогой. Крыша Министерства авиации обещает беспрецедентно высокое давление, – заверила его мать. – Завтра будет очень жарко.

– У них на крыше, может, и жарко, а у нас внизу?

– Не сомневайся, – твердо заявила она.

– Я подумаю, – пообещал Ларри и вместе с недопитой бутылкой на случай, если микробы атакуют его среди ночи, отправился спать.

Утро выдалось небесно-голубым и безветренным, уже в семь утра припекало. Предсказания сбывались. Наша мать, дабы уж точно ублажить Ларри, принесла завтрак ему в постель. А Марго ради общего спокойствия даже воздержалась от получасовой какофонии в ванной, где она обычно распевала популярные песни, не зная толком ни мелодии, ни стихов.

К десяти часам багажник был загружен, можно трогаться в путь. Джек в последнюю минуту что-то отладил в моторе – тут пустяков не бывает, мать еще раз пересчитала все продукты, Марго трижды возвращалась в дом за чем-нибудь забытым. Наконец все собрались перед машиной.

– Может, опустим крышу, раз уж такой чудесный день? – предложил Джек.

– О да, дорогой, – поддержала его мать. – Надо пользоваться погодой.

Лесли с Джеком общими усилиями убрали парусиновую крышу. Мы все расселись, и «роллс» покатил по английской глубинке, роскошной, зеленой и какой-то миниатюрной, заполненной птичьим пением, – о чем еще можно мечтать? Лесочки на проносящихся мимо холмах смотрелись этаким барельефом на фоне голубого неба, где смутно вырисовывались ниточки неподвижных облаков, похожих на зубастых карпов. Воздух благоухал, солнце пригревало, и автомобиль, тихо жужжа, словно сонный шмель, скользил среди высоких живых изгородей и зеленых холмов, то и дело, как ястреб, ныряя в лощину, где сбивались в кучку коттеджи с неровными соломенными крышами, так что каждой деревеньке хорошая стрижка не помешала бы.

– Я уже забыл, как этот пейзаж напоминает викторианские кукольные домики, – в задумчивости произнес Ларри.

– Правда, чудесно, дорогой? – сказала мать. – Я знала, что тебе понравится.

Мы миновали беленые коттеджи, чьи соломенные крыши походили на огромные корки пирога, и тут Джек за рулем вдруг напрягся.

– Та-ак! – воскликнул он. – Вы слышали? Тикити-тикити-пинг, а потом скррр…

После небольшой паузы Ларри обратился к матери:

– Мне казалось, эта семья и без того неуравновешенная, чтобы еще добавлять безумия посредством женитьбы.

– Вот опять. Скррр! Скррр! Неужели не слышите? – Глаза у Джека лихорадочно блестели.

– Господи! – с горечью выдохнула Марго. – Почему мы не можем никуда поехать без того, чтобы ты не разобрал машину на части?

– Но это может быть серьезно. Тикити-тикити-пинг может означать повреждение головки магнето.

– Просто наехали на камень, – предположил Лесли.

– Нет, тогда был бы другой звук, – сказал Джек. – Пинг, но без тикити.

– Я не слышал никакого тикити.

– Никто не слышит никакого тикити, кроме него, – раздраженно сказала Марго. – У меня это уже вот где!

– Ну-ну, дорогая, не ссорьтесь, – примирительно сказала мать. – Кто в нашей семье инженер?

– Интересному языку учат нынешних инженеров. В мое время никаких тикити-пингов они не обсуждали, – прокомментировал Ларри.

– Джек, если вы считаете это серьезным, давайте остановимся, и вы все проверите, – сказала мать.

Джек съехал в карман, обсаженный цветущими ивами, выскочил из машины, открыл капот и нырнул во внутренности «Эсмерельды», как изнемогающий от жары человек бросился бы в прохладный бассейн. Послышались громкие стоны и кряхтенье, а затем высокие носовые звуки, как будто ошалевший овод застрял в струнах цитры.

– Что ж, поскольку нашего форейтора, кажется, поразила молния, как насчет какой-нибудь живительной жидкости? – подал голос Ларри.

– Не слишком ли рано, дорогой? – всполошилась мать.

– Для англичан, возможно, и рано, но ты не забывай, что я много лет прожил среди иностранцев с пониженными моральными устоями, и они вовсе не считают, что, прикладываясь к спиртному, днем или ночью, ты каждый раз ставишь под удар свою бессмертную душу.

– Ну что ж, дорогой. Возможно, немного аперитива и не повредит.

Лесли залез в багажник и раздал нам напитки.

– Для остановки место не самое плохое, – сказал Ларри, снисходительно оглядываясь на зеленые холмы, по-шахматному расчерченные живыми изгородями, здесь и там помеченные черными и жемчужно-вспененными лесами.

– А какое жаркое солнце, – вставила мать. – Для этого времени года просто удивительно.

– Зимой за это заплатим, – мрачно предсказал Лесли. – Обычная история.

Тут из глубины капота послышался громкий звенящий чих. Ларри замер, не донеся стакан до рта.

– Что это было? – спросил он.

– Джек, – ответил Лесли.

– Я про этот звук. Джек, говоришь?

– Да, чихнул.

– О боже! – воскликнул Ларри. – Вот кто принес бактерии. Мать, я неделю избегал заражения всеми способами, известными Британской медицинской ассоциации, чтобы подхватить простуду от собственного зятя… и где, в дикой глуши, где до ближайшего врача ехать и ехать! Нет, это уже слишком!

– Успокойся, дорогой. Люди иногда чихают и без всякой простуды.

– Только не в Англии. Здесь любой чих – предвестник бедствий, а то и смерти. Иногда мне кажется, что единственная радость англичанина – это заразить кого-то насморком.

– Ларри, дорогой, зачем преувеличивать? – заметила мать. – Джек всего разок чихнул.

Тут Джек снова напомнил о себе.

– Ага! – возбужденно воскликнул Ларри. – Вот и второй. Говорю тебе, он готовит настоящую эпидемию. Предлагаю оставить его здесь. Лесли сядет за руль, а его кто-нибудь подбросит до Борнмута.

– Мы не можем оставить его на обочине, не говори глупости, Ларри, – сказала мать.

– Почему нет? Эскимосы оставляли своих стариков на плавучих льдинах, где их съедали белые медведи.

– Не понимаю, зачем Джека должен съесть белый медведь только оттого, что ты боишься какой-то дурацкой простуды, – возмутилась Марго.

– Я выразился фигурально, – сказал Ларри. – Здесь его, скорее всего, заклюют кукушки.

– Я не позволю бросить его одного, – отрезала Марго.

Тут Джек вылез из-под капота. Его внушительный нос вырос вдвое и стал цвета перезрелой хурмы, а из полуприкрытых глаз градом катились слезы. Он приблизился, отчаянно чихая.

– Назад! – закричал Ларри. – Проваливайте отсюда вместе со своими грязными бактериями!

– Эдо не бакдерии. – Джек старался четко произносить каждое слово. – Эдо сенная лихорадка.

– Научные термины меня не интересуют. Проваливайте, кому говорят! Я вам кто, Луи Пастер, что вы тащите ко мне своих микробов?

– Эдо сенная лихорадка, – повторил Джек, продолжая страшно чихать. – Наверное, здесь чдо-до цведед. – Он скорбно воззрился слезящимися глазами и разглядел ивы. – Ага! – рявкнул он сквозь чихи. – Вод эди гадины.

– Я не понимаю, что он говорит. Эти микробы уже проникли в его мозг, – предположил Ларри.

– Это сенная лихорадка, – пояснила Марго. – А во всем виноваты цветущие ивы.

– Это еще хуже, чем простуда, – не на шутку встревожился Ларри. – Я не хочу подхватить сенную лихорадку.

– Ее нельзя подхватить, дорогой, – пыталась успокоить его мать. – Это аллергия.

– Да хоть бы анаграмма. Пусть на меня не дышит.

– Но это не заразно, – настаивала Марго.

– Ты уверена? Все бывает в первый раз. Так сказал прокаженный своей жене, и не успела она задуматься, как уже основала колонию, где все звенели колокольчиками и кричали друг другу: «Нечистый!»

– Дорогой, ты все усложняешь, – сказала мать. – Обыкновенная сенная лихорадка.

– Надо поскорей уезжать од эдих деревьев, – сказал Джек.

Он сел в машину и рванул так, что мы едва разминулись с большой, груженной навозом повозкой и с впряженными в нее двумя огромными битюгами, вынырнувшими непонятно откуда.

– Не помню, чтобы я подписывался на групповое самоубийство! – вскрикнул Ларри, хватаясь за ручку двери.

– Не так быстро, – обратилась к мужу Марго. – Не разгоняйся.

– Воздуха! – простонал Джек. – Я задыхаюсь од эдой быльцы!

После нескольких миль бешеной езды, сопровождаемой взвизгами матери и Марго и предостерегающими выкриками Ларри, Джек продышался, и его немного отпустило. «Роллс» перешел на более умеренный ход.

– Лучше бы моя нога не ступала на английскую землю, – сетовал Ларри. – Сначала противные микробы, потом сенная лихорадка, теперь сумасшедшие гонки прямиком из «Бен-Гура»[3]. В мои годы это чревато сердечным приступом.

Время приближалось к ланчу, когда мы оказались в лабиринте узких дорожек среди мысов и утесов. В попытке найти бухту Лалворт мы окончательно заплутали, но в какой-то момент дорога нас вывела к полукруглому заливчику, охраняемому высокими скалами. Залив безмятежно голубел под ярким солнцем, и мы решили устроить здесь ланч. Если не считать пожилой пары, прогуливавшей свою собаку, берег был безлюден.

– Как удачно, – сказала мать. – Весь пляж в нашем распоряжении. Я боялась, что прекрасная погода выгонит всех на природу.

– Давайте прогуляемся вокруг бухты, – предложил Лесли. – Расстояние небольшое, и открывается хороший вид.

Согласившись с этим планом, мы припарковались и, навьюченные провиантом, напитками и подстилками, зашагали по гальке.

– Мне необходимо на что-то опереться, – сказала мать. – Иначе разболится спина.

– Правильно, сидеть надо культурно, – согласился Ларри, – не то кишки завяжутся в узел, а от этого бывает язва и все такое. Внутренности гниют, еда проваливается в желудочную полость.

– Ларри, милый, может, не стоит перед едой? – попросила мать.

– Обопрись на скалу, – посоветовала ей Марго.

– Отличная мысль. Вон там, в тенистом уголке.

Только она туда направилась, как от скалы отвалился здоровый кусок и с грохотом упал на гальку, а за ним с шипением посыпались струи песка.

– Нет уж, спасибо, – сказал Ларри. – Без меня. Я вовсе не горю желанием быть заживо похороненным.

– Послушай, вон черный валун, как раз посередине пляжа, будет на что опереться.

И Лесли направился туда, побросал поклажу, накрыл валун подстилкой и еще подложил мягкие подушечки. Мать приковыляла и заняла удобное местечко. Ларри присел рядом, а мы расстелили свои подстилки, уселись на гальке и стали распаковывать наши несметные припасы.

– Странный здесь запах, – пожаловался Ларри, набив рот слойкой с карри.

– Морские водоросли, – объяснил Лесли. – Они всегда попахивают.

– Они считаются полезными для здоровья, – вступила Марго. – Особенно для легких.

– Вряд ли этот запах полезен для легких, – покривила носом мать. – Очень уж… очень уж он… резкий.

– Он накатывает волнами, вместе с ветром, – предположил Ларри.

– Мм. – Марго закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Прямо чувствуешь, как он очищает легкие.

– Только не мои, – возразил ей Ларри.

– Ветер переменится, и запах уйдет, – весело бросил Лесли, отрезая себе большой кусок пирога с дичью.

– Я очень надеюсь. Он довольно тяжелый, – сказала мать.

Какое-то время мы ели молча, а потом Ларри втянул носом воздух:

– Запах стал еще хуже.

– Это зависит от ветра, – успокоил его Лесли.

Ларри поднялся и стал осматриваться:

– Не вижу я никаких водорослей, только у самой воды.

Он подошел к нам и снова принюхался.

– Теперь понятно, почему вы не жалуетесь, – с горечью сказал он. – У вас-то не пахнет. Воняет там, где сидим мы с матерью.

Он принялся осматривать место, где мать с удовольствием ела корнуэльский пирог, запивая его вином. Вдруг он издал такой вопль ужаса и ярости, что мы аж подскочили, а она пролила вино себе на колени.

– Мать честная! – заорал Ларри. – Вы только поглядите, куда этот идиот нас посадил! Неудивительно, что мы тут задыхаемся. Мы наверняка умрем от тифа!

– Ларри, дорогой, зачем так кричать? – Мать вытирала юбку носовым платком. – То же самое можно сказать спокойно.

– Нет, нельзя! – огрызнулся он. – Невозможно оставаться спокойным перед лицом такой… такой мерзости!

– Ты о чем, дорогой? – не поняла мать.

– Ты знаешь, на что ты опираешься по милости твоего сынка?

– На что? – Она бросила нервный взгляд через плечо. – На валун.

– Это не валун, – с угрожающим спокойствием произнес Ларри. – А также не груда высохшего песка и не окаменевший таз динозавра. Это не имеет никакого отношения к геологии. Знаешь, на что мы с тобой вот уже полчаса опираемся?

– На что? – Мать струхнула не на шутку.

– На труп лошади. Огромного коняги.

– Чушь, – не поверил Лесли. – Это валун.

– У валуна бывают зубы? – саркастически поинтересовался Ларри. – Глазницы? Остатки ушей и грива? Послушай, из-за твоего злого умысла или глупости мы с матерью можем подхватить смертельную болезнь.

Лесли встал, чтобы взглянуть поближе. Заодно и я. И точно, из-под подстилки торчала голова, очевидно когда-то принадлежавшая лошади. Вся шерсть выпала, и кожа, многократно омытая морской водой, сделалась темно-коричневой. Рыбы и чайки выели глаза, из оскаленной пасти торчали пожелтевшие зубы, как два ряда могильных обелисков.

– Странно до чертиков. Я был готов поклясться, что это валун.

– Если бы в свое время ты потратился на очки, это спасло бы нас от больших неприятностей, – резко заметил ему Ларри.

– Откуда я мог знать? – воинственно отозвался Лесли. – Ты ожидал увидеть на пляже здоровенный конский труп?

– По счастью, я не так много знаю о поведении лошадей, – ответил Ларри. – Она могла окочуриться, купаясь. Но это никак не извиняет твоей исключительной глупости: предложить сгнивший труп в качестве шезлонга мне и матери.

– Чушь собачья, – отмахнулся Лесли. – На вид настоящий валун. Конский труп и выглядеть должен соответственно. Короче, тут нет моей вины.

– Он не только выглядит как труп, еще и пахнет трупниной, – продолжал Ларри. – Если бы твоя носовая перегородка не была отключена с рождения, как и твой интеллект, ты бы обратил внимание. Этот запах своеобразной амброзии достаточно красноречив.

– Ну-ну, дорогие, не надо ссориться, – попросила мать.

Она ушла с подветренной стороны и зажала нос платком.

– Смотри, черт возьми! Я тебе сейчас покажу.

Лесли отбросил подушки и сдернул подстилку, обнажив потемневший и полумумифицированный остов. Марго вскрикнула. Конечно, если ты знал, что перед тобой конский труп, все было понятно, но можно было понять и Лесли: с учетом зарытых в гальке ног темно-коричневый кожистый торс легко было принять за нечто другое.

– Ну, видишь? – торжествующе воскликнул Лесли. – Чем тебе не валун?

– Ничего похожего, – холодно заметил Ларри. – Что есть, то есть: окоченевший конский труп. Если уж принимать его за что-то другое – разве что за какого-нибудь слабоумного члена жокейского клуба.

– Вы так и будете до вечера спорить о конских трупах? – не выдержала Марго. – От вас, мужчин, можно сойти с ума.

– Да, Ларри, дорогой, давайте уйдем отсюда и найдем более подходящее место для ланча, – сказала мать.

– Я предлагаю послать вперед Лесли. Может, на этот раз он присмотрит окочурившуюся корову или пару овец. Кто знает, какие еще зловонные трофеи нас ожидают? Утонувшая свинья стала бы прекрасным дополнением к меню.

– Ларри, прекрати, – твердо сказала мать. – С меня хватит этого запаха, чтобы еще выслушивать такие разговоры.

– И в чем моя вина? – брюзжал Ларри, пока мы шли по пляжу. – Разве не Лесли нашел эту аппетитную полуразложившуюся победительницу дерби? Вот кто Бёрк и Хейр в одном лице[4]. На него и нападай.

Мы прошли дальше по пляжу, наши аппетиты быстро разгорелись от свежего соленого воздуха и перепалки, трупный запах нас больше не мучил, и мы набросились на еду с удвоенным рвением. После чего, набив желудки и, пожалуй, перебрав вина, мы все провалились в забытье и спали долго и крепко. Вот почему мы пропустили изменения погоды. Я проснулся первый. Сначала я решил, что уже вечер, так как вся бухта была погружена во мрак, но потом посмотрел на часы: всего пять. Быстрый взгляд наверх сразу внес ясность. Когда мы еще бодрствовали, небо было бледно-голубым, а море все переливалось, сейчас же небосвод приобрел оттенок сланца, а вода, ему под стать, сделалась иссиня-черной, и волны угрожающе вздымались под порывами ветра. Горизонт был черен как смоль, рассекаемый молниями, и до моего слуха донеслись не такие уж далекие раскаты грома. Я тут же поднял тревогу, и все уселись, полусонные, осоловелые. Через несколько секунд до них дошло, какой метеорологический кульбит произошел, пока они спали.

– О боже! – воскликнула мать. – А ведь крыша Министерства авиации обещала…

– Кошмарная страна, – сказал Ларри. – Только отчаянному мазохисту может нравиться эта жизнь. Здесь все умерщвляет твою плоть – от домашней еды до закона о торговле спиртными напитками и от женщин до погоды.

– Скорей в машину, – приказал Лесли. – Сейчас ливанет.

Мы наспех собрали провиант и все движимое имущество, сумки, коробки и двинули по пляжу. Из-за споров вокруг конского трупа нас слишком далеко занесло, и теперь до машины надо было топать и топать. На полдороге нас застиг дождь. Сначала упало несколько крупных капель, а затем тучи словно прорвало, и хлынул сплошной поток. Через считаные секунды мы были мокрые насквозь. Ледяной дождь. Стуча зубами, мы взбежали на холм, где стоял наш «роллс», и тут перед нами открылась новая беда. Джек, убаюканный безоблачным небом, не стал поднимать крышу, и сейчас внутри стояли глубокие лужи.

– Дьявол! – заревел Ларри, пытаясь перекрыть шум ливня. – Здесь хоть у кого-то сохранились остатки разума?

– Откуда я мог знать, что пойдет дождь? – обиделся Джек.

– Оттуда, что он всегда идет на этом острове, больше похожем на мокрую губку.

Лесли с Джеком попытались поднять крышу, но быстро выяснилось, что по какой-то причине это невозможно.

– Бесполезно, – отдуваясь, объявил Лесли. – Придется на всех парах мчаться к ближайшему укрытию.

– Отлично! – отреагировал Ларри. – Я всегда мечтал о том, чтобы проехать в сезон дождей на кабриолете.

– Да прекрати ты уже стенать, – огрызнулся Лесли. – Мы все одинаково промокнем.

Мы забрались в машину, и Джек рванул, чтобы поскорей довезти нас до укрытия, но крики и рыки с заднего сиденья заставили его сбавить обороты. Дождь хлестал нас по лицу. Примерно через полмили машину затрясло, и мы поняли, что проколота шина. Джек, чертыхаясь, тормознул, и они с Лесли принялись менять покрышку, пока мы все сидели в гробовом молчании, поливаемые дождем. От прически, которую Марго сооружала с таким тщанием, остались пряди, висевшие крысиными хвостами. Мать как будто в одиночку преодолела Атлантический океан. Но хуже всего смотрелся Ларри. Он опустил уши своей охотничьей шапки, и дождевые потоки – Ниагарский водопад в миниатюре – струились ему на колени. Тартановый костюм, вбиравший в себя воду с жадностью песчаных дюн Сахары, и без того тяжелый, поглотив десяток галлонов жидкости, висел на нем, точно мокрые доспехи.

– Мать, объясни мне, что ты имеешь против меня? – спросил он, когда Джек и Лесли вернулись в машину и мы поехали дальше.

– Дорогой, ты о чем? – не поняла она. – Я против тебя ничего не имею. Не говори глупости.

– Я не верю в случайности, – продолжил он. – Слишком уж хорошо все спланировано. У тебя, видимо, была тайная психологическая установка меня уничтожить. Почему ты не задушила меня подушкой в колыбели? Зачем убивать меня в расцвете сил?

– Ларри, ты говоришь такие глупости. Если бы тебя сейчас слышал посторонний человек, он бы мог подумать, что ты говоришь серьезно.

– Я говорю серьезно. Не важно, мои издатели будут в восторге от скандала. «Известный романист погиб от рук матери. „Я это сделала, потому что он мучился“, – призналась она».

– Ларри, ты можешь помолчать? – не выдержала мать. – Как же ты меня расстраиваешь.

– Пикник – это твоя идея.

– Но крыша Министерства авиации… – начала она.

– Довольно, – взмолился он. – Если ты еще раз произнесешь эти слова, я закричу. Одна надежда, что их всех там убило молнией.

Тем временем дорога вывела на самый верх прибрежных скал. Потемнело, как в сумерки, а порывы ветра раскачивали дождевую завесу так, что за несколько шагов невозможно было ничего разглядеть. От золотых вспышек молний и оглушительных раскатов грома прямо над головой мать и Марго взвизгивали от страха. И тут мы прокололи вторую шину.

– Ну вот и всё, – философски заметил Джек, съезжая на обочину.

Повисло короткое молчание.

– Что значит «всё»? – поинтересовался Ларри. – А поменять колесо слабо́? Может, вы там не заметили, но нас поливает дождь.

– Нет, – последовал короткий ответ, а уже затем пояснение: – У нас только одна запаска.

– Одна запаска? – Ларри словно не верил собственным ушам. – Боже! Какая организация! Какое планирование! Если бы Стэнли вел себя подобным образом, он бы до сих пор искал Ливингстона![5]

– Ничего не могу поделать, – сказал Джек. – Мы уже использовали запаску. Никто не ждет двух проколов подряд.

– Быть готовым к неожиданностям – в этом и заключается искусство жизни.

– Вот тебе неожиданность, – вступила Марго. – Если ты такой умный – давай!

– Даю, – неожиданно для всех сказал Ларри. – Когда ты окружен болванами, остается надеяться только на себя.

С этими словами он не без труда вылез из машины.

– Ты куда, дорогой? – спросила его мать.

– Туда. – Он показал пальцем. – Видите человека в поле? Не спрашивайте меня, что он там делает под проливным дождем. Небось деревенский дурачок. Но, возможно, я смогу у него узнать, где находится ближайший коттедж или гостиница с телефоном. Мы туда пойдем пешком и вызовем аварийку.

– Как ты все здорово придумал, – восхитилась мать.

– Я бы так не говорил. Просто когда ты со всех сторон окружен глупостью, любое логичное решение покажется гениальным.

Он пошел по дороге, а я направился следом, не желая ничего пропустить.

Мы подошли к полю. Вдали мужчина прохаживался между посадками, что-то весело насвистывая себе под нос. Плечи он закрыл от дождя мешковиной, а голову – еще одним мешком. Время от времени он нагибался, внимательно разглядывал росток, а затем его выдергивал. Может, и правда деревенский дурачок. Мы к нему направились между посадками. Мокрая земля липла к подошвам, как черная патока, и вскоре мы уже тащили на себе по пять лишних фунтов на каждом ботинке.

– Мой костюм уже весит восемьсот фунтов, да еще башмаки… у меня сейчас случится инфаркт, – отдувался Ларри.

– Эй, привет! – закричал я мужчине издалека.

Он разогнулся и поглядел на нас, грязных, заливаемых водой.

– Добрый день! – откликнулся он.

– С такой метеорологической историей, казалось бы, английский язык должен как-то модифицировать приветствия, – сказал мне Ларри. – Разве не абсурд говорить «Добрый день», когда и Ной не рискнул бы отправиться в плавание?

Когда мы приблизились, Ларри включил все свое очарование, насколько это позволял его смехотворный вид:

– Извините, что побеспокоил вас. У нас сломалась машина. Не будете ли вы так добры сообщить нам, где находится ближайший телефон, чтобы вызвать аварийную службу?

Мужчина внимательно нас разглядывал. У него были голубые глазки с огоньком и ястребиный нос, а лицо напоминало румяное осеннее яблоко.

– Телефон? – переспросил он. – Здесь нет телефона. Нельзя вызвать, нет телефона.

– Это я понимаю, – терпеливо покивал Ларри. – А где находится ближайший?

– Ближайший? Ближайший… Дайте подумать… Я давно никуда не звонил… Джефф Роджерс живет в том конце долины, но у него телефона нет… и у миссис Чарльтон, которая живет вон там… Лучше всего, сэр, вам дойти до перекрестка, а потом направо. Увидите – «Бык»… это паб, и у них есть телефон… по крайней мере прошлой весной, когда я туда заглядывал, был.

– Понятно, – сказал Ларри. – А как отсюда добраться до перекрестка?

– Хорошая прогулочка, сэр, – сказал мужчина. – Добрых три мили.

– А нельзя ли поточнее?

– Хорошая прогулочка, все время в гору.

– Это не так важно, – заверил его Ларри. – Но нам нужны точные указания…

– Дам-ка я вам Молли, – сказал мужчина. – Так будет быстрее.

– Мне как-то неудобно беспокоить вашу жену…

Слова Ларри были встречены взрывом смеха.

– Жену! Жену! Вот уж насмешили, сэр. Молли мне не жена, это моя лошадь.

– Вот как. Вы очень добры, но я уже давно не ездил верхом, к тому же у нас сегодня был неудачный опыт с лошадью.

– Нет-нет. Не верхом, а на двуколке.

– Ясно, – сказал Ларри. – Но тогда как мы ее вам вернем?

– Да не беспокойтесь, сэр. Просто закрепите получше поводья, и она сама придет домой. Она всегда ко мне приходит. Ничем не хуже жены, сэр, и пусть моя старушка не обижается. Если я в пабе перебираю, они меня кладут в двуколку, и Молли без лишних слов везет меня домой.

– Сообразительное животное. А в вашу двуколку шесть человек поместятся?

– Да, сэр. Главное, ехать медленно, а если в гору, то двоим лучше вылезти и идти пешочком.

Мы обогнули живую изгородь и за ней обнаружили Молли, покрытую мешковиной, задумчиво жующую что-то в своей торбе. Она была крепко сбитая, как эксмурский пони, только вдвое крупнее. Двуколка красивая, просторная. Мужчина отвязал Молли и протянул вожжи Ларри, а тот поспешил вручить их мне.

– Ты у нас зоолог, вот ты и погоняй, – приказал он.

Мужчина дал нам указания, которые, как обычно в сельской местности, изобиловали путаными деталями: «слева увидите расщепленную молнией ель» или «впереди будет овечье пойло, которое можно обогнуть». Мы заставили его повторить все указания дважды, после чего, наговорив ему добрых слов, залезли в двуколку. Молли, видимо подзамерзшая на приколе у изгороди, с готовностью откликнулась на мои подбадривания и резво затрусила в сторону дороги. Домочадцы встретили нас хохотом, они не верили своим глазам.

– Ты собираешься нас отбуксировать таким образом? – обратился Лесли к брату.

– Нет, – последовал суровый ответ. – Это транспортное средство доставит нас в убежище с телефоном. А если привязать к колесам ножи для пикника и Марго изобразит из себя Боудику[6], при определенном везении мы переедем какого-нибудь селянина и отрежем ему ноги.

После некоторых препирательств нам удалось убедить домочадцев покинуть мокрый «роллс» и пересесть в такую же мокрую, но мобильную двуколку. Ливень успела сменить морось, что было еще хуже, так как она пробирала до костей. Молли, повернувшая уши назад, чтобы слышать мои похвалы ее сноровке, старательно делала свое дело, и мы ходко продвигались по проселочным дорогам. Через каких-нибудь двадцать минут мы оказались в совершенно незнакомой и необитаемой местности.

– Дорогой, я надеюсь, ты знаешь, куда мы едем, – озабоченно сказала мать.

– Конечно знаю, – отмахнулся Ларри. – Указания хозяина огненными буквами выжжены в моем мозгу. Джерри, возле вон того дуба поворачиваешь направо, а потом второй поворот налево.

Какое-то время мы ехали молча, пока не добрались до перекрестка без дорожного знака. Не успел Ларри дать указание, как Молли уже повернула налево.

– Вот видите! – торжествовал Ларри. – Она со мной согласна. Даже бессловесные лошади сразу чувствуют прирожденного лидера. Ее хозяин наверняка посещает этот паб, так что дорога ей хорошо известна.

Мы углубились в мокрый, сочащийся влагой лес, где на нас хлопали крыльями вяхири и подозрительно пикировали сороки. Дорога петляла среди вымокших деревьев.

– Нас ждет расчудесный деревенский паб. – Ларри потянуло на лирику. – Жаркий огонь в камельке согреет нас снаружи, а горячий виски с лимоном – внутри. Хозяин, скромный крестьянин, будет скакать вокруг, исполняя наши желания, пока мы греемся у камелька…

Тут мы свернули за угол, и Ларри проглотил язык. В пятидесяти ярдах, утопая в грязи, стоял наш «роллс».

У Молли, может, и были недостатки, но где живет хозяин, она знала точно.

Первое плавание

Как бы хорошо ни был подвешен у вас язык, мозг может дать слабину, когда вы попытаетесь описать Пьяцца Сан-Марко в полнолуние, напоминающую раскрытый нарцисс. Дома, словно слепленные из крошащейся пересахаренной нуги, в роскошных коричневых, красных и утонченно-розоватых осенних тонах. Сидишь и, как завороженный, наблюдаешь за фигурками звонарей-мавританцев, появляющихся каждые пятнадцать минут, чтобы ударить в большой колокол кафедрального собора, после чего эхо разнесется по всей огромной площади.

В тот вечер Венеция была необыкновенно хороша, и картину портило только мое воинственное семейство за двумя столами, заставленными питьем и блюдечками с закусками. Идея принадлежала моей матери, а на протяжении всей ее жизни то, что задумывалось как приятный сюрприз, неизбежно оборачивалось фиаско, шаг за шагом приближая ее к тому позорному столбу, который все дети припасли для родителей.

– Могла бы, по крайней мере, предупредить меня заранее. Тогда бы я рискнул жизнью и купил авиабилет. – Мой старший брат Ларри угрюмо разглядывал батарею стаканов, последовательно выставленную перед ним до безобразия счастливым официантом. – Какой в тебя вселился дьявол, что ты купила трехдневный круиз на греческом пароходе? Могла бы еще и на «Титанике»!

– Я подумала, что все будут в восторге. Греки прекрасные моряки, – защищалась мать. – И вообще, это у судна первое плавание.

– Вечно ты кричишь «Волки!» еще до того, как тебе сделали больно, – вставила Марго. – Мне кажется, это была превосходная идея.

– А по-моему, Ларри прав, – неохотно признался Лесли, так как мы не любили соглашаться со старшим братом. – Мы знаем, что собой представляют греческие суда.

– Не все, дорогой, – сказала мать. – Бывают и хорошие.

– Теперь уже ни черта не сделаешь, – мрачно заключил Ларри. – Ты нас приговорила к путешествию на этой чертовой посудине, которую наверняка бы отверг и Старый Мореход[7] в изрядном подпитии.

– Не говори глупости, Ларри, – отмахнулась мать. – Вечно ты преувеличиваешь. Человек в «Агентстве Кука» очень высоко о нем отзывался.

– Он сказал, что там отличный бар, – радостно подхватила Марго.

– О господи, – пробормотал Лесли.

– И наши языческие души омоют самыми омерзительными греческими винами, – изрек Ларри, – как будто выдавленными из яремной вены верблюда-гермафродита.

– Какая мерзость, – отреагировала Марго.

– Послушайте, – по-настоящему завелся Ларри, – меня вытащили из Франции под дурацким предлогом посетить места юности, на что я по глупости согласился. Я уже сожалею, а мы еще только добрались до Венеции. У меня скоро съежится печень от «Лакрима кристи» вместо хорошего честного божоле. В каждом ресторане вместо стейка «шароле» меня заваливают горами спагетти, этой особой разновидностью ленточных червей.

– Ларри, ну что ты такое говоришь! – не выдержала мать. – Как можно быть таким вульгарным?

Притом что в разных уголках площади играли разные мелодии три оркестра, ни на минуту не умолкали итальянцы и туристы и громко ворковали полусонные голуби, казалось, половина Венеции заинтригованно прислушивается к нашим семейным разборкам.

– На корабле все будет отлично, – успокоила всех Марго. – Мы же окажемся среди греков.

– Именно это Ларри и беспокоит, – мрачно изрек Лесли.

– Ну, нам пора. – Мать постаралась заразить всех своей наигранной уверенностью. – Сядем на вапорайзер – и в порт.

Мы расплатились, вышли к Большому каналу и поднялись на моторный катер, который наша мать с ее отличным знанием иностранного языка назвала «вапорайзером». Итальянцы, будучи не столь образованными, называли его вапоретто. Пока мы тарахтели мимо великолепных домов и подернутых рябью отражений фонарей в воде, Венеция открывалась нам во всей своей красе. Даже Ларри вынужден был признать, что иллюминация в Блэкпуле бледнеет рядом с этой. В конце концов мы добрались в порт. Подобно прочим портам, он выглядел так, словно его спроектировал, будучи не в духе, Данте, когда придумывал свой «Ад». Фосфоресцирующие лучи прожекторов превращали нас в героев ранних голливудских фильмов ужасов и забивали серебристый, как паутина, лунный свет. Настроения нам не прибавил даже вид миниатюрной матери, пытающейся убедить трех разбойного вида носильщиков, что мы сами справимся с нашим скарбом. Она с ними объяснялась на самом простом английском.

– Мы Англия. Мы не говорить по-итальянски! – кричала она в отчаянии, добавляя слова на хиндустани, греческом, французском и немецком, никак друг с другом не связанные.

Так она, в сущности, разговаривала с любым иностранцем, будь то эскимос или австралийский абориген, но развеять общую тоску ей удалось ненадолго.

Мы изучали примыкающие к этой части порта виды Большого канала, когда к причалу стало приближаться судно, которое, даже на взгляд самых сухопутных крыс, никак нельзя было счесть пригодным к плаванию. Когда-то его, видимо, использовали как немалого водоизмещения каботажник, но даже в ту давнюю пору, девственно-новенькое и свежеокрашенное, оно явно не отличалось красотой. Сейчас же, не располагая никакими атрибутами, которые в этом призрачно-фосфоресцирующем мерцании могли бы его выгодно подать, оно выглядело просто удручающе. Его несколько лет не красили, здесь и там виднелись на боку большие пятна ржавчины, напоминавшие раны и рубцы. Подобно женщине на высоких каблуках, сломавшей один из них, он сильно кренился на правый борт. Его полная неухоженность смущала сама по себе, но последний изъян обнаружился, когда корабль развернулся, чтобы пристать. На носу зияла огромная рваная дыра, в которую поместилась бы пара «роллс-ройсов». Эту и без того пугающую дефлорацию усугублял тот факт, что не было предпринято никаких, пусть даже самых примитивных, мер, чтобы исправить ситуацию. Листы обшивки от удара загнулись и сплющились в подобие гигантской хризантемы. Буквально онемев, мы наблюдали за маневрами. Прямо над дырой красовалось название корабля: «Посейдон».

– О боже! – выдохнул Ларри.

– Жуть. Вот это крен, – сказал Лесли, главный знаток корабельных дел в нашей семье.

– Это наш корабль! – заверещала Марго. – Мама, это наш корабль!

– Дорогая, не говори глупости.

Мать поправила на носу очки, всматриваясь в нависшее над нами судно.

– Три дня на этом корыте? – сказал Ларри. – Это будет похуже того, что испытал Старый Мореход, помяните мое слово.

– Я надеюсь, они что-то сделают с этой дыркой, прежде чем мы отплывем, – обеспокоенно сказала мать.

– Например? Заткнут одеялом? – поинтересовался Ларри.

– Наверняка же капитан это заметил, – предположила она как-то неуверенно.

– Даже греческий капитан не мог не заметить, что кто-то недавно продырявил их насквозь, – сказал Ларри.

– Туда попадут волны, – жалобно посетовала Марго. – Я не хочу, чтобы вода заливала мою каюту. Что будет с моими платьями!

– Полагаю, все каюты уже под водой, – заметил Лесли.

– Вот когда пригодятся маски и ласты, – сказал Ларри. – Добираться вплавь на ужин – как это ново! Мне точно понравится.

– Как только мы поднимемся на борт, ты должен пойти и поговорить с капитаном, – решила мать. – Возможно, его не было на корабле, когда случилась авария, и ему об этом не доложили.

– Мать, ты меня утомила, – огрызнулся Ларри. – Что, по-твоему, я должен ему сказать? Простите, любезный капитан, вы в курсе, что у вас в носовой части завелся жук-точильщик?

– Ларри, ты, как всегда, все усложняешь. Я бы сама к нему обратилась, если бы говорила по-гречески.

– Скажи ему, что я не желаю, чтобы мою каюту заливали волны, – потребовала Марго.

– Сегодня мы выходим в море, так что они по-любому не успеют ничего починить, – пояснил Лесли.

– Вот именно, – подхватил Ларри. – А мать, кажется, считает меня реинкарнацией Ноя.

– Тогда я им скажу, – воинственно заявила мать, пока мы поднимались по трапу.

Наверху нас встретил грек романтического вида с бархатистыми влажными глазами, как двое черных анютиных глазок, в мятом, некогда белом костюме, утратившем почти все пуговицы. Судя по вытертым эполетам, это был старший стюард, а его улыбчатые требования паспортов и билетов сопровождал такой запах чеснока, что мать отбросило к перилам и она напрочь забыла о заготовленном вопросе.

– Вы говорите по-английски? – спросила стюарда Марго, быстрее справившись с обонятельными проблемами.

– Немного, – ответил тот, вежливо кивая.

– Мне нужна сухость, – решительно заявила Марго. – Вода может испортить мою одежду.

– Как скажете, – ответил он. – Если вам моя жена, я вам давать жену.

– Нет-нет. Волны… Понимаете, вода…

– В каждой каюте есть холодная и горячая вода, – с гордостью доложил он. – Еще есть ночной дансинг с водой и вином.

– Ларри, вместо того чтобы смеяться, лучше бы пришел нам на помощь, – сказала мать через прижатый к носу платок; запах был так силен, что казалось, будто над головой стюарда витает чесночное облако.

Ларри взял себя в руки и с помощью беглого греческого языка (стюард пришел в восторг) в два-три приема вытянул сведения, что пароход не тонет, что волны не заливают кабины и что капитан знает об инциденте, ибо является его виновником. Ларри поступил мудро, не сообщив матери последнего факта. Старший стюард со всей гостеприимностью и чесночным благоуханием сопроводил мать и Марго в их каюты, а мужчины, следуя его инструкциям, направились в бар.

Вид этого заведения привел нас в ступор. Чем-то оно напоминало отделанную красным деревом гостиную в каком-нибудь захудалом английском клубе. Пространство загромождали стулья и кушетки шоколадной кожи вперемежку с громоздкими столами из мореного дуба. Всюду были расставлены огромные медные индийские горшки с клочковатыми пыльными пальмами. Среди этого похоронного великолепия нашлось место для крошечного паркетного танцпола: с одной стороны бар с бодрящим ассортиментом выпивки, а с другой – маленькая приподнятая сцена, утопающая в настоящем пальмовом лесу. Здесь же затесались, как мушки в янтаре, три печальных музыканта в сюртуках, целлулоидного вида манишках и кушаках по моде девяностых годов прошлого века. Один играл на древнем пианино и тубе, второй, принимая профессиональные позы, – на скрипке, а третий сочетал барабаны и тромбон. Когда мы вошли, это невероятное трио исполняло «Розы Пикардии» в совершенно пустой комнате.

– Я этого не вынесу, – сказал Ларри. – Это не корабль, а плавающее кафе «Кадена» из Борнмута. Мы здесь сойдем с ума.

В ответ на эти слова оркестр перестал играть, а лицо их руководителя озарила приветственная златозубая улыбка. Он сделал знак коллегам, и все трое, широко улыбаясь, отвесили нам поклоны. Нам пришлось ответить им тем же, прежде чем направиться в бар. Теперь, когда появились слушатели, оркестр заиграл «Розы Пикардии» с особым рвением.

– Пожалуйста, – обратился Ларри к бармену, сморщенному человечку в грязном фартуке, – дайте мне узо в самом большом стакане, чтобы меня парализовало.

Похожее на грецкий орех лицо бармена просияло: иностранец не только говорил по-гречески, но еще и мог себе позволить большой стакан узо.

– Amessos, kyrie[8], – сказал он. – Вам с водой или со льдом?

– С одним кусочком льда, – ответил Ларри и уточнил: – Чтобы у напитка слегка побелели щечки.

– Простите, kyrie, но льда у нас нет.

Ларри издал глубокий выстраданный вздох.

– Такое возможно только в Греции, – сказал он нам по-английски. – Кажется, что ты попал в мир Льюиса Кэрролла, а бармен – это переодетый Чеширский кот.

– С водой, kyrie? – По тону гостя бармен догадался, что тот им, скорее, недоволен.

– Чуть-чуть, – ответил Ларри по-гречески.

Из здоровенной бутылки узо, прозрачного, как джин, бармен налил изрядную порцию, затем подошел к раковине и плеснул из крана тонкую струйку. Тотчас напиток принял вид разжиженного молока, и даже на расстоянии мы ощутили запах аниса.

– Крепкая штука, – сказал Лесли. – Повторим?

Я согласился. Нам тоже налили, и мы чокнулись.

– За «Марию Целесту»[9] и всех идиотов, готовых на ней плавать!

Ларри сделал изрядный глоток и тут же пустил фонтан, которому бы позавидовал умирающий кит. Прижавшись к стойке, Ларри сжал руками горло, на глаза навернулись слезы.

– А-а-а-а-а! – прорычал он. – Этот придурок плеснул туда кипяток!

Выросшие среди греков, мы успели привыкнуть к их странному поведению, но налить горячую воду в национальный напиток – это, пожалуй, уж слишком эксцентрично.

– Зачем вы налили в узо горячую воду? – воинственно спросил Лесли.

– Так ведь у нас нет холодной, – ответил бармен, удивляясь тому, что гость сам не пришел к такому простому выводу. – Потому и льда нет. Это первое плавание, и в баре есть только горячая вода.

– Невероятно, – удрученно произнес Ларри. – Просто невероятно. Первое плавание… в носу зияет дыра, в оркестре играют семидесятилетние старцы, а в баре только горячая вода.

Тут в бар вошла наша мать в некотором замешательстве.

– Ларри, мне надо с тобой поговорить, – выдохнула она.

Он на нее внимательно посмотрел:

– Ты обнаружила в койке айсберг?

– У нас появился таракан. Марго бросила в него флакон одеколона, флакон разбился, и сейчас в каюте запах, как в парикмахерской. А таракану хоть бы что.

– Я рад, что у вас так весело, – сказал он. – Можешь отметить начало потрясающего путешествия жгучим узо.

– Я не пить пришла.

– Но наверняка не для того, чтобы мне рассказывать про наодеколоненного таракана? Твои истории своей эксцентричностью могут поспорить с греческими.

– Я пришла из-за Марго, – зашипела мать. – Она зашла сам знаешь куда, и дверь заклинило.

– «Сам знаешь куда» – это куда?

– В туалет. Ты меня прекрасно понял.

– И чего ты от меня ждешь? Я не слесарь.

– Она что, не может сама выбраться? – спросил Лесли.

– Не может. Дырочка наверху слишком маленькая, и внизу тоже.

– Хотя бы есть дырочки, – сказал Ларри. – В греческом туалете обычно не хватает воздуха, к тому же мы сможем через дырочки ее кормить во время путешествия.

– Не говори глупости, Ларри. Ты должен что-нибудь сделать.

– Попробуй бросить в щелку еще одну монетку, – посоветовал Лесли. – Иногда помогает.

– Уже пробовала, – сказала мать. – Я бросила лиру, но толку никакого.

– Греческий туалет принимает только драхмы, – объяснил ей Ларри. – Почему бы тебе не опустить банкноту в один фунт? Разница курсов будет в твою пользу.

– Будь так добр вызвать стюарда, который ее выпустит. Она там сидит уже бог знает сколько. Не торчать же ей там всю ночь. А если ударит локоть и потеряет сознание? С ней это часто случается.

Мать любила рисовать мрачные сценарии.

– Насколько мне известно, человек теряет сознание, как только входит в греческий туалет, – со знанием дела заявил Ларри. – Не надо даже ударять локоть.

– Ради бога, сделай уже что-нибудь! – вскричала мать. – Хватит пить и болтать языком.

Она привела нас в злополучный туалет. Лесли без лишних слов стал трясти дверь кабинки.

– Я здесь застрять! Я Англия! – возопила Марго. – Найдите стюарда.

– Да мы все знаем. Дурочка, это я! – прорычал Лесли.

– Уходи, это женский туалет, – приказала ему Марго.

– Ты хочешь отсюда выйти или нет? Тогда помолчи! – решительно окоротил он сестру.

Он повозился с дверью, тихо чертыхаясь, но все без толку.

– Дорогой, ты можешь не ругаться? Ты находишься в женском туалете, – напомнила ему мать.

– Там внутри должна быть маленькая ручка, которую надо потянуть на себя, – сказал он. – Вроде стержня.

– Я, что ли, не тянула?! – возмутилась Марго. – Чем, по-твоему, я занимаюсь уже битый час?

– Еще раз потяни, а я толкну.

– Тяну!

Лесли обрушился на дверь своим мощным плечом.

– Похоже на сериал с Пёрл Уайт[10], – сказал Ларри, потягивая остывший узо, который он предусмотрительно прихватил с собой. – Ты там поосторожнее, а то пробьешь в корабельном носу еще одну дыру.

– Бесполезно, – сказал Лесли, отдуваясь. – Прочная, зараза. Надо вызывать старшего стюарда или механика.

Он пошел на поиски.

– Вы не могли бы поторопиться, – взмолилась Марго. – Здесь так мрачно.

– Ты только не теряй сознание. – В голосе матери прозвучала тревога. – Старайся дышать ровно.

– И береги локти, – добавил Ларри.

– Ларри, зачем ты меня расстраиваешь? Можешь сделать что-нибудь разумное? – спросила мать.

– Принести горячий узо? Просунем его под дверь, – предложил он.

От гнева матери его спас Лесли, который привел с собой раздраженного и мрачного человечка кукольного вида.

– Именно женщины, – обратился он к матери и выразительно передернул плечами. – Всегда застревают. Сейчас я покажу. Это очень просто. Почему женщина не учится?

Он пару секунд повозился с замком, и дверь распахнулась.

– Слава богу, – выдохнула мать, увидев Марго живую и здоровую.

Но прежде чем она оказалась в объятиях домочадцев, человечек предостерегающе поднял руку.

– Назад! – скомандовал он. – Я вас учить.

Не успели мы вмешаться, как он запихнул Марго обратно в туалет и, зайдя следом, захлопнул дверь.

– Что вытворяет этот коротышка! Ларри, сделай же что-нибудь! – заверещала мать.

– Мама, успокойся. Он учит меня, – ответила Марго.

– Чему он тебя там учит? – совсем всполошилась мать.

Далее последовало зловещее молчание, прерываемое потоком греческих проклятий.

– Марго, выходи немедленно, – приказала не на шутку встревоженная мать.

– Я не могу, – заныла та. – Он запер нас обоих.

– Мерзкий тип. – Мать решила взять все под свой контроль. – Бей его, бей! А ты, Ларри, иди за капитаном.

– Теперь он не может открыть дверь, – пояснила Марго.

– Сюда старшего стюарда! – взвыл коротышка. – Сюда стюарда, открыть дверь!

– И где его искать? – спросил Лесли.

– Какие глупости, – вмешалась мать. – Ты в порядке? – снова обратилась она к дочери. – Дорогая, держись от него подальше.

– Стюард в кабине, первая палуба, – взывал пленник.

Тем, кто незнаком с греческим темпераментом и их особой способностью настолько усложнять самую простую ситуацию, что англосаксонский мозг не выдерживает, дальнейшая сцена может показаться невероятной. Даже нам, знающим греков, она тоже такой показалась. Старший стюард, которого вскоре привел Лесли, не только добавил к ароматам женского туалета запах чеснока, но также в один присест сделал комплимент Ларри за пристрастие к узо, похвалил Лесли за его греческое произношение, умиротворил нашу мать с помощью заткнутой за ухо большой гвоздики и тут же обрушился на запертого коротышку с таким жаром, что стальная дверь должна была бы просто растаять. Он забарабанил в нее своими кулачищами и пару раз лягнул. После чего отвесил матери поклон.

– Мадам, – сказал он ей с улыбкой, – не беспокоиться. Ваша дочь с девственностью в безопасности.

Последние слова ее совершенно озадачили. Она повернулась ко мне за разъяснениями, а в это время Ларри, давно привыкший к такого рода скандалам, отчалил в бар за новой порцией напитка. Я пояснил: он, скорее всего, имел в виду, что она может быть спокойна, как девственница. Но мать заподозрила нечто похуже.

– Нет, он не это имел в виду. У нее двое детей.

Я начал потихоньку терять терпение из-за путаницы, которую всегда устраивают греки. Я зачем-то набрал в легкие побольше воздуху, чтобы дать более детальное объяснение, но тут, на мое счастье, в туалет зашли три пассажирки – крупные большегрудые и усатые, толстоногие крестьянки в черных бомбазиновых платьях в обтяжку, пахнущие чесноком, по́том и еще чем-то неприятным в равных пропорциях. Они протиснулись между мной и матерью и вошли в туалет. Увидев старшего стюарда, скачущего от ярости и барабанящего в дверь, они остановились, как здоровенные боевые лошади, почуявшие запах настоящей битвы.

Представительницы любой другой национальности возмутились бы присутствием стюарда, не говоря уже обо мне, иностранце, в этом чертоге женственности, но гречанки – особая порода. Они сразу поняли, что попали в Ситуацию с большой буквы, а это они любят больше всего. Еще бы, трое мужчин (считая уединившегося с Марго) в женской уборной!

Глаза у них заблестели, усы задергались, они окружили старшего стюарда плотным кольцом горячей плоти и потребовали скорейших разъяснений. В разгар Ситуации все говорят одновременно. Температура в туалете подскочила до высокой отметки, гомон стоял такой, что голова у меня стала раскалываться, – с таким же успехом можно играть «Полет валькирий» в железной бочке.

Уяснив детали, три дамы, телосложением напоминавшие профессиональных борцов, оттащили старшего стюарда своими ручищами-граблями с алыми кончиками, подтянули повыше обтягивающие юбки и с криками «Опа, опа!» атаковали дверь кабинки. Их общий вес был под четыреста килограммов, но дверь не поддалась, и в результате под ней образовалась куча-мала. Дамы не без труда встали на ноги и завели спор, как им с ней справиться.

Одна из них, самая легкая, продемонстрировала свою идею (идеальный способ) на двери соседней кабинки. Увы, та не была заперта изнутри, и дама, влетев туда на всей скорости, сильно ушибла ногу об унитаз. Этим она, конечно, ничего не доказала, однако осталась довольна собой, а тут еще появился Ларри в сопровождении бармена с подносом, уставленным напитками.

Какое-то время мы все по-дружески потягивали узо, чокаясь и выясняя, кто замужем и у кого сколько детей. Еще больше Ситуацию оживил Лесли, который привел-таки слесаря. Все сразу забыли про напитки и стали высказывать свои предложения, но слесарь все отверг как человек, знающий свое дело. Подобно фокуснику, он закатал рукава и подошел к двери. Повисла тишина. Он достал из кармана отверточку и вставил ее в маленькое отверстие. Раздался щелчок, и все в восхищении ахнули, так как сезам открылся. Он сделал шаг назад и победоносно поднял руки.

Коротышка и Марго выглядели как двое счастливцев, спасшихся из «Калькуттской черной дыры»[11]. Старший стюард тут же принялся дубасить и трясти несчастного коротышку, при этом поливая его проклятиями. Затем слово взял слесарь-победитель. Мы с почтением слушали его речь о хитрых механизмах вообще и данном в частности. Он осушил стакан узо и выдал поэтический пассаж о замках, которые, похоже, были его маленьким хобби. С помощью отвертки, заколки, кривого ногтя и даже кусочка пластика он мог открыть любой замок. Взяв за кисть коротышку и стюарда, он повел их в туалет, как агнцев на заклание. Дверь захлопнулась раньше, чем мы успели их остановить. Моя семья и три толстухи затаили дыхание. Послышались скрежет и какие-то странные щелчки, а затем наступила затяжная пауза. За ней последовали гневные инвективы старшего стюарда и коротышки вперемежку с путаными объяснениями и извинениями эксперта по замкам. Мы решили незаметно ретироваться, а в это время дамы приготовились снова штурмовать неприступную дверь.

Так закончилась первая сцена нашего путешествия.

Я опускаю завесу молчания над особым раздражением, что проявили мои домочадцы в связи с отложенным ужином, – странный греческий протокол гласил, что он не может быть подан, пока из женского туалета не освободят старшего стюарда. А это потребовало значительного времени, так как постоянные наскоки на дверь окончательно повредили замок, и пришлось ждать, пока с попойки на берегу не вернется боцман и не пропилит дверные петли. Устав ждать, мы сошли на берег, перекусили на скорую руку и в мрачном расположении духа разошлись по каютам.

На следующее утро мы спустились в кают-компанию позавтракать. Прошедшие годы милостиво стерли из нашей памяти, что собой представляет усредненная греческая кухня. Конечно, существуют места, где можно хорошо поесть, но они редки, как единорог, и требуют долгих поисков. В Греции есть почти все ингредиенты для приготовления вкусных блюд, однако жители обычно так заняты выяснением отношений друг с другом, что у них просто не остается времени на высокое кулинарное искусство.

Четверо молодых официантов, не будучи исключением, воевали друг с другом, как стая недовольных сорок из-за лакомого куска. Декор (в данном случае, пожалуй, слишком сильное слово) в стиле бара, называемого здесь не иначе как «ночной клуп». Всюду мореный дуб. Медные поверхности начищены чисто символически, скатерти на столах белыми не назовешь, и все в бледных пятнах, которые так и не удалось вывести в какой-нибудь далекой пирейской прачечной. Наша мать украдкой, но весьма решительно протерла свои столовые приборы носовым платком и призвала нас последовать ее примеру. Поскольку мы были единственными посетителями, официанты не спешили прекращать свои разборки, пока выведенный из себя Ларри не заорал «Se parakalo!»[12] так, что мать уронила на пол все приборы Марго. Какофония тотчас прекратилась, и официанты окружили наш стол с неподражаемой услужливостью. Мать рада была обнаружить, что один из них, особенно льстивый, провел какое-то время в Австралии и посему владел рудиментами английского языка.

– Значит так, – улыбнулась она своему протеже. – Принесите большой заварной чайник, не просто горячий, а только что закипевший. И пожалуйста, без этих чайных пакетиков, от которых меня бросает в дрожь.

– В эти минуты я вспоминаю Брахмапутру во время эпидемии, – заметил Ларри.

– Дорогой, пожалуйста, не за завтраком, – осадила его мать и снова обратилась к официанту: – Я буду тост с запеченными помидорами.

Мы замерли в предвосхищении. Несмотря на свой богатый опыт, наша мать сохранила наивную надежду, что однажды встретит грека, который поймет, чего она хочет. Как мы и ожидали, ее требования насчет заварного чайника официант пропустил мимо ушей. Чай растет в пакетиках, полагал он, и любое вмешательство в дела природы может привести к непоправимым последствиям. Но мать дополнительно осложнила его жизнь, назвав доселе незнакомое ему блюдо.

– С запеченными на хриле помидорами? – переспросил он, поежившись. – Это что?

– Запеченными на гриле помидорами, – эхом отозвалась мать. – Положенными на тост.

Официант зацепился за единственное разумное слово – тост.

– Мадам желает тост, – сказал он твердо, помогая матери не сбиться с курса. – Чай и тост.

– И помидоры. Запеченные на гриле помидоры, – произнесла она максимально отчетливо.

Над бровью у официанта явственно выступила капелька пота.

– Что такое «запеченные на хриле помидоры», мадам? – спросил он, вернувшись в точку А.

Мы, тихо заказавшие себе завтрак, расслабленно наблюдали за тем, как схватка набирает обороты.

– Ну, помидоры… такие красные, как яблоки. То есть, я хотела сказать, как сливы.

– Мадам желает сливы? – озадаченно спросил паренек.

– Нет-нет, помидоры, – уточнила мать. – Вы же знаете, что такое помидоры?

Лицо юного грека просветлело. Оказывается, она желает помидоры.

– Да, мадам, – улыбнулся он ей в ответ.

– Вот и прекрасно. – Она торжествовала. – Значит, тост с запеченными помидорами.

– Да, мадам, – с почтением повторил официант и отошел в дальний угол, где начал переговоры со старшим стюардом.

Греческая жестикуляция замечательна своей силой и выразительностью. Мы наблюдали теневой театр за материнской спиной. Видимо, стюард в доходчивой форме сказал официанту, что если тот не знает, что такое запеченные помидоры, следует пойти и спросить. Расстроенный официант снова подошел к матери.

– Мадам, как готовить на хриле? – печально спросил он.

До этой минуты у матери складывалось впечатление, что ей наконец удалось разрушить языковой барьер, воздвигаемый греками. И тут она сдулась.

– «Хриль»? – переспросила она. – Что это? Я не говорю по-гречески.

Официант потерял дар речи. Это ведь изначально была ее идея. Он посчитал, что она несправедливо пытается переложить всю вину на него. Заказала на хриле и сама не знает, что это такое. Откуда же ему знать?

– Мадам желает помидоры, – начал он сначала.

– На тосте, – повторила она.

Он в задумчивости отошел и вступил в очередную перепалку со старшим стюардом, который в результате отправил его на кухню.

– Как будто ты снова в Греции. Ничего не могут сделать как надо, – пожаловалась мать.

А мы ждали второго раунда. Золотое правило с греками: ты должен быть готов к худшему и постараться получить от этого удовольствие.

После затяжной паузы официант вернулся и поставил перед матерью заварной чайник и тарелку с ломтем хлеба и двумя сырыми помидорами, разрезанными пополам.

– Но это не то, что я заказала, – возмутилась мать. – Они сырые, и это обычный хлеб.

– Помидоры, – упрямо стоял на своем паренек. – Мадам сказала «помидоры».

– Запеченные, – заспорила она. – Специально приготовленные.

Официант молча на нее вытаращился.

– Послушайте. – Мать растолковывала ему, как недоразвитому ребенку. – Сначала делается тост, понимаете? Вы делаете тост.

– Да, – тупо подтвердил он.

– Хорошо, – продолжала она. – Затем вы кладете на него помидоры и запекаете. Я понятно объясняю?

– Да, мадам. Вы это не хотеть? – Он показал на тарелку.

– В таком виде не хочу. Принесите запеченные, – сказала мать.

Паренек унес тарелку и вступил в новую перепалку со стюардом, чье внимание теперь требовали прибывшие греческие пассажиры, в том числе три знакомые нам толстухи.

Мы с интересом следили за тем, как официант поставил тарелку на рабочий стол, а затем расстелил салфетку, как фокусник, собирающийся показать сложный трюк. Наши целеустремленные взгляды привлекли внимание матери и Марго. Они обернулись и увидели, как он аккуратно кладет в салфетку хлеб и сверху помидоры.

– Господи, что он собирается делать? – спросила мать.

– Исполнит какой-то древний греческий ритуал, – объяснил ей Ларри.

Официант завернул бутерброд в салфетку и двинулся вроде бы в нашу сторону.

– Он что, хочет подать мне это в таком виде? – изумилась мать.

Но паренек с важным видом пересек кают-компанию и положил свой груз в центре керосиновой плитки. Так как весна была прохладная, плитку зажгли, она раскалилась, и от нее шло приятное тепло. Кажется, все догадались, что он собирается делать, но все же как-то не верилось. К нашему изумлению, он переложил сверток на раскаленную поверхность и, отойдя на шаг, стал наблюдать. Через пару секунд салфетка вспыхнула вместе с хлебом. Официант, встревоженный тем, что его изобретательный способ приготовления оказался не слишком эффективным, схватил салфетку с соседнего стола и бросил ее на плиту в расчете сбить пламя. Само собой, она тоже загорелась.

– Уж не знаю, как сей греческий деликатес называется, – сказал Ларри, – но на вид превосходный, а главное, приготовлен на наших глазах.

– Он сумасшедший! – воскликнула мать.

– Я надеюсь, ты не станешь есть это, – сказала Марго. – Как-то не очень гигиенично.

– Самый пикантный способ запекания помидоров, – настаивал Ларри. – А представляешь, с каким удовольствием ты будешь потом выковыривать из зубов кусочки обгорелой салфетки.

– Ларри, прекрати, – возмутилась мать. – Ну разумеется, я не стану это есть.

К пареньку присоединились еще два официанта, и они втроем с помощью чистых салфеток пытались сбить пламя. Ошметки помидоров и горящего тоста разлетались и падали на близлежащие столы и на посетителей. Одна из вчерашних толстух получила вознаграждение в виде смачной блямбы, а только что присевшему пожилому джентльмену прилетел раскаленный кусок тоста, этакая индейская стрела, которая пришпилила к рубашке его галстук. Из кухни вышел стюард и, моментально оценив ситуацию, схватил большой кувшин с водой, подбежал и выплеснул все на плиту. Пламя он погасил, зато ближайшие столы заволокло паром, и эти облака с запахами сожженных помидоров, горелого хлеба и спаленных салфеток распространились по всей кают-компании.

– Пахнет как минестроне[13], – сказал Ларри. – После всех его усилий я считаю, мать, что ты просто обязана попробовать это блюдо.

– Ларри, не говори глупости, – последовал ответ. – Они тут все с ума посходили.

– Они просто повели себя как греки, – поправил ее Лесли.

– Это синонимы, – уточнил Ларри.

Тут по непонятной причине один официант стукнул другого, а старший стюард принялся трясти за лацканы нашего парнишку и орать ему в лицо. Эту сцену дополнительно оживили зычные крики недовольных посетителей. Любопытно было наблюдать за этой толкотней, угрожающими замахами и сочной перебранкой. Все закончилось тем, что стюард дал нашему официанту подзатыльник, парнишка сорвал с груди служебный значок и некогда белый китель и швырнул их стюарду, а тот швырнул их обратно и приказал парнишке покинуть кают-компанию. Велев другим официантам все убрать, он обратился с успокоительными словами ко всем пассажирам и направился к нашему столику. Подойдя, он вытянулся в струнку, вытащил из петлицы свежую гвоздику и сунул матери в левую руку, а правую грациозно поцеловал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кипперсы – солено-копченая селедка, разрезанная по спинке, распластанная и подогретая; традиционное блюдо английского завтрака.

Вернуться

2

Чатни – индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу.

Вернуться

3

Имеется в виду знаменитая сцена гонки на колесницах из романа Лью Уоллеса «Бен-Гур: История Христа» (1880) и его экранизаций (самая известная – выпущенный в 1959 г. фильм Уильяма Уайлера с Чарлтоном Хестоном в главной роли).

Вернуться

4

В 1820-х гг. ирландские иммигранты Уильям Бёрк (1792–1829) и Уильям Хейр (1792/1804–?) приехали в Эдинбург и там узнали о хорошем источнике заработка: они стали поставщиками трупов для известного врача в местном медицинском колледже. Сначала они выкапывали свежие трупы на кладбищах, а позже стали убивать людей.

Вернуться

5

Шотландский миссионер и исследователь Давид Ливингстон (1813–1873), в 1869 г. пропавший в Африке, был найден в 1871 г. англо-американским журналистом Генри Мортоном Стэнли (1841–1904).

Вернуться

6

Боудика – правительница бриттского племени, возглавившая восстание против Рима в 61 г. н. э.

Вернуться

7

Старый Мореход – герой поэмы С. Т. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе» (1797).

Вернуться

8

Конечно, господин (греч.).

Вернуться

9

«Мария-Целеста» – корабль, покинутый экипажем по невыясненной причине и найденный 4 декабря 1872 г. в четырехстах милях от Гибралтара.

Вернуться

10

Звезда немого кино Пёрл Уайт (1889–1938) прославилась главной ролью в киносериале «Опасные похождения Полины» (1914, 20 эпизодов) о дочери миллиардера, которую в каждой серии похищают и пытаются замысловатым образом погубить некие таинственные злодеи.

Вернуться

11

Имеется в виду крохотная тюремная камера, в которую бенгальский правитель Сирадж уд-Даула посадил 146 британских пленников в ночь с 20 на 21 июня 1756 г. Они были захвачены в плен при сдаче форта Уильям. Только 22 мужчины и одна женщина выжили, не задохнувшись.

Вернуться

12

«Я прошу!» (греч.)

Вернуться

13

Минестроне – мясной или куриный суп с овощами.

Вернуться